ОСНОВНОЕ В ЛЕНИНИЗМЕ

ТОМ III

1896~1899

Печатается по Полному собранию сочинений В. И. ЛЕНИН, том 3, изд. 5‑е

УДК 323.4

ББК 63.3-28

Л-33

ОСНОВНОЕ В ЛЕНИНИЗМЕ том 3

1896-1899

Л-33 Ленин В. И.

Основное в ленинизме: собрание сочинений — печатается по Полному собранию сочинений В. И. ЛЕНИНА, том 3 (1896—1899), изд. 5‑е — т. 2. — Санкт-Петербург: Издатель Англинова Л. Н., 2022. — 488 с.

ISBN 978-5-6048234-0-8 (Том 3)

ISBN 978-5-6047058-2-7

ISBN 978-5-6048234-0-8 (Том 3)

Сообщить об опечатке

© Группа «СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ». 2022

© Удовиченко М. С., составитель. 2022

ПРЕДИСЛОВИЕ

В этом томе «Основного в ленинизме» содержится одно из фундаментальных произведений Ленина «Развитие капитализма в России». Это масштабная работа по анализу экономики России, при подготовке к которой Ленин изучил огромное количество статистических и научных исследований. В этой работе автор освещает ошибки народников (в частности В. П. Воронцова) и «легальных марксистов», раскрывает, как формировался внутренний рынок России, показывает процесс расслоения крестьянства и т. д. «Развитие капитализма в России» показало, что Ленин — это продолжатель дела Карла Маркса.

Эту книгу Ленин писал в 1896—1899 гг. Владимир Ильич в очередной раз удивляет нас, людей, живущих в 2022 г. Ведь когда он приступил к работе над книгой, ему было всего 26 лет. Его потрясающая работоспособность и трудолюбие поражают и вдохновляют.

Также отметим, что Владимир Ильич начал писать эту книгу, будучи в тюрьме, вскоре после ареста по делу петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Продолжил по пути в ссылку в Красноярский край и закончил её, находясь в ссылке в селе Шушенском.

О масштабе проделанной Лениным работы говорит и то, что большую часть материалов для книги приходилось доставлять из Центральной России, для чего Владимир Ильич вёл обширную переписку. Большой вклад в работу Ленина внесли его сёстры Анна Ильинична Елизарова-Ульянова и Мария Ильинична Ульянова. Они находили, покупали, брали в библиотеках нужные Ленину труды и отправляли брату в ссылку.

«Развитие капитализма в России» для нас, современных читателей — это возможность глубже изучить марксизм, историю России и понять, как эта история повлияла на современность.

Редакторская группа серии «Основное в ленинизме»

Иркутск, 2022

ГЛАВА I ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОШИБКИ ЭКОНОМИСТОВ-НАРОДНИКОВ

Рынок есть категория товарного хозяйства, которое в своём развитии превращается в капиталистическое хозяйство и только при этом последнем приобретает полное господство и всеобщую распространённость. Поэтому для разбора основных теоретических положений о внутреннем рынке мы должны исходить из простого товарного хозяйства и следить за постепенным превращением его в капиталистическое.

I ОБЩЕСТВЕННОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА

Основой товарного хозяйства является общественное разделение труда. Промышленность обрабатывающая отделяется от добывающей, и каждая из них подразделяется на мелкие виды и подвиды, производящие в форме товара особые продукты и обменивающие их со всеми другими производствами. Развитие товарного хозяйства ведёт таким образом к увеличению числа отдельных и самостоятельных отраслей промышленности; тенденция этого развития состоит в том, чтобы превратить в особую отрасль промышленности производство не только каждого отдельного продукта, но даже каждой отдельной части продукта; — и не только производство продукта, но даже отдельные операции по приготовлению продукта к потреблению. При натуральном хозяйстве общество состояло из массы однородных хозяйственных единиц (патриархальных крестьянских семей, примитивных сельских общин, феодальных поместий), и каждая такая единица производила все виды хозяйственных работ, начиная от добывания разных видов сырья и кончая окончательной подготовкой их к потреблению. При товарном хозяйстве создаются разнородные хозяйственные единицы, увеличивается число отдельных отраслей хозяйства, уменьшается число хозяйств, производящих одну и ту же хозяйственную функцию. Этот прогрессивный рост общественного разделения труда и является основным моментом в процессе создания внутреннего рынка для капитализма. «…В товарном производстве и его абсолютной форме — капиталистическом производстве.., — говорит Маркс, — продукты лишь постольку являются товарами, т. е. полезностями, имеющими меновую стоимость, подлежащую реализации — превращению в деньги, — поскольку другие товары составляют эквивалент для них, поскольку другие продукты противополагаются им, как товары и как стоимости; другими словами, постольку, поскольку эти продукты производятся не как непосредственные средства существования для тех, кто произвёл их, а как товары, как продукты, превращающиеся в потребительные стоимости лишь посредством превращения в меновую стоимость (деньги), посредством отчуждения. Рынок для этих товаров развивается вследствие общественного разделения труда; разделение производительных работ превращает их продукты взаимно в товары, в эквиваленты друг для друга, заставляя их служить один для другого рынком» («Das Kapital»).

Само собой разумеется, что указанное отделение промышленности обрабатывающей от добывающей, мануфактуры от земледелия, превращает и само земледелие в промышленность, т. е. в отрасль хозяйства, производящую товары. Тот процесс специализации, который отделяет один от другого различные виды обработки продуктов, создавая всё большее и большее число отраслей промышленности, — проявляется и в земледелии, создавая специализирующиеся районы земледелия (и системы земледельческого хозяйства), вызывая обмен не только между продуктами земледелия и промышленности, но и между различными продуктами и сельского хозяйства. Эта специализация торгового (и капиталистического) земледелия проявляется во всех капиталистических странах, проявляется в международном разделении труда, проявляется и в пореформенной России, как мы покажем подробно ниже.

Итак, общественное разделение труда есть основа всего процесса развития товарного хозяйства и капитализма. Вполне естественно поэтому, что наши теоретики народничества, объявляя этот последний процесс результатом искусственных мер, результатом «уклонения с пути» и пр. и пр., старались затушевать факт общественного разделения труда в России или ослабить значение этого факта. Г-н В. В. в своей статье: «Разделение труда земледельческого и промышленного в России» «отрицал» «господство в России принципа общественного разделения труда», объявлял, что у нас общественное разделение труда «не выросло из глубины народной жизни, а пыталось втиснуться в неё со стороны». Г-н Н. —он в своих «Очерках» рассуждал следующим образом об увеличении количества хлеба, поступающего в продажу: «Это явление могло бы означать, что произведённый хлеб распределяется равномернее по государству, что архангельский рыболов ест теперь самарский хлеб, а самарский земледелец приправляет свой обед архангельской рыбой. В действительности же ничего подобного не происходит». Без всяких данных, вопреки общеизвестным фактам, здесь прямо декретируется отсутствие общественного разделения труда в России! Народническую теорию об «искусственности» капитализма в России и нельзя было построить иначе, как отрицая или объявляя «искусственной» самую основу всякого товарного хозяйства — общественное разделение труда.

II РОСТ ПРОМЫШЛЕННОГО НАСЕЛЕНИЯ НА СЧЁТ ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКОГО

Так как в эпоху, предшествующую товарному хозяйству, промышленность обрабатывающая соединена с добывающей, а во главе этой последней стоит земледелие, то развитие товарного хозяйства представляется отделением от земледелия одной отрасли промышленности за другой. Население страны с слаборазвитым (или вовсе неразвитым) товарным хозяйством представляется почти исключительно земледельческим; этого однако не следует понимать так, что население занимается только земледелием: это означает лишь, что население, занятое земледелием, само обрабатывает продукты земледелия, что обмен и разделение труда почти отсутствуют. Развитие товарного хозяйства означает, следовательно, ео ipso (тем самым Ред.) отделение всё большей и большей части населения от земледелия, т. е. рост промышленного населения на счёт земледельческого. «По самой своей природе капиталистический способ производства постоянно уменьшает земледельческое население сравнительно с неземледелъческим, так как в промышленности (в узком смысле) возрастание постоянного капитала на счёт переменного связано с абсолютным возрастанием переменного капитала, несмотря на его относительное уменьшение. Наоборот, в земледелии переменный капитал, требуемый для обработки данного участка земли, уменьшается абсолютно; следовательно, возрастание переменного капитала возможно лишь тогда, когда подвергается обработке новая земля, а это опять-таки предполагает ещё большее возрастание неземледельческого населения» («Das Kapital»). Таким образом, нельзя себе представить капитализма без увеличения торгово-промышленного населения на счёт земледельческого, и всякий знает, что это явление самым рельефным образом обнаруживается во всех капиталистических странах. Вряд ли есть надобность доказывать, что значение этого обстоятельства в вопросе о внутреннем рынке громадно, ибо оно связано неразрывно и с эволюцией промышленности и с эволюцией земледелия; образование промышленных центров, увеличение их числа и притяжение ими населения не может не оказывать самого глубокою влияния на весь строй деревни, не может не вызывать роста торгового и капиталистического земледелия. Тем знаменательнее тот факт, что представители народнической экономии совершенно игнорируют этот закон как в своих чисто теоретических рассуждениях, так и в рассуждениях о капитализме в России (об особенностях проявления этого закона в России мы будем подробно говорить ниже, в VIII главе). В теориях гг. В. В. и Н. —она о внутреннем рынке для капитализма опущена сущая мелочь: отвлечение населения от земледелия к промышленности и влияние этого факта на земледелие.

III РАЗОРЕНИЕ МЕЛКИХ ПРОИЗВОДИТЕЛЕЙ

До сих пор мы имели дело с простым товарным производством. Теперь мы переходим к капиталистическому производству, т. е. предполагаем, что вместо простых товаропроизводителей перед нами, с одной стороны, владелец средств производства, с другой — наёмный рабочий, продавец рабочей силы. Превращение мелкого производителя в наёмного рабочего предполагает потерю им средств производства — земли, орудий труда, мастерской и пр. — т. е. его «обеднение», «разорение». Является воззрение, что это разорение «сокращает покупательную способность населения», «сокращает внутренний рынок» для капитализма (г. Н. —он, г. В. В.). Мы не касаемся здесь фактических данных о ходе этого процесса в России, — в следующих главах мы подробно рассмотрим эти данные. В настоящее же время вопрос ставится чисто теоретически, т. е. о товарном производстве вообще при превращении его в капиталистическое. Указанные писатели ставят этот вопрос тоже теоретически, т. е. от одного факта разорения мелких производителей заключают к сокращению внутреннего рынка. Такое воззрение совершенно ошибочно, и объяснить его упорное переживание в нашей экономической литературе можно только романтическими предрассудками народничества. Забывают, что «освобождение» одной части производителей от средств производства необходимо предполагает переход этих последних в другие руки, превращение их в капитал; — предполагает, следовательно, что новые владельцы этих средств производства производят в виде товаров те продукты, которые раньше шли на потребление самого производителя, т. е. расширяют внутренний рынок; — что, расширяя своё производство, эти новые владельцы предъявляют спрос рынку на новые орудия, сырые материалы, на средства транспорта и пр., а также и на предметы потребления (обогащение этих новых владельцев естественно предполагает и рост их потребления). Забывают, что для рынка важно вовсе не благосостояние производителя, а наличность у него денежных средств; упадок благосостояния патриархального крестьянина, ведшего ранее преимущественно натуральное хозяйство, вполне совместим с увеличением в его руках количества денежных средств, ибо, чем дальше разоряется такой крестьянин, тем более вынужден он прибегать к продаже своей рабочей силы, тем большую часть своих (хотя бы и более скудных) средств существования он должен приобретать на рынке. «С освобождением части сельского населения (от земли) освобождаются также его прежние средства существования. Они обращаются теперь в вещественные элементы переменного капитала» (капитала, затрачиваемого на покупку рабочей силы). «Экспроприация и изгнание части сельского населения не только освобождает вместе с рабочими их жизненные средства и их рабочий материал для промышленного капиталиста, но и создаёт внутренний рынок» («Das Kapital»). Таким образом, с абстрактно-теоретической точки зрения, разорение мелких производителей в обществе развивающегося товарного хозяйства и капитализма означает как раз обратное тому, что хотят вывести из него гг. Н. —он и В. В., означает создание, а не сокращение внутреннего рынка. Если тот же самый г. Н. —он, объявляющий a priori (заранее. РеЭ.), что разорение русских мелких производителей означает сокращение внутреннего рынка, цитирует тем не менее приведённые сейчас обратные утверждения Маркса, то это доказывает только замечательную способность этого писателя побивать себя цитатами из «Капитала».

IV НАРОДНИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ О НЕВОЗМОЖНОСТИ РЕАЛИЗОВАТЬ СВЕРХСТОИМОСТЬ

Дальнейший вопрос в теории внутреннего рынка состоит в следующем. Известно, что стоимость продукта в капиталистическом производстве распадается на три следующие части:

1. первая возмещает постоянный капитал, т. е. ту стоимость, которая существовала и раньше в виде сырых и вспомогательных материалов, машин и орудий производства и т. и., и которая только воспроизводится в известной части готового продукта;

2. вторая часть возмещает переменный капитал, т. е. покрывает содержание рабочего, и, наконец,

3. третья часть составляет прибавочную стоимость, принадлежащую капиталисту.

Принимается обыкновенно (мы излагаем этот вопрос в духе гг. Н. —она и В. В.), что реализация (т. е. нахождение соответственного эквивалента, сбыт на рынке) первых двух частей не представляет затруднения, ибо первая часть идёт на производство, а вторая — на потребление рабочего класса. Но как реализуется 3‑я часть — прибавочная стоимость? Не может же она быть потреблена целиком капиталистами! И наши экономисты приходят к выводу, что «выходом из затруднения» по реализации сверхстоимости (прибавочной стоимости Ред.) является «приобретение внешнего рынка». Необходимость внешнего рынка для капиталистической нации объясняется названными писателями тем, что капиталисты не могут иначе реализовать продуктов. Внутренний рынок в России сокращается вследствие разорения крестьянства и вследствие невозможности реализовать сверхстоимость без внешнего рынка, а внешний рынок недоступен для молодой страны, слишком поздно выступающей на путь капиталистического развития, — и вот беспочвенность и мертворождённость русского капитализма объявляются доказанными на основании одних априорных (и притом теоретически неверных) соображений!

Г-н Н. —он, рассуждая о реализации, видимо имел в виду учение Маркса об этом предмете (хотя он ни одним словом не упомянул о Марксе и этом месте своих «Очерков»), но абсолютно не понял его и извратил до неузнаваемости, как мы сейчас увидим. Поэтому и произошла такая курьёзная вещь, что его взгляды совпали во всём существенном со взглядами г-на В. В., которого никак нельзя обвинить в «непонимании» теории, ибо было бы величайшей несправедливостью заподозрить его хотя в малейшем знакомстве с ней. Оба автора излагают свои учения так, как будто бы они первые говорили об этом предмете, дойдя «своим умом» до известных решений, оба самым величественным образом игнорируют рассуждения старых экономистов по этому вопросу, и оба повторяют старые ошибки, обстоятельнейшим образом опровергнутые во II томе «Капитала». Оба автора сводят весь вопрос о реализации продукта к реализации сверхстоимости, воображая очевидно, что реализация постоянного капитала не представляет затруднения. Это наивное воззрение заключает в себе самую глубокую ошибку, из которой вытекли все дальнейшие ошибки народнического учения о реализации. На самом деле, трудность вопроса при объяснении реализации состоит именно в объяснении реализации постоянного капитала. Для того, чтобы быть реализованным, постоянный капитал должен быть снова обращён на производство, а это осуществимо непосредственно лишь для того капитала, продукт которого состоит в средствах производства. Если же возмещающий постоянную часть капитала продукт состоит в предметах потребления, то непосредственное обращение его на производство невозможно, необходим обмен между тем подразделением общественной продукции, которое изготовляет средства производства, и тем, которое изготовляет предметы потребления. В этом именно пункте и заключается вся трудность вопроса, не замечаемая нашими экономистами. Г-н В. В. представляет дело вообще так, будто целью капиталистического производства было не накопление, а потребление, глубокомысленно рассуждая о том, что «в руки меньшинства поступает масса материальных предметов, превышающая потребительные способности организма» (sic!)[1]

«в данный момент их развития», что «не скромность и воздержание фабрикантов служат причиной излишка продуктов, а ограниченность или недостаточная эластичность человеческого организма (!!), не успевающего расширять свои потребительные способности с той быстротой, с какой растёт прибавочная стоимость». Г-н Н. —он старается представить дело так, как будто он не считает потребление целью капиталистического производства, как будто он принимает во внимание роль и значение средств производства в вопросе о реализации, но на самом деле он совершенно не выяснил себе процесса обращения и воспроизводства всего общественного капитала, запутавшись в целом ряде противоречий. Мы не останавливаемся подробно на разборе всех этих противоречий — это слишком неблагодарная задача (отчасти выполненная уже г. Булгаковым в его книге «О рынках при капиталистическом производстве»), да к тому же для доказательства приведённой сейчас оценки рассуждений г-на Н. —она достаточно разобрать его конечный вывод, именно, что внешний рынок является выходом из затруднения по реализации сверхстоимости. Этот вывод г-на Н. —она (в сущности простое повторение вывода г-на В. В.) показывает самым наглядным образом, что он совершенно не понял ни реализации продукта в капиталистическом обществе (т. е. теорию внутреннего рынка), ни роли внешнего рынка. В самом деле, есть ли хоть крупица здравого смысла в этом привлечении внешнего рынка к вопросу о «реализации»? Вопрос о реализации состоит в том, каким образом для каждой части капиталистического продукта по стоимости (постоянный капитал, переменный капитал и сверхстоимость) и по его материальной форме (средства производства, предметы потребления, в частности, предметы необходимости и предметы роскоши) найти замещающую её на рынке другую часть продукта. Ясно, что внешняя торговля должна быть при этом абстрагирована, ибо привлечение её ни на волос не подвигает вперёд решения вопроса, а только отодвигает его, перенося вопрос с одной страны на несколько стран. Тот же самый г. Н. —он, который нашёл во внешней торговле «выход из затруднения» по реализации сверхстоимости, рассуждает, например, о заработной плате таким образом: той частью годичного продукта, которую получают в виде заработной платы непосредственные производители — рабочие, «можно извлечь из обращения только такую часть средств существования, которая по стоимости равняется валовой сумме заработной платы». Спрашивается, откуда знает наш экономист, что капиталисты данной страны произведут как раз столько и как раз такого качества средства существования, чтобы они могли быть реализованы заработной платой? Откуда знает он, что при этом можно обойтись без внешнего рынка? Очевидно, что знать этого он не может, что он просто устранил вопрос о внешнем рынке, ибо в рассуждении о реализации переменного капитала важно замещение одной части продукта другой и вовсе не важно, произойдёт ли это замещение внутри одной или внутри двух стран. Однако по отношению к сверхстоимости он отступает от этой необходимой посылки и вместо решения вопроса просто уклоняется от вопроса, говоря о внешнем рынке. Сбыт продукта на внешнем рынке сам требует объяснения, т. е. нахождения эквивалента для сбываемой части продукта, нахождения другой части капиталистического продукта, способной заменить первую. Вот почему Маркс и говорит, что внешнего рынка, внешней торговли «совсем не надо принимать во внимание» при разборе вопроса о реализации, ибо «введение внешней торговли в анализ ежегодно воспроизводимой стоимости продукта может только запутать дело, не доставляя нового момента ни для самой задачи, ни для решения её» («Das Kapital»). Гг. В. В. и Н. —он воображали, что они глубоко оценивали противоречия капитализма, указывая на затруднения по реализации сверхстоимости. На самом же деле они оценивали противоречия капитализма крайне поверхностно, ибо если говорить о «затруднениях» реализации, о возникающих отсюда кризисах и проч., то должно признать, что эти «затруднения» не только возможны, но и необходимы по отношению ко всем частям капиталистического продукта, а отнюдь не по отношению к одной сверхстоимости. Затруднения этого рода, зависящие от непропорциональности распределения различных отраслей производства, постоянно возникают не только при реализации сверхстоимости, но и при реализации переменного и постоянного капитала; не только при реализации продукта в предметах потребления, но также и в средствах производства. Без этого рода «затруднений» и кризисов вообще не может существовать капиталистическое производство, производство обособленных производителей на не известный им мировой рынок.

V ВЗГЛЯДЫ А. СМИТА НА ПРОИЗВОДСТВО И ОБРАЩЕНИЕ ВСЕГО ОБЩЕСТВЕННОГО ПРОДУКТА В КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМ ОБЩЕСТВЕ И КРИТИКА ЭТИХ ВЗГЛЯДОВ У МАРКСА

Для того, чтобы разобраться в учении о реализации, мы должны начать с Ад. Смита, который положил основание ошибочной теории по данному вопросу, царившей безраздельно в политической экономии до Маркса. А. Смит разделял цену товара только на две части: переменный капитал (заработная плата, по его терминологии) и сверхстоимость («прибыль» и «рента» у него не соединяются вместе, так что всего он считал собственно три части). Точно так же разделял он и всю совокупность товаров, весь годичный продукт общества на те же части и прямо относил их в «доход» двух классов общества: рабочих и капиталистов (предпринимателей и землевладельцев, у Смита).

На чём же основано у него опущение третьей составной части стоимости — постоянного капитала? Ад. Смит не мог не видеть этой части, но он полагал, что она сводится тоже на заработную плату и сверхстоимость. Вот как он рассуждал об этом предмете: «В цене хлеба, например, одна часть оплачивает ренту землевладельца, другая — заработную плату или содержание работника и рабочего скота, употреблённого на производство этого хлеба, и третья часть — прибыль фермера. Эти три части непосредственно или в последнем счёте составляют, по-видимому, всю цену хлеба. Пожалуй, можно бы было думать, что необходима четвёртая часть для возмещения капитала фермера или для возмещения изнашивания его рабочего скота и других орудий земледельческого хозяйства. Но следует принять во внимание, что цена всякого орудия в хозяйстве, например, рабочей лошади, сама состоит из тех же 3‑х частей» (именно: ренты, прибыли и заработной платы). «Поэтому, хотя цена хлеба и оплачивает цену и содержание лошади, но тем не менее полная цена его разлагается, непосредственно или в конечном счёте, на те же самые три части: ренту, заработную плату и прибыль». Маркс называет эту теорию Смита «изумительной». «Его доказательство состоит просто в повторении того же самого утверждения». Смит «отсылает нас от Понтия к Пилату». Говоря, что цена орудий хозяйства сама распадается на те же три части, Смит забывает добавить: и на цену тех средств производства, которые употреблены при изготовлении этих орудий. Ошибочное исключение постоянной части капитала из цены продукта стоит в связи у А. Смита (а равно и у последующих экономистов) с ошибочным пониманием накопления в капиталистическом хозяйстве, т. е., расширения производства, превращения сверхстоимости в капитал. А. Смит и здесь опускал постоянный капитал, полагая, что накопляемая, обращаемая в капитал, часть сверхстоимости целиком потребляется производительными рабочими, т. е. целиком идёт на заработную плату, тогда как на самом деле накопляемая часть сверхстоимости расходуется на постоянный капитал (орудия производства, сырые и вспомогательные материалы) плюс заработная плата. Критикуя это воззрение Смита (а также Рикардо, Милля и др.) в I томе «Капитала» (отд. VII, «Процесс накопления», гл.22: «Превращение сверхстоимости в капитал», § 2: «Ошибочное понимание расширенного воспроизводства у политико-экономов»), Маркс замечал там: во II томе «будет показано, что догма А. Смита, унаследованная всеми его преемниками, помешала политической экономии понять даже самый элементарный механизм процесса общественного воспроизводства». Ад. Смит впал в эту ошибку потому, что смешал стоимость продукта с вновь созданной стоимостью: последняя, действительно, распадается на переменный капитал и сверхстоимость, тогда как первая включает сверх того и постоянный капитал. Разоблачение этой ошибки дано было уже в анализе стоимости у Маркса, установившего различие между трудом абстрактным, создающим новую стоимость, и трудом конкретным, полезным, воспроизводящим раньше существовавшую стоимость в новой форме полезного продукта.

Разъяснение процесса воспроизводства и обращения всего общественного капитала особенно необходимо при разрешении вопроса о национальном доходе в капиталистическом обществе. Чрезвычайно интересно, что А. Смит, говоря об этом последнем вопросе, не мог уже удержаться на своей ошибочной теории, исключающей постоянный капитал из всего продукта страны. «Валовой доход (gross revenue) всех жителей большой страны обнимает весь годовой продукт их земли и их труда, а чистый доход (neat revenue) обнимает то, что остаётся за вычетом расходов на поддержание, во-первых, их основного капитала, во-вторых, их оборотного капитала, т. е. чистый доход обнимает то, что они могут, не затрагивая своего капитала, обратить в запас (stock) для непосредственного потребления, или израсходовать на средства существования, удобства или удовольствия». Таким образом, из всего продукта страны А. Смит исключал капитал, утверждая, что он разложится на заработную плату, прибыль и ренту, т. е. на (чистые) доходы; но в валовой доход общества он включает капитал, отделяя его от предметов потребления (= чистый доход). На этом противоречии и ловит Маркс Ад. Смита: как же может быть капитал в доходе, если капитала не было в продукте? Незаметно для самого себя Ад. Смит признаёт здесь три составные части стоимости всего продукта: не только переменный капитал и сверхстоимость, но также и постоянный капитал. В дальнейшем рассуждении Ад. Смит наталкивается и на другое важнейшее различие, которое имеет громадное значение в теории реализации. «Очевидно, — говорит он, — что все расходы на поддержание основного капитала должны быть исключены из чистого дохода общества. Ни материалы, необходимые для содержания в исправности полезных машин, промышленных орудий, полезных строений и пр., ни продукт труда, необходимого для превращения этих материалов в пригодную форму, никогда не могут составить части чистого дохода. Правда, цена этого труда может составить часть чистого дохода, так как занятые этим трудом рабочие могут обратить всю стоимость их заработной платы в запас непосредственного потребления». Но в других видах труда и «цена» (труда) и «продукт» (труда) «входят в этот запас непосредственного потребления: именно — цена труда входит в запас рабочих, а продукт — в запас других лиц». Здесь проглядывает сознание необходимости различать два вида труда: один — дающий предметы потребления, могущие войти в «чистый доход»; другой — дающий «полезные машины, промышленные орудия, строении пр.», т. е. такие предметы, которые никогда не могут войти в личное потребление. Отсюда уже один шаг до признания того, что для объяснения реализации безусловно необходимо различать два вида потребления: личное и производительное (= обращение на производство). Исправление двух указанных ошибок Смита (опущение постоянного капитала из стоимости продукта и смешение личного и производительного потребления) и дало возможность Марксу построить его замечательную теорию реализации общественного продукта в капиталистическом обществе.

Что касается до других экономистов между Ад. Смитом и Марксом, то они все повторяли ошибку Ад. Смита и потому не сделали ни шага вперёд. Какая путаница царит поэтому в учениях о доходе, об этом мы скажем ещё ниже. В том споре, который вели насчёт возможности общего товарного перепроизводства Рикардо, Сэй, Милль и др. — с одной стороны, и Мальтус, Сисмонди, Номере, Кирхман и др. — с другой стороны, обе стороны стояли на почве ошибочной теории Смита, и потому, по справедливому замечанию г. С. Булгакова, «при неверности исходных точек зрения и неверном формулировании самой проблемы, эти споры могли повести только к пустым и схоластическим словопрениям».

VI ТЕОРИЯ РЕАЛИЗАЦИИ МАРКСА

Из вышеизложенного следует уже само собой, что основные посылки, на которых построена теория Маркса, состоят в двух следующих положениях. Первое — что весь продукт капиталистической страны, подобно единичному продукту, состоит из трёх следующих частей:

1. постоянный капитал,

2. переменный капитал,

3. сверхстоимость.

Для того, кто знаком с анализом процесса производства капитала в I томе «Капитала» Маркса, это положение подразумевается само собой. Второе положение, что необходимо различать два большие подразделения капиталистического производства, именно (I подразделение) производство средств производства — предметов, которые служат для производительного потребления, т. е. для обращения на производство, которые потребляются не людьми, а капиталом, и (II подразделение) производство предметов потребления, т. е. предметов, идущих на личное потребление. «В одном этом делении больше теоретического смысла, чем во всех предшествовавших словопрениях относительно теории рынков» (Булгаков). Является вопрос, почему такое деление продуктов по их натуральной форме необходимо именно теперь, при анализе воспроизводства общественного капитала, тогда как анализ производства и воспроизводства индивидуального капитала обходился без такого разделения, оставляя совершенно в стороне вопрос о натуральной форме продукта. На каком основании можем мы вводить вопрос о натуральной форме продукта в теоретическое исследование капиталистического хозяйства, построенного всецело на меновой стоимости продукта? Дело в том, что при анализе производства индивидуального капитала вопрос о том, где и как будет продан продукт, где и как будут куплены предметы потребления рабочими и средства производства капиталистами, был отодвигаем, как ничего не дающий для этого анализа и не относящийся к нему. Там подлежал рассмотрению только вопрос о стоимости отдельных элементов производства и о результате производства. Теперь же вопрос состоит именно в том, откуда возьмут предметы своего потребления рабочие и капиталисты? откуда возьмут последние средства производства? каким образом произведённый продукт покроет все эти запросы и даст возможность расширить производство? Здесь мы имеем, следовательно, не только «возмещение стоимости, но и возмещение натуральной формы продукта» («Das Kapital»), и потому безусловно необходимо различение продуктов, играющих совершенно разнородную роль в процессе общественного хозяйства.

Раз приняты во внимание эти основные положения, — вопрос о реализации общественного продукта в капиталистическом обществе не представляет уже трудности. Предположим сначала простое воспроизводство, т. е. повторение процесса производства в прежних размерах, отсутствие накопления. Очевидно, что переменный капитал и сверхстоимость II подразделения (существующие в форме предметов потребления) реализуются личным потреблением рабочих и капиталистов этого подразделения (ибо простое воспроизводство предполагает, что вся прибавочная стоимость потребляется и ни одна часть её не превращается в капитал). Далее, переменный капитал и сверхстоимость, существующие в форме средств производства (I подразделение), должны быть для реализации обменены на предметы потребления для капиталистов и рабочих, занятых изготовлением средств производства. С другой стороны, и постоянный капитал, существующий в форме предметов потребления (II подразделение), не может быть реализован иначе, как обменом на средства производства, для того, чтобы быть снова обращённым на производство в следующем году. Таким образом мы получаем обмен переменного капитала и сверхстоимости в средствах производства на постоянный капитал в предметах потребления: рабочие и капиталисты (в подразделении средств производства) получают таким образом средства существования, а капиталисты (в подразделении предметов потребления) сбывают свой продукт и получают постоянный капитал для нового производства. При условии простого воспроизводства эти обмениваемые части должны быть равны между собою: сумма переменного капитала и сверхстоимости в средствах производства должна быть равна постоянному капиталу в предметах потребления. Наоборот, если предположить воспроизводство в расширяющихся размерах, т. е. накопление, то первая величина должна быть больше второй, потому что должен быть налицо излишек средств производства для начала нового производства. Возвращаемся, однако, к простому воспроизводству. У нас осталась нереализованной ещё одна часть общественного продукта, именно постоянный капитал в средствах производства. Он реализуется отчасти обменом между капиталистами этого же подразделения (например, каменный уголь обменивается на железо, ибо каждый из этих продуктов служит необходимым материалом или орудием в производстве другого), а отчасти и непосредственным обращением на производство (например, каменный уголь, добытый для того, чтобы быть обращённым в этом же предприятии опять на добычу угля; зерно в сельском хозяйстве и т. п.). Что касается до накопления, то исходным пунктом его является, как мы видели, избыток средств производства (которые берутся из сверхстоимости капиталистов этого подразделения), требующий также превращения в капитал части сверхстоимости в предметах потребления. Детально рассматривать вопрос, каким образом это добавочное производство будет соединяться с простым воспроизводством, мы считаем излишним. В нашу задачу не входит специальное рассмотрение теории реализации, а для уяснения ошибки народников-экономистов и для возможности сделать известные теоретические выводы о внутреннем рынке достаточно и вышесказанного.

По интересующему нас вопросу о внутреннем рынке главный вывод из теории реализации Маркса следующий: рост капиталистического производства, а, следовательно, и внутреннего рынка, идёт не столько на счёт предметов потребления, сколько на счёт средств производства. Иначе: рост средств производства обгоняет рост предметов потребления. В самом деле, мы видели, что постоянный капитал в предметах потребления (II подразделение) обменивается на переменный капитал + сверхстоимость в средствах производства (I подразделение). Но, по общему закону капиталистического производства, постоянный капитал растёт быстрее переменного. Следовательно, постоянный капитал в предметах потребления должен возрастать быстрее, чем переменный капитал и сверхстоимость в предметах потребления, а постоянный капитал в средствах производства должен возрастать всего быстрее, обгоняя и рост переменного капитала (+ сверхстоимость) в средствах производства, и рост постоянного капитала в предметах потребления. То подразделение общественного производства, которое изготовляет средства производства, должно, следовательно, расти быстрее, чем то, которое изготовляет предметы потребления. Таким образом, рост внутреннего рынка для капитализма до известной степени «независим» от роста личного потребления, совершаясь более на счёт производительного потребления. Но было бы ошибочно понимать эту «независимость» в смысле полной оторванности производительного потребления от личного: первое может и должно расти быстрее второго (этим его «независимость» и ограничивается), но само собою разумеется, что в конечном счёте производительное потребление всегда остаётся связанным с личным потреблением. Маркс говорит по этому поводу: «Мы видели, что происходит постоянное обращение между постоянным капиталом и постоянным капиталом…» (Маркс имеет в виду постоянный капитал в средствах производства, реализующийся обменом между капиталистами этого же подразделения) «…которое, с одной стороны, независимо от личного потребления в том смысле, что оно никогда не входит в это последнее, но которое тем не менее ограничено в конечном счёте личным потреблением, ибо производство постоянного капитала никогда не происходит ради него самого, а происходит лишь оттого, что этого постоянного капитала больше потребляется в тех отраслях производства, продукты которых входят в личное потребление» («Das Kapital»).

Это большее употребление постоянного капитала есть не что иное, как выраженная в терминах меновой стоимости большая высота развития производительных сил, ибо главная часть быстро развивающихся «средств производства» состоит из материалов, машин, орудий, строений и всяких других приспособлений для крупного и специально машинного производства. Вполне естественно поэтому, что капиталистическое производство, развивая производительные силы общества, создавая крупное производство и машинную индустрию, отличается и особенным расширением того отдела общественного богатства, который состоит из средств производства… «В этом отношении (именно по изготовлению средств производства) капиталистическое общество отличается от дикаря вовсе не тем, в чём видит это отличие Сениор, полагающий, что дикарь имеет особенную привилегию расходовать свой труд иногда таким образом, что он не даёт ему никаких продуктов, обращающихся в доход, т. е. в предметы потребления. Различие состоит на самом деле в следующем:

a. Капиталистическое общество употребляет большую часть находящегося в его распоряжении годичного труда на производство средств производства (следовательно, постоянного капитала), которые не могут быть разложены на доход ни в форме заработной платы, ни в форме сверхстоимости и могут только функционировать в качестве капитала.

b. Если дикарь изготовляет лук, стрелы, каменные молотки, топоры, корзины и т. п., — то он совершенно отчётливо сознаёт, что израсходованное на это время он употребил не на производство предметов потребления, т. е., что он удовлетворил свою нужду в средствах производства и ничего более» («Das Kapital»). Это «отчётливое сознание» своего отношения к производству утратилось в капиталистическом обществе вследствие присущего ему фетишизма, представляющего общественные отношения людей в виде отношений продуктов — вследствие превращения каждого продукта в товар, производимый на неизвестного потребителя, подлежащий реализации на неизвестном рынке. И так как для отдельного предпринимателя совершенно безразличен род производимого им предмета — всякий продукт даёт «доход», — то эта же поверхностная, индивидуальная точка зрения была усвоена теоретиками-экономистами по отношению ко всему обществу и помешала понять процесс воспроизводства всего общественного продукта в капиталистическом хозяйстве.

Развитие производства (а следовательно, и внутреннего рынка) преимущественно на счёт средств производства кажется парадоксальным и представляет из себя, несомненно, противоречие. Это — настоящее «производство для производства», — расширение производства без соответствующего расширения потребления. Но это — противоречие не доктрины, а действительной жизни; это — именно такое противоречие, которое соответствует самой природе капитализма и остальным противоречиям этой системы общественного хозяйства. Именно это расширение производства без соответствующего расширения потребления и соответствует исторической миссии капитализма и его специфической общественной структуре: первая состоит в развитии производительных сил общества; вторая исключает утилизацию этих технических завоеваний массой населения. Между безграничным стремлением к расширению производства, присущим капитализму, и ограниченным потреблением народных масс (ограниченным вследствие их пролетарского состояния) есть несомненное противоречие. Именно это противоречие и констатирует Маркс в тех положениях, которые охотно приводятся народниками в подтверждение якобы их взглядов о сокращении внутреннего рынка, о непрогрессивности капитализма и пр. и пр. Вот некоторые из этих положений: «Противоречие в капиталистическом способе производства: рабочие, как покупатели товара, важны для рынка. Но капиталистическое общество имеет тенденцию ограничить их минимумом цены как продавцов их товара — рабочей силы» («Das Kapital»).

«… Условия реализации… ограничиваются пропорциональностью различных отраслей производства и потребительной силой общества… Чем больше развивается производительная сила, тем более приходит она в противоречие с узким основанием, на котором покоятся отношения потребления». «Пределы, в которых только и может совершаться сохранение и увеличение стоимости капитала, основывающееся на экспроприации и обеднении массы производителей, эти пределы впадают постоянно в противоречие с теми методами производства, которые капитал вынужден применять для достижения своей цели, и которые стремятся к безграничному расширению производства, к безусловному развитию общественных производительных сил, которые ставят себе производство как самодовлеющую цель… Поэтому, если капиталистический способ производства есть историческое средство для развития материальной производительной силы, для создания соответствующего этой силе всемирного рынка, то он в то же время является постоянным противоречием между такой его исторической задачей и свойственными ему общественными отношениями производства». «Последней причиной всех действительных кризисов остаётся всегда бедность и ограниченность потребления масс, противодействующая стремлению капиталистического производства развивать производительные силы таким образом, как если бы границей их развития была лишь абсолютная потребительная способность общества» («Das Kapital»). Во всех этих положениях констатируется указанное противоречие между безграничным стремлением расширять производство и ограниченным потреблением, и ничего более. Нет ничего бессмысленнее, как выводить из этих мест «Капитала», будто Маркс не допускал возможности реализовать сверхстоимость в капиталистическом обществе, будто он объяснял кризисы недостаточным потреблением и т. п. Анализ реализации у Маркса показал, что «в конечном счёте обращение между постоянным капиталом и переменным капиталом ограничено личным потреблением», но этот же анализ показал истинный характер этой «ограниченности», показал, что предметы потребления играют меньшую роль в образовании внутреннего рынка сравнительно с средствами производства. А затем, нет ничего более нелепого, как выводить из противоречий капитализма его невозможность, непрогрессивность и т. д. — это значит спасаться в заоблачные выси романтических мечтаний от неприятной, но несомненной действительности. Противоречие между стремлением к безграничному расширению производства и ограниченным потреблением — не единственное противоречие капитализма, который вообще не может существовать и развиваться без противоречий. Противоречия капитализма свидетельствуют о его исторически преходящем характере, выясняют условия и причины его разложения и превращения в высшую форму, — но они отнюдь не исключают ни возможности капитализма, ни его прогрессивности сравнительно с предшествующими системами общественного хозяйства.

VII ТЕОРИЯ О НАЦИОНАЛЬНОМ ДОХОДЕ

Изложивши основные положения теории Маркса о реализации, мы должны ещё указать вкратце на громадное значение её в теории «потребления», «распределения» и «дохода» нации. Все эти вопросы, особенно последний, были до сих пор настоящим камнем преткновения для экономистов. Чем больше об этом говорили и писали, тем больше становилась путаница, проистекающая из основной ошибки А. Смита. Укажем здесь некоторые примеры этой путаницы.

Интересно отметить, например, что Прудон повторил, в сущности, ту же ошибку, придав только старой теории несколько иную формулировку. Он говорил:

«А (под которым разумеются все собственники, предприниматели и капиталисты) начинает предприятие с 10 000 франков, вперёд расплачивается ими с рабочими, которые за это должны произвести продукты; после того как А обратил таким образом свои деньги в товары, он должен по окончании производства, например, по истечении года, снова обратить товары в деньги. Кому продаёт он свой товар? Конечно, рабочим, так как в обществе только два класса: с одной стороны — предприниматели, с другой — рабочие. Эти рабочие, получившие за продукты своего труда 10 000 фр. в качестве платы, которая удовлетворяет их необходимым жизненным потребностям, должны теперь, однако, заплатить более 10 000 фр., а именно ещё за прибавку, получаемую А в форме процентов и других прибылей, на которые он рассчитывал в начале года: эти 10 000 фр. рабочий может покрыть только займом, а вследствие этого он впадает всё в большие долги и нищету. Обязательно должно произойти одно из двух: или рабочий может потребить 9 в то время, как он произвёл 10, или же он уплачивает предпринимателю только свою заработную плату, но тогда сам предприниматель впадает в банкротство и бедственное положение, так как не получает процентов на капитал, которые он всё-таки с своей стороны принуждён уплачивать».

Как видит читатель, это всё то же затруднение — как реализовать сверхстоимость, — с которым возятся и гг. В. В. и Н. —он. Прудон выразил его только в несколько особой форме. И эта особенность его формулировки ещё более сближает с ним наших народников: и они точно так же, как Прудон, усматривают «затруднение» в реализации именно сверхстоимости (процента или прибыли, по терминологии Прудона), не понимая того, что путаница, заимствованная ими у старых экономистов, мешает объяснить реализацию не одной сверхстоимости, а также и постоянного капитала, т. е. что «затруднение» их сводится к непониманию всего процесса реализации продукта в капиталистическом обществе.

Об этой «теории» Прудона Маркс замечает саркастически:

«Прудон выражает свою неспособность понять это» (именно, реализацию продукта в капиталистическом обществе) «следующей нелепой формулой: l'ouvrier ne peut pas racheter son propre produit (рабочий не может вновь купить свой собственный продукт) потому, что в него входит процент, присоединяющийся к издержкам производства (prix-de-revient)» («Das Kapital»).

И Маркс приводит замечание, направленное против Прудона одним вульгарным экономистом, неким Форкадом (Forcade), который «совершенно правильно обобщает то затруднение, которое Прудон выставил в такой узкой форме», именно Форкад говорил, что цена товаров содержит не только избыток над заработной платой, прибыль, но и часть, возмещающую постоянный капитал. Значит, — заключал Форкад против Прудона, — и капиталист не может на свою прибыль вновь купить товары (сам Форкад не только не решил этой проблемы, но и не понял её).

Точно так же ничего не дал по этому вопросу и Родбертус. Выставляя с особенным ударением то положение, что «поземельная рента, прибыль на капитал и заработная плата суть доход», Родбертус, однако, совершенно не выяснил себе понятия «дохода». Излагая, каковы были бы задачи политической экономии, если бы она следовала «правильному методу», он говорит и о распределении национального продукта: «Она» (т. е. истинная «наука о народном хозяйстве» — курсив Родбертуса) «должна бы была показать, каким образом из всего национального продукта одна часть предназначается всегда на возмещение употреблённого на производство или сношенного капитала, а другая в качестве национального дохода — на удовлетворение непосредственных потребностей общества и его членов». Но хотя настоящая наука и должна бы была показать это, — однако «наука» Родбертуса ничего этого не показала. Читатель видит, что Родбертус повторил только слово в слово Ад. Смита, даже и не замечая, по-видимому, что ведь во- прос-то только тут и начинается. Какие же рабочие «возмещают» национальный капитал? Как реализуется их продукт? — об этом он не сказал ни слова. Резюмируя свою теорию в виде отдельных тезисов, Родбертус говорит сначала о распределении национального продукта таким образом: «Рента» (известно, что под этим термином Родбертус разумел то, что принято называть сверхстоимостью) «и заработная плата суть, следовательно, доли, на которые распадается продукт, поскольку он является доходом». Эта весьма важная оговорка должна бы была натолкнуть его на самый существенный вопрос: он сейчас только сказал, что под доходом разумеются предметы, служащие для «удовлетворения непосредственных потребностей». Значит, есть продукты, не служащие для личного потребления. Как же они реализуются? — Но Родбертус не замечает тут неясности и вскоре забывает об этой оговорке, говоря прямо о «делении продукта на три доли» (заработная плата, прибыль и рента). Таким образом, Родбертус, в сущности, повторил учение Ад. Смита вместе с его основной ошибкой и ровно ничего не объяснил в вопросе о доходе. Обещание новой полной и лучшей теории распределения национального продукта — оказалось пустым словом. На самом деле Родбертус ни на шаг не подвинул вперёд теории по этому вопросу; до какой степени сбивчивы были его понятия о «доходе» — показывают длиннейшие рассуждения его в 4‑м социальном письме к Ф. Кирхману о том, следует ли относить деньги к национальному доходу, берётся ли заработная плата из капитала или из дохода, — рассуждения, о которых Энгельс выразился, что они «относятся к области схоластики».

Полная спутанность представлений о национальном доходе господствует вполне у экономистов и до сих пор. Так, например, Геркнер в своей статье о «Кризисах», говоря о реализации продукта в капиталистическом обществе, находит «удачным» рассуждение К. Г. Рау, который, однако, только повторяет ошибку А. Смита, деля весь продукт общества на доходы. Р. Мейер в своей статье о «доходе» приводит сбивчивые определения А. Вагнера (тоже повторяющего ошибку А. Смита) и откровенно сознаётся, что «трудно отличать доход от капитала», а «самое трудное есть различие между выручкой и доходом».

Мы видим, таким образом, что экономисты, много толковавшие и толкующие о недостаточном внимании классиков (и Маркса) к «распределению» и «потреблению» не смогли разъяснить ни на йоту самых основных вопросов «распределения» и «потребления». Это и понятно, так как нельзя и толковать о «потреблении», не поняв процесса воспроизводства всего общественного капитала и возмещения отдельных составных частей общественного продукта. На этом примере подтвердилось ещё раз, как нелепо выделять «распределение» и «потребление», как какие-то самостоятельные отделы науки, соответствующие каким-то самостоятельным процессам и явлениям хозяйственной жизни. Политическая экономия занимается вовсе не «производством», а общественными отношениями людей по производству, общественным строем производства. Раз эти общественные отношения выяснены и проанализированы до конца, — тем самым определено и место в производстве каждого класса, а следовательно, и получаемая ими доля национального потребления. И разрешение той проблемы, пред которой остановилась классическая политическая экономия и которую ни на волос не двинули всяческие специалисты по вопросам «распределения» и «потребления», — дано теорией, непосредственно примыкающей именно к классикам и доводящей до конца анализ производства капитала, индивидуального и общественного.

Вопрос о «национальном доходе» и о «национальном потреблении», абсолютно неразрешимый при самостоятельной постановке этого вопроса и плодивший только схоластические рассуждения, дефиниции и классификации, — оказывается вполне разрешённым, когда проанализирован процесс производства всего общественного капитала. Мало того: этот вопрос перестаёт существовать отдельно, когда выяснено отношение национального потребления к национальному продукту и реализация каждой отдельной части этого продукта. Остаётся только дать название этим отдельным частям.

«Чтобы не запутывать дела, создавая бесполезные затруднения, необходимо отличать валовую выручку (Rohertrag) и чистую выручку от валового дохода и чистого дохода.

Валовая выручка или валовой продукт есть весь воспроизведённый продукт…

Валовой доход есть та часть стоимости (и измеряемая ею часть валового продукта — Bruttoprodukts oder Rohprodukts), которая остаётся за вычетом части стоимости во всём производстве (и измеряемой ею части продукта), возмещающей вложенный на производство и потреблённый в нём постоянный капитал. Валовой доход равен, следовательно, заработной плате (или той части продукта, которая предназначена обратиться снова в доход рабочего) + прибыль + рента. Чистый же доход есть сверхстоимость, следовательно — прибавочный продукт, остающийся за вычетом заработной платы и представляющий собой реализованную капиталом и подлежащую разделу с землевладельцем прибавочную стоимость (и измеряемый ею прибавочный продукт).

…Если же рассматривать доход всего общества, то национальный доход состоит из заработной платы плюс прибыль, плюс рента, т. e. из валового дохода. Впрочем, и это является одной абстракцией, так как всё общество, при капиталистическом производстве, становится на капиталистическую точку зрения и считает чистым доходом только доход, распадающийся на прибыль и ренту».

Таким образом, разъяснение процесса реализации внесло ясность и в вопрос о доходе, разрешив основное затруднение, препятствовавшее разобраться в этом вопросе, именно: каким образом «доход для одного становится капиталом для другого»? каким образом продукт, состоящий из предметов личного потребления и распадающийся вполне на заработную плату, прибыль и ренту, может заключать ещё в себе постоянную часть капитала, которая никогда не может быть доходом? Анализ реализации в III отделе второго тома «Капитала» вполне разрешил эти вопросы, и Марксу в заключительном отделе III тома «Капитала», посвящённом вопросу о «доходах», пришлось лишь дать названия отдельным частям общественного продукта и сослаться на этот анализ второго тома.

VIII ПОЧЕМУ НЕОБХОДИМ ДЛЯ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ НАЦИИ ВНЕШНИЙ РЫНОК?

По поводу изложенной теории реализации продукта в капиталистическом обществе может возникнуть вопрос: не противоречит ли она тому положению, что капиталистическая нация не может обойтись без внешних рынков?

Необходимо помнить, что приведённый анализ реализации продукта в капиталистическом обществе исходил из предположения об отсутствии внешней торговли: выше было уже отмечено это предположение и показана его необходимость при таком анализе. Очевидно, что ввоз и вывоз продуктов только запутал бы дело, нисколько не помогая разъяснению вопроса. Ошибка гг. В. В. и Н. —она в том и состоит, что они привлекают внешний рынок для объяснения реализации сверхстоимости: ровно ничего не объясняя, это указание на внешний рынок только прикрывает теоретические ошибки их; это — с одной стороны. С другой стороны, оно позволяет им отделаться, посредством этих ошибочных «теорий», от необходимости объяснить факт развития внутреннего рынка для русского капитализма. «Внешний рынок» для них является просто отговоркой, затушёвывающей развитие капитализма (а, следовательно, и рынка) внутри страны, — отговоркой тем более удобной, что она избавляет их также и от необходимости рассмотреть факты, свидетельствующие о завоевании русским капитализмом внешних рынков.

Необходимость внешнего рынка для капиталистической страны определяется вовсе не законами реализации общественного продукта (и сверхстоимости в частности), а, во-1‑х, тем, что капитализм является лишь как результат широко развитого товарного обращения, которое выходит за пределы государства. Поэтому нельзя себе представить капиталистической нации без внешней торговли, да и нет такой нации.

Как видит читатель, эта причина — свойства исторического. И от неё народники не могли бы отделаться парой обветшалых фраз о «невозможности для капиталистов потребить сверхстоимость». Тут пришлось бы рассмотреть — если бы они действительно хотели поставить вопрос о внешнем рынке — историю развития внешней торговли, историю развития товарного обращения. А рассмотрев эту историю, нельзя было бы, конечно, изображать капитализм случайным уклонением с пути.

Во-2‑х, то соответствие между отдельными частями общественного производства (по стоимости и по натуральной форме), которое необходимо предполагалось теорией воспроизводства общественного капитала и которое на деле устанавливается лишь как средняя величина из ряда постоянных колебаний, — это соответствие постоянно нарушается в капиталистическом обществе вследствие обособленности отдельных производителей, работающих на неизвестный рынок. Различные отрасли промышленности, служащие «рынком» друг для друга, развиваются не равномерно, а обгоняют друг друга, и более развитая промышленность ищет внешнего рынка. Это нисколько не означает «невозможность для капиталистической нации реализовать сверхстоимость», как готов глубокомысленно заключить народник. Это указывает лишь на непропорциональность в развитии отдельных производств. При другом распределении национального капитала то же самое количество продуктов могло бы быть реализовано внутри страны. Но для того, чтобы капитал оставил одну область промышленности и перешёл в другую необходим кризис в этой области, и какие же причины могут удержать капиталистов, которым грозит такой кризис, от поисков внешнего рынка? от поисков пособий и премий для облегчения вывоза и т. д.?

В-З-х. Законом докапиталистических способов производства является повторение процесса производства в прежних размерах, на прежнем техническом основании: таково барщинное хозяйство помещиков, натуральное хозяйство крестьян, ремесленное производство промышленников. Напротив, законом капиталистического производства является постоянное преобразование способов производства и безграничный рост размеров производства. При старых способах производства хозяйственные единицы могли существовать веками, не изменяясь ни по характеру, ни по величине, не выходя из пределов помещичьей вотчины, крестьянской деревни или небольшого окрестного рынка для сельских ремесленников и мелких промышленников (так называемых кустарей). Напротив, капиталистическое предприятие неизбежно перерастает границы общины, местного рынка, области, а затем и государства. И так как обособленность и замкнутость государств разрушены уже товарным обращением, то естественное стремление каждой капиталистической отрасли промышленности ведёт её к необходимости «искать внешнего рынка».

Таким образом, необходимость искать внешнего рынка отнюдь не доказывает несостоятельности капитализма, как любят изображать дело народники-экономисты. Совсем напротив. Эта необходимость наглядно показывает прогрессивную историческую работу капитализма, который разрушает старинную обособленность и замкнутость систем хозяйства (а, следовательно, и узость духовной и политической жизни), который связывает все страны мира в единое хозяйственное целое.

Мы видим отсюда, что две последние причины необходимости внешнего рынка — опять-таки причины характера исторического. Чтобы разобрать их, надо рассмотреть каждую отдельную отрасль промышленности, её развитие внутри страны, её превращение в капиталистическую, — одним словом, надо взять факты о развитии капитализма в стране, — и нет ничего удивительного, что народники пользуются случаем уклониться от этих фактов под сень ничего не стоящих (и ничего не говорящих) фраз о «невозможности» и внутреннего и внешнего рынка.

IX ВЫВОДЫ ИЗ I ГЛАВЫ

Резюмируем теперь вышеразобранные теоретические положения, имеющие непосредственное отношение к вопросу о внутреннем рынке.

1. Основным процессом создания внутреннего рынка (т. е. развития товарного производства и капитализма) является общественное разделение труда. Оно состоит в том, что от земледелия отделяются один за другим различные виды обработки сырья (и различные операции по этой обработке) и образуют самостоятельные отрасли промышленности, обменивающие свои продукты (теперь уже товары) на продукты земледелия. Земледелие таким образом само становится промышленностью (т. е. производством товаров), и в нём происходит тот же процесс специализации.

2. Непосредственным выводом из предыдущего положения является тот закон всякого развивающегося товарного и тем более капиталистического хозяйства, что индустриальное (т. е. неземледельческое) население возрастает быстрее земледельческого, отвлекает всё больше и больше населения от земледелия к промышленности обрабатывающей.

3. Отделение непосредственного производителя от средств производства, т. е. экспроприация его, знаменуя переход от простого товарного производства к капиталистическому (и составляя необходимое условие этого перехода), создаёт внутренний рынок. Процесс этого создания внутреннего рынка идёт с двух сторон: с одной стороны, средства производства, от которых «освобождается» мелкий производитель, превращаются в капитал в руках их нового владельца, служат для производства товаров, и, следовательно, сами превращаются в товар. Таким образом, даже простое воспроизведение этих средств производства требует теперь уже покупки их (раньше эти средства производства воспроизводились большей частью в натуральном виде и отчасти изготовлялись дома), т. е. предъявляет рынок на средства производства, а затем и продукт, произведённый теперь при помощи этих средств производства, тоже превращается в товар. С другой стороны, средства существования для этого мелкого производителя становятся вещественными элементами переменного капитала, т. е. денежной суммы, расходуемой предпринимателем (всё

равно, землевладельцем ли, подрядчиком, лесопромышленником, фабрикантом и т. д.) на наём рабочих. Таким образом, эти средства существования превращаются теперь также в товар, т. е. создают внутренний рынок на предметы потребления.

4. Реализация продукта в капиталистическом обществе (а следовательно, и реализация сверхстоимости) не может быть объяснена без уяснения того — 1) что общественный продукт, как и единичный, распадается по стоимости на три части, а не на две (на постоянный капитал + переменный капитал + сверхстоимость, а не только на переменный капитал + сверхстоимость, как учили Адам Смит и вся последующая политическая экономия до Маркса) и 2) что по своей натуральной форме он должен быть разделён на два крупные подразделения: средства производства (потребляются производительно) и предметы потребления (потребляются лично). Установив эти основные теоретические положения, Маркс вполне объяснил процесс реализации продукта вообще и сверхстоимости в частности в капиталистическом производстве и обнаружил полную неправильность привлечения внешнего рынка к вопросу о реализации.

5. Теория реализации Маркса пролила свет и на вопрос о национальном потреблении и доходе.

Из вышеизложенного явствует само собою, что вопрос о внутреннем рынке, как отдельный самостоятельный вопрос, не зависящий от вопроса о степени развития капитализма, вовсе не существует. Поэтому-то теория Маркса и не ставит нигде и никогда этого вопроса отдельно. Внутренний рынок появляется, когда появляется товарное хозяйство; он создаётся развитием этого товарного хозяйства, и степень дробности общественного разделения труда определяет высоту его развития; он распространяется с перенесением товарного хозяйства от продуктов на рабочую силу, и только по мере превращения этой последней в товар капитализм охватывает всё производство страны, развиваясь главным образом на счёт средств производства, которые занимают в капиталистическом обществе всё более и более важное место. «Внутренний рынок» для капитализма создаётся самим развивающимся капитализмом, который углубляет общественное разделение труда и разлагает непосредственных производителей на капиталистов и рабочих. Степень развития внутреннего рынка есть степень развития капитализма в стране. Ставить вопрос о пределах внутреннего рынка отдельно от вопроса о степени развития капитализма (как делают экономисты-народники) неправильно.

Поэтому и вопрос о том, как складывается внутренний рынок для русского капитализма, сводится к следующему вопросу: каким образом и в каком направлении развиваются различные стороны русского народного хозяйства? В чём состоит связь и взаимозависимость между этими различными сторонами?

Последующие главы и будут посвящены рассмотрению данных, содержащих ответ на эти вопросы.

Вычитал: Садовский Андрей Андреевич., инженер Проверила: Туманова Татьяна Александровна, инженер

ГЛАВА II РАЗЛОЖЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА

Мы видели, что основой образования внутреннего рынка в капиталистическом производстве является процесс распадения мелких земледельцев на сельскохозяйственных предпринимателей и рабочих. Едва ли не каждое сочинение об экономическом положении русского крестьянства в пореформенную эпоху указывает на так называемую «дифференциацию» крестьянства. Следовательно, наша задача состоит в том, чтобы изучить основные черты этого явления и определить его значение. В последующем изложении мы пользуемся данными земско-статистических подворных переписей.

I ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ О НОВОРОССИИ

Г-н В. Постников в своём сочинении: «Южнорусское крестьянское хозяйство» (М. 1891) собрал и обработал данные земской статистики по Таврической, отчасти также Херсонской и Ека- теринославской губерниям. В литературе о крестьянском разложении это сочинение должно быть поставлено на первое место, и мы считаем необходимым свести по принятой нами системе собранные г. Постниковым данные, дополняя их иногда данными земских сборников. Таврические земские статистики приняли группировку крестьянских дворов по величине посева — приём очень удачный, позволяющий точно судить о хозяйстве каждой группы вследствие преобладания в этой местности зерновой системы хозяйства при экстенсивном земледелии. Вот общие данные о хозяйственных группах таврического крестьянства.

Неравномерность в распределении посева очень значительна: % всего числа дворов (имеющие около 3/10 населения, ибо состав семьи здесь ниже среднего) имеют в своих руках около 1/8 всего посева, принадлежа к малосеющей, бедной группе, которая не может покрыть своих потребностей доходом от своего земледелия. Далее, среднее крестьянство обнимает тоже около 2/5 всего числа дворов, которые покрывают свои средние расходы доходом от земли (г. Постников считает, что на покрытие средних расходов семьи требуется 16—18 десятин посева). Наконец, зажиточное крестьянство (около 1/5 дворов и 3/10 населения) сосредоточивает в своих руках более половины всего посева, причём размер посева на 1 двор ясно показывает «коммерческий», торговый характер земледелия этой группы. Чтобы точно определить размеры этого торгового земледелия в разных группах, г. Постников употребляет следующий приём. Из всей посевной площади хозяйства он выделяет площади: пищевую (дающую продукт на содержание семьи и батраков), кормовую (на корм скоту), хозяйственную (на посевное зерно, площадь под усадьбами и пр.) и определяет таким образом размер рыночной или торговой площади, продукт которой идёт в продажу. Оказывается, что у группы с 5—10 дес. посева всего лишь 11,8% посевной площади даёт рыночный продукт, тогда как по мере увеличения посева (по группам) этот процент повышается следующим образом: 36,5%—52%—61%. Следовательно, зажиточное крестьянство (2 высшие группы) ведёт уже торговое земледелие, получая в год 574—1500 руб. валового денежного дохода. Это торговое земледелие превращается уже в капиталистическое, так как размеры посева у зажиточных крестьян превышают рабочую норму семьи (т. е. то количество земли, которое может обработать семья своим трудом), заставляя их прибегать к найму рабочих: в трёх северных уездах Таврической губ. зажиточное крестьянство нанимает, по расчёту автора, свыше 14 тысяч сельских рабочих. Наоборот, бедное крестьянство «отпускает рабочих» (свыше 5 тысяч), т. е. прибегает к продаже своей рабочей силы, так как доход от земледелия даёт, например, в группе с 5-10 дес. посева только около 30 руб. деньгами на двор. Мы наблюдаем, следовательно, здесь именно тот процесс создания внутреннего рынка, о котором и говорит теория капиталистического производства: «внутренний рынок» растёт вследствие превращения в товар, с одной стороны, продукта торгового, предпринимательского земледелия; с другой стороны — вследствие превращения в товар рабочей силы, продаваемой несостоятельным крестьянством.

Чтобы ознакомиться ближе с этим явлением, посмотрим на положение каждой отдельной группы крестьянства. Начнём с высшей. Вот данные о её землевладении и землепользовании:

Мы видим, следовательно, что зажиточное крестьянство, несмотря на наивысшую обеспеченность его надельной землёй, концентрирует в своих руках массу купчих и арендуемых земель, превращается в мелких землевладельцев и фермеров. На аренду 17—44 дес. расходуется в год, по местным ценам, около 70-160 руб. Очевидно, что мы имеем здесь дело уже с коммерческой операцией: земля становится товаром, «машиной для добывания деньги».

Возьмём далее данные о живом и мёртвом инвентаре:

Зажиточное крестьянство оказывается во много раз обеспеченнее инвентарём, чем бедное и даже чем среднее. Достаточно взглянуть на эту табличку, чтобы понять полную фиктивность тех «средних» цифр, с которыми так любят оперировать у нас, говоря о «крестьянстве». К торговому земледелию у крестьянской буржуазии присоединяется здесь и торговое скотоводство, именно: взращивание грубошёрстных овец. Относительно мёртвого инвентаря приведём ещё данные об улучшенных орудиях, заимствуя их из земско-статистических сборников. Из всего числа жнеек и косилок (3061)-2841, т. е. 92,8%, находятся в руках крестьянской буржуазии (% всего числа дворов).

Вполне естественно, что у зажиточного крестьянства и техника земледелия стоит значительно выше среднего (больший размер хозяйства, более обильный инвентарь, наличность свободных денежных средств и т. д.), именно: зажиточные крестьяне «производят свои посевы скорее, лучше пользуются благоприятной погодой, заделывают семена более влажной землёй», вовремя производят уборку хлеба; одновременно вместе с возкою и молотят его и т. д. Естественно также, что величина расхода на производство земледельческих продуктов понижается (на единицу продукта) по мере увеличения размеров хозяйства. Г-н Постников доказывает это положение особенно подробно, пользуясь следующим расчётом: он определяет количество работников (вместе с наймитами), голов рабочего скота, орудий и пр. на 100 десятин посева в различных группах крестьянства. Оказывается, что это количество уменьшается по мере увеличения размеров хозяйства. Например, у сеющих до 5 десятин приходится на 100 десятин надела 28 работников, 28 голов рабочего скота, 4,7 плуга и буккера, 10 бричек, а у сеющих свыше 50 десятин — 7 работников, 14 голов рабочего скота, 3,8 плуга и буккера, 4,3 брички. (Мы опускаем более детальные данные по всем группам, отсылая тех, кто интересуется подробностями, к книге г. Постникова.) Общий вывод автора гласит: «С увеличением размера хозяйства и запашки у крестьян расход по содержанию рабочих сил, людей и скота, этот главнейший расход в сельском хозяйстве, прогрессивно уменьшается, и у многосеющих групп делается почти в два раза менее на десятину посева, чем у групп с малой распашкой». Этому закону большей продуктивности, а, следовательно, и большей устойчивости крупных крестьянских хозяйств г. Постников совершенно справедливо придаёт важное значение, доказывая его весьма подробными данными не только для одной Новороссии, но и для центральных губерний России. Чем дальше идёт проникновение товарного производства в земледелие, чем сильнее, следовательно, становится конкуренция между земледельцами, борьба за землю, борьба за хозяйственную самостоятельность, — тем с большей силой должен проявиться этот закон, ведущий к вытеснению среднего и бедного крестьянства крестьянской буржуазией. Необходимо только заметить, что прогресс техники в сельском хозяйстве выражается различно, смотря по системе сельского хозяйства, смотря по системе полеводства. Если при зерновой системе хозяйства и при экстенсивном земледелии этот прогресс может выразиться в простом расширении посева и сокращении числа рабочих, количества скота и пр. на единицу посева, то при скотоводственной или технической системе хозяйства, при переходе к интенсивному земледелию, тот же прогресс может выразиться, например, в посеве корнеплодов, требующих большего количества рабочих на единицу посева, или в заведении молочного скота, в посеве кормовых трав и пр. и пр.

К характеристике высшей группы крестьянства надо добавить ещё значительное употребление наёмного труда. Вот данные по 3‑м уездам Таврической губернии:

Г-н В. В. в указанной статье рассуждал об этом вопросе следующим образом: он брал процентное отношение числа хозяйств с батраками ко всему числу крестьянских хозяйств и заключал: «Число крестьян, прибегающих для обработки земли к помощи наёмного труда, сравнительно с общей массой народа, совершенно ничтожно: 2—3, maximum 5 хозяев из 100, — вот и все представители крестьянского капитализма; это» (батрацкое крестьянское хозяйство в России) «не система, прочно коренящаяся в условиях современной хозяйственной жизни, а случайность, какая была и 100 и 200 лет тому назад». Какой смысл сопоставлять число хозяйств с батраками со всем числом «крестьянских» хозяйств, когда в это последнее число входят и хозяйства батраков? Ведь по подобному приёму можно бы отделаться лишь и от капитализма в русской промышленности: стоило бы лишь взять процент промысловых семей, держащих наёмных рабочих (т. е. семей фабрикантов и фабрикантиков) ко всему числу промысловых семей в России; получилось бы «совершенно ничтожное» отношение к «массе народа». Несравненно правильнее сопоставлять число батрацких хозяйств с числом одних лишь действительно самостоятельных хозяйств, т. е. живущих одним земледелием и не прибегающих к продаже своей рабочей силы. Далее г. В. В. упустил из виду мелочь: именно — что батрацкие крестьянские хозяйства принадлежат к числу крупнейших: «ничтожный» в «общем и среднем» процент хозяйств с батраками оказывается очень внушительным (34—64%) у того зажиточного крестьянства, которое держит в своих руках больше половины всего производства, которое производит крупные количества зёрна на продажу. Можно судить поэтому о нелепости того мнения, будто это батрацкое хозяйство — «случайность», бывшая и 100—200 лет тому назад! В-третьих, только игнорируя действительные особенности земледелия, можно брать, для суждения о «крестьянском капитализме», одних батраков, т. е. постоянных рабочих, опуская подёнщиков. Известно, что наём подённых рабочих играет особенно большое значение в сельском хозяйстве.

Переходим к низшей группе. Её составляют несеющие и мало- сеющие хозяева; они «не представляют большой разницы в своём хозяйственном положении… как те, так и другие либо служат батраками у своих односельчан, либо промышляют сторонними и большей частью земледельческими же заработками», т. е. входят в ряды сельского пролетариата. Заметим, что, например, в Днепровском уезде в низшей группе 40% дворов, а не имеющих пахотных орудий 39% всего числа дворов. Наряду с продажей своей рабочей силы сельский пролетариат извлекает доход от сдачи в аренду своей надельной земли:

Всего по 3‑м уездам Таврической губ. сдавалось (в 1884— 1886 гг.) 25% всей крестьянской пашни, причём сюда не вошла ещё земля, сдаваемая не крестьянам, а разночинцам. Всего сдаёт землю в этих 3‑х уездах около % населения, причём арендует наделы сельского пролетариата главным образом крестьянская буржуазия. Вот данные об этом.

«Надельная земля служит в настоящее время предметом обширной спекуляции в южнорусском крестьянском быту. Под землю получаются займы с выдачей векселей, …земля сдаётся или продаётся на год, два и более долгие сроки, 8, 9 и 11 лет». Таким образом, крестьянская буржуазия является также представительницей торгового и ростовщического капитала.[2]

Мы видим здесь наглядное опровержение того народнического предрассудка, будто «кулак» и «ростовщик» не имеют ничего общего с «хозяйственным мужиком». Напротив, в руках крестьянской буржуазии сходятся нити и торгового капитала (отдача денег в ссуду под залог земли, скупка разных продуктов и пр.) и промышленного капитала (торговое земледелие при помощи найма рабочих и т. п.). От окружающих обстоятельств, от большего или меньшего вытеснения азиатчины и распространения культуры в нашей деревне зависит то, какая из этих форм капитала будет развиваться на счёт другой.

Посмотрим, наконец, на положение средней группы (посев 10-25 дес. на двор, в среднем 16,4 дес.). Её положение переходное: денежный доход от земледелия (191 руб.) несколько ниже той суммы, которую расходует в год средний тавричанин (200-250 руб.). Рабочего скота здесь по 3,2 штуки на двор, тогда как для полного «тягла» требуется 4 штуки. Поэтому хозяйство среднего крестьянина находится в положении неустойчивом, и для обработки своей земли ему приходится прибегать к супряге.

Обработка земли супрягой оказывается, разумеется, менее продуктивной (трата времени на переезды, недостача лошадей и проч.), так что, например, в одном селе г. Постникову передавали, что «супряжники часто буккеруют в день не более 1 дес., т. е. вдвое меньше против нормы». Если мы добавим к этому, что в средней группе около Vs дворов не имеет пахотных орудий, что эта группа более отпускает рабочих, чем нанимает (по расчёту г. Постникова), — то для нас ясен будет неустойчивый, переходный характер этой группы между крестьянской буржуазией и сельским пролетариатом. Приведём несколько более подробные данные о вытеснении средней группы:

Днепропетровский уезд Таврической губернии[3]

Таким образом, распределение надельной земли наиболее «уравнительно», хотя и в нём заметно оттеснение низшей группы высшими. Но дело радикально меняется, раз мы переходим от этого обязательного землевладения к свободному, т. е. к купчей и арендованной земле. Концентрация её оказывается громадной, и в силу этого распределение всего землепользования крестьян совсем не похоже на распределение надельной земли: средняя группа оттесняется на второе место (46% надела — 41% землепользования), зажиточная весьма значительно расширяет своё землевладение (28% надела — 46% землепользования), а бедная группа выталкивается из числа земледельцев (25% надела — 12% землепользования).

Приведённая таблица показывает нам интересное явление, с которым мы ещё встретимся, именно: уменьшение роли надельной земли в хозяйстве крестьян. В низшей группе это происходит вследствие сдачи земли, в высшей — вследствие того, что в общей хозяйственной площади получает громадное преобладание купчая и арендованная земля. Обломки дореформенного строя (прикрепление крестьян к земле и уравнительное фискальное землевладение) окончательно разрушаются проникающим в земледелие капитализмом.

Что касается, в частности, до аренды, то приведённые данные позволяют нам разобрать одну весьма распространённую ошибку в рассуждениях экономистов-народников по этому вопросу. Возьмём рассуждения г-на В. В. В цитированной статье он прямо ставил вопрос об отношении аренды к разложению крестьянства. «Способствует ли аренда разложению крестьянских хозяйств на крупные и мелкие и уничтожению средней, типичной группы?». Этот вопрос г. В. В. решал отрицательно. Вот его доводы:

1. «Большой процент лиц, прибегающих к аренде». Примеры: 38-68%; 40-70%; 30-66%; 50-60% по разным уездам разных губерний.

2. Невелика величина участков арендуемой земли на 1 двор: 3—5 дес. по данным тамбовской статистики.

3. Крестьяне с малым наделом арендуют больше, чем с большим.

Чтобы читатель мог ясно оценить не то что состоятельность, а просто пригодность таких доводов, приводим соответствующие данные по Днепровскому уезду.

Спрашивается, какое значение могут иметь тут «средние» цифры? Неужели тот факт, что арендаторов «много» — 56%, — уничтожает концентрацию аренды богачами? Не смешно ли брать «средний» размер аренды [12 дес. на арендующий двор. Часто берут даже не на арендующий, а на наличный двор. Так поступает, напр., г. Карышев в своём сочинении «Крестьянские вненадельные аренды»], — складывая вместе крестьян, из которых один берёт 2 десятины за безумную цену (15 руб.), очевидно, из крайней нужды, на разорительных условиях, а другой берёт 48 десятин, сверх достаточного количества своей земли, «покупая» землю оптом несравненно дешевле, по 3,55 руб. за десятину? Не менее бессодержателен и 3‑й довод: г. В. В. сам позаботился опровергнуть его, признавши, что данные, относящиеся «к целым общинам» (при распределении крестьян по наделу), «не дают правильного понятия о том, что делается в самой общине».

Было бы большой ошибкой думать, что концентрация аренды в руках крестьянской буржуазии ограничивается единоличной арендой, не простираясь на общественную, мирскую аренду. Ничего подобного. Арендованная земля распределяется всегда «по деньгам», и отношение между группами крестьянства нисколько не меняется при мирских арендах. Поэтому рассуждения, например, г. Карышева, будто в отношении мирских аренд к единоличным проявляется «борьба двух начал (!?) — общинного и личного», будто общинным арендам «свойственно трудовое начало и принцип равномерного распределения снятого участка между общинниками», — эти рассуждения относятся целиком к области народнических предрассудков. Несмотря на свою задачу подвести «итоги земской статистики», г. Карышев старательно обошёл весь обильный земско-статистический материал о концентрации аренды в руках небольших групп зажиточного крестьянства. Приведём пример. По трём указанным уездам Таврической губ. земля, арендованная у казны обществами крестьян, распределяется по группам следующим образом:

Маленькая иллюстрация «трудового начала» и «принципа равномерного распределения»!

Таковы данные земской статистики о южнорусском крестьянском хозяйстве. Полное разложение крестьянства, полное господство в деревне крестьянской буржуазии ставится этими данными вне сомнения. Весьма интересно поэтому отношение к этим данным гг. В. В. и Н. —она, тем более, что оба эти писателя признавали раньше необходимость поставить вопрос о разложении крестьянства (замечанием о том любопытном явлении в самой общине, что «нехозяйственные» мужики забрасывают землю, а «хозяйственные» подбирают себе лучшую). Необходимо заметить, что сочинение г. Постникова носит двойственный характер: с одной стороны, автор искусно собрал и тщательно обработал чрезвычайно ценные земско-статистические данные, сумев при этом отрешиться от «стремления рассматривать крестьянский мир как нечто целое и однородное, каким он и до сих пор ещё представляется нашей городской интеллигенции». С другой стороны, автор, не руководимый теорией, совершенно не сумел оценить обработанных им данных и взглянул на них с крайне узкой точки зрения «мероприятий», пустившись сочинять проекты о «земледельческо-ремесленно-заводских общинах», о необходимости «ограничить», «обязать», «наблюдать» и пр. и пр. И вот наши народники постарались не заметить первой, положительной части сочинения г. Постникова, обратив всё внимание на вторую часть. И г. В. В., и г. Н. —он принялись с пресерьезным видом «опровергать» совершенно несерьёзные «проекты» г. Постникова, обвиняя его за нехорошее желание ввести капитализм в России и тщательно обходя те данные, которые обнаружили господство капиталистических отношений в современной южнорусской деревне.

II ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО САМАРСКОЙ ГУБЕРНИИ

От южной окраины перейдём к восточной, к Самарской губернии. Берём Новоузенский уезд, последний по времени обследования; в сборнике по этому уезду дана наиболее подробная группировка крестьян по хозяйственному признаку. Вот общие данные о группах крестьянства (дальнейшие сведения относятся к 28 276 дворам надельного населения, со 164 146 душами обоего пола, т. е. к одному русскому населению уезда, без немцев и без «хуторян» — домохозяев, ведущих хозяйство и в общине и на хуторах. Прибавление немцев и хуторян значительно усилило бы картину разложения).

Концентрация земледельческого производства оказывается очень значительной: «общинные» капиталисты (У14 всего числа дворов, именно дворы с 10 и более головами рабочего скота) имеют 36,5% всего посева — столько же, сколько и 75,3% всего бедного и среднего крестьянства, вместе взятого! «Средняя» цифра (15,9 дес. посева на 1 двор) является и здесь, как всегда, совершенно фиктивной, создавая иллюзию общего довольства. Посмотрим на другие данные о хозяйстве разных групп.

Итак, в низшей группе самостоятельных хозяев очень немного; усовершенствованные орудия бедноте не достаются вовсе, а среднему крестьянству достаются в ничтожном количестве. Концентрация скота ещё сильнее, чем концентрация посевов; очевидно, что зажиточное крестьянство соединяет с крупными капиталистическими посевами капиталистическое скотоводство. На противоположном полюсе мы видим «крестьян», которых следует отнести к батракам и подёнщикам с наделом, ибо главным источником средств к жизни является у них продажа рабочей силы (как сейчас увидим), а по одной — по две головы скота дают иногда и землевладельцы своим батракам, чтобы привязать их к своему хозяйству и произвести понижение заработной платы.

Само собой разумеется, что группы крестьян различаются не только по размеру хозяйства, но и по способу его ведения: во-1‑х, в высшей группе очень значительная доля хозяев (40-60%) снабжена усовершенствованными орудиями (главным образом, плуги, затем конные и паровые молотилки, веялки, жнейки и пр.). В руках 24,7% дворов высшей группы сосредоточено 82,9% всех усовершенствованных орудий; у 38,2% дворов средней группы — 17,0% усовершенствованных орудий; у 37,1% бедноты — 0,1% (7 орудий из 5724). Во-2‑х, у малолошадных крестьян в силу необходимости оказывается, сравнительно с многолошадными, «иная система хозяйства, иной строй всей хозяйственной деятельности», как говорит составитель сборника по Новоузенскому уезду. Состоятельные крестьяне «дают земле отдыхать… пашут с осени плугами… весной перепахивают и под борону сеют… вспаханную залежь укатывают катками, когда проветрит земля… под рожь двоят», тогда как малосостоятельные «не дают земле отдыха и из года в год сеют на ней русскую пшеницу… под пшеницу пашут весной однажды… под рожь не парят и не пашут, а сеют наволоком… под пшеницу пашут поздней весной, отчего хлеб часто не всходит… под рожь пашут однажды, а то наволоком и не вовремя… пашут зря одну и ту же землю ежегодно, не давая отдыха». «И т. д. и т. д. без конца» — заключает составитель этого списка. «Констатированные факты радикального различия хозяйственных систем у больше- и малосостоятельных имеют своим последствием зерно плохого качества и плохие урожаи у одних, сравнительно лучшие урожаи у других».

Но как могла создаться такая крупная буржуазия в земледельческом общинном хозяйстве? Ответ дают цифры землевладения и землепользования по группам. Всего у крестьян взятого нами подразделения имеется 57 128 дес. купчей земли (у 76 дворов) и 304 514 дес. арендованной земли, в том числе 177 789 дес. вненадельной аренды у 5602 дворов; 47 494 дес. арендованной надельной земли в других обществах у 3129 дворов и 79 231 дес. арендованной надельной земли в своём обществе у 7092 дворов. Распределение этой громадной площади, составляющей более % всей посевной площади крестьян, таково:

Мы видим здесь громадную концентрацию купчей и арендованной земли. Более 9/ю всей купчей земли — в руках 1,8% дворов наиболее крупных богачей. Из всей арендованной земли 69,7% сосредоточено в руках крестьян-капиталистов, и 86,6%‑в руках высшей группы крестьянства. Сопоставление данных об аренде и о сдаче надельной земли ясно показывает переход земли в руки крестьянской буржуазии. Превращение земли в товар ведёт и здесь к удешевлению оптовой закупки земли (а, следовательно, и к барышничеству землёй). Определяя цену одной десятины арендуемой вненадельной земли, получаем такие цифры от низшей группы к высшей: 3,94; 3,20; 2,90; 2,75; 2,57; 2,08; 1,78 руб. Чтобы показать, к каким ошибкам приводит народников это игнорирование концентрации аренды, приведём для примера рассуждения г-на Карышева в известной книге: «Влияние урожаев и хлебных цен на некоторые стороны русского народного хозяйства». Когда хлебные цены падают, при улучшении урожая, а арендные цены растут, тогда — заключает г. Карышев — арендаторы-предприниматели должны уменьшать спрос и, значит, цены аренды подняты представителями потребительского хозяйства. Вывод совершенно произвольный: вполне возможно, что крестьянская буржуазия поднимает цены аренды, несмотря на понижение хлебных цен, ибо улучшение урожая может компенсировать понижение цены. Вполне возможно, что зажиточные крестьяне, и при отсутствии такой компенсации, поднимают арендные цены, понижая стоимость производства хлеба посредством введения машин. Мы знаем, что употребление машин в сельском хозяйстве возрастает и что эти машины концентрируются в руках крестьянской буржуазии. Вместо того, чтобы изучать разложение крестьянства, г. Карышев подставляет произвольные и неверные посылки о среднем крестьянстве. Поэтому все его аналогично построенные заключения и выводы в цитированном издании не могут иметь никакого значения.

Выяснив разнородные элементы в крестьянстве, мы можем уже легко разобраться в вопросе о внутреннем рынке. Если зажиточное крестьянство держит в своих руках около % всего земледельческого производства, то ясно, что оно должно давать ещё несравненно большую долю поступающего в продажу хлеба. Оно производит хлеб на продажу, тогда как несостоятельное крестьянство должно прикупать себе хлеб, продавая свою рабочую силу. Вот данные об этом:

Предлагаем читателям сравнить с этими данными о процессе создания внутреннего рынка рассуждения наших народников… «Если богат мужик, — процветает фабрика, и наоборот». Г-на В. В., очевидно, совершенно не интересует вопрос об общественной форме того богатства, которое нужно для «фабрики» и которое создаётся не иначе, как превращая в товар продукт и средства производства, с одной стороны, рабочую силу — с другой. Г-н Н. —он, говоря о продаже хлеба, утешает себя тем, что этот хлеб — продукт «мужика-землепашца», что, перевозя этот хлеб, «железные дороги живут мужиком». — В самом деле, разве эти «общинники» — капиталисты не «мужики»? «Мы ещё когда-нибудь будем иметь случай указать, — писал г. Н. —он в 1880‑м году и перепечатывал в 1893 г., — что в местностях, где преобладает общинное землевладение, земледелие на капиталистических началах почти совсем отсутствует (sic!!) и что оно возможно лишь там, где общинные связи или совсем порваны или рушатся». Никогда такого «случая» г. Н. —он не встретил и не мог встретить, ибо факты показывают именно развитие капиталистического земледелия среди «общинников» и полное приспособление пресловутых «общинных связей» к батрацкому хозяйству крупных посевщиков.

Совершенно аналогичными оказываются отношения между группами крестьян и по Николаевскому уезду. Так, например, 7,4% дворов богачей (с 10 и более штук рабочего скота), имея 13,7% населения, сосредоточивают 27,6% всего скота и 42,6% аренды, тогда как 29% дворов бедноты (безлошадных и однолошадных), при 19,7% населения, имеют лишь 7,2% скота и 3% аренды. К сожалению, таблицы по Николаевскому уезду, повторяем, чересчур кратки. Чтобы покончить с Самарской губернией, приводим следующую в высшей степени поучительную характеристику положения крестьянства из «Сводного сборника» по Самарской губернии:

«…Естественный прирост населения, усиливаемый ещё иммиграцией малоземельных крестьян из западных губерний, в связи с появлением на поприще сельскохозяйственного производства спекуляторов-торговцев землёй с целью наживы, с каждым годом всё усложняли формы найма земли, повышали её ценность, сделали землю товаром, так скоро и сильно обогатившим одних и разорившим много других. Как на иллюстрацию к последнему, укажем на размеры запашек некоторых южных купеческих и крестьянских хозяйств, в которых запашки в 3—6 тысяч десятин не редкость, а некоторые практикуют посевы и до 8—10—15 тысяч десятин, при аренде нескольких десятков тысяч казённой земли.

Земледельческий (сельский) пролетариат в Самарской губернии в значительной степени обязан своим существованием и ростом последнему времени, с его возрастающим производством зёрна на продажу, повышением арендных цен, с распашкой целинных и выгонных земель, расчисткой леса и тому подобными явлениями. Безземельных дворов по всей губернии насчитывается всего 21 624, тогда как бесхозяйных 33 772 (из числа надельных), а безлошадных и однолошадных вместе 110 604 семьи с 600 тыс. душами обоего пола, считая по 5 душ с дробью на семью. Мы осмеливаемся считать и их за пролетариат, хотя они юридически и располагают той или другой долей из общинного участка земли; фактически, это — подёнщики, пахари, пастухи, жнецы и тому подобные рабочие в крупных хозяйствах, засевающие на своей надельной земле 0,5—1 десятину для прокормления остающейся дома семьи».

Итак, исследователи признают пролетариатом не только безлошадных, но и однолошадных крестьян. Отмечаем этот важный вывод, вполне согласный с выводом г. Постникова (и с данными групповых таблиц) и указывающий настоящее общественно-хозяйственное значение низшей группы крестьянства.

III ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО САРАТОВСКОЙ ГУБЕРНИИ

Переходим теперь к средней чернозёмной полосе, к губернии Саратовской. Берём Камышинский уезд — единственный, по которому дана достаточно полная группировка крестьян по рабочему скоту.

Вот данные о всём уезде (40 157 дворов, 263 135 душ об. пола. Десятин посева 435 945, т. е. по 10,8 десятины на средний двор):

Таким образом, мы видим здесь опять концентрацию посевов в руках крупных посевщиков: зажиточное крестьянство, составляющее лишь пятую часть дворов (и около трети населения), держит в своих руках более половины всего посева (53,3%), причём размер посева ясно указывает на коммерческий характер его: 27,6 дес. в среднем на двор. У зажиточного крестьянства приходится также значительное количество скота на двор: 14,6 голов (в переводе на крупный, т. е. считая 10 шт. мелкого за одну крупную), и из всего количества крестьянского скота в уезде почти % (56%) сосредоточено в руках крестьянской буржуазии. На противоположном полюсе деревни мы видим противоположное явление: полную обделённость низшей группы, сельского пролетариата, который составляет в нашем примере немного менее % дворов (около 1/3 населения), получая, однако, из общей доли посева лишь %-ю, а из всего количества скота и того меньше (11,8%). Это уже по преимуществу батраки, подёнщики и промышленные рабочие с наделом.

Рядом с концентрацией посевов и возрастанием торгового характера земледелия идёт превращение его в капиталистическое. Мы видим знакомое уже явление: продажу рабочей силы в низших группах и покупку её в высших.

Здесь необходимо важное разъяснение. Уже П. Н. Скворцов заметил совершенно справедливо в одной из своих статей, что в земской статистике придаётся непомерно «широкое» значение термину «промысел» (или «заработки»), В самом деле, к «промыслам» относят все и всяческие занятия крестьян вне надела; и фабриканты и рабочие, и владельцы мельниц, бахчей и подёнщики, батраки; и скупщики, торговцы и чернорабочие; и лесопромышленники и лесорубы; и подрядчики и строительные рабочие; и представители свободных профессий, служащие и нищие и т. д. — всё это «промышленники»! Это дикое словоупотребление есть переживание того традиционного — мы вправе даже сказать: официального — воззрения, по которому «надел» есть «настоящее», «естественное» занятие мужика, а все остальные занятия относятся безразлично к «сторонним» промыслам. При крепостном праве такое словоупотребление имело raison d’etre (основание. Ред.), но теперь это — вопиющий анахронизм. Подобная терминология держится у нас отчасти и потому, что она замечательно гармонирует с фикцией о «среднем» крестьянстве и прямо исключает возможность изучать разложение крестьянства (особенно в тех местностях, где «сторонние» занятия крестьян обильны и разнообразны. Напомним, что Камышинский уезд является выдающимся центром сарпиночного промысла). Обработка подворных сведений о крестьянском хозяйстве будет неудовлетворительной, пока «промыслы» крестьян не будут распределяемы по их экономическим типам, пока среди «промышленников» не будут отделяться хозяева от наёмных рабочих. Это — минимальное количество экономических типов, без разграничения которых экономическая статистика не может быть признана удовлетворительной. Желательна, разумеется, более подробная группировка, например: хозяева с наёмными рабочими — хозяева без наёмных рабочих — торговцы, скупщики, лавочники и пр. — ремесленники в смысле работающих на потребителя промышленников и т. д.

Возвращаясь к нашей табличке, заметим, что мы имели всё же известное право отнести «промыслы» на счёт продажи рабочей силы, ибо наёмные рабочие преобладают обыкновенно среди крестьянских «промышленников». Если бы можно было выделить из последних одних наёмных рабочих, то мы получили бы, конечно, несравненно меньший процент «промышленников» в высших группах.

Что касается данных о наёмных рабочих, то мы должны отметить здесь полную ошибочность мнения г. Харизоменова, будто «краткосрочный наём (рабочих) на жнитво, покос и подёнщину, составляя слишком распространённое явление, не может служить характерным признаком силы или слабости хозяйства». И теоретические соображения, и пример Западной Европы, и русские данные (о них ниже) заставляют, напротив, видеть в найме подённых рабочих весьма характерный признак сельской буржуазии.

Наконец, относительно аренды данные показывают и здесь тот же захват её крестьянской буржуазией. Заметим, что в комбинационных таблицах саратовских статистиков не дано число хозяев, арендующих землю и сдающих её, а только количества арендованной и сданной земли; нам придётся поэтому определять величину аренды и сдачи на наличный, а не на арендующий двор.

Таким образом и здесь мы видим, что чем зажиточнее крестьянство, тем больше оно арендует, несмотря на большую обеспеченность его надельной землёй. И здесь мы видим, что зажиточное крестьянство оттесняет среднее и что роль надельной земли в крестьянском хозяйстве имеет тенденцию уменьшаться на обоих полюсах деревни.

Остановимся подробнее на этих данных об аренде. С ними связаны весьма интересные и важные исследования и рассуждения г. Карышева и «поправки» к ним г. Н. —она.

Г-н Карышев посвятил особую главу «зависимости аренды от достатка съёмщиков». Общий вывод, к которому он пришёл, состоит в том, что «при прочих равных условиях борьба за съёмную землю склоняется в пользу более состоятельных». «Дворы, сравнительно более обеспеченные… оттесняют на второй план группу дворов менее обеспеченных». Мы видим, следовательно, что вывод из общего обзора данных земской статистики получается тот же самый, к которому приводят и изучаемые нами данные. При этом изучение зависимости размеров аренды от размеров надела привело г-на Карышева к тому выводу, что группировка по наделу «затемняет смысл интересующего нас явления»: «большими арендами… пользуются а) менее обеспеченные землёй разряды, но б) более обеспеченные в них группы. Очевидно, здесь мы имеем дело с двумя прямо противоположными влияниями, смешение которых препятствует понять значение каждого». Этот вывод разумеется сам собою, если мы последовательно будем проводить точку зрения, различающую группы крестьян по состоятельности: мы видели везде в наших данных, что зажиточное крестьянство перебивает аренду, несмотря на то, что оно лучше наделено землёй. Ясно, что именно зажиточность двора является определяющим фактором при аренде и что этот фактор видоизменяется только, но не перестаёт быть определяющим, с изменением условий надела и условий аренды. Но г. Карышев, хотя и исследовал влияние «достатка», не стоял последовательно на указанной точке зрения, и потому охарактеризовал явление неточно, говоря о прямой зависимости между земельным обеспечением съёмщика и арендой. Это с одной стороны. С другой стороны, оценить всё значение перебивания аренды богатеями помешала г. Карышеву односторонность его исследования. Изучая «вненадельную аренду», он ограничивается тем, что сводит земско-статистические данные об аренде, без отношения к собственному хозяйству съёмщиков. Понятно, что при таком, более формальном, изучении вопрос об отношении аренды к «достатку», о торговом или коммерческом характере аренды не мог быть разрешён. Г-н Карышев, например, имел в руках те же данные по Камышинскому уезду, но он ограничился перепечаткой абсолютных цифр одной аренды и вычислением средних величин аренды на надельный двор. Концентрация аренды в руках зажиточного крестьянства, промышленный характер её, связь её со сдачей земли низшей группой крестьянства, — всё это осталось в стороне. Итак, г. Карышев не мог не заметить, что земско-статистические данные опровергают народническое представление об аренде и показывают вытеснение бедноты зажиточным крестьянством, но он дал неточную характеристику этого явления и, не изучив его со всех сторон, впал в противоречие с этими данными, повторяя старую песенку о «трудовом начале» и т. д. Но и простое уже констатирование экономической розни и борьбы в крестьянстве показалось гг. народникам ересью, и они пустились «исправлять» г. Карышева по-своему. Вот как делает это г. И. —он, «пользующийся», как он заявляет, возражениями против г. Карышева со стороны г. И. Каблукова. В § IX своих «Очерков» г. И. —он рассуждает об аренде и разных формах её. «Когда во владении крестьянина, — говорит он, — находится земли достаточно настолько, чтобы существовать земледельческим трудом на собственной земле, то он её не арендует». Итак, существование предпринимательства в крестьянской аренде, перебивание её богачами, ведущими торговые посевы, г. И. —он, не обинуясь, отрицает. Его доказательства? — Никаких абсолютно: теория «народного производства» не доказывается, а декретируется. Против г. Карышева г. И. —он приводит из земского сборника по Хвалынскому уезду табличку, доказывающую, что «при одинаковой наличности рабочего скота, чем меньше земли в наделе, тем более приходится этот недостаток пополнять арендой», и ещё: «если крестьяне поставлены в совершенно одинаковые условия по владению скотом, и если у них в хозяйстве есть достаточно рабочих сил, то они снимают тем больше земли, чем меньшим наделом владеют сами». Читатель видит, что подобные «выводы» — простая словесная придирка к неточной формулировке г-на Карышева, что вопрос о связи аренды с достатком г. Н. —он просто заговаривает бессодержательными пустяками. Не ясно ли само собою, что при одинаковой наличности рабочего скота, чем меньше своей земли, тем больше аренды? Об этом нечего и говорить, ибо тут берётся одинаковым именно тот достаток, о различиях в котором идёт речь. Утверждение г-на Н. —она, что крестьяне, имеющие достаточно земли, не арендуют, — этим абсолютно не доказывается, и таблички г-на Н. —она показывают только, что он не понимает приводимых им цифр: приравнивая крестьян по количеству надельной земли, он ещё рельефнее выставляет этим роль «достатка» и перебивание аренды в связи со сдачей земли беднотой (со сдачей тем же зажиточным крестьянам, разумеется). Пусть читатель вспомнит приведённые сейчас данные о распределении аренды по Камышинскому уезду; представьте себе, что мы выделили крестьян с «одинаковой наличностью рабочего скота» и, разбивая их на категории по наделу и на подразделения по работникам, заявляем, что чем меньше земли, тем они больше арендуют, и т. п. Разве от такого приёма улетучится группа зажиточного крестьянства? А г. Н. —он своими пустыми фразами достиг именно того, что она улетучилась и он получил возможность повторять старые предрассудки народничества.

Абсолютно непригодный приём г. Н. —она — расчислять аренду крестьян на один двор по группам с 0, 1, 2 и т. д. работниками — повторяет и г. Л. Маресе в книге «Влияние урожаев и хлебных цен и т. д.». Вот маленький примерчик тех «средних», которыми смело пользуется г. Маресе (подобно другим авторам книги, написанной с предвзятой народнической точки зрения). По Мелитопольскому уезду — рассуждает он — на один арендующий двор приходится десятин аренды — 1,6 дес. в дворах без работников муж. пола; 4,4 дес. — в дворах с одним работа.; 8,3 — с двумя; 14,0 — с тремя. И заключение — о «приблизительно равномерном подушном распределении аренды»!! Г-н Маресе не счёл нужным посмотреть на действительное распределение аренды по группам дворов разной хозяйственной состоятельности, хотя он мог это узнать и из книги г. В. Постникова и из земских сборников. «Средняя» цифра — 4,4 дес. аренды на 1 аренд, двор в группе дворов с 1 работн. муж. пола получена из сложения таких цифр, как 4 дес. в группе дворов, сеющих 5-10 дес. и имеющих 2—3 гол. раб. скота, — и 38 дес. в группе дворов, сеющих более 50 дес. и имеющих 4 и более голов рабочего скота. Неудивительно, что при сложении богачей и бедноты вместе и при делении на число слагаемых можно везде, где угодно, получить «равномерное распределение»!

В действительности по Мелитопольскому уезду 21% дворов богачей (25 и более дес. посева), при 29,5% крестьянского населения, имеют, — несмотря на наибольшую обеспеченность их надельной и купчей землёй, — 66,3% всей арендованной пашни. Наоборот, 40% дворов бедноты (до 10 дес. посева), при 30,1% крестьянского населения, имеют, — несмотря на наименьшую их обеспеченность надельной и купчей землёй, — 5,6% всей арендованной пашни. Как видите, очень похоже на «равномерное подушное распределение»!

Г-н Маресе основывает все свои расчёты относительно крестьянской аренды на «допущении», что «арендующие дворы по преимуществу приходятся на две низшие по обеспеченности группы» (по обеспеченности наделом); что «арендуемая земля имеет среди арендующего населения равномерное подушное (sic!) распределение»; и что «аренда обусловливает переход крестьян из низших по обеспеченности групп в высшие». Мы показали уже, что все эти «допущения» г-на Маресса прямо противоречат действительности. На деле всё это обстоит как раз наоборот, и г. Маресе не мог бы не заметить этого, если бы, — трактуя о неравенствах в хозяйственном быте, — взял данные о группировке дворов по хозяйственным признакам (а не по владению наделом) и не ограничивался голословным «допущением» народнических предрассудков.

Сравним теперь Камышинский уезд с другими уездами Саратовской губернии. Отношения между группами крестьян везде однородны, как показывают нижеследующие данные по тем 4‑м уездам (Вольскому, Кузнецкому, Балашовскому и Сердобскому), в которых соединено, как мы сказали, среднее и зажиточное крестьянство:

4 уезда Саратовской губернии в % к итогу

Следовательно, везде мы видим оттеснение бедноты достаточным крестьянством. Но в Камышинском уезде зажиточное крестьянство и численно больше и богаче, чем в других уездах. Так, в 5-ти уездах губернии (включая и Камышинский) дворы распределяются по раб. скоту так: без раб. скота — 25,3%; с 1 головой — 25,5%; с 2 — 20%; с 3 — 10,8%; и с 4 и более — 18,4%, тогда как по Камышинскому уезду, как мы видели, зажиточная группа больше, но зато несостоятельная несколько меньше. Далее, если мы соединим среднее и зажиточное крестьянство, т. е. возьмём дворы с 2 и более головами раб. скота, то получим следующие данные по уездам:

Приходится на 1 двор, имеющий 2 и более головы рабочего скота

То есть в Камышинском уезде достаточное крестьянство богаче. Этот уезд принадлежит к наиболее многоземельным: 7,1 дес. надела на 1 ревизскую душу муж. пола против 5,4 дес. по губернии. Следовательно, многоземелье «крестьянства» означает лишь большую численность и большее богатство крестьянской буржуазии.

Заканчивая этим обзор данных по Саратовской губернии, мы считаем необходимым остановиться на вопросе о группировке крестьянских дворов. Как, вероятно, заметил уже читатель, мы отвергаем a limine (сразу же. Ред.) группировку по наделу и пользуемся исключительно группировкой по хозяйственной состоятельности (по раб. скоту; по посеву). Необходимо мотивировать такой приём. Группировка по наделу пользуется несравненно большей распространённостью в нашей земской статистике, и в защиту её приводят обыкновенно два следующих, на первый взгляд очень убедительных, довода. Говорят, во-1‑х, что для изучения быта земледельческого крестьянства естественна и необходима группировка по земле. — Такой довод игнорирует существенную особенность русской жизни, именно: несвободный характер надельного землевладения, которое носит, в силу закона, уравнительный характер и мобилизация которого до последней степени стеснена. Весь процесс разложения земледельческого крестьянства в том и состоит, что жизнь обходит эти юридические рамки. Пользуясь группировкой по наделу, мы складываем вместе бедняка, который сдаёт землю, и богача, который арендует или покупает землю; — бедняка, который забрасывает землю, и богача, который «собирает» землю; — бедняка, который ведёт самое плохое хозяйство с ничтожным количеством скота, и богача, который имеет много скота, удобряет землю, вводит улучшения и пр. и пр. Мы складываем, другими словами, сельского пролетария с представителями сельской буржуазии. Получаемые от такого сложения «средние» затушёвывают разложение и являются потому чисто фиктивными. Описанные нами выше комбинационные таблицы саратовских статистиков дают возможность наглядно показать непригодность группировки по наделу. Возьмём, напр., категорию безнадельных крестьян в Камышинском уезде. Составитель «Свода», характеризуя эту категорию, называет её посев «весьма незначительным», т. е. относит её к бедноте. Возьмём таблицы. «Средний» посев этой категории — 2,9 дес. на двор. Но взгляните, как образовалась такая «средняя»: от сложения вместе крупных посевщиков (по 18 дес. на двор в группе с 5 и более головами рабочего скота; дворов этой группы во всей категории около Vs, но у них около половины всего посева категории) — и бедноты, безлошадных, с 0,2 дес. посева на двор! Возьмите дворы с батраками. Всего в категории их очень мало — 77, т. е. 2,5%. Но из этих 77-60 в высшей группе, сеющей по 18 дес. на двор, и в ней дворы с батраками составляют уже 24,5%. Ясно, что мы затушёвываем разложение крестьян, изображаем неимущее крестьянство в лучшем свете, чем оно есть в действительности (от прибавления к нему богачей и от вычисления средних), а зажиточное крестьянство, наоборот, изображаем менее сильным, ибо в категории многонадельных вместе с большинством состоятельных входят и несостоятельные (известно, что и в многонадельных общинах всегда есть несостоятельные). Нам ясна теперь неправильность и второго довода в защиту группировки по наделу. Говорят, что при такой группировке мы получаем всегда правильное повышение признаков состоятельности (количество скота, посева и пр.) с повышением размеров надела. — Факт бесспорный, ибо надельная земля является одним из важнейших факторов благосостояния. Поэтому в многонадельном крестьянстве оказывается всегда больше представителей крестьянской буржуазии, а от этого и «средние» цифры для всей категории по наделу повышаются. Однако из всего этого никак ещё нельзя вывести правильности такого приёма, который сливает сельскую буржуазию и сельский пролетариат.

Заключаем: ограничиваться группировкой по наделу при обработке подворных данных о крестьянстве не следует. Экономическая статистика необходимо должна положить в основание группировки размеры и типы хозяйства. Признаки для различения этих типов должны быть взяты сообразно с местными условиями и формами земледелия; если при экстенсивном зерновом хозяйстве можно ограничиться группировкой по посеву (или по рабочему скоту), то при других условиях необходимо принять в расчёт посев промышленных растений, техническую обработку сельскохозяйственных продуктов, посев корнеплодов или кормовых трав, молочное хозяйство, огородничество и т. д. Когда крестьянство соединяет в широких размерах и земледельческие и промысловые занятия, — необходима комбинация двух указанных систем группировки, т. е. группировки по размерам и типам земледелия и группировки по размерам и типам «промыслов». Вопрос о приёмах сводки подворных записей о крестьянском хозяйстве вовсе не такой узко специальный и второстепенный вопрос, как можно бы думать с первого взгляда. Напротив, не будет никакого преувеличения сказать, что в настоящее время это — основной вопрос земской статистики. Полнота подворных сведений и техника их собирания достигли высокой степени совершенства, но вследствие неудовлетворительной сводки масса драгоценнейших сведений прямо-таки теряется, и исследователь получает в своё распоряжение только «средние» цифры (по общинам, волостям, разрядам крестьян, по величине надела и т. д.). А эти «средние», как мы уже видели и увидим ниже, зачастую совершенно фиктивны.

IV ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО ПЕРМСКОЙ ГУБЕРНИИ

Перенесём теперь наш обзор земско-статистических данных в губернию, находящуюся в совершенно отличных условиях: Пермскую. Берём Красноуфимский уезд по которому мы имеем группировку дворов по размеру земледельческого хозяйства. Вот общие данные о земледельческой части уезда (23 574 двора — 129 439 душ об. пола).

И здесь, следовательно, несмотря на значительно меньшие размеры посева, мы видим те же самые отношения между группами, ту же концентрацию посева и скота в руках небольшой группы зажиточного крестьянства. Отношение между землевладением и действительным хозяйственным пользованием землёй оказывается и здесь таким же, как в знакомых уже нам губерниях.

То же перебивание аренды наиболее обеспеченным зажиточным крестьянством; тот же переход надельной земли (посредством сдачи) от несостоятельного крестьянства к состоятельному, то же уменьшение роли надельной земли, происходящее в двух различных направлениях, на обоих полюсах деревни. Чтобы читатель мог конкретнее представить себе эти процессы, приводим данные об аренде в более подробном виде:

В высших группах крестьянства (концентрирующих, как мы знаем, наибольшую долю аренды) аренда носит, следовательно, явный промышленный, предпринимательский характер, вопреки общераспространённому мнению экономистов-народников.

Переходим к данным о наёмном труде, которые особенно ценны по этому уезду вследствие их полноты (именно: присоединены данные о найме подённых рабочих):

Мы видим здесь наглядное опровержение того мнения саратовских статистиков, будто наём подённых рабочих не является характерным признаком силы или слабости хозяйства. Напротив, это — в высшей степени характерный признак крестьянской буржуазии. По всем видам подённого найма мы наблюдаем повышение процента нанимающих хозяев вместе с повышением состоятельности, несмотря на то, что наиболее состоятельное крестьянство наилучше обеспечено и семейными рабочими. Семейная кооперация и здесь является базисом капиталистической кооперации. Далее, мы видим, что число хозяйств, нанимающих подёнщиков, превышает число хозяйств, нанимающих сроковых рабочих, в 2,5 раза (в среднем по уезду) — берём наём подёнщиков на жатву; статистики не дали, к сожалению, общего числа хозяйств, нанимающих подёнщиков, хотя эти сведения и имелись. В трёх высших группах из 7679 дворов нанимают батраков 2190 дворов, а подёнщиков на жатву — 4017 дворов, т. е. большинство крестьян зажиточной группы. Разумеется, наём подёнщиков — вовсе не особенность Пермской губернии, и если мы видели выше, что в зажиточных группах крестьянства нанимают батраков от 2 до 6 и 9 десятых всего числа хозяев этих групп, то отсюда прямой вывод следующий. Большинство зажиточных крестьянских дворов пользуется наёмным трудом в тех или других формах. Необходимым условием существования зажиточного крестьянства является образование контингента батраков и подёнщиков. Наконец, чрезвычайно интересно отметить, что отношение числа хозяйств, нанимающих подёнщиков, к числу хозяйств, нанимающих батраков, понижается от низших групп крестьянства к высшим. В низших группах число хозяйств, нанимающих подёнщиков, всегда превышает, и во много раз, число хозяйств, нанимающих батраков. Наоборот, в высших группах число хозяйств, нанимающих батраков, оказывается иногда даже большим, чем число хозяйств, нанимающих подёнщиков. Этот факт явно указывает на образование в высших группах крестьянства настоящих батрацких хозяйств, основанных на постоянном употреблении наёмного труда; наёмный труд распределяется равномернее по временам года, и получается возможность обходиться без более дорогого, без более хлопотливого найма подёнщиков. Приведём кстати сведения о наёмном труде по Елабужскому уезду Вятской губ. (зажиточное крестьянство здесь слито с средним).

Если допустить, что каждый подёнщик работает по одному месяцу (28 дней), то окажется, что число подёнщиков втрое выше числа сроковых рабочих. Отмечаем мимоходом, что и в Вятской губернии мы видим знакомые уже нам отношения между группами и по найму рабочих и по аренде и сдаче земли.

Весьма интересны подворные данные об удобрении земли, приводимые пермскими статистиками. Вот результат обработки этих данных:

Таким образом, и здесь мы видим глубокое различие в системе и способе хозяйства у бедноты и у зажиточных крестьян. И такое различие должно быть везде, ибо зажиточное крестьянство везде сосредоточивает в своих руках большую часть крестьянского скота и имеет больше возможности расходовать свой труд на улучшение хозяйства. Поэтому, если мы знаем, например, что пореформенное «крестьянство» в одно и то же время и создавало контингент безлошадных и бесскотных дворов и «возвышало сельскохозяйственную культуру», переходя к удобрению земли, то это с полной ясностью указывает нам, что «прогрессивные течения» знаменуют просто-напросто прогресс сельской буржуазии. Ещё явственнее сказывается это на распределении улучшенных сельскохозяйственных орудий, о которых есть тоже данные в пермской статистике. Данные эти однако собраны не по всей земледельческой части уезда, а лишь по 3‑му, 4‑му и 5‑му районам его, обнимающим 15 076 дворов из 23 574. Улучшенные орудия зарегистрированы следующие: веялок 1049, сортировок 225 и молотилок 354, всего 1628. Распределение по группам таково:

Ещё иллюстрация к тому «народническому» положению г-на В. В., будто улучшенными орудиями пользуются «все» крестьяне!

Данные о «промыслах» позволяют нам на этот раз выделить два основных типа «промыслов», знаменующие 1) превращение крестьянства в сельскую буржуазию (владение торгово-промышленным заведением) и 2) превращение крестьянства в сельский пролетариат (продажа рабочей силы, так называемые «земледельческие промыслы»). Вот распределение по группам этих «промышленников» диаметрально противоположного типа:

Сопоставление этих данных с данными о распределении посева и о найме рабочих показывает нам опять-таки, что разложение крестьянства создаёт внутренний рынок для капитализма.

Мы видим также, как глубоко извращается действительность, когда самые разнородные типы занятий сливаются в одну кучу под именем «промыслов», или «заработков», когда «соединение земледелия с промыслами» изображается (как, например, у гг. В. В. и Н. —она) как нечто само себе равное, однородное и исключающее капитализм.

Укажем в заключение на однородность данных по Екатеринбургскому уезду. Если мы выделим из 59 709 дворов уезда безземельных (14 601 двор), имеющих только покос (15 679 дворов) и запускающих весь надел (1612 дворов), то получим об остальных 27 817 дворах такие данные: 20 тыс. дворов несеющих и малосеющих (до 5 дес.) имеют всего 41 тыс. десятин посева из 124 тыс. дес., т. е. менее 1/3. Напротив, 2859 зажиточных дворов (с посевом более 10 дес.) имеют 49 751 дес. посева, имеют 53 тыс. дес. аренды из всего количества 67 тыс. дес. (в том числе 47 тыс. дес. из 55 тыс. дес. арендованных крестьянских земель). Распределение двух противоположных типов «промыслов», а равно и дворов с батраками, оказывается по Екатеринбургскому уезду вполне однородным с распределением этих показателей разложения по Красноуфимскому уезду.

V ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО ОРЛОВСКОЙ ГУБЕРНИИ

В нашем распоряжении находится 2 сборника по Елецкому и Трубчевскому уездам этой губернии, дающие группировку крестьянских дворов по количеству рабочих лошадей.[4]

Соединяя оба эти уезда вместе, приводим общие данные по группам:

Отсюда видно, что общие отношения между группами и здесь те же самые, какие мы видели раньше (концентрация купчей и арендованной земли зажиточными, переход к ним земли от бедноты и т. д.). Совершенно однородны также отношения между группами и по отношению к наёмному труду, к «промыслам» и к «прогрессивным течениям» в хозяйстве:

Итак, и в Орловской губернии мы видим разложение крестьянства на два полярно противоположных типа: с одной стороны, на сельский пролетариат (забрасывание земли и продажа рабочей силы), с другой стороны, на крестьянскую буржуазию (покупка земли, аренда в значительных размерах, особенно аренда наделов, улучшение хозяйства, наём батраков и подёнщиков, опущенных здесь, присоединение к земледелию торгово-промышленных предприятий). Но размер земледельческого хозяйства у крестьян здесь вообще гораздо ниже чем в вышеприведённых случаях; крупных посевщиков несравненно меньше, и разложение крестьянства если судить по этим двум уездам, представляется поэтому более слабым. Мы говорим: «представляется» вот на каких основаниях: во-1‑х, если здесь мы наблюдаем, что «крестьянство» превращается гораздо быстрее в сельский пролетариат, выделяя едва заметные группы сельских буржуа, то зато мы видели уже и обратные примеры, когда особенно заметным становится этот последний полюс деревни. Во-2‑х, здесь разложение земледельческого крестьянства (мы ограничиваемся в этой главе именно земледельческим крестьянством) затемняется «промыслами», которые достигают особого развития (40% семей). А в «промышленники» и здесь попадает, рядом с большинством наёмных рабочих, меньшинство торговцев, скупщиков, предпринимателей, хозяев и пр. В-З-х, здесь разложение крестьянства затемняется вследствие отсутствия данных о тех сторонах местного земледелия, которые всего сильнее связаны с рынком. Развитие торгового, рыночного земледелия направлено здесь не на расширение посевов для сбыта зёрна, а на производство конопли. С этим продуктом связано здесь наибольшее количество торговых операций, а данные таблиц, приведённых в сборнике, не выделяют именно этой стороны земледелия у разных групп. «Конопляники доставляют главный доход крестьянам» (т. е. денежный доход), «на возделывание конопли обращено главное внимание крестьян… Весь навоз… идёт на удобрение конопляников», «под коноплю» делаются всюду займы, коноплёй уплачиваются долги. Для удобрения конопляников зажиточные крестьяне покупают навоз у бедноты, конопляники сдаются и арендуются в своих и чужих общинах, обработкой конопли занята часть тех «промышленных заведений», о концентрации которых мы говорили. Ясно, насколько неполна та картина разложения, в которой нет сведений именно о главном торговом продукте местного земледелия.

VI ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО ВОРОНЕЖСКОЙ ГУБЕРНИИ

Сборники по Воронежской губернии отличаются особенной полнотой сведений и обилием группировок. Кроме обычной группировки по наделу мы имеем по нескольким уездам группировку по рабочему скоту, по работникам (по рабочим силам семей), по промыслам (не занимающиеся промыслами; занимающиеся промыслами: а) сельскохозяйственными, Б) смешанными и с) торгово-промышленными), по батракам (хозяйства с нанимающимися в батраки; — без батраков и без нанимающихся в батраки; — с нанятыми батраками). Последняя группировка проведена по наибольшему числу уездов, и на первый взгляд можно бы думать, что она наиболее пригодна для изучения разложения крестьянства. На деле однако это не так: группа хозяйств, отпускающих батраков, далеко не обнимает всего сельского пролетариата, ибо в неё не входят хозяйства, отпускающие подёнщиков, чернорабочих, фабрично-заводских рабочих, рабочих по строительным и земляным работам, прислугу и т. д. Батраки составляют лишь часть наёмных рабочих, поставляемых «крестьянством». Группа хозяйств, нанимающих батраков, тоже крайне неполна, ибо в неё не входят хозяйства, нанимающие подёнщиков. Нейтральная группа (не отпускающая и не нанимающая батраков) сливает вместе по каждому уезду десятки тысяч семей, соединяя тысячи безлошадных с тысячами многолошадных, соединяя арендующих землю и сдающих её, соединяя земледельцев и неземледельцев, соединяя тысячи наёмных рабочих и меньшинство хозяев и т. д. Общие «средние» для всей нейтральной группы получаются, например, от сложения вместе дворов безземельных или имеющих 3—4 дес. на 1 двор (надельной и купчей земли всего) с дворами, которые имеют свыше 25, 50 десятин надельной земли и прикупают в собственность десятки и сотни десятин земли, — от сложения вместе дворов с 0,8—2,7 штуками всего скота на семью и дворов с 12—21 штуками всего скота. Понятно, что при помощи таких «средних» нельзя представить разложения крестьянства, и нам приходится взять группировку по рабочему скоту, как наиболее приближающуюся к группировке по размерам земледельческого хозяйства. В нашем распоряжении находятся 4 сборника с такой группировкой (по Землянскому, Задонскому, Нижнедевицкому и Коротоякскому уездам), из которых мы должны выбрать Задонский уезд, ибо по остальным не дано отдельных сведений о купчей и сдаваемой земле по группам. Ниже мы приведём сводные данные о всех этих 4‑х уездах, и читатель увидит, что выводы из них получаются те же самые. Вот общие данные о группах по Задонскому уезду (15 704 двора, 106 288 душ об. пола, 135 656 дес. надельной земли, 2882 дес. купчей, 24 046 дес. арендованной, 6482 дес. сданной земли).

Отношения между группами и здесь однородны с предыдущими губерниями и уездами (концентрация купчей земли и аренды, переход надельной земли от сдающих её несостоятельных к арендующим и зажиточным крестьянам и т. д.), но значение зажиточного крестьянства оказывается здесь несравненно более слабым. Крайне ничтожные размеры земледельческого хозяйства крестьян естественно выдвигают даже вопрос, относится ли местное крестьянство к земледельцам, а не к «промышленникам»? Вот данные о «промыслах», — сначала о распределении их по группам.

Распределение улучшенных орудий и двух противоположных типов «промыслов» (продажа рабочей силы и торгово-промышленное предпринимательство) и здесь таково же, как в вышерассмотренных данных. Громадный процент хозяйств с «промыслами», преобладание хозяйств, покупавших хлеб, над хозяйствами, продававшими хлеб, преобладание денежного дохода от «промыслов» над денежным доходом от земледелия, — всё это даёт основание считать этот уезд скорее «промысловым», чем земледельческим. Посмотрим, однако, что это за промыслы? В «Сборнике оценочных сведении по крестьянскому землевладению в Землянском, Задонском, Коротоякском и Нижнедевицком уездах» дан перечень всех профессий «промышленников» и местных и отхожих (всего 222 профессии), с распределением их на группы по наделу, с указанием размеров заработка в каждой профессии. Из этого перечня видно, что громадное большинство крестьянских «промыслов» состоит в работе по найму. Из 24 134 «промышленников» в Задонском уезде — 14 135 батраков, возчиков, пастухов, чернорабочих, 1813 строительных рабочих, 298 городских, заводских и других рабочих, 446 находится в частном услужении, 301 нищий и т. д. Другими словами, громадное большинство «промышленников» — представители сельского пролетариата, наёмные рабочие с наделом, продающие свою рабочую силу сельским и индустриальным предпринимателям. Таким образом, если мы берём отношение между различными группами крестьянства в данной губернии или в данном уезде, то мы везде видим типичные черты разложения, как в многоземельных степных губерниях, с громадными сравнительно посевами крестьян, так и в наиболее малоземельных местностях, с миниатюрными размерами крестьянских «хозяйств»; несмотря на самое глубокое различие аграрных и сельскохозяйственных условий, отношение высшей группы крестьянства к низшей везде одинаково. Если же мы сравниваем различные местности, то в одних особенно рельефно сказывается образование из крестьян сельских предпринимателей, — а в других — образование сельского пролетариата. Само собой разумеется, что в России, как и во всякой другой капиталистической стране, последняя сторона процесса разложения захватывает несравненно большее число мелких земледельцев (и, вероятно, большее число местностей), чем первая.

VII ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО НИЖЕГОРОДСКОЙ ГУБЕРНИИ

По трём уездам Нижегородской губернии — Княгининскому, Макарьевскому и Васильскому — данные земско-статистической подворной переписи сведены в групповую таблицу, разделяющую крестьянские хозяйства (только надельные и притом только крестьян, живущих в своей деревне) на 5 групп по рабочему скоту.

Соединяя вместе эти три уезда, получаем следующие данные о группах хозяйств (в трёх названных уездах данные эти охватывают 52 260 дворов, 294 798 душ об. пола. Надельной земли — 433 593 дес., купчей — 51 960 дес., арендованной — 86 007 дес., считая аренду всякой земли, и надельной и вненадельной, и пашни и покосов; сданной — 19 274 дес.):

И здесь, следовательно, мы видим, что зажиточное крестьянство, несмотря на то, что оно лучше обеспечено надельной землёй (процентная доля надельной земли в высших группах выше процентной доли их населения), концентрирует купчую землю (у 9,6% зажиточных дворов — 46,2% купчей земли, тогда как у 2/з дворов неимущего крестьянства менее четвёртой части всей купчей земли), концентрирует и аренду, «собирает» и надельную землю, сдаваемую беднотой, и, благодаря всему этому, действительное распределение земли, находящейся в пользовании «крестьянства», оказывается совсем непохожим на распределение надельной земли. Безлошадные в действительности имеют в своём распоряжении меньшее количество земли, чем обеспеченный им законом надел. Однолошадные и двухлошадные увеличивают своё землевладение только на 10—30% (с 8,1 дес. до 9,4 дес., с 10,5 дес. до 13,8 дес.), тогда как зажиточные крестьяне увеличивают своё землевладение в полтора — два раза. Тогда как различия между группами по количеству надельной земли были ничтожны, — различия между ними по действительным размерам земледельческого хозяйства оказываются громадными, как это видно из вышеприведённых данных о скоте и из нижеследующих данных о посеве:

Различие между группами по размеру посева оказывается ещё больше, чем по размеру их действительного землевладения и землепользования, не говоря уже о различиях по размеру надела. Это ещё и ещё раз показывает нам полную непригодность группировки по надельному землевладению, «уравнительность» которого превратилась теперь в одну юридическую фикцию. Остальные столбцы таблицы показывают, каким образом происходит в крестьянстве «соединение земледелия с промыслом»: зажиточное крестьянство соединяет торговое и капиталистическое земледелие (высокий процент дворов с батраками) с торгово-промышленными предприятиями, тогда как беднота соединяет продажу своей рабочей силы («отхожие заработки») с ничтожными размерами посевов, т. е. превращается в батраков и подёнщиков с наделом. Заметим, что отсутствие правильного понижения процента дворов с отхожими заработками объясняется чрезвычайным разнообразием этих «заработков» и «промыслов» нижегородского крестьянства: помимо сельскохозяйственных рабочих, чернорабочих, строительных и судовых рабочих и пр., в число промышленников здесь входит сравнительно очень значительное число «кустарей», владельцев промышленных мастерских, торговцев, скупщиков и т. д. Понятно, что смешение столь различного типа «промышленников» нарушает правильность данных о «дворах с заработками».

К вопросу о различиях в земледельческом хозяйстве разных групп крестьян заметим, что в Нижегородской губернии «удобрение составляет одно из главнейших условий, определяющих степень производительности пахотных полей». Средний сбор ржи правильно повышается по мере увеличения удобрения: при 300—500 возах навоза на 100 дес. надела сбор ржи равен 47,1 меры с 1 дес., а при 1500 и более возов — 62,7 меры. Ясно поэтому, что различие между группами по размеру земледельческого производства должно быть ещё выше, чем различие по размеру посева, и что нижегородские статистики делали большую ошибку, изучая вопрос об урожайности крестьянских полей вообще, а не полей несостоятельного и зажиточного крестьянства в отдельности.

VIII ОБЗОР ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИХ ДАННЫХ ПО ДРУГИМ ГУБЕРНИЯМ

Как заметил уже читатель, мы пользуемся при изучении разложения крестьянства исключительно земско-статистическими подворными переписями, если они охватывают более или менее значительные районы, если они дают достаточно подробные сведения о важнейших признаках разложения и если (что особенно важно) они обработаны так, чтобы можно было выделить различные группы крестьян по их хозяйственной состоятельности. Изложенные выше данные, относящиеся к 7 губерниям, исчерпывают земско-статистический материал, который удовлетворяет этим условиям и которым мы имели возможность пользоваться. В интересах полноты, укажем теперь вкратце и на остальные, менее полные, данные подобного же рода (т. е. основанные на сплошных подворных переписях).

По Демянскому уезду Новгородской губернии мы имеем групповую таблицу о крестьянских хозяйствах по числу лошадей. Здесь нет сведений об аренде и сдаче земли (в десятинах), но и те данные, которые имеются, свидетельствуют о полной однородности отношений между зажиточным и неимущим крестьянством в этой губернии по сравнению с другими губерниями. И здесь, например, от низшей группы к высшей (от безлошадных к имеющим 3 и более лошадей) повышается процент хозяйств с купчей и арендованной землёй, несмотря на то, что многолошадные выше среднего обеспечены надельной землёй. У 10,7% дворов с 3 и более лошадьми, при 16,1% всего населения, имеется 18,3% всей надельной земли, 43,4% купчей земли, 26,2% арендованной земли (если можно судить о ней по размерам посева ржи и овса на арендованной земле), 29,4% всего числа «промышленных построек», тогда как у 51,3% безлошадных и однолошадных дворов, при 40,1% населения, лишь 33,2% надельной земли, 13,8% купчей земли, 20,8% арендованной (в указанном смысле), 28,8% «промышленных построек». Другими словами, и здесь зажиточное крестьянство «собирает» землю и соединяет с земледелием торгово-промышленные «промыслы», а неимущее — бросает землю и превращается в наёмных рабочих (процент «лиц с промыслами» понижается от низшей группы к высшей, от 26,6% у безлошадных до 7,8% у имеющих 3 и более лошадей). Неполнота этих данных заставляет нас не включать их в нижеследующую сводку материала о разложении крестьянства.

По той же причине не включаем мы и данные о части Козелецкого уезда Черниговской губернии. Отношения между группами и здесь те же самые: у 36,8% дворов без рабочего скота, при 28,8% населения — 21% собственной и надельной земли, 7% арендованной земли, зато 63% всего количества сданной этими 8717 дворами земли. У 14,3% дворов с 4 и более штуками рабочего скота, при 17,3% населения, 33,4% собственной и надельной земли, 32,1% арендной и лишь 7% сданной земли. К сожалению, остальные дворы (с 1—3 штуками рабочего скота) не подразделены на более мелкие группы.

В «Материалах по исследованию землепользования и хозяйственного быта сельского населения Иркутской и Енисейской губерний» есть весьма интересная групповая таблица (по числу рабочих лошадей) крестьянских и поселенских хозяйств в четырёх округах Енисейской губернии. Весьма интересно наблюдать, что отношения зажиточного сибиряка к поселенцу (а в этих отношениях вряд ли бы и самый ярый народник решился искать пресловутой общинности!) — в сущности совершенно тождественны с отношениями наших зажиточных общинников к их безлошадным и однолошадным «собратам». Соединяя вместе поселенцев и крестьян-старожилов (такое соединение необходимо потому, что первые служат рабочей силой для вторых), мы получаем знакомые черты высших и низших групп. У 39,4% дворов низших групп (безлошадных, с 1 и 2 лошадьми), при 24% населения, лишь 6,2% всей запашки и 7,1% всего скота, тогда как у 36,4% дворов с 5 и более лошадей, при 51,2% населения, — 73% запашки и 74,5% всего скота. Последние группы (5—9, 10 и более лошадей), при 15—36 дес. запашки на 1 двор, прибегают в широких размерах к наёмному труду (30—70% хозяйств с наёмными рабочими), тогда как три низшие группы, при 0-0,2—3—5 дес. запашки на 1 двор, отпускают рабочих (20—35— 59% хозяйств). Данные об аренде и сдаче земли представляют единственное, встреченное нами, исключение из правила (о концентрации аренды зажиточными), и это — такое исключение, которое подтверждает правило. Дело в том, что в Сибири нет именно тех условий, которые создали это правило, нет обязательного и «уравнительного» надела, нет сложившейся частной собственности на землю. Зажиточный крестьянин не покупает и не арендует земли, а захватывает её (так было, по крайней мере, до сих пор); сдача-аренда земли носит скорее характер соседских обменов, и потому групповые данные об аренде и сдаче не показывают никакой законосообразности.

По трём уездам Полтавской губернии мы можем приблизительно определить распределение посева (зная число хозяйств с разными размерами посева, определёнными в сборниках «от — до» такого-то числа десятин, и помножая число дворов каждого подразделения на среднюю величину посева между указанными пределами). Получатся такие данные о 76 032 дворах (все поселяне, без мещан) с 362 298 дес. посева: 31 001 дворов (40,8%) не имеют посева или сеют лишь до 3 дес. на 1 двор, у них всего 36 040 дес. посева (9,9%); 19 017 дворов (25%) сеют свыше 6 дес. на 1 двор, у них 209 195 дес. посева (57,8%). Распределение посева оказывается очень похожим на то, которое мы видели в Таврической губернии, несмотря на меньшие, в общем, размеры посевов. Понятно, что столь неравномерное распределение возможно лишь при концентрации купчей и арендованной земли в руках меньшинства. Мы не имеем полных данных об этом, ибо в сборниках нет группировки дворов по хозяйственной состоятельности, и должны ограничиться следующими данными по Константино- градскому уезду. В главе о хозяйстве сельских сословий составитель сборника сообщает такой факт: «Вообще, если разделить аренды на три разряда: аренды, в которых приходится на участника: 1) до 10 дес., 2) от 10 до 30 дес. и 3) более 30 дес., то для каждого из этих разрядов получатся следующие данные:

Комментарии излишни.

По Калужской губ. имеем лишь следующие, весьма отрывочные и неполные данные о посеве хлебов у 8626 дворов (около У20 всего числа крестьянских дворов в губернии).

Группы дворов по размеру посева по Калужской губернии

То есть, у 21,6% дворов, при 30,6% населения, — 36,6% рабочих лошадей, 45,1% посева, 43,1% валового дохода от посевов. Ясно, что и эти цифры говорят о концентрации купчей и арендованной земли зажиточным крестьянством.

По Тверской губ., несмотря на богатство сведений в сборниках, обработка подворных переписей крайне неполна; группировки дворов по хозяйственной состоятельности нет. Этим недостатком пользуется г. Вихляев в «Сборнике стат. свед. по Тверской губ.», чтобы отрицать «дифференциацию» крестьянства, усматривать стремление к «большей равномерности» и петь гимн «народному производству» и «натуральному хозяйству». Г-н Вихляев пускается в самые рискованные и голословные суждения о «дифференциации», не только не приведя никаких точных данных о группах крестьян, но даже и не выяснив себе той элементарной истины, что разложение происходит внутри общины, что поэтому толковать о «дифференциации» и брать исключительно группировки по общинам или по волостям — просто смешно.

IX СВОДКА ВЫШЕРАЗОБРАННЫХ ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИХ ДАННЫХ О РАЗЛОЖЕНИИ КРЕСТЬЯНСТВА

Для того, чтобы сравнить между собою и свести воедино вышеприведённые данные о разложении крестьянства, мы не можем, очевидно, брать абсолютные цифры и складывать их по группам: для этого требовались бы полные данные по целой группе районов и одинаковость приёмов группировки. Мы можем сравнивать и сопоставлять только отношения между группами высшими и низшими (по владению землёй, скотом, орудиями и т. д.). Отношение, выраженное, например, тем, что 10% дворов имеют 30% посева, абстрагирует различие абсолютных цифр и потому годно для сравнения со всяким подобным отношением любой местности. Но для такого сравнения надо выделить в другой местности тоже 10% дворов, не больше и не меньше. Между тем размеры групп в разных уездах и губерниях не равны. Значит, приходится дробить эти группы, чтобы взять по каждой местности одинаковую процентную долю дворов. Условимся брать 20% дворов для зажиточного крестьянства и 50% — для несостоятельного, т. е. будем составлять из высших групп группу в 20% дворов, а из низших групп — группу в 50% дворов. Поясним этот приём на примере. Положим, что мы имеем пять групп такого размера от низшей к высшей: 30%, 25%, 20%, 15% и 10% дворов (S = 100%). Для составления низшей группы берём первую группу и % второй группы 30 + (25 • 4): 5 = 50%, а для составления высшей берём последнюю группу и 2/з предпоследней группы 10 + (15 • 2): 3 = 20%, причём, разумеется, и процентные доли посева, скота, орудий и пр. определяются таким же образом. То есть, если процентные доли посева, приходящиеся на указанные доли дворов, будут таковы: 15%, 20%, 20%, 21% и 24% (S = 100%), тогда на долю нашей высшей группы в 20% дворов придётся 24 + (21 • 2): 3 = 38% посева, а на долю низшей группы в 50% дворов придётся 15 + (20 • 4): 5 = 31% посева. Очевидно, что дробя таким образом наши группы, мы ни на йоту не изменяем действительных отношений между высшими и низшими слоями крестьянства. Необходимо же такое дробление, во-1‑х, потому, что мы получаем таким образом вместо 4—5—6—7 различных групп три крупные группы с ясно определёнными признаками; во-2‑х, только таким путём достигается сравнимость данных о разложении крестьянства в самых различных местностях с самыми различными условиями.

Для суждения о взаимоотношении групп мы берём следующие данные, имеющие наибольшую важность в вопросе о разложении: 1) число дворов; 2) число душ обоего пола крестьянского населения; 3) количество земли надельной; 4) купчей; 5) арендованной; 6) сданной в аренду; 7) всего землевладения или землепользования группы (надельная земля + купчая + аренда - сдача); 8) посева; 9) рабочего скота; 10) всего скота; 11) дворов с батраками; 12) дворов с заработками (выделяя, по возможности, те виды «заработков», среди которых преобладает работа по найму, продажа рабочей силы); 13) торгово-промышленных заведений, и 14) улучшенных земледельческих орудий.

Отмеченные курсивом данные («сдача земли» и «заработки») имеют отрицательное значение, показывая упадок хозяйства, разорение крестьянина и превращение его в рабочего. Все остальные данные имеют положительное значение, показывая расширение хозяйства и превращение крестьянина в сельского предпринимателя.

По всем этим данным мы вычисляем для каждой группы хозяйств процентные отношения к итогу по уезду или по нескольким уездам одной губернии и затем определяем (по описанному нами приёму), какая процентная доля земли, посева, скота и т. д. придётся на долю 20-ти процентов дворов из высших групп и 50-ти процентов дворов из низших групп.[5]

Приводим составленную таким образом таблицу, которая охватывает данные по 21‑му уезду 7‑ми губерний о 558 570 крестьянских хозяйствах с населением в 3 523 418 душ обоего пола.

Примечания к таблицам А и Б

1. По Таврической губ. сведения о сданной земле относятся только к двум уездам: Бердянскому и Днепровскому.

2. По той же губернии к улучшенным орудиям отнесены косилки и жатки.

3. По обоим уездам Самарской губернии вместо процента сданной земли взят процент сдающих надел бесхозяйных дворов.

4. По Орловской губернии количество сданной земли (а, след., и всего земли в пользовании) определено приблизительно. То же относится и к четырём уездам Воронежской губернии.

5. По Орловской губернии сведения об улучшенных орудиях имеются лишь по одному Елецкому уезду.

6. По Воронежской губернии вместо числа дворов с заработками взято (по трём уездам: Задонскому, Коротоякскому и Нижнедевицкому) число дворов, отпускающих батраков.

7. По Воронежской губернии сведения об улучшенных орудиях имеются лишь по двум уездам: Землянскому и Задонскому.

8. По Нижегородской губернии вместо дворов с «промыслами» вообще взяты дворы с отхожими промыслами.

9. По некоторым уездам вместо числа торгово-промышленных заведений пришлось взять число дворов с торгово-промышленными заведениями.

10. Когда в сборниках есть несколько граф о «заработках», — мы старались выделить те «заработки», которые наиболее точно выражают работу по найму, продажу рабочей силы.

11. Арендованная земля бралась, по возможности, вся: и надельная и вненадельная, и пашни и покосы.

12. Напоминаем читателю, что по Новоузенскому уезду исключены хуторяне и немцы; по Красноуфимскому у. взята только земледельческая часть уезда; по Екатеринбургскому у. исключены безземельные и имеющие только покос; по Трубчевскому уезду исключены пригородные общины; по Княгининскому уезду исключено промысловое село Большое Мурашкино и т. д. Исключения эти отчасти сделаны нами, отчасти обусловлены характером материала. Очевидно поэтому, что в действительности разложение крестьянства должно быть сильнее, чем это представлено в нашей таблице и диаграмме.

Для того, чтобы иллюстрировать эту сводную таблицу и сделать наглядным полную однородность отношений между высшими и низшими группами крестьянства в самых различных местностях, мы составили нижеследующую диаграмму, на которую нанесены процентные данные таблицы, (см. на стр.92. Ред.) Направо от столбца, определяющего процентные доли всего числа дворов, идёт линия, показывающая положительные признаки хозяйственной состоятельности (расширение землевладения, увеличение количества скота и т. д.), а слева идёт линия, показывающая отрицательные признаки хозяйственной силы (сдача земли, продажа рабочей силы; эти столбцы оттенены особой штриховкой). Расстояние от верхней горизонтальной линии диаграммы до каждой сплошной кривой линии показывает долю зажиточных групп в общей сумме крестьянского хозяйства, а расстояние от нижней горизонтальной линии диаграммы до каждой пунктирной кривой линии показывает долю несостоятельных групп крестьянства в общей сумме крестьянского хозяйства. Наконец, чтобы яснее изобразить общий характер сводных данных, мы провели «среднюю» линию (определённую вычислением арифметических средних из тех процентных данных, которые занесены на диаграмму. «Средняя» линия для отличия от остальных окрашена в красный цвет). Эта «средняя» линия показывает нам, так сказать, типичное разложение современного русского крестьянства.

Теперь, чтобы подвести итог приведённым выше данным о разложении (§§ I—VII), рассмотрим столбец за столбцом этой диаграммы.

Первый столбец направо от столбца, указывающего проценты дворов, отмечает долю населения, приходящегося на высшую и низшую группу. Мы видим, что везде состав семей у зажиточного крестьянства оказывается выше, а у несостоятельного — ниже среднего. О значении этого факта мы уже говорили. Добавим, что было бы неправильно брать за единицу для всех сопоставлений не двор, семью, а 1 душу населения (как любят делать народники). Если расход зажиточной семьи увеличивается вследствие большего состава семей, то, с другой стороны, масса расходов в большесемейном дворе сокращается (на постройки, на домашнее обзаведение и хозяйство и пр. и пр. Особенно подчёркивают выгодность в хозяйственном отношении больших семей Энгельгардт в «Письмах из деревни» и Трирогов в книге «Община и подать»). Поэтому брать за единицу сопоставлений 1 душу населения, не принимая во внимание этого сокращения расходов, — это значит искусственно и фальшиво приравнивать положение «души» в большой и малой семье. Впрочем, диаграмма ясно показывает, что зажиточная группа крестьянства концентрирует гораздо большую долю земледельческого производства, чем это следовало бы по расчёту на одну душу населения.

Следующий столбец — надельная земля. В распределении её замечается наибольшая уравнительность, как это и должно быть в силу юридических свойств надела. Однако даже здесь начинается процесс вытеснения бедноты зажиточными: везде мы видим, что высшие группы владеют несколько большей долей надельной земли, чем их доля населения, а низшие группы — несколько меньшей. «Община» подаётся в сторону интересов крестьянской буржуазии. Но по сравнению с действительным землевладением, неравномерность в распределении надельной земли ещё совершенно ничтожна. Распределение надела не даёт (как это ясно видно из диаграммы) никакого понятия о действительном распределении земли и хозяйства.

Далее — столбец о купчей земле. Повсюду она концентрируется зажиточными: пятая часть дворов держит в своих руках около 6 или 7 десятых всех крестьянских купчих земель, тогда как на долю половины дворов бедноты приходится maximum 15%! Можно судить поэтому, какое значение имеют «народнические» хлопоты о том, чтобы «крестьянство» могло покупать как можно больше земли и как можно дешевле.

Следующий столбец — аренда. И здесь мы видим везде концентрацию земли зажиточными (на одну пятую долю дворов 5—8 десятых всей арендованной земли), которые к тому же снимают землю дешевле, как мы видели выше. Это перебивание аренды крестьянской буржуазией наглядно доказывает, что «крестьянская аренда» носит промышленный характер (покупка земли для продажи продукта). Говоря это, мы вовсе однако не отрицаем факта аренды из нужды. Напротив, диаграмма показывает нам совершенно иной характер аренды у бедноты, которая цепляется за землю (на % дворов 1—2 десятых всей аренды). Есть крестьянин и крестьянин.

Противоречивое значение аренды в «крестьянском хозяйстве» особенно выступает при сличении столбца об аренде со столбцом о сдаче земли (первый столбец слева, т. е. среди отрицательных признаков). Здесь мы видим как раз обратное: главные сдатчики земли — низшие группы (на Vi дворов 7—8 десятых сданной земли), которые стремятся отделаться от надела, переходящего (вопреки запрещениям и стеснениям закона) в руки хозяев. Итак, когда нам говорят, что «крестьянство» арендует землю и «крестьянство» же сдаёт землю, то мы знаем, что первое относится главным образом к крестьянской буржуазии, второе — к крестьянскому пролетариату.

Отношение купли, аренды и сдачи земли к наделу определяет и действительное землевладение групп (столбец 5‑й справа). Везде мы видим, что действительное распределение всей находящейся в распоряжении крестьян земли не имеет уже ничего общего с «уравнительностью» надела. На долю 20% дворов приходится от 35% до 50% всей земли, а на долю 50% дворов — от 20% до 30%. В распределении посева (следующий столбец) оттеснение высшею группой низшей выступает ещё резче, — вероятно, потому, что неимущее крестьянство часто не в состоянии хозяйственно пользоваться своей землёй и забрасывает её. Оба столбца (о всём землевладении и о посеве) показывают, что покупка и аренда земли ведут к уменьшению доли низших групп в общей системе хозяйства, т. е. к оттеснению их зажиточным меньшинством. Это последнее играет уже теперь главенствующую роль в крестьянском хозяйстве, сосредоточивая в своих руках почти такую же долю посева, как и все остальное крестьянство, вместе взятое.

Два следующие столбца показывают распределение в крестьянстве рабочего скота и всего скота. Процентные доли скота очень незначительно отличаются от процентных долей посева: это и не могло быть иначе, так как количество рабочего скота (а также и всего скота) определяет размер посева и в свою очередь определяется им.

Следующий столбец показывает долю разных групп крестьянства в общей сумме торговых и промышленных заведений. Пятая часть дворов (зажиточная группа) сосредоточивает около ½ этих заведений, а ½ дворов бедноты — лишь около 1/5,[6]

то есть «промыслы», выражающие превращение крестьянства в буржуазию, сосредоточиваются преимущественно в руках наиболее состоятельных земледельцев. Зажиточные крестьяне вкладывают, следовательно, капитал и в земледелие (покупка земли, аренда, наём рабочих, улучшение орудий и пр.), и в промышленные заведения, и в торговлю, и в ростовщичество: торговый и предпринимательский капитал находятся в тесной связи, и от окружающих условий зависит, какая из этих форм капитала получает преобладание.

Данные о дворах с «заработками» (первый столбец слева, в числе отрицательных признаков) характеризуют тоже «промыслы», имеющие однако противоположное значение, знаменующие превращение крестьянина в пролетария. Эти «промыслы» сосредоточены в руках бедноты (на 50% дворов 60—90% всего числа дворов с заработками), тогда как зажиточные группы принимают в них ничтожное участие (не надо забывать, что мы не могли точно отделить хозяев от рабочих и в этом разряде «промышленников»). Стоит сопоставить данные о «заработках» с данными о «торгово-промышленных заведениях», чтобы видеть полную противоположность двух типов «промыслов», чтобы понять, какую невероятную путаницу создаёт обычное смешение этих типов.

Дворы с батраками оказываются везде сосредоточенными в группе зажиточного крестьянства (на 20% дворов 5—7 десятых всего числа батрацких хозяйств), которое (несмотря на свою болыпесемейность) не может существовать без «дополняющего» его класса сельскохозяйственных рабочих. Мы видим здесь наглядное подтверждение тому положению, которое высказано было выше: именно, что сопоставлять число батрацких хозяйств с общим числом крестьянских «хозяйств» (в том числе и с «хозяйствами» батраков) — нелепо. Гораздо правильнее сопоставлять число батрацких хозяйств с одной пятой долей крестьянских дворов, ибо зажиточное меньшинство сосредоточивает около % или даже 2/з всего числа батрацких хозяйств. Предпринимательский наём рабочих в крестьянстве далеко превосходит наём рабочих из нужды, по недостатку семейных рабочих: на долю 50% неимущего и малосемейного крестьянства падает лишь около х/ю всего числа батрацких хозяйств (и здесь, впрочем, в число неимущих попали лавочники, промышленники и пр., нанимающие рабочих вовсе не из нужды).

Последний столбец, показывающий распределение улучшенных орудий, мы могли бы озаглавить, по примеру г. В. В., так: «прогрессивные течения в крестьянском хозяйстве». Наиболее «справедливым» оказывается распределение этих орудий в Новоузенском уезде Самарской губернии, где у пятой части зажиточных дворов — только 73 орудия из 100, а у половины дворов бедноты — целых три штуки из сотни.

Переходим к сравнению различных местностей по степени крестьянского разложения. На диаграмме явственно выделяются в этом отношении два рода местностей: в Таврической, Самарской, Саратовской и Пермской губерниях разложение земледельческого крестьянства оказывается заметно сильнее, чем в Орловской, Воронежской, Нижегородской губерниях. Линии первых четырёх губерний идут на диаграмме ниже средней красной линии, а линии последних трёх губерний идут выше средней, т. е. показывают меньшее сосредоточение хозяйства в руках зажиточного меньшинства. Первого рода местности — наиболее многоземельные и строго земледельческие (в Пермской губернии выделены земледельческие части уездов), с экстенсивным характером земледелия. При таком характере земледелия разложение земледельческого крестьянства легко учитывается и сказывается поэтому наглядно. Наоборот, в местностях второго рода мы видим, с одной стороны, такое развитие торгового земледелия, которое нашими данными не учитывается, например, посевы конопли в Орловской губернии. С другой стороны, мы видим здесь громадное значение «промыслов», как в смысле работы по найму (Задонский уезд Воронежской губ.), так и в смысле неземледельческих занятий (Нижегородская губерния). Значение обоих этих обстоятельств в вопросе о разложении земледельческого крестьянства громадно. О первом (различия формы торгового земледелия и сельскохозяйственного прогресса в различных местностях) мы уже говорили. Значение второго (роль «промыслов») не менее очевидно. Если в данной местности масса крестьянства состоит из батраков, подёнщиков или промысловых наёмных рабочих с наделом, то разложение земледельческого крестьянства выразится здесь, разумеется, очень слабо. Но для правильного представления о деле надо сопоставить этих типичных представителей сельского пролетариата с типичными представителями крестьянской буржуазии. Воронежский подёнщик с наделом, уходящий на «заработки» на юг, должен быть сопоставлен с таврическим крестьянином, производящим громадные посевы. Калужский, нижегородский, ярославский плотник должен быть сопоставлен с ярославским, московским огородником или крестьянином, держащим скот для продажи молока, и т. д. Точно так же, если масса местного крестьянства занята обрабатывающей промышленностью, получая от своих наделов лишь небольшую часть средств к жизни, — то данные о разложении земледельческого крестьянства должны быть дополнены данными о разложении промыслового крестьянства. В V главе мы и займёмся этим последним вопросом, теперь же нас занимает лишь разложение типично земледельческого крестьянства.

Диаграмма, изображающая таблицы А и Б

(см. диаграмму на стр.92. Ред.)

• Сплошные линии показывают в процентах (считая от верхней горизонтальной линии) долю зажиточного крестьянства в общей сумме земли, посева, скота и т. д.

• Пунктирные линии показывают в процентах (считая от нижней горизонтальной линии) долю неимущего крестьянства в общей сумме земли, посева, скота и т. д.

• Чёрные линии показывают степень разложения по отдельным уездам или группам уездов, номера которых (1—7) показаны в таблицах А и Б.

• Красные линии показывают «среднюю» степень разложения (т. е. арифметические средние из тех процентных данных, которые занесены на диаграмму).

Процентные отношения к итогам по уездам или по группам уездов[7]

X ИТОГОВЫЕ ДАННЫЕ ЗЕМСКОЙ СТАТИСТИКИ И ВОЕННО-КОНСКОЙ ПЕРЕПИСИ

Мы показали, что отношения между высшей и низшей группами крестьянства отмечаются именно теми чертами, которые характерны для отношений сельской буржуазии к сельскому пролетариату, — что эти отношения замечательно однородны в самых различных местностях с самыми различными условиями; — что даже числовые выражения этих отношений (т. е. процентные доли групп в общем количестве посева, скота и пр.) колеблются в очень небольших, сравнительно, пределах. Естественно является вопрос: насколько эти данные об отношениях между группами в разных местностях можно утилизировать для составления представления о группах, на которые распадается всё русское крестьянство? Другими словами: по каким сведениям можно судить о составе и взаимоотношении высшей и низшей группы во всём русском крестьянстве?

Сведений этих у нас очень мало, так как в России не производится сельскохозяйственных переписей, которые бы подвергали массовому учёту все земледельческие хозяйства страны. Единственный материал для суждения о тех хозяйственных группах, на которые распадается наше крестьянство, это — сводные данные земской статистики и военно-конской переписи о распределении рабочего скота (или лошадей) между крестьянскими дворами. Как ни скуден этот материал, тем не менее и из него возможны небезынтересные выводы (конечно, очень общие, приблизительные, валовые), особенно благодаря тому, что отношения между многолошадным и малолошадным крестьянством были уже подвергнуты анализу и оказались замечательно однородными в самых различных местностях.

По данным «Сводного сборника хозяйственных сведений по земским подворным переписям» г-на Благовещенского, земские переписи охватили 123 уезда в 22 губерниях с 2 983 733 крестьянскими дворами и 17 996 317 душами об. пола населения. Но данные о распределении дворов по рабочему скоту не везде однородны. Именно, в трёх губерниях мы должны выкинуть 11 уездов, по которым распределение дано не на четыре, а только на три группы. По остальным же 112 уездам в 21 губернии мы получили следующие сводные данные, относящиеся почти к 2,5 миллионам дворов с 15 миллионами населения:

Эти данные охватывают немногим менее четвёртой части всего числа крестьянских дворов в Европейской России («Свод статистических материалов, касающихся экономического положения сельского населения Европейской России» — издание канцелярии комитета министров. СПБ. 1894 — считает в 50 губ. Европейской России 11 223 962 двора в волостях, в том числе крестьянских 10 589 967 дворов). По всей России мы имеем данные о распределении лошадей между крестьянами в «Статистике Российской империи. XX. Военно-конская перепись 1888 г.» и тоже: «Стат. Росс. ими. XXXI. Военно-конская перепись 1891 г.». Первое издание содержит обработку данных, собранных в 1888 г. о 41 губ. (в том числе 10 губ. Царства Польского), а второе — о 18 губ. Европ. России плюс Кавказ, Калмыцкая степь и Область Войска Донского.

Выделяя 49 губерний Европ. России (по Донской области сведения не полны) и соединяя вместе данные 1888 и 1891 годов, получаем следующую картину распределения всего числа лошадей, принадлежащих крестьянам в сельских обществах.

В 49 губерниях Европейской России

Итак, по всей России распределение рабочих лошадей в крестьянстве оказывается очень близким к той «средней» величине разложения, которую мы вывели выше на нашей диаграмме. В действительности разложение оказывается даже несколько глубже: в руках 22‑х процентов дворов (2,2 миллиона дворов из 10,2 миллионов) сосредоточено 9,5 миллионов лошадей из 17-ти миллионов, т. е. 56,3% всего числа. Громадная масса в 2,8 миллиона дворов совсем обделена, а у 2,9 миллиона однолошадных дворов лишь 17,2% всего числа лошадей[8].

Опираясь на выведенные выше законосообразности в отношениях между группами, мы можем теперь определить настоящее значение этих данных. Если пятая доля дворов сосредоточивает половину всего числа лошадей, то отсюда безошибочно можно заключить, что в её руках не менее (а вероятно более) половины всего земледельческого производства крестьян. Такая концентрация производства возможна только при концентрации в руках этого состоятельного крестьянства большей части купчих земель и крестьянской аренды как вненадельных, так и надельных земель. Именно это состоятельное меньшинство главным образом покупает и арендует земли, несмотря на то, что оно, наверное, наилучше обеспечено надельной землёй. Если «средний» русский крестьянин в самый хороший год едва-едва сводит концы с концами (да и то неизвестно, сводит ли), то это состоятельное меньшинство, обеспеченное значительно выше среднего, не только оплачивает все расходы самостоятельным хозяйством, но и получает избытки. А это значит, что оно является товаропроизводителем, что оно производит земледельческие продукты на продажу. Мало того: оно превращается в сельскую буржуазию, соединяя с сравнительно крупным земельным

хозяйством торгово-промышленные предприятия, — мы видели, что именно такого рода «промыслы» наиболее типичны для русского «хозяйственного» мужика. Несмотря на наибольший размер семей, на наибольшее число семейных работников (состоятельное крестьянство всегда характеризуется этими признаками, и на 1/5 долю дворов должна прийтись большая доля населения, примерно около 3/10), — это состоятельное меньшинство в наибольших размерах пользуется трудом батраков и подёнщиков. Из всего числа русских крестьянских хозяйств, прибегающих к найму батраков и подёнщиков, значительное большинство должно прийтись на долю этого состоятельного меньшинства. Мы вправе сделать этот вывод как на основании предыдущего анализа, так и из сопоставления доли населения в этой группе с долой рабочего скота, а, следовательно, с долей посева и хозяйства вообще. Наконец, только это состоятельное меньшинство может принимать прочное участие в «прогрессивных течениях крестьянского хозяйства». Таково должно быть отношение этого меньшинства к остальному крестьянству, но само собою разумеется, что в зависимости от различия аграрных условий, систем сельского хозяйства и форм торгового земледелия это отношение принимает различный вид и проявляется иначе. Одно дело — основные тенденции крестьянского разложения, другое дело — формы его в зависимости от различных местных условий.

Положение безлошадного и однолошадного крестьянства как раз обратное. Мы видели выше, что земские статистики и последнее (не говоря уже о первом) относят к сельскому пролетариату. Поэтому вряд ли есть преувеличение в нашем примерном расчёте, относящем к сельскому пролетариату всех безлошадных и до ¾ однолошадных крестьян (около ½ всего числа дворов). Это крестьянство наименее обеспечено надельной землёй, зачастую сдаёт её по неимению инвентаря, семян и пр. Из общей крестьянской аренды и покупки земель ему перепадают жалкие крупицы. Своим хозяйством ему никогда не прокормиться, и главным источником средств к жизни являются у него «промыслы» или «заработки», т. е. продажа своей рабочей силы. Это — класс наёмных рабочих с наделом, батраков, подёнщиков, чернорабочих, строительных рабочих и пр. и пр.

XI СРАВНЕНИЕ ВОЕННО-КОНСКИХ ПЕРЕПИСЕЙ ЗА 1888-1891 И 1896-1900 ГОДЫ

Военно-конские переписи 1896 и 1899-1901 годов позволяют теперь сравнить новейшие данные с приведёнными выше.

Соединяя 5 южных губерний (1896) и 43 остальных (1899- 1900), получаем по 48 губерниям Европейской России следующие данные:

1896-1900 гг.

За 1888—1891 годы мы привели данные по 49 губерниям. Из них нет новейших сведений только по одной, именно Архангельской, губернии. Вычитая относящиеся к ней данные из приведённых выше, получим по тем же 48‑ми губерниям за 1888—1891 годы такую картину:

1888-1891 гг.

Сравнение 1888—1891 и 1896—1900 гг. показывает растущую экспроприацию крестьянства. Число дворов увеличилось почти на 1 миллион. Число лошадей уменьшилось, хотя и очень слабо. Число безлошадных дворов возросло особенно быстро, и процент их поднялся с 27,3% до 29,2%. Вместо 5,6 миллиона бедноты (безлошадные и однолошадные) мы имеем уже 6,6 млн. Весь прирост числа дворов пошёл на увеличение числа дворов бедноты. Процент богатых по числу лошадей дворов уменьшился. Вместо 2,2 млн. многолошадных мы имеем только 2,0 млн. Число средних и зажиточных дворов вместе (с 2 и более лош.) осталось почти без изменения (4465 тыс. в 1888-1891 гг., 4508 тыс. в 1896-1900 гг.).

Итак, выводы из этих данных получаются следующие.

Рост нищеты и экспроприации крестьянства не подлежит сомнению.

Что касается соотношения между высшей и низшей группой крестьянства, то это соотношение почти не изменилось. Если мы, по приёмам, описанным выше, составим низшие группы в 50% дворов и высшие в 20% дворов, то получим следующее. В 1888— 1891 годах у 50% дворов бедноты было 13,7% лошадей. У 20% богачей — 52,6%. В 1896—1900 годах у 50% дворов бедноты было тоже 13,7% общего числа крестьянских лошадей, а у 20% богачей — 53,2% общего числа лошадей. Соотношение групп, следовательно, почти не изменилось.

Наконец, всё крестьянство в целом стало беднее лошадьми. И число и процент многолошадных уменьшились. С одной стороны, это знаменует, видимо, упадок всего крестьянского хозяйства в Европ. России. С другой стороны, нельзя забывать, что в России число лошадей в сельском хозяйстве ненормально высоко по отношению к культурной площади. В мелкокрестьянской стране это и не могло быть иначе. Уменьшение числа лошадей является, след., до известной степени «восстановлением нормального отношения рабочего скота к количеству пашни» у крестьянской буржуазии.

Здесь уместно будет коснуться рассуждений об этом вопросе в новейших сочинениях г. Вихляева («Очерки русской с. -х. действительности») и г. Черненкова («К характеристике крестьянского хозяйства»). Они так увлеклись пестротой цифр о распределении лошадей в крестьянстве, что превратили экономический анализ в статистическое упражнение. Вместо изучения типов крестьянского хозяйства (подёнщик, средний крестьянин, предприниматель) они изучают, как любители, бесконечные столбцы цифр, точно задавшись целью удивить мир своим арифметическим усердием.

Только благодаря такой игре в цифирьки г. Черненков и мог сделать мне такое возражение, будто я «предвзятым» образом толкую «дифференциацию», как новое (а не старое) и почему-то непременно капиталистическое явление. Вольно же было г. Черненкову думать, будто я делаю выводы из статистики, забывая экономику! будто я доказываю что-либо одним лишь изменением в числе и распределении лошадей! Чтобы осмысленно взглянуть на разложение крестьянства, надо взять всё в целом: и аренду, и покупку земель, и машины, и заработки, и рост торгового земледелия, и наёмный труд. Или, может быть, для г. Черненкова это тоже не «новые» и не «капиталистические» явления?

XII ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ О КРЕСТЬЯНСКИХ БЮДЖЕТАХ

Чтобы покончить с вопросом о разложении крестьянства, рассмотрим вопрос ещё с другой стороны — по наиболее конкретным данным о крестьянских бюджетах. Мы увидим таким образом наглядно всю глубину различия между теми типами крестьянства, о которых у нас идёт речь.

В приложении к «Сборнику оценочных сведений по крестьянскому землевладению в Землянском, Задонском, Коротоякском и Нижнедевицком уездах» даны «статистические данные о составе и бюджетах типичных хозяйств», отличающиеся чрезвычайной полнотой. Из 67 бюджетов мы опускаем один, как совершенно неполный (бюджет N» 14 по Коротоякскому уезду), а остальные делим на 6 групп по рабочему скоту: а — без лошади; б — с 1 лош.; в — с 2 лош.; г — с 3 лош.; д — с 4 лош. и е — с 5 и более лошадьми (ниже для означения групп мы употребляем лишь эти литеры а — е). Группировка по этому признаку, правда, не вполне пригодна для данной местности (ввиду громадного значения «промыслов» в хозяйстве и низших и высших групп), но нам приходится взять её ради сравнимости бюджетных данных с вышеразобранными данными подворных переписей. Такая сравнимость достижима единственно при разделении «крестьянства» на группы, тогда как общие и огульные «средние» имеют совершенно фиктивное значение, как мы уже видели и увидим ниже. Отметим кстати здесь то интересное явление, что «средние» бюджетные данные почти всегда характеризуют хозяйство, стоящее выше среднего типа, т. е. изображают действительность в лучшем свете, чем она есть. Происходит это, вероятно, от того, что самое понятие «бюджет» предполагает мало-мальски уравновешенное хозяйство, а таковое нелегко найти среди бедноты. Для иллюстрации сопоставим распределение дворов по рабочему скоту по бюджетным и по остальным данным:

Ясно отсюда, что пользоваться бюджетными данными можно лишь посредством вывода средних для каждой отдельной группы крестьянства. Такой обработке мы и подвергли названные данные. Излагаем их по 3‑м рубрикам: (А) общие результаты бюджетов; (Б) характеристика земледельческого хозяйства и (В) характеристика жизненного уровня.

А. Общие данные о величине расходов и доходов таковы:

Приходится на одно хозяйство (в рублях)

Таким образом, разница в размерах бюджетов по группам оказывается громадная; если даже оставить в стороне крайние группы, всё же бюджет у д более чем впятеро выше, чем у б, тогда как состав семьи у д менее чем втрое больше, чем у б.

Посмотрим на распределение расходов[9]:

Средний размер расходов на 1 хозяйство

Достаточно взглянуть на долю расходов на хозяйство в общей сумме расходов каждой группы, чтобы видеть, что перед нами фигурируют здесь и пролетарии и хозяева: у а — расход на хозяйство лишь 14% всего расхода, а у е — 61%. О различиях в абсолютной величине расходов на хозяйство нечего и говорить. Не только у безлошадного, но и у однолошадного крестьянина этот расход ничтожен, и однолошадный «хозяин» стоит гораздо ближе к обычному (в капиталистических странах) типу батраков и подёнщиков с наделом. Отметим также весьма значительные различия в проценте расходов на пищу (у а почти вдвое больше, чем у е): как известно, высота этого процента свидетельствует о низком жизненном уровне и составляет наиболее резкое отличие бюджетов хозяина и рабочего.

Возьмём теперь состав доходов[10]:

Итак, доход от «промыслов» превышает валовой доход от земледелия в двух крайних группах: у пролетария — безлошадного и у сельского предпринимателя. «Личные промыслы» низших групп крестьян состоят, разумеется, главным образом, из работы по найму, а в числе «разных доходов» крупную статью составляет доход от сдачи земли. В общее число «хозяев-земледельцев» попадают даже такие, у которых доход от сдачи земли немногим меньше, а иногда и больше валового дохода от земледелия: например, у одного безлошадного валовой доход от земледелия — 61,9 руб., а от сдачи земли — 40 руб.; у другого — от земледелия — 31,9 руб., а от сдачи земли — 40 руб. Не надо забывать притом, что доход от сдачи земли или от батрачества идёт целиком на личные нужды «крестьянина», а из валового дохода от земледелия надо вычесть расход на земледельческое хозяйство. Произведя такое вычитание, получим у безлошадного чистый доход от земледелия — 41,99 руб., а от «промыслов» — 59,04 руб., у однолошадного — 69,37 и 49,22 руб. Уже одно сопоставление этих цифр показывает, что мы имеем перед собой типы сельскохозяйственных рабочих с наделом, покрывающим часть расходов на содержание (и понижающим благодаря этому заработную плату). Смешивать подобные типы с хозяевами (земледельцами и промышленниками) значит нарушать вопиющим образом все требования научного исследования.

На другом полюсе деревни мы видим именно таких хозяев, которые соединяют с самостоятельным земледельческим хозяйством торгово-промышленные операции, приносящие значительный (при данном жизненном уровне) доход, достигающий нескольких сот рублей. Полная неопределённость рубрики «личные промыслы» скрывает от нас различия низших и высших групп в этом отношении, но уже самые размеры доходов от этих «личных промыслов» показывают глубину этого различия (напомним, что в разряд «личных промыслов» воронежской статистики могут войти и нищенство, и батрачество, и служба в должности приказчика, управляющего и пр. и пр.).

По размерам чистого дохода опять-таки резко выделяются безлошадные и однолошадные, имеющие самые жалкие «остатки» (1-2 рубля) и даже дефициты в денежном балансе. Ресурсы этих крестьян не выше, если не ниже, ресурсов наёмных рабочих. Только начиная с двухлошадных крестьян, видим мы хоть кое-какие чистые доходы и остатки в несколько десятков рублей (без которых не может быть и речи о мало-мальски правильном ведении хозяйства). У зажиточного крестьянства размер чистых доходов достигает такой суммы (120-170 руб.), которая резко выделяет его из общего уровня русского рабочего класса.

Понятно, что соединение в одно целое рабочих и хозяев и вывод «среднего» бюджета даёт картину «умеренного довольства» и «умеренного» чистого дохода: 491 руб. дохода, 443 руб. расхода, 48 руб. избытка, в том числе 18 руб. деньгами. Но подобная средняя совершенно фиктивна. Она только прикрывает полную нищету массы низшего крестьянства (а и б, т. е. 30 бюджетов из 66), которое при ничтожном размере дохода (120-180 руб. на семью валового дохода) не в состоянии сводить концы с концами и существует, главным образом, батрачеством и подёнщиной.

Точный учёт денежных и натуральных доходов и расходов даёт нам возможность определить отношение крестьянского разложения к рынку, для которого важен только денежный доход и расход. Доля денежной части бюджета в общем бюджете оказывается по группам следующий:

Мы видим, следовательно, что процент денежного дохода и расхода (особенно правильно расхода) увеличивается от средних групп к крайним. Наиболее резко выраженный торговый характер носит хозяйство безлошадного и многолошадного хозяина, а это означает, что оба живут, главным образом, продажей товара, только у одного таким товаром является его рабочая сила, а у другого продукт, произведённый на продажу с значительным (как увидим) употреблением наёмного труда, т. е. продукт, принимающий форму капитала. Другими словами, и эти бюджеты показывают нам, что разложение крестьянства создаёт внутренний рынок для капитализма, превращая, с одной стороны, крестьянина в батрака, а, с другой стороны, в мелкого товаропроизводителя, в мелкого буржуа.

Другой не менее важный вывод из этих данных — тот, что во всех группах крестьянства хозяйство в весьма значительной степени стало уже торговым, попало в зависимость от рынка: менее 40% нигде не опускается денежная часть дохода или расхода. А этот процент следует признать высоким, ибо речь идёт о валовом доходе мелких земледельцев, в котором считано даже содержание скота, т. е. считана солома, мякина и т. п. Очевидно, что даже крестьянство средней чернозёмной полосы (где денежное хозяйство в общем развито слабее, чем в промышленной полосе или в степных окраинах) не может абсолютно существовать без купли-продажи, находится уже в полной зависимости от рынка, от власти денег. Нечего и говорить о том, какое громадное значение имеет этот факт и в какую глубокую ошибку впадают наши народники, когда они стараются замолчать его, увлекаемые своим сочувствием к натуральному хозяйству, безвозвратно канувшему в вечность. В современном обществе нельзя жить, не продавая, и все, что задерживает развитие товарного хозяйства, ведёт лишь к ухудшению положения производителей. «Вредные стороны капиталистического способа производства, — говорит Маркс о крестьянине, — … совпадают здесь с вредом, проистекающим от недостаточного развития капиталистического способа производства. Крестьянин становится купцом и промышленником без тех условий, при которых он мог бы производить свой продукт в виде товара» («Das Kapital»).

Заметим, что бюджетные данные вполне опровергают то довольно распространённое ещё воззрение, которое приписывает важную роль податям в деле развития товарного хозяйства. Несомненно, что денежные оброки и подати были в своё время важным фактором развития обмена, но в настоящее время товарное хозяйство уже вполне стало на ноги, и указанное значение податей отходит далеко на второй план. Сопоставляя расход на подати и повинности со всем денежным расходом крестьян, получаем отношение: 15,8% (по группам: а — 24,8%; б — 21,9%; в — 19,3%; г — 18,8%; д — 15,4% и е — 9,0%). Следовательно, максимальный расход на подати втрое меньше остального денежного расхода, обязательного для крестьянина при современных условиях общественного хозяйства. Если же мы будем говорить не о роли податей в развитии обмена, а об отношении их к доходу, то мы увидим, что отношение это непомерно высоко. Как сильно тяготеют над современным крестьянином традиции дореформенной эпохи, это всего рельефнее видно из существования податей, поглощающих седьмую часть валового расхода мелкого земледельца, или даже батрака с наделом. Кроме того, распределение податей внутри общины оказывается поразительно неравномерным: чем состоятельнее крестьянин, тем меньшую долю составляют подати ко всему его расходу. Безлошадный платит сравнительно с своим доходом почти втрое больше, чем многолошадный (см. выше табличку о распределении расходов). Мы говорим о распределении податей внутри общины потому, что если рассчитать размер податей и повинностей на 1 десятину надела, то размер их окажется почти уравнительным. После всего вышеизложенного нас не должна удивлять эта неравномерность; она неизбежна в нашей общине, покуда эта община сохраняет свой обязательный, тягловый характер. Как известно, крестьяне делят все подати по земле: доля податей и доля земли сливается для них в одно понятие «душа». Между тем разложение крестьянства ведёт, как мы видели, к уменьшению роли надельной земли на обоих полюсах современной деревни. Естественно, что при таких условиях распределение податей по надельной земле (неразрывно связанное с обязательным характером общины) ведёт к переложению податей с зажиточного крестьянства на бедноту. Община (т. е. круговая порука и отсутствие права отказа от земли) становится всё более и более вредной для крестьянской бедноты.

Б. Переходя к вопросу о характеристике крестьянского земледелия, приведём сначала общие данные о хозяйствах:

Из этой таблички видно, что отношение между группами по сдаче и аренде земли, по размерам семьи и посева, по найму батраков и пр. оказывается совершенно однородным и по бюджетным и по вышеразобранным массовым данным. Мало того: и абсолютные данные о хозяйстве каждой группы оказываются очень близкими к данным по целым уездам. Вот сравнение бюджетных и вышеразобранных данных:

Таким образом, положение безлошадного и однолошадного крестьянина во всех указанных местностях представляется почти одинаковым, так что бюджетные данные можно считать достаточно типичными.

Приводим данные об имуществе и инвентаре крестьянского хозяйства различных групп (см. на стр.109. Ред.).

Эта таблица наглядно иллюстрирует ту разницу в обеспечении разных групп инвентарём и скотом, о которой мы говорили выше на основании массовых данных. Мы видим здесь совершенно различную имущественную обеспеченность различных групп, причём это различие доходит до того, что даже лошади оказываются у неимущего крестьянина совсем не такие, как у состоятельного. Лошадь однолошадного крестьянина, это — настоящая «живая дробь», правда всё-таки не «четверть лошади», а целых «двадцать семь пятьдесят вторых» лошади!

Возьмём далее данные о составе расходов на хозяйство:

Состав расходов на хозяйство в рублях на один двор

Эти данные очень красноречивы. Они рельефно показывают нам полную мизерность «хозяйства» не только безлошадного, но и однолошадного крестьянина, — и полную неправильность обычного приёма рассматривать таких крестьян вместе с немногочисленным, но сильным крестьянством, расходующим сотни рублей на хозяйство, имеющим возможность и улучшать инвентарь, и принанимать «работничков», и вести широкую «закупку» земли, арендуя на 50—100—200 рублей в год. Заметим кстати, что сравнительно высокий расход безлошадного крестьянина на «работников и сдельные работы» объясняется, по всей вероятности, тем, что статистики смешали под этой рубрикой две совершенно различные вещи: наём рабочего, который должен работать инвентарём нанимателя, т. е. наём батрака или подёнщика, — и наём соседа-хозяина, который должен своим инвентарём обработать землю нанимателя. Эти, диаметрально противоположные по своему значению, виды «найма» необходимо строго различать, как это и делал, например, В. Орлов.

Рассмотрим теперь данные о доходе от земледелия. К сожалению, эти данные разработаны в «Сборники» далеко недостаточно (отчасти, может быть, вследствие небольшого числа этих данных). Так, не разработан вопрос об урожайности; нет сведений о продаже каждого отдельного вида продуктов и об условиях этой продажи. Ограничимся поэтому следующей краткой табличкой.

Доход от земледелия в рублях

В этой табличке сразу бросается в глаза резкое исключение: громадное понижение процента денежного дохода от земледелия в высшей группе, несмотря на её наибольшие посевы. Наиболее крупное земледельческое хозяйство является таким образом наиболее, по-видимому, натуральным. Чрезвычайно интересно рассмотреть поближе это кажущееся исключение, которое проливает свет на весьма важный вопрос о связи земледелия с «промыслами» предпринимательского характера. Как мы уже видели, значение этого рода промыслов особенно велико в бюджетах многолошадных хозяев. Судя по рассматриваемым данным, для крестьянской буржуазии в этой местности особенно типично стремление соединять земледелие с торгово-промышленными предприятиями. Нетрудно видеть, что хозяев подобного рода, во-первых, неправильно сопоставлять с чистыми земледельцами; а во-вторых, что земледелие при таких условиях зачастую только кажется натуральным. Когда с земледелием соединяется техническая обработка сельскохозяйственных продуктов (мукомольное, маслобойное, картофельно-крахмальное, винокуренное и другие производства), то денежный доход такого хозяйства может быть отнесён не к доходу от земледелия, а к доходу от промышленного заведения. На самом же деле земледелие будет в этом случае торговым, а не натуральным. То же самое придётся сказать и про такое хозяйство, в котором масса земледельческих продуктов потребляется натурой на содержание батраков и лошадей, служащих для какого-либо промышленного предприятия (напр., почтовая гоньба). А именно такого рода хозяйство мы и имеем среди хозяйств высшей группы (бюджет № 1 по Коротоякскому уезду. Семья в 18 человек, 4 семейных работника, 5 батраков, 20 лошадей; доход от земледелия — 1294 рубля, почти весь натуральный, а от промышленных предприятий — 2675 рублей. И подобное «натуральное крестьянское хозяйство» присоединяется к безлошадным и однолошадным для вывода общей «средней»). Мы видим на этом примере ещё раз, как важно соединять группировку по размеру и виду земледельческого хозяйства с группировкой по размеру и типу «промыслового» хозяйства.

В. Посмотрим теперь на данные о жизненном уровне крестьян. Расход на пищу натурой показан в «Сборнике» не весь. Мы выделяем главное: земледельческие продукты и мясо.

Приходится на 1 душу обоего пола

Из этой таблички видно, что мы были правы, соединяя безлошадных и однолошадных крестьян вместе и противополагая их остальным. Отличительный признак названных групп крестьянства — недостаток питания и ухудшение его качества (картофель). Однолошадный крестьянин питается даже хуже, в некоторых отношениях, чем безлошадный. Общая «средняя» даже по этому вопросу оказывается совершенно фиктивной, прикрывая недостаточное питание массы крестьян — удовлетворительным питанием состоятельного крестьянства, которое потребляет почти в полтора раза больше земледельческих продуктов и втрое более мяса, чем беднота.

Для сравнения остальных данных о питании крестьян все продукты должны быть взяты по их ценности — в рублях:

Приходится на 1 душу в рублях

Итак, общие данные о питании крестьян подтверждают сказанное выше. Ясно выделяются три группы: низшая (безлошадные и однолошадные), средняя (двух- и трёхлошадные) и высшая, которая питается почти вдвое лучше, чем низшая. Общая «средняя» стирает обе крайние группы. Денежный расход на пищу оказывается и абсолютно и относительно наибольшим в двух крайних группах: у сельских пролетариев и у сельской буржуазии. Первые покупают больше, хотя потребляют меньше среднего крестьянина, покупают самые необходимые земледельческие продукты, в которых они испытывают нужду. Последние покупают больше, потому что потребляют больше, расширяя особенно потребление неземледельческих продуктов. Сопоставление этих двух крайних групп наглядно показывает нам, как создаётся в капиталистической стране внутренний рынок на предметы личного потребления.

Остальные расходы на личное потребление таковы:

Приходится на 1 душу обоего пола в рублях

Эти расходы не всегда правильно рассчитывать на 1 душу об. пола, так как, например, стоимость топлива, освещения, домашнего обзаведения и пр. не пропорциональна числу членов семьи.

И эти данные показывают разделение крестьянства (по высоте жизненного уровня) на три различные группы. При этом обнаруживается следующая интересная особенность: денежная часть расхода на всё личное потребление оказывается наибольшей в низших группах (около половины расхода — деньгами у а), тогда как в высших группах денежный расход не поднимается, составляя лишь около трети. Каким образом примирить это с вышеотмеченным фактом, что процент денежного расхода вообще повышается в обеих крайних группах? Очевидно, в высших группах денежный расход направлен главным образом на производительное потребление (расходы на хозяйство), тогда как в низших — на личное потребление. Вот точные данные об этом:

Следовательно, превращение крестьянства в сельский пролетариат создаёт рынок главным образом на предметы потребления, а превращение его в сельскую буржуазию создаёт рынок главным образом на средства производства. Иначе говоря, в низших группах «крестьянства» мы наблюдаем превращение рабочей силы в товар, в высших — превращение средств производства в капитал. Оба эти превращения и дают именно тот процесс создания внутреннего рынка, который установлен теорией по отношению к капиталистическим странам вообще. Поэтому-то Фр. Энгельс и писал о голоде 1891 года, что он означает создание внутреннего рынка для капитализма — положение, не понятное для народников, которые видят в разорении крестьянства лишь упадок «народного производства», а не превращение патриархального хозяйства в капиталистическое.

Г-н Н. —он написал целую книгу о внутреннем рынке, не заметив процесса создания внутреннего рынка разложением крестьянства. В своей статье: «Чем объяснить рост наших государственных доходов?» он касается этого вопроса в следующем рассуждении: таблицы доходов американского рабочего показывают, что, чем ниже доход, тем больше, относительно, расход на пищу. Следовательно, если уменьшается потребление пищи, то ещё более уменьшается потребление других продуктов. А в России уменьшается потребление хлеба и водки, значит уменьшается также потребление других продуктов, из чего следует, что большее потребление состоятельного «слоя» крестьянства более чем уравновешивается понижением потребления массы. — В этом рассуждении три ошибки: во-1‑х, подменяя крестьянина рабочим, г. Н. —он перепрыгивает через вопрос; дело идёт именно о процессе создания рабочих и хозяев. Во-2‑х, подменив крестьянина рабочим, г. Н. —он сводит всё потребление к личному, забывая о производительном потреблении, о рынке на средства производства. В—3‑х, г. Н. —он забывает, что процесс разложения крестьянства есть в то же время процесс смены натурального хозяйства товарным, что, следовательно, рынок может создаваться не увеличением потребления, а превращением натурального потребления (хотя бы и более обильного) в денежное или платящее потребление (хотя бы и менее обильное). Мы видели сейчас по отношению к предметам личного потребления, что безлошадные крестьяне меньше потребляют, но больше покупают, чем среднее крестьянство. Они становятся беднее, получая и расходуя в то же время больше денег, — а именно обе эти стороны процесса и необходимы для капитализма.

В заключение воспользуемся бюджетными данными для сравнения жизненного уровня крестьян и сельских рабочих. Рассчитывая размеры личного потребления не на 1 душу населения, а на одного взрослого работника (по нормам нижегородских статистиков в указанном выше сборнике), получаем такую табличку:

Приходится на одного взрослого работника

Для сопоставления с этим данных о жизненном уровне сельских рабочих, мы можем взять, во-1‑х, средние цены на труд. За 10 лет (1881-1891) средняя плата годовому батраку в Воронежской губернии была 57 руб., считая же и содержание — 99 руб., так что содержание стоило 42 рубля. Размеры личного потребления батраков и подёнщиков с наделом (безлошадных и однолошадных крестьян) стоят ниже этого уровня. Стоимость всего содержания семьи составляет лишь 78 руб. у безлошадного «крестьянина» (при семье в 4 души) и 98 руб. у однолошадного (при семье в 5 душ), т. е. меньше, чем стоит содержание батрака. (Мы исключили из бюджетов безлошадного и однолошадного расходы на хозяйство и на подати и повинности, ибо надел сдаётся в этой местности не дешевле, чем за подати.) Как и следовало ожидать, положение рабочего, привязанного к наделу, оказывается хуже, чем положение рабочего, свободного от этой привязи (мы не говорим уже о том, в какой громадной степени прикрепление к наделу развивает отношения кабалы и личной зависимости). Денежный расход батрака несравненно выше, чем денежный расход на личное потребление у однолошадного и безлошадного крестьянина. Следовательно, прикрепление к наделу задерживает рост внутреннего рынка.

Во-2‑х, мы можем воспользоваться данными земской статистики о потреблении батраков. Возьмём данные из «Сборника стат. свед. по Орловской губ.», по Карачевскому уезду, основанные на сведениях о 158 случаях батрачества. Переводя месячный паёк на годовой, получаем:

Следовательно, по своему жизненному уровню однолошадные и безлошадные крестьяне стоят не выше батраков, приближаясь даже скорее к minimum’y жизненного уровня батрака.

Общий вывод из обзора данных о низшей группе крестьянства получается, следовательно, такой: и по отношению её к другим группам, вытесняющим низшее крестьянство из земледелия, и по размерам хозяйства, покрывающего лишь часть расходов на содержание семьи, и по источнику средств к жизни (продажа рабочей силы), и, наконец, по жизненному уровню эта группа должна быть отнесена к батракам и подёнщикам с наделом.

Заканчивая этим изложение земско-статистических данных о крестьянских бюджетах, мы не можем не остановиться на разборе тех приёмов, которые употребляет для разработки бюджетных данных г. Щербина, составитель «Сборника оценочных сведений» и автор статьи о крестьянских бюджетах в известной книге: «Влияние урожаев и хлебных цен и т. д.». Г-н Щербина заявляет к чему-то в «Сборнике», что он пользуется теорией «известного политико-эконома К. Маркса»; на самом же деле он прямо извращает эту теорию, смешивая различие между постоянным и переменным капиталом с различием между основным и оборотным капиталом, перенося без всякого смысла эти термины и категории развитого капитализма на крестьянское земледелие и т. д. Вся обработка бюджетных данных у г. Щербины сводится к одному сплошному и невероятному злоупотреблению «средними величинами». Все оценочные сведения относятся к «среднему» крестьянину. Доход с земли, вычисленный для 4‑х уездов, делится на число хозяйств (вспомните, что у безлошадного этот доход около 60 руб. на семью, а у богача — около 700 руб.). Определяется «величина постоянного капитала» (sic!!?) «на 1 хозяйство», т. е. стоимость всего имущества, определяется «средняя» стоимость инвентаря, средняя стоимость торгово-промышленных заведений (sic!) — 15 рублей на 1 хозяйство. Г-н Щербина игнорирует ту мелочь, что эти заведения находятся в частной собственности зажиточного меньшинства, и делит их на всех «уравнительно»! Определяется «средний» расход на аренду, составляющий, как мы видели, 6 рублей у однолошадного и 100-200 руб. у богача. Всё это складывается и делится на число хозяйств. Определяется даже «средний» расход на «ремонт капиталов». Что это значит, — аллах ведает. Если это означает пополнение и ремонт инвентаря и скота, то вот приведённые уже нами выше цифры: у безлошадного этот расход равен 8 (восьми ) копейкам на 1 хозяйство, а у богача — 7.5 рублям. Не очевидно ли, что если мы будем складывать подобные «крестьянские хозяйства» и делить на число слагаемых, то у нас получится «закон средних потребностей», открытый г-ном Щербиной ещё в сборнике по Острогожскому уезду и столь блистательно применённый впоследствии? А затем уже из такого «закона» нетрудно сделать вывод, что «крестьянин удовлетворяет не минимальные потребности, а средний уровень их», что крестьянское хозяйство являет особый «тип развития» и т. п., и т. д. Подкреплением этого нехитрого приёма «уравнивать» сельский пролетариат и крестьянскую буржуазию является знакомая уже нам группировка по наделу. Если бы мы применили её, например, к бюджетным данным, то мы соединили бы в одну группу таких, например, крестьян (в категории многонадельных, с 15—25 дес. надела на семью): один сдаёт половину надела (в 23,5 дес.), сеет 1,3 дес., живёт главным образом «личными промыслами» (удивительно, как это хорошо звучит!), получает доходу 190 руб. на 10 душ об. пола (бюджет Nq10 по Коротоякскому уезду). Другой приарендовывает 14,7 дес., сеет 23,7 дес., держит батраков, получает 1400 руб. доходу на 10 душ об. пола. Не ясно ли, что мы получим особый «тип развития», если будем складывать хозяйства батраков и подёнщиков с хозяйствами крестьян, нанимающих рабочих, и делить сумму на число слагаемых? Стоит только пользоваться всегда и исключительно «средними» данными о крестьянском хозяйстве, — и все «превратные идеи» о разложении крестьянства окажутся раз навсегда изгнанными. Именно так и поступает г. Щербина, применяя подобный приём en grand (в крупных размерах. Peд.) в своей статье в книге: «Влияние Урожаев и т. д.». Здесь делается грандиозная попытка учесть бюджеты всего русского крестьянства — всё посредством тех же самых, испытанных, «средних». Будущий историк русской экономической литературы с удивлением отметит тот факт, что предрассудки народничества привели к забвению самых элементарных требований экономической статистики, обязывающих строго разделять хозяев и наёмных рабочих, какой бы формой землевладения они ни были объединены, как бы ни были многочисленны и разнообразны переходные типы между ними.

XIII ВЫВОДЫ ИЗ II ГЛАВЫ

Резюмируем главнейшие положения, которые следуют из выше рассмотренных данных:

1. Общественно-экономическая обстановка, в которую поставлено современное русское крестьянство, есть товарное хозяйство. Даже в центральной земледельческой полосе (которая наиболее отстала в этом отношении сравнительно с юго-восточными окраинами или с промышленными губерниями) крестьянин вполне подчинён рынку, от которого он зависит и в личном потреблении и в своём хозяйстве, не говоря даже о податях.

2. Строй общественно-экономических отношений в крестьянстве (земледельческом и общинном) показывает нам наличность всех тех противоречий, которые свойственны всякому товарному хозяйству и всякому капитализму: конкуренцию, борьбу за хозяйственную самостоятельность, перебивание земли (покупаемой и арендуемой), сосредоточение производства в руках меньшинства, выталкивание большинства в ряды пролетариата, эксплуатацию его со стороны меньшинства торговым капиталом и наймом батраков. Нет ни одного экономического явления в крестьянстве, которое бы не имело этой, специфически свойственной капиталистическому строю, противоречивой формы, т. е. которое не выражало бы борьбы и розни интересов, не означало плюс для одних и минус для других. Такова и аренда, и покупка земли, и «промыслы» в их диаметрально противоположных типах; таков же и технический прогресс хозяйства.

Этому выводу мы придаём кардинальное значение не только в вопросе о капитализме в России, но и в вопросе о значении народнической доктрины вообще. Именно эти противоречия и показывают нам наглядно и неопровержимо, что строй экономических отношений в «общинной» деревне отнюдь не представляет из себя особого уклада («народного производства» и т. п.), а обыкновенный мелкобуржуазный уклад. Вопреки теориям, господствовавшим у нас в последние полвека, русское общинное крестьянство — не антагонист капитализма, а, напротив, самая глубокая и самая прочная основа его. Самая глубокая, — потому что именно здесь, вдали от каких бы то ни было «искусственных» воздействий и несмотря на учреждения, стесняющие развитие капитализма, мы видим постоянное образование элементов капитализма внутри самой «общины». Самая прочная, — потому что на земледелии вообще и на крестьянстве в особенности тяготеют с наибольшей силой традиции старины, традиции патриархального быта, а вследствие этого — преобразующее действие капитализма (развитие производительных сил, изменение всех общественных отношений и т. д.) проявляется здесь с наибольшей медленностью и постепенностью.

3. Совокупность всех экономических противоречий в крестьянстве и составляет то, что мы называем разложением крестьянства. Сами крестьяне в высшей степени метко и рельефно характеризуют этот процесс термином: «раскрестьянивание». Этот процесс означает коренное разрушение старого патриархального крестьянства и создание новых типов сельского населения.

Прежде чем переходить к характеристике этих типов, заметим следующее. Указание на этот процесс делалось в нашей литературе очень давно и очень часто. Например, ещё г. Васильчиков, пользовавшийся трудами Валуевской комиссии, констатировал образование «сельского пролетариата» в России и «распадение крестьянского сословия». Указывал на этот факт и В. Орлов и многие другие. Но все эти указания оставались совершенно отрывочными. Никогда не делалось попытки систематически изучить это явление, и потому, несмотря на богатейшие данные земско-статистических подворных переписей, мы и по сю пору имеем недостаточно сведений об этом явлении. В связи с этим находится и то обстоятельство, что большинство авторов, касавшихся данного вопроса, смотрит на разложение крестьянства, как на простое возникновение имущественных неравенств, как на простую «дифференциацию», как любят говорить народники вообще и г. Карышев в особенности (см. его книгу об «Арендах» и статьи в «Русском Богатстве»). Несомненно, что возникновение имущественного неравенства есть исходный пункт всего процесса, но одной этой «дифференциацией» процесс отнюдь не исчерпывается. Старое крестьянство не только «дифференцируется», оно совершенно разрушается, перестаёт существовать, вытесняемое совершенно новыми типами сельского населения, — типами, которые являются базисом общества с господствующим товарным хозяйством и капиталистическим производством. Эти типы — сельская буржуазия (преимущественно мелкая) и сельский пролетариат, класс товаропроизводителей в земледелии и класс сельскохозяйственных наёмных рабочих.

В высшей степени поучительно, что чисто теоретический анализ процесса образования земледельческого капитализма указывает на разложение мелких производителей как на важный фактор этого процесса. Мы имеем в виду одну из наиболее интересных глав 3‑го тома «Капитала», именно главу 47: «Генезис капиталистической поземельной ренты». Исходным пунктом этого генезиса Маркс берёт отработочную ренту (Arbeitsrente) — «когда непосредственный производитель одну часть недели работает на земле, фактически принадлежащей ему, при помощи орудии производства (плуга, скота и пр.), принадлежащих ему фактически или юридически, а остальные дни недели работает даром в имении землевладельца, работает на землевладельца» («Das Kapital»). Следующей формой ренты является рента продуктами (Produktenrente) или натуральная рента, когда непосредственный производитель производит весь продукт на земле, эксплуатируемой им самим, отдавая землевладельцу весь прибавочный продукт натурой. Производитель становится здесь более самостоятельным и получает возможность приобретать своим трудом некоторый излишек сверх того количества продуктов, которое удовлетворяет его необходимые потребности. «Вместе с этой формой» [ренты] «появятся более крупные различия в хозяйственном положении отдельных непосредственных производителей. По крайней мере, является возможность этого и даже возможность того, что этот непосредственный производитель приобретает средства для того, чтобы в свою очередь прямо эксплуатировать чужой труд» («Das Kapital»). Итак, ещё при господстве натурального хозяйства, при первом же расширении самостоятельности зависимых крестьян, появляются уже зачатки их разложения. Но развиться эти зачатки могут только при следующей форме ренты, при денежной ренте, которая является простым изменением формы натуральной ренты. Непосредственный производитель отдаёт землевладельцу не продукты, а цену этих продуктов. Базис этого вида ренты остаётся тот же: непосредственный производитель по-прежнему является традиционным владельцем земли, но «этот базис идёт здесь навстречу своему разложению». Денежная рента «предполагает уже более значительное развитие торговли, городской промышленности, вообще товарного производства, а с ним и денежного обращения». Традиционное, обычно-правовое отношение зависимого крестьянина к землевладельцу превращается здесь в чисто денежное отношение, основанное на договоре. Это ведёт, с одной стороны, к экспроприации старого крестьянства, с другой — к выкупу крестьянином своей земли и своей свободы. «Далее, превращению натуральной ренты в денежную не только непременно сопутствует, но даже предшествует образование класса неимущих подёнщиков, нанимающихся за деньги. В течение периода их возникновения, когда этот новый класс появляется лишь спорадически, у лучше поставленных обязанных оброком (rentepflichtigen) крестьян развивается по необходимости обыкновение эксплуатировать за свой счёт сельских наёмных рабочих… Таким образом у них складывается мало-помалу возможность накоплять известное состояние и самим обратиться в будущих капиталистов. Среди самих прежних владельцев земли, которые сами её обрабатывали, возникает, таким образом, рассадник капиталистических арендаторов, развитие которых зависит от общего развития капиталистического производства вне пределов сельского хозяйства» («Das Kapital»).

4. Разложение крестьянства, развивая на счёт среднего «крестьянства» его крайние группы, создаёт два новых типа сельского населения. Общий признак обоих типов — товарный, денежный характер хозяйства. Первый новый тип — сельская буржуазия или зажиточное крестьянство. Сюда относятся самостоятельные хозяева, ведущие торговое земледелие во всех его разнообразных формах (мы опишем главнейшие из этих форм в главе IV), затем владельцы торгово-промышленных заведений, хозяева торговых предприятии и т. п. Соединение торгового земледелия с торгово-промышленными предприятиями есть специфически свойственный этому крестьянству вид «соединения земледелия с промыслами». Из этого зажиточного крестьянства вырабатывается класс фермеров, ибо аренда земли для продажи хлеба играет (в земледельческой полосе) громадную роль в их хозяйстве, нередко большую, чем надел. Размеры хозяйства превышают здесь в большинстве случаев рабочие силы семьи, и потому образование контингента сельских батраков, а ещё более подёнщиков, есть необходимое условие существования зажиточного крестьянства. Свободные деньги, получаемые в виде чистого дохода этим крестьянством, обращаются или на торговые и ростовщические операции, так непомерно развитые в нашей деревне, либо — при благоприятных условиях — вкладываются в покупку земли, улучшения хозяйства и т. и. Одним словом, это — мелкие аграрии. Численно крестьянская буржуазия составляет небольшое меньшинство всего крестьянства, — вероятно, не более одной пятой доли дворов (что соответствует приблизительно трём десятым населения), причём это отношение, разумеется, сильно колеблется в разных местностях. Но по своему значению во всей совокупности крестьянского хозяйства, — в общей сумме принадлежащих крестьянству средств производства, в общем количестве производимых крестьянством земледельческих продуктов, — крестьянская буржуазия является безусловно преобладающей. Она — господин современной деревни.

5. Другой новый тип — сельский пролетариат, класс наёмных рабочих с наделом. Сюда входит неимущее крестьянство, в том числе и совершенно безземельное, но типичнейшим представителем русского сельского пролетариата является батрак, подёнщик, чернорабочий, строительный или иной рабочий с наделом. Ничтожный размер хозяйства на клочке земли и притом хозяйства, находящегося в полном упадке (о чем особенно наглядно свидетельствует сдача земли), невозможность существовать без продажи рабочей силы (= «промыслы» неимущего крестьянства), в высшей степени низкий жизненный уровень — даже уступающий, вероятно, жизненному уровню рабочего без надела, — вот отличительные черты этого типа. К представителям сельского пролетариата должно отнести не менее половины всего числа крестьянских дворов (что соответствует приблизительно 4/10 населения), т. е. всех безлошадных и большую часть однолошадных крестьян (разумеется, это лишь массовый примерный расчёт, подлежащий в различных районах более или менее значительным видоизменениям, сообразно с местными условиями). Основания, которые заставляют думать, что такая значительная доля крестьянства принадлежит уже теперь к сельскому пролетариату, были приведены выше. Следует добавить, что в нашей литературе зачастую слишком шаблонно понимают то положение теории, что капитализм требует свободного, безземельного рабочего. Это вполне верно, как основная тенденция, но в земледелие капитализм проникает особенно медленно и среди чрезвычайного разнообразия форм. Наделение сельского рабочего землёй делается очень часто в интересах самих сельских хозяев, и потому тип сельского рабочего с наделом свойственен всем капиталистическим странам. В разных государствах он принимает различные формы: английский коттер (cottager) не то, что парцелльный крестьянин Франции или Рейнских провинций, а этот последний опять-таки не то, что бобыль или кнехт в Пруссии. Каждый из них носит на себе следы особых аграрных порядков, особой истории аграрных отношений, — но это не мешает однако экономисту обобщать их под один тип сельскохозяйственного пролетария. Юридическое основание его права на кусочек земли совершенно безразлично для такой квалификации. Принадлежит ли ему земля на праве полной собственности (как парцелльному крестьянину) или её даёт ему лишь в пользование лендлорд или Rittergutsbesitzer (дворянский вотчинник. Ред.), или, наконец, он владеет ею, как член великорусской крестьянской общины, — дело от этого нисколько не меняется. Относя неимущее крестьянство к сельскому пролетариату, мы не говорим ничего нового. Это выражение употреблялось уже неоднократно многими писателями, и только экономисты народничества упорно толкуют о крестьянстве вообще, как о чём-то антикапиталистическом, закрывая глаза на то, что масса «крестьянства» заняла уже вполне определённое место в общей системе капиталистического производства, именно, место сельскохозяйственных и промышленных наёмных рабочих. У нас очень любят, например, превозносить наш аграрный строй, сохраняющий общину и крестьянство и т. д., и противопоставлять его остзейскому строю с его капиталистической организацией земледелия. Небезынтересно поэтому взглянуть, какие типы сельского населения относятся иногда в Остзейском крае (прибалтийский край Российской Империи. Ред.) к классу батраков и подёнщиков. Крестьяне в остзейских губерниях разделяются на многоземельных (25-50 дес. в особом участке), бобылей (3-10 дес., бобыльские участки) и безземельных. Бобыль, как справедливо замечает г. С. Короленко, «ближе всего подходит к общему типу русского крестьянина центральных губерний»; он вечно вынужден делить своё время между разными поисками заработков и собственным хозяйством. Но особенно интересно для нас экономическое положение батраков. Дело в том, что сами помещики находят выгодным наделять их землёй в счёт платы. Вот примеры землевладения остзейских батраков:

1. 2 дес. земли (мы переводим в десятины лофштели: Lofstelle равен Уз дес.); муж работает 275 дней, жена — 50 в году с платой по 25 коп. в день;

2. 2% дес. земли; «батрак держит 1 лошадь, 3 коровы, 3 овцы и 2 свиньи», батрак работает через неделю, а жена — 50 дней;

3. 6 дес. земли (Баусский у., Курляндской губ.), «батрак держит 1 лошадь, 3 коровы, 3 овцы и несколько свиней», он работает 3 дня в неделю, жена — 35 дней в году;

4. в Газенпотском уезде Курляндской губ. — 8 дес. земли, «во всех случаях батраки получают даровой помол и врачебную помощь с лекарствами, а дети их обучаются в школе» и т. д.

Мы обращаем внимание читателя на размеры землевладения и хозяйства этих батраков, — т. е. на те именно условия, которые выделяют, по мнению народников, наших крестьян из общеевропейского аграрного строя, соответствующего капиталистическому производству. Соединим все примеры, сообщённые в цитированном издании: у 10 батраков 31,5 десятины земли, значит, в среднем по 3,15 дес. на 1 батрака. К батракам относятся здесь и крестьяне, работающие меньшую часть года на помещика (1/2 года муж и 35—50 дней жена), относятся и однолошадные, имеющие по 2, даже по 3 коровы. Спрашивается, в чём же состоит пресловутое отличие нашего «общинного крестьянина» от остзейского батрака подобного типа? В Остзейском крае называют вещи их настоящим именем, а у нас соединяют однолошадных батраков с богатыми крестьянами, выводят «средние», толкуют умилённо об «общинном духе», о «трудовом начале», о «народном производстве», о «соединении земледелия с промыслами»…

6. Промежуточным звеном между этими пореформенными типами «крестьянства» является среднее крестьянство. Оно отличается наименьшим развитием товарного хозяйства. Самостоятельный земледельческий труд разве лишь в лучший год и при особо благоприятных условиях покрывает содержание такого крестьянства, и потому оно находится в крайне неустойчивом положении. В большинстве случаев средний крестьянин не может свести концов с концами без того, чтобы не прибегать к займам под отработки и т. п., без того, чтобы не искать «подсобных» сторонних заработков, состоящих тоже отчасти из продажи рабочей силы, и т. д. Каждый неурожай выбрасывает массы среднего крестьянства в ряды пролетариата. По своим общественным отношениям эта группа колеблется между высшей, к которой она тяготеет и в которую удаётся попасть лишь небольшому меньшинству счастливцев, и между низшей, в которую её сталкивает весь ход общественной эволюции. Мы видели, что крестьянская буржуазия оттесняет не только низшую, но и среднюю группу крестьянства. Таким образом происходит специфически свойственное капиталистическому хозяйству вымывание средних членов и усиление крайностей — «раскрестьянивание».

7. Разложение крестьянства создаёт внутренний рынок для капитализма. В низшей группе это образование рынка происходит на счёт предметов потребления (рынок личного потребления). Сельский пролетарий, по сравнению с средним крестьянством, меньше потребляет, — и притом потребляет продукты худшего качества (картофель вместо хлеба и пр.), — но больше покупает. Образование и развитие крестьянской буржуазии создаёт рынок двояким путём: во-первых и главным образом, — на счёт средств производства (рынок производительного потребления), ибо зажиточное крестьянство стремится превратить в капитал те средства производства, которые оно «собирает» и от «оскудевших» помещиков и от разоряющихся крестьян. Во-вторых, рынок создаётся здесь и на счёт личного потребления вследствие расширения потребностей у более состоятельных крестьян.

8. По вопросу о том, идёт ли вперёд разложение крестьянства и как быстро, — мы не имеем точных статистических данных, которые бы можно было поставить рядом с данными комбинационных таблиц (§§ I—VI). Это и неудивительно, ибо до сих пор (как мы уже заметили) не было сделано даже попытки систематически изучить хотя бы статику разложения крестьянства и указать те формы, в которых происходит этот процесс. Но все общие данные об экономике нашей деревни свидетельствуют о непрерывном и быстром росте разложения: с одной стороны, «крестьяне» забрасывают и сдают землю, растёт число безлошадных, «крестьяне» бегут в города и т. д., — с другой стороны, идут своим чередом и «прогрессивные течения в крестьянском хозяйстве», «крестьяне» покупают землю, улучшают хозяйство, вводят плуги, развивают травосеяние, молочное хозяйство и т. д. Мы знаем теперь, какие «крестьяне» участвуют в этих двух полярно противоположных сторонах процесса.

Затем, развитие переселенческого движения даёт громадный толчок разложению крестьянства и особенно земледельческого крестьянства. Известно, что переселяются главным образом крестьяне из губерний земледельческих (из промышленных эмиграция совершенно ничтожна) и притом именно из густонаселённых центральных губерний, в которых всего более развиты отработки (задерживающие разложение крестьянства). Это во-1‑х. А во-2‑х, из районов выселения идёт главным образом крестьянство среднего достатка, а на родине остаются главным образом крайние группы крестьянства. Таким образом переселения усиливают разложение крестьянства на местах выхода и переносят элементы разложения на места вселения (батрачество новосёлов в Сибири в первый период их новой жизни). Эта связь переселений с разложением крестьянства вполне доказана И. Гурвичем в его превосходном исследовании: «Переселения крестьян в Сибирь». Мы усиленно рекомендуем читателю эту книгу, которую усердно старалась замолчать наша народническая пресса.

9. Громадную роль в нашей деревне играет, как известно, торговый и ростовщический капитал. Мы считаем лишним приводить многочисленные факты и указания источников на это явление: факты эти общеизвестны и не относятся прямо к нашей теме. Нас интересует лишь вопрос: в каком отношении к разложению крестьянства стоит торговый и ростовщический капитал в нашей деревне? есть ли связь между очерченными выше отношениями между группами крестьянства и отношениями крестьянских кредиторов к крестьянским должникам? является ли ростовщичество фактором и двигателем разложения или оно задерживает это разложение?

Укажем сначала, какую постановку этого вопроса даёт теория. В том анализе капиталистического производства, который дал автор «Капитала», очень важное значение отведено, как известно, торговому и ростовщическому капиталу. Основные положения воззрений Маркса по этому предмету состоят в следующем:

1. торговый и ростовщический капитал, с одной стороны, и промышленный капитал [т. е. капитал, вложенный в производство, всё равно — земледельческое или индустриальное], с другой стороны, представляет из себя один тип экономического явления, обнимаемого общей формулой: покупка товара для продажи его с барышом («Das Kapital»).

2. Торговый и ростовщический капитал всегда исторически предшествуют образованию промышленного капитала и логически являются необходимым условием этого образования («Das Kapital»), но сами по себе ни торговый, ни ростовщический капитал не составляют ещё достаточного условия для возникновения промышленного капитала (т. е. капиталистического производства); они не всегда разлагают старый способ производства и ставят на его место капиталистический способ производства; образование этого последнего «зависит всецело от исторической ступени развития и от данных обстоятельств». «Как далеко заходит это разложение старого способа производства» (торговлей и торговым капиталом), «это зависит прежде всего от его прочности и его внутреннего строя. И к чему ведёт этот процесс разложения, т. е. какой новый способ производства становится на место старого, — это зависит не от торговли, а от характера самого способа производства».

3. Самостоятельное развитие торгового капитала стоит в обратном отношении к степени развития капиталистического производства; чем сильнее развит торговый и ростовщический капитал, тем слабее развитие промышленного капитала (= капиталистического производства), и наоборот.

Следовательно, в применении к России следует разрешить вопрос: связывается ли у нас торговый и ростовщический капитал с промышленным? ведёт ли торговля и ростовщичество, разлагая старый способ производства, к замене его капиталистическим способом производства или каким-либо иным? Это — вопросы факта, вопросы, которые должны быть разрешены по отношению ко всем сторонам русского народного хозяйства. По отношению к крестьянскому земледелию вышерассмотренные данные содержат в себе ответ на этот вопрос, именно ответ утвердительный. Обычное народническое воззрение, по которому «кулак» и «хозяйственный мужик» представляют из себя не две формы одного и того же экономического явления, а ничем между собою не связанные и противоположные типы явлений, — это воззрение решительно ни на чем не основано. Это — один из тех предрассудков народничества, которые никто даже и не пытался никогда доказать анализом точных экономических данных. Данные говорят обратное. Нанимает ли крестьянин рабочих для расширения производства, торгует ли крестьянин землёй (вспомните вышеприведённые данные о широких размерах аренды у богачей) или бакалейным товаром, торгует ли он коноплёй, сеном, скотом и пр. или деньгами (ростовщик), — он представляет из себя один экономический тип, операции его сводятся, в своей основе, к одному и тому же экономическому отношению. Далее, — что в русской общинной деревне роль капитала не исчерпывается кабалой и ростовщичеством, что капитал обращается также и на производство, это видно из того, что зажиточное крестьянство вкладывает деньги не только в торговые заведения и предприятия (см. выше), но и в улучшение хозяйства, в покупку и аренду земли, в улучшение инвентаря, наём рабочих и т. д. Если бы капитал в нашей деревне бессилен был создать что-либо кроме кабалы и ростовщичества, тогда бы мы не могли, по данным о производстве, констатировать разложение крестьянства, образование сельской буржуазии и сельского пролетариата, — тогда бы всё крестьянство представляло из себя довольно ровный тип придавленных нуждою хозяев, среди которых выделялись бы лишь ростовщики, выделялись исключительно размером денежного имущества, а не размером и постановкой земледельческого производства. Наконец, из вышеразобранных данных следует то важное положение, что самостоятельное развитие торгового и ростовщического капитала в нашей деревне задерживает разложение крестьянства. Чем дальше пойдёт развитие торговли, сближая деревню с городом, вытесняя примитивные сельские базары и подрывая монопольное положение деревенского лавочника, чем более будут развиваться европейски правильные формы кредита, вытесняя деревенского ростовщика, — тем дальше и глубже должно пойти разложение крестьянства. Капитал зажиточных крестьян, вытесняемый из мелкой торговли и ростовщичества, обратится в более широких размерах на производство, на которое он начинает обращаться уже теперь.

10. Другим важным явлением в экономике нашей деревни, которое задерживает разложение крестьянства, являются остатки барщинного хозяйства, т. е. отработки. Отработки основаны на натуральной оплате труда, — следовательно, на слабом развитии товарного хозяйства. Отработки предполагают и требуют именно среднего крестьянина, который не был бы вполне состоятельным (тогда он не закабалится под отработки), но не был бы также и пролетарием (чтобы взять отработки, надо иметь свой инвентарь, надо быть хоть мало-мальски «справным» хозяином).

Говоря выше, что крестьянская буржуазия есть господин современной деревни, мы абстрагировали эти задерживающие разложение факторы: кабалу, ростовщичество, отработки и прочее. В действительности настоящими господами современной деревни являются зачастую не представители крестьянской буржуазии, а сельские ростовщики и соседние землевладельцы. Подобное абстрагирование представляется однако приёмом вполне законным, ибо иначе нельзя изучать внутренний строй экономических отношений в крестьянстве. Интересно отметить, что и народник употребляет такой приём, но только останавливается на полдороге, не доводя до конца своего рассуждения. Говоря о гнёте податей и пр. в своих «Судьбах капитализма», г. В. В. замечает, что для общины, для «мира», в силу этих причин, «условий естественной жизни больше не существует». Прекрасно. Но весь вопрос именно в том, каковы эти «естественные условия», которые ещё не существуют для нашей деревни. Для ответа на этот вопрос надо изучить строй экономических отношений внутри общины, приподняв, если можно так выразиться, те остатки дореформенной старины, которые затемняют эти «естественные условия» жизни нашей деревни. Если бы г. В. В. сделал это, он увидел бы, что этот строй деревенских отношений показывает полное разложение крестьянства, что, чем полнее будут вытеснены кабала, ростовщичество, отработки и проч., тем глубже пойдёт разложение крестьянства. Выше мы показали, на основании земско-статистических данных, что это разложение есть теперь уже совершившийся факт, что крестьянство совершенно раскололось на противоположные группы.

Вычитал: Садовский Андрей Андреевич, инженер Проверил: Моторин Андрей Николаевич, системный администратор

ГЛАВА III ПЕРЕХОД ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ ОТ БАРЩИННОГО ХОЗЯЙСТВА К КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМУ

От крестьянского хозяйства мы должны теперь перейти к помещичьему. Наша задача состоит в том, чтобы рассмотреть, в основных чертах, данный общественно-экономический строй помещичьего хозяйства и обрисовать характер эволюции этого строя в пореформенную эпоху.

I ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ БАРЩИННОГО ХОЗЯЙСТВА

За исходный пункт при рассмотрении современной системы помещичьего хозяйства необходимо взять тот строй этого хозяйства, который господствовал в эпоху крепостного права. Сущность тогдашней хозяйственной системы состояла в том, что вся земля данной единицы земельного хозяйства, т. е. данной вотчины, разделялась на барскую и крестьянскую; последняя отдавалась в надел крестьянам, которые (получая сверх того и другие средства производства — например, лес, иногда скот и т. п.) своим трудом и своим инвентарём обрабатывали её, получая с неё своё содержание. Продукт этого труда крестьян представлял из себя необходимый продукт, по терминологии теоретической политической экономии; необходимый — для крестьян, как дающий им средства к жизни, для помещика, как дающий ему рабочие руки; совершенно точно так же, как продукт, возмещающий переменную часть стоимости капитала, является необходимым продуктом в капиталистическом обществе. Прибавочный же труд крестьян состоял в обработке ими тем же инвентарём помещичьей земли; продукт этого труда шёл в пользу помещика. Прибавочный труд отделялся здесь, следовательно, пространственно от необходимого: на помещика обрабатывали барскую землю, на себя — свои наделы; на помещика работали одни дни недели, на себя — другие. «Надел» крестьянина служил, таким образом, в этом хозяйстве как бы натуральной заработной платой (выражаясь применительно к современным понятиям), или средством обеспечения помещика рабочими руками. «Собственное» хозяйство крестьян на своём наделе было условием помещичьего хозяйства, имело целью «обеспечение» не крестьянина — средствами к жизни, а помещика — рабочими руками.

Эту систему хозяйства мы и называем барщинным хозяйством. Очевидно, что её преобладание предполагало следующие необходимые условия: во-первых, господство натурального хозяйства. Крепостное поместье должно было представлять из себя самодовлеющее, замкнутое целое, находящееся в очень слабой связи с остальным миром. Производство хлеба помещиками на продажу, особенно развившееся в последнее время существования крепостного права, было уже предвестником распадения старого режима. Во-вторых, для такого хозяйства необходимо, чтобы непосредственный производитель был наделён средствами производства вообще и землёю в частности; мало того — чтобы он был прикреплён к земле, так как иначе помещику не гарантированы рабочие руки. Следовательно, способы получения прибавочного продукта при барщинном и при капиталистическом хозяйствах диаметрально противоположны друг другу: первый основан на наделении производителя землёй, второй — на освобождении производителя от земли. В-третьих, условием такой системы хозяйства является личная зависимость крестьянина от помещика. Если бы помещик не имел прямой власти над личностью крестьянина, то он не мог бы заставить работать на себя человека, наделённого землёй и ведущего своё хозяйство. Необходимо, следовательно, «внеэкономическое принуждение», как говорит Маркс, характеризуя этот хозяйственный режим (подводимый им, как уже было указано выше, под категорию отработочной ренты). Формы и степени этого принуждения могут быть самые различные, начиная от крепостного состояния и кончая сословной неполноправностью крестьянина. Наконец, в-четвёртых, условием и следствием описываемой системы хозяйства было крайне низкое и рутинное состояние техники, ибо ведение хозяйства было в руках мелких крестьян, задавленных нуждой, приниженных личной зависимостью и умственной темнотой.

II СОЕДИНЕНИЕ БАРЩИННОЙ СИСТЕМЫ ХОЗЯЙСТВА С КАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ

Барщинная система хозяйства была подорвана отменой крепостного права. Подорваны были все главные основания этой системы: натуральное хозяйство, замкнутость и самодовлеющий характер помещичьей вотчины, тесная связь между её отдельными элементами, власть помещика над крестьянами. Крестьянское хозяйство отделялось от помещичьего; крестьянину предстояло выкупить свою землю в полную собственность, помещику — перейти к капиталистической системе хозяйства, покоящейся, как было сейчас замечено, на диаметрально противоположных основаниях. Но подобный переход к совершенно иной системе не мог, конечно, произойти сразу, не мог по двум различным причинам. Во-первых, не было ещё налицо тех условий, которые требуются для капиталистического производства. Требовался класс людей, привыкших к работе по найму, требовалась замена крестьянского инвентаря помещичьим; требовалась организация земледелия как и всякого другого торгово-промышленного предприятия, а не как господского дела. Все эти условия могли сложиться лишь постепенно, и попытки некоторых помещиков в первое время после реформы выписать себе из-за границы заграничные машины и даже заграничных рабочих не могли не окончиться полным фиаско. Другая 11ричина того, почему невозможен был сразу переход к капиталистической постановке дела, состояла в том, что старая, барщинная система хозяйства была лишь подорвана, но не уничтожена окончательно. Крестьянское хозяйство не было вполне отделено от хозяйства помещиков, так как в руках последних остались весьма существенные части крестьянских наделов: «отрезные земли», леса, луга, водопои, выгоны и пр. Без этих земель (или сервитутов) крестьяне совершенно не в состоянии были вести самостоятельного хозяйства, и помещики имели, таким образом, возможность продолжать старую систему хозяйства в форме отработков. Возможность «внеэкономического принуждения» тоже оставалась: временнообязаное состояние, круговая порука, телесное наказание крестьянина, отдача его на общественные работы и т. д.

Итак, капиталистическое хозяйство не могло сразу возникнуть, барщинное хозяйство не могло сразу исчезнуть. Единственно возможной системой хозяйства была, следовательно, переходная система, система, соединявшая в себе черты и барщинной и капиталистической системы. И действительно, пореформенный строй хозяйства помещиков характеризуется именно этими чертами. При всём бесконечном разнообразии форм, свойственном переходной эпохе, экономическая организация современного помещичьего хозяйства сводится к двум основным системам в самых различных сочетаниях, именно к системе отработочной и капиталистической[11].

Первая состоит в обработке земли инвентарём окрестных крестьян, причём форма платы не изменяет сущности этой системы (будет ли это плата деньгами, как при издельном найме, или плата продуктом, как при испольщине, или плата землёй или угодьями, как при отработках в узком смысле слова). Это — прямое переживание барщинного хозяйства, и данная выше экономическая характеристика последнего приложима к отработочной системе почти целиком (единственное исключение то, что при одной из форм отработочной системы отпадает одно из условий барщинного хозяйства: именно при издельном найме вместо натуральной оплаты труда мы видим денежную). Капиталистическая система состоит в найме рабочих (годовых, сроковых, подённых и пр.), обрабатывающих землю инвентарём владельца. Названные системы переплетаются в действительности самым разнообразным и причудливым образом: в массе помещичьих имений соединяются обе системы, применяемые по отношению к различным хозяйственным работам. Вполне естественно, что соединение столь разнородных и даже противоположных систем хозяйства ведёт в действительной жизни к целому ряду самых глубоких и сложных конфликтов и противоречий, что под давлением этих противоречий целый ряд хозяев терпит крушение и т. д. Всё это — явления, свойственные всякой переходной эпохе.

Если мы зададимся вопросом о сравнительной распространённости обеих систем, то придётся сказать прежде всего, что точных статистических данных по этому вопросу нет, да и вряд ли бы они могли быть собраны: для этого потребовался бы учёт не только всех имений, но и всех хозяйственных операций во всех имениях. Данные имеются лишь приблизительные, в виде общей характеристики отдельных местностей по преобладанию той или другой системы. В сводном виде по отношению ко всей России такого рода данные приведены в вышецитированном издании д-та земледелия: «Вольнонаёмный труд и т. д.». Г-н Анненский составил на основании этих данных очень наглядную картограмму, показывающую распространённость обеих систем. Сопоставляем эти данные в виде таблички, дополняя её сведениями о размерах посева на частновладельческих землях в 1883—1887 гг.

Из 50 губерний Евр. России исключены Архангельская, Вологодская, Олонецкая, Вятская, Пермская, Оренбургская и Астраханская, в которых в 1883— 1887 гг. было всего 562 тыс. дес. посева на владельческих землях из всего числа 16 472 тыс. дес. этого рода посевов в Евр. России. — В I группу вошли следующие губернии: 3 прибалтийские, 4 западные (Ковенская, Виленская, Гродненская, Минская), юго-западные (Киевская, Волынская, Подольская), 5 южных (Херсонская, Таврическая, Бессарабская, Екатеринославская, Донская), 1 юго-восточная (Саратовская), затем Петербургская, Московская и Ярославская. Во II группу: Витебская, Могилёвская, Смоленская, Калужская, Воронежская, Полтавская и Харьковская. В III группу вошли остальные губернии. — Для большей точности следовало бы вычесть из всего посева на частновладельческих землях посев, принадлежащий арендаторам, но данных такого рода не имеется. Заметим, что подобное исправление вряд ли изменило бы наш вывод о преобладании капиталистической системы, так как в чернозёмной полосе арендуется большая доля владельческих пашен, а в губерниях этой полосы преобладает отработочная система.

Итак, если в чисто русских губерниях преобладают отработки, то вообще по Евр. России капиталистическая система помещичьего хозяйства должна быть признана в настоящее время преобладающей. При этом наша таблица выражает это преобладание далеко не полно, ибо в I группе губерний есть такие, в которых отработки совершенно не применяются (прибалтийские, например), тогда как в III группе нет ни одной губернии, вероятно, даже ни одного ведущего своё хозяйство имения, в котором бы не применялась хотя отчасти капиталистическая система. Вот иллюстрация этого на основании данных земской статистики:

Наконец, необходимо заметить, что иногда отработочная система переходит в капиталистическую и настолько сливается с нею, что становится почти невозможным отделить одну от другой и различить их. Например, крестьянин снимает клочок земли, обязываясь отработать за него определённое число дней (явление, как известно, самое распространённое. См. примеры в следующем параграфе). Как провести тут разницу между таким «крестьянином» и тем западноевропейским или остзейским «батраком», который получает клочок земли с обязательством работать определённое число дней? Жизнь создаёт такие формы, которые соединяют противоположные по своим основным чертам системы хозяйства с замечательной постепенностью. Становится невозможным сказать, где кончаются «отработки» и где начинается «капитализм».

Установивши таким образом тот основной факт, что всё разнообразие форм современного помещичьего хозяйства сводится к двум системам, отработочной и капиталистической, в различных сочетаниях, — мы перейдём теперь к экономической характеристике обеих систем и посмотрим, какая из этих систем оттесняет другую под влиянием всего хода экономической эволюции.

III ХАРАКТЕРИСТИКА ОТРАБОТОЧНОЙ СИСТЕМЫ

Виды отработков, как уже было замечено выше, чрезвычайно разнообразны. Иногда крестьяне за деньги нанимаются обрабатывать своим инвентарём владельческие земли — так называемые «издельный наём», «подесятинные заработки», обработка «кругов» (т. е. одной десятины ярового и одной десятины озимого) и т. п.[12]

Иногда крестьяне берут в долг хлеб или деньги, обязываясь отработать либо весь долг, либо проценты по долгу. При этой форме особенно явственно выступает черта, свойственная отработочной системе вообще, именно кабальный, ростовщический характер подобного найма на работу. Иногда крестьяне работают «за потравы» (т. е. обязываются отработать установленный законом штраф за потраву), работают просто «из чести», — т. е. даром, за одно угощение, чтобы не лишиться других «заработков» от землевладельца. Наконец, очень распространены отработки за землю, либо в форме испольщины, либо в прямой форме работы за сданную крестьянам землю, угодья и прочее.

Очень часто при этом плата за арендуемую землю принимает самые разнообразные формы, которые иногда даже соединяются вместе, так что рядом с денежной платой фигурирует и плата продуктом и «отработки». Вот парочка примеров: за каждую десятину обработать 1 ½ дес. + 10 яиц + 1 курица + 1 женский рабочий день; за 43 дес. ярового по 12 руб., и 51 дес. озимого по 16 руб. деньгами + обмолотить столько-то копён овса, 7 копён гречи и 20 копён ржи + на арендуемой земле унавозить навозом со своих скотных дворов не менее 5 десятин по 300 возов на десятину. Здесь даже крестьянский навоз превращается в составную часть частновладельческого хозяйства! На распространённость и разнообразие отработков показывает уже обилие терминов для них: отработки, отбучи, отбутки, барщина, басаринка, пособка, пань- щина, поступок, выемка и проч. Иногда крестьянин обязывается при этом работать, «что прикажет владелец», обязывается вообще «послухать», «слухать» его, «пособлять» ему. Отработки «обнимают собой весь цикл работ деревенского обихода. Посредством отработков производятся все сельскохозяйственные операции по обработке полей и уборке хлеба и сена, запасаются дровами, перевозят грузы», чинят крыши и трубы, обязываются доставлять кур и яйца. Исследователь Гдовского уезда С. -Петербургской губернии справедливо говорит, что встречающиеся виды отработков носят «прежний дореформенный барщинный характер»[13].

Особенно интересна форма отработков за землю — так называемых отработочных и натуральных аренд. В предыдущей главе мы видели, как в крестьянской аренде проявляются капиталистические отношения; здесь мы видим «аренду», которая представляет из себя простое переживание барщинного хозяйства и которая переходит иногда незаметно в капиталистическую систему обеспечивать имение сельскими рабочими посредством наделения их кусочками земли. Данные земской статистики бесспорно устанавливают эту связь подобных «аренд» с собственным хозяйством сдатчиков земли. «При развитии собственных запашек в частновладельческих имениях у владельцев является потребность гарантировать себе добывание рабочих в нужное время. Отсюда развивается у них во многих местностях стремление раздавать землю крестьянам за отработки или — из доли продукта с отработками…». Эта система хозяйства «…имеет не малое распространение. Чем чаще практикуется собственное хозяйство сдатчиков, чем меньше предложение аренд и чем напряжённее спрос на них, тем шире развивается и этот вид найма земель». Итак, мы видим здесь аренду совсем особого рода, выражающую не отказ владельца от собственного хозяйства, а развитие частновладельческих запашек, — выражающую не укрепление крестьянского хозяйства посредством расширения его землевладения, а превращение крестьянина в сельского рабочего. В предыдущей главе мы видели, что в крестьянском хозяйстве аренда имеет противоположное значение, будучи для одних выгодным расширением хозяйства, для других — сделкой под влиянием нужды. Теперь мы видим, что и в помещичьем хозяйстве сдача земли в аренду имеет противоположное значение: иногда это — передача другому лицу хозяйства за уплату ренты; иногда это — способ ведения своего хозяйства, способ обеспечения имения рабочими силами.

Переходим к вопросу об оплате труда при отработках. Данные из различных источников единогласно свидетельствуют о том, что оплата труда при отработочном и кабальном найме бывает всегда более низкая, чем при капиталистическом «вольном» найме. Во-1‑х, это доказывается тем, что натуральные аренды, т. е. отработочные и испольные (выражающие, как мы сейчас видели, лишь отработочный и кабальный наём), по общему правилу везде дороже, чем денежные и притом значительно дороже, иногда вдвое. Во-2‑х, натуральные аренды развиты всего сильнее в беднейших группах крестьян. Это — аренды из нужды, «аренды» крестьянина, который уже не в силах сопротивляться превращению его таким образом в сельскохозяйственного наёмного рабочего. Состоятельные крестьяне стараются снимать землю за деньги. «Наниматель пользуется малейшей возможностью вносить арендную сумму деньгами и тем удешевить стоимость пользования чужой землёй» — и не только удешевить стоимость аренды, добавим от себя, но также и избавиться от кабального найма. В Ростовском-на-Дону уезде был констатирован даже такой замечательный факт, как переход от денежной аренды к скопщине по мере увеличения арендных цен, несмотря на уменьшение доли крестьян в скопщине[14].

Значение натуральных аренд, которые окончательно разоряют крестьянина и превращают его в сельского батрака, иллюстрируется этим фактом вполне наглядно. В-З-х, прямое сравнение цен на труд при отработочном и капиталистическом «вольном» найме показывает более высокий уровень последних. В цитированном издании департамента земледелия: «Вольнонаёмный труд и т. д.», рассчитывается, что средней платой за полную обработку крестьянским инвентарём одной десятины озимого хлеба надо считать 6 руб. (данные о средней чернозёмной полосе за 8 лет, 1883—1891). Если же рассчитать стоимость тех же работ по вольному найму, то получим 6 р. 19 к. только за пеший труд, не считая работы лошади (плату за работу лошади невозможно положить менее 4 р. 50 к.). Составитель справедливо считает такое явление «совершенно ненормальным». Заметим только, что более высокая оплата труда при чисто капиталистическом найме, сравнительно со всяческими формами кабалы и других докапиталистических отношений, есть факт, установленный не только для земледелия, но и для промышленности, не только для России, но и для других стран. Вот более точные и более подробные данные земской статистики по этому вопросу:

Саратовский уезд:

Итак, при отработках (всё равно, как и при кабальном найме, соединённом с ростовщичеством) цены на труд оказываются обыкновенно более чем в два раза ниже сравнительно с капиталистическим наймом. Так как отработки может брать на себя только местный и притом непременно «обеспеченный наделом» крестьянин, то этот факт громадного понижения платы ясно указывает на значение надела, как натуральной заработной платы. Надел в подобных случаях продолжает и в настоящее время служить средством «обеспечить» землевладельцу дешёвые рабочие руки. Но различие между вольной и «полусвободной» работой далеко не исчерпывается различием в плате. Громадную важность имеет также то обстоятельство, что последний вид работ всегда предполагает личную зависимость нанимающегося от нанимателя, предполагает всегда большее или меньшее сохранение «внеэкономического принуждения». Энгельгардт очень метко говорит, что раздача денег под отработки объясняется наибольшей обеспеченностью таких долгов: по исполнительному листу с крестьянина взыскать трудно, «работу же, на которую крестьянин обязался, начальство заставит его выполнить, хотя бы у него самого свой хлеб оставался несжатым». «Только многие годы рабства, крепостной работы на барина, могли выработать такое хладнокровие» (только кажущееся), с которым земледелец оставляет под дождём свой хлеб, чтобы ехать возить чужие снопы. Без той или иной формы прикрепления населения к месту жительства, к «общине», без известной гражданской неполноправности, отработки, как система, были бы невозможны. Само собою разумеется, что неизбежным следствием описанных черт отработочной системы является низкая производительность труда: приёмы хозяйства, основанного на отработках, могут быть только самые рутинные; труд закабалённого крестьянина не может не приближаться по своему качеству к труду крепостному.

Соединение отработочной и капиталистической системы делает современный строй помещичьего хозяйства чрезвычайно похожим по экономической организации на тот строй, который преобладал в нашей текстильной индустрии до появления крупной машинной индустрии. Там часть операций купец производил своими орудиями и наёмными рабочими (снование пряжи, окраска и отделка ткани и проч.), а часть — орудиями крестьян-кустарей, работавших на него из его материала; здесь часть операций исполняется наёмными рабочими, употребляющими инвентарь владельца, часть — трудом и инвентарём крестьян, работающих на чужой земле. Там с промышленным капиталом соединялся торговый, и над кустарём тяготела, кроме капитала, кабала, посредничество мастерков, truck-system и пр.; здесь точно так же с промышленным капиталом соединяется торговый и ростовщический со всяческими формами понижения платы и усиления личной зависимости производителя. Там переходная система держалась веками, основываясь на ручной примитивной технике, и была сломана в каких-нибудь три десятилетия крупной машинной индустрией; здесь отработки держатся едва ли не с начала Руси (землевладельцы кабалили смердов ещё во времена «Русской Правды»)[15], увековечивая рутинную технику, и начинают быстро уступать место капитализму только в пореформенную эпоху. И там и здесь старая система означает лишь застой в формах производства (а, следовательно, и во всех общественных отношениях) и господство азиатчины. И там и здесь новые, капиталистические формы хозяйства являются крупным прогрессом, несмотря на все свойственные им противоречия.

IV ПАДЕНИЕ ОТРАБОТОЧНОЙ СИСТЕМЫ

Спрашивается теперь, в каком отношении стоит отработочная система к пореформенной экономике России?

Прежде всего, рост товарного хозяйства не мирится с отработочной системой, так как эта система основана на натуральном хозяйстве, на неподвижной технике, на неразрывной связи помещика и крестьянина. Поэтому эта система в полном виде совершенно неосуществима, и каждый шаг в развитии товарного хозяйства и торгового земледелия подрывает условия её осуществимости.

Затем надо принять во внимание следующее обстоятельство. Из изложенного выше вытекает, что отработки в современном помещичьем хозяйстве следовало бы разделить на два вида: 1) отработки, которые может исполнить только крестьянин-хозяин, имеющий рабочий скот и инвентарь (например, обработка «круговой» десятины, вспашка и пр.), и 2) отработки, которые может исполнить и сельский пролетарий, не имеющий никакого инвентаря (например, жать, косить, молотить и т. п.). Очевидно, что как для крестьянского, так и для помещичьего хозяйства отработки первого и второго вида имеют противоположное значение, и что последние отработки составляют прямой переход к капитализму, сливаясь с ним рядом совершенно неуловимых переходов. Обыкновенно в нашей литературе говорят об отработках вообще, не делая этого различия. Между тем в процессе вытеснения отработков капитализмом перенесение центра тяжести с отработков первого вида на отработки второго вида имеет громадное значение. Вот пример из «Сборника стат. свед. по Московской губернии»: «В наибольшем числе имений… обработка полей и посевов, т. е. работы, от тщательного выполнения которых зависит урожай, исполняются постоянными рабочими, а уборка хлебов, т. е. работа, при которой важнее всего своевременность и быстрота выполнения, сдаются окрестным крестьянам за деньги или за угодья». В подобных хозяйствах наибольшее число рабочих рук приобретается посредством отработков, но капиталистическая система, несомненно, преобладает, и «окрестные крестьяне» превращаются в сущности в сельских рабочих — вроде тех «контрактовых подёнщиков» в Германии, которые тоже владеют землёй и тоже нанимаются на определённую часть года. Громадная убыль числа лошадей у крестьян и увеличение числа безлошадных дворов под влиянием неурожаев 90‑х годов не могло не оказать сильного влияния на ускорение этого процесса вытеснения отработочной системы — капиталистическою[16].

Наконец, как на главнейшую причину падения отработочной системы, следует указать на разложение крестьянства. Связь отработков (первого вида) именно с средней группой крестьянства ясна и a priori, — как мы уже отметили выше, — и может быть доказана данными земской статистики. Например, в сборнике по Задонскому уезду Воронежской губ. даны сведения о числе хозяйств, взявших сдельные работы, в различных группах крестьянства. Вот эти данные в процентных отношениях:

Отсюда ясно видно, что участие в сдельных работах ослабевает в обеих крайних группах. Наибольшая доля дворов со сдельными работами приходится на среднюю группу крестьянства. Так как сдельные работы тоже относятся нередко в земско-статистических сборниках к «заработкам» вообще, то мы видим здесь, следовательно, пример типичных «заработков» среднего крестьянства, — точно так же, как в предыдущей главе мы ознакомились с типичными «заработками» низшей и высшей группы крестьянства. Рассмотренные там виды «заработков» выражают развитие капитализма (торгово-промышленные заведения и продажа рабочей силы), а данный вид «заработков», наоборот, выражает отсталость капитализма и преобладание отработков (если предположить, что в общей сумме «сдельных работ» преобладают такие работы, которые мы отнесли к отработкам первого вида).

Чем дальше идёт падение натурального хозяйства и среднего крестьянства, тем сильнее отработки должны быть оттесняемы капитализмом. Зажиточное крестьянство, естественно, не может служить основанием для системы отработков, так как только крайняя нужда заставляет крестьянина браться за наихудше оплачиваемые и разорительные для его хозяйства работы. Но и сельский пролетариат равным образом не годится для отработочной системы, хотя уже по другой причине: не имея никакого хозяйства или имея ничтожный клочок земли, сельский пролетарий не так привязан к нему, как «средний» крестьянин, и вследствие этого ему гораздо легче уйти на сторону и наняться на «вольных» условиях, т. е. за более высокую плату и без всякой кабалы. Отсюда — повсеместное недовольство наших аграриев против ухода крестьян в города и на «сторонние заработки» вообще, отсюда их жалобы на то, что крестьяне «мало привязаны». Развитие чисто капиталистической наёмной работы подрывает под корень систему отработков[17].

В высшей степени важно отметить, что эта неразрывная связь между разложением крестьянства и вытеснением отработков капитализмом — связь, столь ясная по теории, — давно уже была отмечена сельскохозяйственными писателями, наблюдавшими различные способы ведения хозяйства в помещичьих имениях. В предисловии к своему сборнику статей о русском сельском хозяйстве, написанных с 1857 по 1882 год, проф. Стебут указывает, что… «В нашем общинном крестьянском хозяйстве происходит разборка между сельскими хозяевами-промышленниками и сельскохозяйственными батраками. Первые, становясь крупными посевщиками, начинают держать батраков и перестают обыкновенно брать издельную работу, если не имеют разве какой-либо крайней необходимости прибавить ещё несколько земли для посева или попользоваться угодьями для пастьбы скота, чего большей частью нельзя иметь иначе как за издельную работу; вторые же не могут брать никакой издельной работы по неимению лошадей. Отсюда очевидная необходимость перехода к батрачному хозяйству и тем более скорого, что и те крестьяне, которые ещё берут издельную подесятинную работу, по слабосилию имеющихся у них лошадей и по множеству набираемой ими работы становятся плохими исполнителями работ как в отношении качества, так и в отношении своевременности их выполнения».

Указания на то, что разорение крестьянства ведёт к вытеснению отработков капитализмом, делаются и в текущей земской статистике. В Орловской губ., например, было отмечено, что падение хлебных цен разорило многих арендаторов и владельцы вынуждены были увеличить экономические запашки. «Наряду с расширением экономических запашек повсюду наблюдается стремление заменить издельный труд батрацким и избавиться от пользования крестьянским инвентарём,… стремление усовершенствовать обработку полей введением улучшенных орудий,… изменить систему хозяйств, ввести травосеяние, расширить и улучшить скотоводство, придать ему продуктивный характер». В Полтавской губ. в 1890 году, при низких хлебных ценах, констатировано «сокращение съёмки крестьянами земель… во всей губернии… В соответствии с этим во многих местах, несмотря на сильное падение хлебных цен, увеличились размеры владельческих собственных запашек». В Тамбовской губ. отмечен факт сильного повышения цен на конные работы: за трёхлетие 1892—1894 гг. эти цены были на 25-30% выше, чем за трёхлетие 1889-1891 гг. Вздорожание конных работ — естественный результат убыли крестьянских лошадей — не может не влиять на вытеснение отработков капиталистической системой.

Мы отнюдь не имеем в виду, конечно, доказывать этими отдельными указаниями положение о вытеснении отработков капитализмом: полных статистических данных об этом не имеется. Мы иллюстрируем лишь этим положение о связи между разложением крестьянства и вытеснением отработков капитализмом. Общие и массовые данные, неопровержимо доказывающие наличность этого вытеснения, относятся к употреблению машин в сельском хозяйстве и к употреблению вольнонаёмного труда. Но прежде чем переходить к этим данным, мы должны коснуться воззрений экономистов-народников на современное частновладельческое хозяйство в России.

V НАРОДНИЧЕСКОЕ ОТНОШЕНИЕ К ВОПРОСУ

То положение, что отработочная система является простым переживанием барщинного хозяйства, не отрицается и народниками. Напротив, его признают — хотя и в недостаточно общей форме — и г. Н. —он и г. В. В. Тем поразительнее то обстоятельство, что народники всеми силами уклоняются от признания того простого и ясного факта, что современный строй частновладельческого хозяйства состоит из соединения отработочной и капиталистической системы, что, следовательно, чем более развита первая, тем слабее вторая и наоборот, — уклоняются от анализа того, в каком отношении стоит та и другая система к производительности труда, к оплате труда рабочего, к основным чертам пореформенной экономики России и т. д. Поставить вопрос на эту почву, на почву констатирования дегттвителъно происходящей «смены» — значило признать неизбежность вытеснения отработков капитализмом и прогрессивность такого вытеснения. Чтобы уклониться от этого вывода, народники не остановились даже перед идеализацией отработочной системы. Эта чудовищная идеализация — основная черта народнических воззрений на эволюцию помещичьего хозяйства. Г-н В. В. дописался до того, что «народ остаётся победителем в борьбе за форму земледельческой культуры, хотя одержанная победа ещё усилила его разорение». Признание такой «победы» рельефнее, чем констатирование поражения! Г-н Н. —он усмотрел в наделении крестьянина землёй при барщинном и отработочном хозяйстве «принцип» «соединения производителя со средствами производства», забывая о том маленьком обстоятельстве, что это наделение землёй служило средством обеспечить помещику рабочие руки. Как мы уже указывали, Маркс, описывая системы докапиталистического земледелия, проанализировал все те формы экономических отношений, какие только есть в России, и рельефно подчеркнул необходимость мелкого производства и связи крестьянина с землёй и при отработочной, и при натуральной, и при денежной ренте. Но могло ли ему прийти в голову возвести это наделение землёй зависимого крестьянина в «принцип» вековой связи производителя со средствами производства? Забывает ли он хоть на минуту о том, что эта связь производителя со средствами производства была источником и условием средневековой эксплуатации, обусловливала технический и общественный застой и необходимо требовала всяческих форм «внеэкономического принуждения»?

Совершенно аналогичную идеализацию отработков и кабалы проявляют гг. Орлов и Каблуков в «Сборниках» московской земской статистики, выставляя образцовым хозяйство некоей г-жи Костинской в Подольском уезде. По мнению г. Каблукова, это хозяйство доказывает «возможность постановки дела, исключающей (sic!!) такую противоположность» (т. е. противоположность интересов помещичьего и крестьянского хозяйства) «и содействующей цветущему (sic!) положению как крестьянского, так и частного хозяйства». Оказывается, что цветущее положение крестьян состоит… в отработках и кабале. Они не имеют пастбища и прогона, — что не мешает гг. народникам считать их «исправными» хозяевами, — и арендуют эти угодья под работу у землевладелицы, исполняя «все работы по её имению тщательно, своевременно и быстро».

Дальше некуда идти в идеализации хозяйственной системы, которая представляет из себя прямое переживание барщины!

Приёмы всех подобных народнических рассуждений очень просты; стоит только позабыть, что наделение крестьянина землёй есть одно из условий барщинного или отработочного хозяйства, стоит только абстрагировать то обстоятельство, что этот якобы «самостоятельный» земледелец обязан отработочной, натуральной или денежной рентой, — и мы получим «чистую» идею о «связи производителя со средствами производства». Но действительное отношение капитализма к докапиталистическим формам эксплуатации нисколько не изменяется от простого абстрагирования этих форм[18].

Остановимся несколько на другом, весьма любопытном, рассуждении г-на Каблукова. Мы видели, что он идеализирует отработки; но замечательно, что когда он, в качестве статистика, характеризует действительные типы чисто капиталистических хозяйств Московской губернии, то в его изложении, — против его воли и в извращённом виде, — отражаются именно те факты, которые доказывают прогрессивность капитализма в русском земледелии. Просим у читателя внимания и заранее извиняемся за несколько длинные выписки.

Помимо старых типов хозяйств с вольнонаёмным трудом в Московской губернии есть «новый, недавний, нарождающийся — тип хозяйств, совершенно оставивших всякую традицию и взглянувших на дело просто, так, как смотрят на каждое производство, которое должно служить источником дохода. Сельское хозяйство теперь уже не рассматривается как барская затея, как такое занятие, за которое каждый может приняться… Нет, тут признаётся необходимость иметь специальные знания… Основание для расчёта» (относительно организации производства) «то же, что и во всех других видах производства» («Сборник стат. свед. по Моск, губ.», t. V).

Г-н Каблуков и не замечает, что эта характеристика нового типа хозяйств, который только «недавно нарождался» в 70‑х годах, доказывает именно прогрессивность капитализма в земледелии. Именно капитализм впервые превратил земледелие из «барской затеи» в обыкновенную промышленность, именно капитализм впервые заставил «взглянуть на дело просто», заставил «порвать с традицией» и вооружиться «специальными знаниями». До капитализма это было и ненужно, и невозможно, ибо хозяйства отдельных поместий, общин, крестьянских семей «довлели сами себе», не завися от других хозяйств, и никакая сила не могла их вырвать из векового застоя. Капитализм был именно этой силой, создавшей (чрез посредство рынка) общественный учёт производства отдельных производителей, заставившей их считаться с требованиями общественного развития. В этом-то и состоит прогрессивная роль капитализма в земледелии всех европейских стран.

Послушаем дальше, как характеризует г. Каблуков наши чисто капиталистические хозяйства:

«Затем уже берётся в расчёт рабочая сила, как необходимый фактор воздействия на природу, без которого никакая организация имения ни к чему не приведёт. Таким образом, сознавая всё значение этого элемента, в то же время не рассматривают его, как самостоятельный источник дохода подобно тому, как это было при крепостном праве или как это делается и теперь в тех случаях, когда в основу доходности имения кладётся не продукт труда, получение которого является прямой целью его приложения, не стремление приложить этот труд к производству более ценных его продуктов, и этим путём воспользоваться результатом его, а стремление уменьшить ту долю продукта, которую рабочий получает на себя, желание свести стоимость труда для хозяина по возможности к нулю». Указывается на ведение хозяйства за отрезки. «При таких условиях для доходности не требуется ни знания, ни особенных качеств от хозяина. Всё, что получается благодаря этому труду, составит чистый доход владельца или, по крайней мере, такой, который получается почти без всякой затраты оборотного капитала. Но такое хозяйство, конечно, не может идти хорошо и не может быть названо в строгом смысле этого слова хозяйством, как не может быть названа им сдача всех угодий в аренду; тут нет хозяйственной организации». И, приведя примеры сдачи отрезков за отработки, автор заключает: «Центр тяжести хозяйства, способ извлечения дохода от земли коренится в воздействии на рабочего, а не на материю и её силы».

Это рассуждение — крайне интересный образчик того, как извращённо представляются действительно наблюдаемые факты под углом неверной теории. Г-н Каблуков смешивает производство с общественным строем производства. При всяком общественном строе производство состоит в «воздействии» рабочего на материю и её силы. При всяком общественном строе источником «дохода» для землевладельца может быть только прибавочный продукт. В обоих отношениях отработочная система хозяйства вполне однородна с капиталистическою, вопреки мнению г-на Каблукова. Действительное же отличие их состоит в том, что отработки необходимо предполагают самую низкую производительность труда; поэтому для увеличения дохода нет возможности увеличить количество прибавочного продукта, для этого остаётся только одно средство: применение всяческих кабальных форм найма. Наоборот, при чисто капиталистическом хозяйстве кабальные формы найма должны отпадать, ибо не привязанный к земле пролетарий есть негодный объект для кабалы; — повышение производительности труда становится не только возможным, но и необходимым, как единственное средство повысить доход и удержаться при ожесточённой конкуренции. Таким образом характеристика наших чисто капиталистических хозяйств, данная тем самым г-ном Каблуковым, который так усердно старался идеализировать отработки, вполне подтверждает тот факт, что русский капитализм создаёт общественные условия, необходимо требующие рационализации земледелия и отпадения кабалы, а отработки, наоборот, исключают возможность рационализации земледелия, увековечивают технический застой и кабалу производителя. Нет ничего легкомысленнее обычных народнических ликований по поводу того, что капитализм в нашем земледелии слаб. Тем хуже, если он слаб, ибо это означает лишь силу докапиталистических форм эксплуатации, несравненно более тяжёлых для производителя.

VI ИСТОРИЯ ХОЗЯЙСТВА ЭНГЕЛЬГАРДТА

Совершенно особое место среди народников занимает Энгельгардт. Критиковать его оценку отработков и капитализма — значило бы повторять сказанное в предыдущем параграфе. Гораздо более целесообразным считаем мы противопоставить народническим взглядам Энгельгардта историю собственного хозяйства Энгельгардта. Такая критика будет иметь и положительное значение, так как эволюция данного хозяйства как бы отражает в миниатюре основные черты эволюции всего частновладельческого хозяйства пореформенной России.

Когда Энгельгардт сел на хозяйство, оно основывалось на традиционных отработках и кабале, исключающих «правильное хозяйство». Отработки обусловливали плохое скотоводство, плохую обработку земли, однообразие устарелых систем полеводства. «Я увидел, что хозяйничать по-прежнему невозможно». Конкуренция степного хлеба понижала цены и делала хозяйство безвыгодным[19]. Заметим, что наряду с отработочной системой в хозяйстве с самого начала играла известную роль и капиталистическая система: наёмные рабочие, хотя и в очень небольшом числе, были и при старом хозяйстве (скотник и др.), и Энгельгардт свидетельствует, что заработная плата его батрака (из наделённых землёю крестьян) была «баснословно низка» — низка потому, что «больше нельзя и дать» при плохом состоянии скотоводства. Низкая производительность труда исключала возможность повышения заработной платы. Итак, исходным пунктом в хозяйстве Энгельгардта являются знакомые уже нам черты всех русских хозяйств: отработки, кабала, самая низкая производительность труда, «неимоверно дешёвая» оплата труда, рутинность земледелия.

В чём же состоят изменения, внесённые в этот порядок Энгельгардтом? Он переходит к посевам льна — торгово-промышленного растения, требующего массы рабочих рук. Усиливается, следовательно, торговый и капиталистический характер земледелия. Но как добыть рабочие руки? Энгельгардт пытался сначала к новому (торговому) земледелию применить старую систему: отработки. Дело не пошло, работали плохо, «подесятинная отработка» оказывалась не под силу крестьянам, которые всеми силами сопротивлялись «огульной» и кабальной работе. «Нужно было изменить систему. Между тем я уже оперился, завёл своих лошадей, сбрую, телеги, сохи, бороны и мог уже вести батрачное хозяйство. Я начал работать лён частью своими батраками, частью сдельно, нанимая на определённые работы». Итак, переход к новой системе хозяйства и к торговому земледелию требовал замены отработков капиталистической системой. Для повышения производительности труда Энгельгардт применил испытанное средство капиталистического производства: штучную работу. Бабы нанимались работать с копны, с пуда, и Энгельгардт (не без некоторого наивного торжества) рассказывает об удаче этой системы; повысилась стоимость обработки (с 25 руб. за 1 дес. до 35 руб.), но зато повысился и доход на 10-20 руб., повысилась производительность труда работниц при переходе от кабальной работы к вольнонаёмной (с 20 фунтов в ночь до 1 пуда), повысился заработок работниц до 30—50 коп. в день («небывалый в наших местах»). Местный торговец красным товаром от души похвалил Энгельгардта: «большое движение торговле изволили льном дать».

Применённый сначала к обработке торгового растения, вольнонаёмный труд стал охватывать постепенно другие сельскохозяйственные операции. Одной из первых операций, отнятых капиталом у отработков, оказалась молотьба. Известно, что и во всех вообще частновладельческих хозяйствах этот вид работ наиболее часто производится капиталистически. «Часть земли, — писал Энгельгардт, — я сдаю на обработку крестьянам кругами, потому что иначе мне трудно было бы справиться с жнитвом ржи». Отработки, следовательно, служат прямым переходом к капитализму, обеспечивая хозяину труд подёнщиков в самое горячее время. Первоначально обработка кругов отдавалась с молотьбой, но и здесь дурное качество работы заставило перейти к вольнонаёмному труду. Обработка кругов стала отдаваться без молотьбы, а эта последняя производилась отчасти трудом батраков, отчасти сдавалась рядчику с артелью наёмных рабочих за сдельную плату. Результатом замены отработков капиталистической системой и здесь было:

1. повышение производительности труда: прежде 16 человек в день вымолачивали 9 сотен, теперь 8 человек — 11 сотен;

2. повышение умолота;

3. сокращение времени молотьбы;

4. повышение заработка рабочего;

5. повышение прибыли хозяина.

Далее, капиталистическая система охватывает и операции по обработке почвы. Вводятся плуги вместо старых сох, и работа переходит от закабалённого крестьянина к батраку. Энгельгардт, торжествуя, сообщает об успехе нововведения, о добросовестном отношении рабочих, доказывая вполне справедливо, что обычные обвинения рабочего в лености и недобросовестности есть результат «крепостного клейма» и кабальной работы «на барина», что новая организация хозяйства требует и от хозяина предприимчивости, знания людей и уменья обращаться с ними, знания работы и её меры, знакомства с технической и коммерческой стороной земледелия, — т. е. таких качеств, которых не было и быть не могло у Обломовых крепостной или кабальной деревни. Различные изменения в технике земледелия неразрывно связаны друг с другом и ведут неизбежно и к преобразованию экономики. «Например, положим, что вы ввели посев льна и клевера, — сейчас же потребуется множество других перемен и, если не сделать их, то предприятие не пойдёт на лад. Потребуется изменить пахотные орудия и вместо сохи употреблять плуг, вместо деревянной бороны — железную, а это, в свою очередь, потребует иных лошадей, иных рабочих, иной системы хозяйства по отношению к найму рабочих и т. д.».

Изменение техники земледелия оказалось таким образом неразрывно связанным с вытеснением отработков капитализмом. Особенно интересна при этом та постепенность, с которой происходит это вытеснение: система хозяйства по-прежнему соединяет отработки и капитализм, но центр тяжести мало-помалу передвигается с первых на второй. Вот какова была организация преобразованного хозяйства Энгельгардта:

«Нынче у меня работы множество, потому что я изменил всю систему хозяйства. Значительная часть работ производится батраками и подёнщиками. Работы самые разнообразные: и ляда жгу под пшеницу, и березняки корчую под лён, и луга снял на Днепре, и клеверу насеял, и ржи пропасть, и льну много. Рук нужно бездна. Чтобы иметь работников, необходимо позаботиться заранее, потому что, когда наступит время работ, все будут заняты или дома, или по другим хозяйствам. Такая вербовка рабочих рук производится выдачей вперёд денег и хлеба под работы».

Отработки и кабала остались, следовательно, и в «правильно» поставленном хозяйстве, но, во-1‑х, они заняли уже подчинённое место по отношению к вольному найму, а, во-2‑х, и самые отработки видоизменились; остались преимущественно отработки второго вида, предполагающие не крестьян-хозяев, а сельскохозяйственных батраков и подёнщиков.

Итак, собственное хозяйство Энгельгардта лучше всяких рассуждений опровергает народнические теории Энгельгардта. Задавшись целью поставить рациональное хозяйство, — он не мог сделать этого, при данных общественно-экономических отношениях, иначе, как посредством организации батрачного хозяйства. Повышение техники земледелия и вытеснение отработков капитализмом шло в данном хозяйстве рука об руку, — точно так же, как оно идёт рука об руку и во всех вообще частновладельческих хозяйствах России. С наибольшей рельефностью сказывается этот процесс на употреблении машин в русском сельском хозяйстве.

VII УПОТРЕБЛЕНИЕ МАШИН В СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ

Пореформенная эпоха делится на четыре периода по развитию сельскохозяйственного машиностроения и употребления машин в сельском хозяйстве. Первый период охватывает последние годы перед крестьянской реформой и первые годы после неё. Помещики бросились было покупать заграничные машины, чтобы обойтись без «дарового» труда крепостных и устранить затруднения по найму вольных рабочих. Попытка эта кончилась, разумеется, неудачей; горячка скоро остыла, и с 1863-1864 гг. спрос на заграничные машины упал. С конца 70‑х годов начался второй период, продолжавшийся до 1885 г. Этот период характеризуется чрезвычайно правильным и чрезвычайно быстрым ростом привоза машин из-за границы; внутреннее производство возрастает тоже правильно, но медленнее, чем привоз. С 1881 по 1884 г. привоз сельскохозяйственных машин возрастал особенно быстро, что объясняется отчасти отменой в 1881 году беспошлинного ввоза чугуна и железа для надобностей заводов, изготовляющих сельскохозяйственные машины. Третий период — с 1885 г. до начала 90‑х годов. Сельскохозяйственные машины, ввозившиеся до этого времени беспошлинно, облагаются в этом году пошлиной (50 коп. золотом с пуда). Высокая пошлина понижает в громадных размерах ввоз машин, причём и внутреннее производство развивается медленно под влиянием сельскохозяйственного кризиса, начало которого относится именно к этому периоду. Наконец, с начала 1890‑х годов начинается, видимо, четвёртый период, когда опять поднимается ввоз сельскохозяйственных машин и особенно быстро растёт внутреннее производство их.

Приводим статистические данные, иллюстрирующие изложенное. Средний годовой размер ввоза сельскохозяйственных машин из-за границы составлял в периоды:

О производстве сельскохозяйственных машин и орудий в России не имеется, к сожалению, таких полных и точных данных. Неудовлетворительность нашей фабрично-заводской статистики, смешение производства машин вообще с производством именно сельскохозяйственных машин, отсутствие каких бы то ни было твёрдо установленных правил о разграничении «фабрично-заводского» и «кустарного» производства сельскохозяйственных машин, — всё это не даёт возможности представить полную картину развития сельскохозяйственного машиностроения в России. Сводя вместе те данные, которые имеются в вышеназванных источниках, получаем такую картину развития сельскохозяйственного машиностроения в России:

Производство, привоз и потребление сельскохозяйственных машин и орудий

Из этих данных видно, с какой силой проявляется процесс вытеснения примитивных сельскохозяйственных орудий улучшенными (и, следовательно, процесс вытеснения примитивных форм хозяйства капитализмом). За 18 лет потребление сельскохозяйственных машин возросло более чем в 3,5 раза, и произошло это главным образом на счёт роста внутреннего производства, которое увеличилось более чем в 4 раза. Замечательно также передвижение главного центра этого производства с привислинских и прибалтийских губерний на южнорусские степные губернии. Если в 70‑х годах главным центром земледельческого капитализма в России были губернии западной окраины, то в 1890‑х годах создались ещё более выдающиеся районы земледельческого капитализма в чисто русских губерниях[20].

Необходимо добавить по поводу приведённых сейчас данных, что хотя они и основаны на официальных (и, насколько нам известно, единственных) сведениях по рассматриваемому вопросу, тем не менее они далеко не полны и не вполне сравнимы за разные годы. За 1876-1879 годы есть сведения, особо собранные для выставки 1882 г.; они отличаются наибольшей полнотой, обнимая не только «заводское», но и «кустарное» производство сельскохозяйственных орудий; в среднем считали в 1876—1879 гг. 340 заведений в Европейской России вместе с Царством Польским, тогда как по данным «фабрично-заводской» статистики в 1879 г. было в Европейской России не более 66 заводов, изготовляющих сельскохозяйственные машины и орудия. Громадная разница этих цифр объясняется тем, что в числе 340 заведений считалось менее трети (100) таких, которые имеют паровой двигатель, и более половины (196) ручных заведений; 236 заведений из 340, не имея своих чугунолитеен, отливали чугунные части на стороне. Между тем, за 1890 и 1894 гг. сведения взяты из «Сводов данных о фабрично-заводской промышленности в России» (изд. д-та торговли и мануфактур). Сведения эти не охватывают полностью даже и «заводского» производства сельскохозяйственных машин и орудий; например, в 1890 г. «Свод» считал в Европейской России 149 заводов в этом производстве, тогда как в «Указателе» Орлова названо более 163 заводов, изготовляющих сельскохозяйственные машины и орудия; в 1894 г. по первым данным считали в Европейской России 164 завода этого рода, а по «Перечню фабрик и заводов» указано за 1894/95 г. более 173 заводов, изготовляющих сельскохозяйственные машины и орудия. Что же касается до мелкого, «кустарного» производства сельскохозяйственных машин и орудий, то оно вовсе не входит в эти данные. Поэтому не может подлежать сомнению, что сведения за 1890 и 1894 гг. значительно ниже действительности; это подтверждают и отзывы специалистов, которые считали, что в начале 1890‑х годов в России производилось сельскохозяйственных машин и орудий на сумму около 10 млн. руб., а в 1895 г. — на сумму около 20 млн. руб.

Приведём несколько более подробные данные о видах и количестве изготовляемых в России с. -х. машин и орудий. Считают, что в 1876 г. производилось 25 835 орудий; в 1877 г. — 29 590; в 1878 г. — 35 226; в 1879 г. — 47 892 с. -х. машины и орудия. Как далеко превзойдены в настоящее время эти цифры, — видно из следующих указаний. Плугов в 1879 году производилось около 14,5 тысяч, а в 1894 г. 75,5 тыс. в год. «Если пять лет тому назад вопрос о принятии мер для распространения плугов в крестьянских хозяйствах представлялся вопросом, требовавшим разрешения, то в настоящее время он разрешился сам собою. Покупка плуга тем или другим крестьянином не представляется уже диковинкою, а сделалась явлением обыкновенным, и теперь ежегодное количество плугов, приобретаемых крестьянами, можно считать тысячами»[21].

Масса примитивных земледельческих орудий, употребляемых в России, оставляет ещё широкое поле для производства и сбыта плугов. Прогресс в употреблении плуга выдвинул даже вопрос о применении электричества. По сообщению «Торгово-Промышленной Газеты» (1902, N° 6), на втором электротехническом съезде «вызвал большой интерес доклад В. А. Ржевского — «Электричество в сельском хозяйстве»». Докладчик иллюстрировал прекрасно исполненными рисунками обработку плугом поля в Германии при помощи электрической энергии и привёл цифровые данные об экономичности обработки полей по этому способу из своего проекта и расчёта, сделанного докладчиком, по предложению одного помещика для его имения в одной из южных губерний. По проекту предполагалось вспахивать ежегодно 540 дес., из которых часть дважды в год. Глубина распашки 4,5-5 вершков; земля — чистый чернозём. Кроме плугов в проекте имеется оборудование машин для других полевых работ, а также молотилка и мельница, последняя в 25 сил при двух тысячах часов ежегодной работы. Стоимость полного оборудования имения с шестью вёрстами воздушного провода толщиною в 50 мм. докладчиком определена в 41 000 руб. Пахание одной десятины, в случае устройства и мельницы, обходится 7 р. 40 к., без мельницы — 8 р. 70 к. Оказалось, что по местным ценам на рабочие руки, скот и проч, при электрическом оборудовании получается экономия в первом случае в 1013 руб., а во втором случае, при меньшем потреблении энергии без мельницы, экономия выражается цифрою 966 рублей.

В производстве молотилок и веялок не замечается такого крутого переворота, потому что оно сравнительно прочно установилось уже давно[22]. Создался даже особый центр «кустарного» производства этих орудий — гор. Сапожок Рязанской губ. с окрестными сёлами, и местные представители крестьянской буржуазии нажили себе хорошие денежки на этом «промысле». В производстве жнеек наблюдается особенно быстрое расширение. В 1879 г. их производилось около 780 штук в год; в 1893 г. считали, что их продаётся 7-8 тысяч штук в год, а в 1894/95 г. около 27 тыс. штук. В 1895 году, например, завод Д. Гриевза в г. Бердянске Таврической губернии — «самый крупный завод в Европе по этому производству» (т. е. по производству жнеек) — произвёл 4464 жнейки. У крестьян Таврической губ. жнейки распространились настолько, что создался даже особый промысел: уборка машинами чужого хлеба[23].

Однородные данные имеются и о других, менее распространённых земледельческих орудиях. Разбросные сеялки, например, изготовляются уже десятками заводов, а более совершенные рядовые сеялки, изготовлявшиеся в 1893 году только двумя заводами, теперь изготовляются уже семью заводами, продукты которых особенно широко распространяются опять-таки по югу России. Применение машин охватывает все отрасли земледельческого производства и все операции по производству отдельных продуктов: в специальных обзорах указывают на распространение веялок, сортировок, зерноочистительных машин (триер), зерносушилок, сенных прессов, льномялок и т. д. В издании Псковской губ. земской управы «Добавление к сельскохозяйственному отчёту за 1898 год» констатируется распространение машин, особенно льномялок, в связи с переходом от потребительского к торговому льноводству. Растёт число плугов. Отмечается влияние отхода на рост числа с. -х. машин и на повышение заработной платы. В Ставропольской губ. в связи с ростом иммиграции в неё идёт усиленное распространение с. -х. машин. В 1882 г. их считалось 908; в 1891-1893 гг. в среднем — 29 275; в 1894-1896 гг. в среднем — 54 874; в 1895 г. — до 64‑х тысяч с. -х. орудий и машин.

Растущее употребление машин, естественно, вызывает спрос и на механические двигатели: наряду с паровыми машинами «начинают в последнее время сильно распространяться в наших хозяйствах керосиновые двигатели», и несмотря на то, что первый такой двигатель появился за границей всего 7 лет тому назад, — у нас имеется уже 7 заводов, изготовляющих их. В Херсонской губ. в 70‑х годах считали только 134 локомобиля для сельского хозяйства, в 1881 г. — около 500. В 1884—1886 гг. в трёх уездах губернии (из шести) было найдено 435 паровых молотилок. «В настоящее время (1895) число этих машин надо считать по крайней мере в два раза большим». «Вестник Финансов» (1897, N» 21) говорит, что в Херсонской губернии паровых молотилок «насчитывается около 1150, в Кубанской области число их колеблется около этой же цифры и т. д…. Приобретение паровых молотилок получило в последнее время промышленный характер… Бывали случаи, когда в два-три урожайные года предприниматель вполне окупал пятитысячную молотилку с локомобилем и немедленно брал новую на тех же условиях. Таким образом, в небольших хозяйствах Кубанской области нередко можно встретить по 5 и даже по 10 подобных машин. Там они сделались необходимой принадлежностью всякого сколько-нибудь благоустроенного хозяйства». «В общем, на юге России обращается ныне более десяти тысяч локомобилей, имеющих назначение для сельскохозяйственных целей»[24].

Если мы вспомним, что в 1875—1878 гг. во всей Европейской России считали в сельском хозяйстве только 1351 локомобиль, а в 1901 году, по неполным сведениям, — 12 091, в 1902 г. — 14 609, в 1903 г. — 16 021, в 1904 г. — 17 287 с. -х. локомобилей, — то для нас ясно будет, какую гигантскую революцию произвёл в нашем земледелии капитализм в течение последних двух-трёх десятилетий. Большую услугу ускорению этого процесса оказали земства. К началу 1897 года земские склады с. -х. машин и орудий «имелись уже при 11 губернских и 203 уездных земских управах с оборотным капиталом в общем около одного миллиона руб.» В Полтавской губернии обороты земских складов с 22,6 тыс. руб. в 1890 г. поднялись до 94,9 тыс. руб. в 1892 году и до 210,1 тыс. руб. в 1895 г. За 6 лет продано 12,6 тыс. плугов; 0,5 тысяч веялок и сортировок; 0,3 тыс. жаток; 0,2 тыс. конных молотилок. «Главнейшими покупателями орудий земских складов являются казаки и крестьяне; на их долю приходится 70% всех проданных плугов и конных молотилок. Покупателями сеялок и жаток были по преимуществу землевладельцы и притом крупные, имеющие более 100 дес. земли».

По отчёту Екатеринославской губ. земской управы за 1895 г., «распространение улучшенных земледельческих орудий в губернии идёт весьма быстрыми шагами». Например, в Верхнеднепровском уезде считалось:

По данным Московской губернской земской управы, у крестьян Московской губернии имелось в 1895 г. 41 210 плугов; плуги были у 20,2% общего числа домохозяев. В Тверской губ., по особому подсчёту 1896 г., было 51 266 плугов, что составляет 16,5% к общему числу домохозяев. В Тверском уезде в 1890 г. было только 290 плугов, а в 1896 — 5581 плуг. Можно судить поэтому, с какой быстротой идёт упрочение и улучшение хозяйства у крестьянской буржуазии.

VIII ЗНАЧЕНИЕ МАШИН В СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ

Установив факт в высшей степени быстрого развития сельскохозяйственного машиностроения и употребления машин в русском пореформенном земледелии, мы должны теперь рассмотреть вопрос об общественно-экономическом значении этого явления. Из изложенного выше об экономике крестьянского и помещичьего земледелия вытекают следующие положения: с одной стороны, именно капитализм является фактором, вызывающим и расширяющим употребление машин в сельском хозяйстве; с другой стороны, применение машин к земледелию носит капиталистический характер, т. е. ведёт к образованию капиталистических отношений и к дальнейшему развитию их.

Остановимся на первом из этих положений. Мы видели, что отработочная система хозяйства и неразрывно связанное с ней патриархальное крестьянское хозяйство, по самой своей природе, основаны на рутинной технике, на сохранении старинных способов производства. Во внутреннем строе этого хозяйственного режима нет никаких импульсов к преобразованию техники; напротив, замкнутость и изолированность хозяйства, нищета и приниженность зависимого крестьянства исключают возможность введения усовершенствований. В частности, укажем на то, что оплата труда в отработочном хозяйстве гораздо ниже (как мы видели), чем при употреблении вольнонаёмного труда; а известно, что низкая заработная плата составляет одно из важнейших препятствий к введению машин. И факты, действительно, говорят нам, что широкое движение, направленное к преобразованию земледельческой техники, началось только в пореформенный период развития товарного хозяйства и капитализма. Созданная капитализмом конкуренция и зависимость земледельца от мирового рынка сделали преобразование техники необходимостью, и падение цен на хлеб особенно обострило эту необходимость[25].

Для пояснения второго положения мы должны рассмотреть особо помещичье и крестьянское хозяйство. Когда помещик заводит машину или улучшенное орудие, он заменяет инвентарь крестьянина (работавшего на него) своим инвентарём; он переходит, следовательно, от отработочной системы хозяйства к капиталистической. Распространение сельскохозяйственных машин означает вытеснение отработков капитализмом. Возможно, конечно, что условием, например, сдачи земли ставятся отработки в форме подённой работы при жатвенной машине, молотилке и пр., но это будут уже отработки второго вида, отработки, превращающие крестьянина в подёнщика. Подобные «исключения», следовательно, лишь подтверждают то общее правило, что обзаведение частновладельческих хозяйств улучшенным инвентарём означает превращение кабального («самостоятельного», по народнической терминологии) крестьянина в наёмного рабочего, — совершенно точно так же, как приобретение собственных орудий производства скупщиком, раздающим работу на дома, означает превращение кабального «кустаря» в наёмного рабочего. Обзаведение помещичьего хозяйства собственным инвентарём ведёт неизбежно к подрыву среднего крестьянства, снискивающего себе средства к жизни посредством отработков. Мы уже видели, что отработки это — специфический «промысел» именно среднего крестьянства, инвентарь которого является, следовательно, составной частью не только крестьянского, но и помещичьего хозяйства[26]. Поэтому распространение с. -х. машин и улучшенных орудий и экспроприация крестьянства, это — явления, неразрывно связанные друг с другом. Что распространение улучшенных орудий в крестьянстве имеет такое же значение — это вряд ли требует пояснения после изложенного в предыдущей главе. Систематическое употребление машин в сельском хозяйстве с такой же неумолимостью вытесняет патриархального «среднего» крестьянина, с какой паровой ткацкий станок вытесняет ручного ткача-кустаря.

Результаты применения машин к земледелию подтверждают сказанное, показывая все типические черты капиталистического прогресса со всеми свойственными ему противоречиями. Машины в громадной степени повышают производительность труда в земледелии, которое до современной эпохи оставалось почти совершенно в стороне от хода общественного развития. Поэтому одного уже факта растущего употребления машин в русском земледелии достаточно для того, чтобы видеть полную несостоятельность утверждения г-на Н. —она об «абсолютном застое» производства хлеба в России и даже о «понижении производительности» земледельческого труда. Мы ещё вернёмся ниже к этому утверждению, которое противоречит общеустановленным фактам и которое понадобилось г. Н. —ону для идеализации докапиталистических порядков.

Далее, машины ведут к концентрации производства и к применению капиталистической кооперации в земледелии. Введение машин, с одной стороны, требует значительных размеров капитала и потому доступно только крупным хозяевам; с другой стороны, машина окупается только при громадном количестве обрабатываемого продукта; расширение производства становится необходимостью при введении машин. Распространение жатвенных машин, паровых молотилок и пр. указывает поэтому на концентрацию земледельческого производства, — и мы действительно увидим ниже, что тот район русского земледелия, который особенно развил употребление машин (Новороссия), отличается также весьма значительными размерами хозяйств. Заметим только, что было бы ошибочно представлять себе концентрацию земледелия в одной только форме экстенсивного расширения посевов (как это делает г. Н. —он); на самом деле концентрация земледельческого производства проявляется в самых разнообразных формах, смотря по формам торгового земледелия (см. об этом следующую главу). Концентрация производства неразрывно связана с широкой кооперацией рабочих в хозяйстве. Мы видели выше пример крупной экономии, которая для уборки своего хлеба пускает в дело сотни жатвенных машин одновременно. «Конная молотилка, на 4—8 лошадей, требует от 14 до 23 и более рабочих, из которых половину составляют женщины и мальчики-подростки, т. е. полурабочие… Паровые молотилки на 8—10 сил, существующие во всех крупных хозяйствах» (Херсонской губ.), «требуют одновременно рабочих от 50 до 70 человек, из которых большую половину составляют полурабочие, девушки и мальчики в возрасте от 12 до 17 лет» (Тезяков). «Крупные хозяйства, где одновременно собирается по 500—1000 рабочих, могут смело быть приравнены к промышленным заведениям», — справедливо замечает тот же автор.

Таким образом, пока наши народники толковали о том, что «община» «могла бы легко» ввести кооперацию в земледелие, — жизнь шла своим чередом, и капитализм, разложив общину на противоположные по своим интересам экономические группы, создал крупные хозяйства, основанные на широкой кооперации наёмных рабочих.

Из предыдущего ясно, что машины создают внутренний рынок для капитализма: во-первых, рынок на средства производства (на продукты машиностроительной, горной промышленности и пр. и пр.) и, во-вторых, рынок на рабочую силу. Введение машин, как мы уже видели, ведёт к замене отработкой вольнонаёмным трудом и к созданию батрацких крестьянских хозяйств. Массовое употребление с. -х. машин предполагает существование массы с. -х. наёмных рабочих. В местностях с наиболее развитым земледельческим капитализмом этот процесс введения наёмного труда наряду с введением машин перекрещивается другим процессом, именно: вытеснением наёмных рабочих машиной. С одной стороны, образование крестьянской буржуазии и переход землевладельцев от отработков к капитализму создают спрос на наёмных рабочих; с другой стороны, там, где уже давно хозяйство было основано на наёмном труде, машины вытесняют наёмных рабочих. Каков общий результат обоих процессов для всей России, т. е. увеличивается ли или уменьшается число с. -х. наёмных рабочих, — об этом нет точных и массовых статистических данных. Не подлежит сомнению, что до сих пор это число увеличивалось (см. следующий параграф)[27]. Мы полагаем, что и теперь оно продолжает увеличиваться: во-1‑х, данные о вытеснении наёмных рабочих в земледелии машинами имеются об одной Новороссии, а в других районах капиталистического земледелия (прибалтийский и западный край, восточные окраины, некоторые промышленные губернии) этот процесс не был ещё констатирован в широких размерах. Остаётся ещё громадный район с преобладанием отработков, и в этом районе введение машин создаёт спрос на наёмных рабочих. Во-2‑х, увеличение интенсивности земледелия (введение корнеплодов, напр.) увеличивает в громадных размерах спрос на наёмный труд (см. гл.IV). Уменьшение абсолютного числа с. -х. наёмных рабочих (в противоположность промышленным) должно наступить, конечно, на известной ступени развития капитализма, именно, когда сельское хозяйство всей страны сорганизуется вполне капиталистически и употребление машин для самых различных операций земледелия сделается всеобщим.

Что касается до Новороссии, то местные исследователи констатируют здесь обычные следствия высокоразвитого капитализма. Машины вытесняют наёмных рабочих и создают в земледелии капиталистическую резервную армию. «Время баснословных цен на рабочие руки в Херсонской губернии миновало. Благодаря… усиленному распространению с. -х. орудий…» (и другим причинам) «цены на рабочие руки систематически понижаются» (курсив автора)… «Распределение земледельческих орудий, освобождая крупные хозяйства из-под зависимости от рабочих и в то же время, понижая спрос на рабочие руки, ставит рабочих в затруднительное положение» (Тезяков). То же констатирует и другой земский санитарный врач, г. Кудрявцев, в своей работе: «Пришлые с. -х. рабочие на Николаевской ярмарке в местечке Каховке Таврической губернии и санитарный надзор за ними в 1895 году». — «Цены на рабочие руки… всё падают, и значительная часть пришлых рабочих остаётся за бортом, не получая никакого заработка, т. е. создаётся так называемая на языке экономической науки резервная рабочая армия — искусственное избыточное население». Вызываемое этой резервной армией понижение цен на труд доходит иногда до того, что «многие хозяева, имея свои машины, предпочитали» (в 1895 г.) «ручную уборку машинной»! Этот факт нагляднее и убедительнее, чем всякие рассуждения, показывает всю глубину противоречий, свойственных капиталистическому употреблению машин!

Другим следствием употребления машин является усиленное применение женского и детского труда. Сложившееся капиталистическое земледелие создало вообще известную иерархию рабочих, очень напоминающую иерархию фабричных рабочих. Так, в южнорусских экономиях различаются: а) полные рабочие — взрослые мужчины, способные ко всем работам; б) полурабочие, женщины и мужчины до 20 лет; полурабочие делятся на две категории: аа) от 12, 13 до 15, 16 лет — полурабочие в тесном смысле и бб) полурабочие большой силы; «на экономическом языке «три четверти» рабочего», — от 16 до 20 лет, способные исполнять все работы полного рабочего, за исключением косьбы. Наконец, в) полурабочие малой помощи, дети не моложе 8 и не старше 14 лет; они исполняют обязанности свинарей, телятников, полольщиков и погонычей у плугов. Служат они нередко из-за одних харчей и одежды. Введение земледельческих орудий «обесценивает труд полного рабочего» и даёт возможность заменять его более дешёвым трудом женщин и подростков. Статистические данные о пришлых рабочих подтверждают вытеснение мужского труда женским: в 1890 г. в местечке Каховке и городе Херсоне было зарегистрировано 12,7% женщин в числе рабочих; в 1894 г. во всей губернии — 18,2% (10 239 из 56 464); в 1895 г. — 25,6% (13 474 из 48 753). Детей в 1893 г. — 0,7% (от 10 до 14 лет), в 1895 — 1,69% (от 7 до 14 лет). Среди местных экономических рабочих Елисаветградского уезда Херсонской губ. дети составляют 10,6%.

Машины увеличивают интенсивность труда рабочих. Например, наиболее распространённый вид жатвенных машин (с ручным сбрасыванием) получил характерное название «лобогреек» или «чубогреек», так как работа на ней требует от рабочего чрезвычайного напряжения: рабочий заменяет собой сбрасывающий аппарат. Точно так же увеличивается напряжённость работы и при молотилках. Капиталистически употребляемая машина создаёт и здесь (как и везде) громадный импульс к удлинению рабочего дня. Появляется и в земледелии невиданная раньше работа ночью. «В годы урожайные… работы в некоторых экономиях и во многих крестьянских хозяйствах производятся даже и по ночам» (Тезяков), при искусственном освещении — факелами. Наконец, систематическое употребление машин ведёт за собой травматизм сельскохозяйственных рабочих; работа девушек и детей при машинах ведёт, естественно, к особенному обилию повреждений. Земские больницы и лечебницы Херсонской, например, губернии наполняются во время сезона сельскохозяйственных работ «почти исключительно травматическими больными», являясь «своего рода полевыми лазаретами для постоянно выбывающих из строя огромной армии сельскохозяйственных рабочих жертв беспощадной разрушительной деятельности сельскохозяйственных машин и орудий». Создаётся уже специальная медицинская литература о повреждениях, причинённых сельскохозяйственными машинами. Являются предложения об издании обязательных постановлений относительно употребления сельскохозяйственных машин. Крупная машинная индустрия и в земледелии, как и в промышленности, с железной силой выдвигает требования общественного контроля и регулирования производства. О попытках подобного контроля мы ещё скажем ниже.

Отметим в заключение крайне непоследовательное отношение народников к вопросу об употреблении машин в сельском хозяйстве. Признавать пользу и прогрессивность употребления машин, защищать все меры, развивающие и облегчающие его, — и в тоже время игнорировать, что машины в русском земледелии употребляются капиталистически, это значит спускаться до точки зрения мелких и крупных аграриев. А наши народники именно игнорируют капиталистический характер употребления сельскохозяйственных машин и улучшенных орудий, не пытаясь даже анализировать, какого типа крестьянские и помещичьи хозяйства вводят машины. Г-н В. В. сердито называет г. В. Черняева «представителем капиталистической техники». Должно быть, именно г. В. Черняев или какой другой чиновник м-ва земледелия виноват в том, что машины в России употребляются капиталистически! Г-н Н. —он, — несмотря на велеречивое обещание «не отступать от фактов», — предпочёл обойти тот факт, что именно капитализм развил употребление машин в нашем земледелии, и сочинил даже забавную теорию, по которой обмен понижает производительность труда в земледелии! Критиковать эту теорию, декретированную без всякого анализа данных, нет ни возможности, ни надобности. Ограничимся приведением маленького образчика рассуждений г-на Н. —она. «Если бы производительность труда у нас поднялась вдвое, то за четверть пшеницы платили бы теперь не 12 руб., а шесть, вот и всё». Далеко не всё, почтеннейший г. экономист. «У нас» (как и во всяком обществе товарного хозяйства) повышение техники предпринимают отдельные хозяева, и лишь постепенно перенимают его остальные. «У нас» повышать технику в состоянии только сельские предприниматели. «У нас» этот прогресс сельских предпринимателей, мелких и крупных, неразрывно связан с разорением крестьянства и образованием сельского пролетариата. Поэтому, если бы повышенная в хозяйствах сельских предпринимателей техника сделалась общественно-необходимой (только при таком условии цена понизилась бы вдвое), то это означало бы переход почти всего земледелия в руки капиталистов, означало бы полную пролетаризацию миллионов крестьян, означало бы гигантский рост неземледельческого населения и рост фабрик (для того, чтобы производительность труда в нашем земледелии поднялась вдвое, необходимо громадное развитие машиностроения, горной промышленности, парового транспорта, постройки массы нового типа сельскохозяйственных строений, магазинов, складов, каналов и т. д. и т. д.). Г-н Н. —он повторяет здесь обычную маленькую ошибку своих рассуждений: он перепрыгивает через те последовательные шаги, которые необходимы при развитии капитализма, перепрыгивает через тот сложный комплекс общественно-хозяйственных преобразований, который необходимо сопровождает развитие капитализма, — и затем сетует и плачется об опасности капиталистической «ломки».

IX НАЁМНЫЙ ТРУД В ЗЕМЛЕДЕЛИИ

Мы переходим теперь к главному проявлению земледельческого капитализма — к употреблению вольнонаёмного труда. Эта черта пореформенного хозяйства всего сильнее проявилась на южных и восточных окраинах Европейской России, проявилась в том массовом передвижении сельскохозяйственных наёмных рабочих, которое известно под именем «земледельческого отхода». Поэтому мы приведём сначала данные об этом главном районе земледельческого капитализма в России, а затем посмотрим и на данные, относящиеся ко всей России.

Громадные передвижения наших крестьян в поисках за работой по найму отмечены давным-давно нашей литературой. На них указывал уже Флеровский, пытавшийся определить сравнительную распространённость их в разных губерниях. В 1875 г. г-н Чаславский дал общий обзор «земледельческих отхожих промыслов» и отметил их настоящее значение («образовалось… нечто вроде полубродячего населения… нечто вроде будущих батраков»). В 1887 г. г-н Распопин свёл ряд земско-статистических данных об этом явлении и взглянул на них не как на «заработки» крестьян вообще, а как на процесс образования класса наёмных рабочих в земледелии. В 90‑х годах появились труды гг. С. Короленко, Руднева, Тезякова, Кудрявцева, Шаховского, благодаря которым явление было изучено несравненно полнее.

Главный район прихода земледельческих наёмных рабочих — губернии Бессарабская, Херсонская, Таврическая, Екатеринославская, Донская, Самарская, Саратовская (южная часть) и Оренбургская. Мы ограничиваемся Европейской Россией, но необходимо отметить, что движение идёт всё дальше (особенно в последнее время), охватывая и Северный Кавказ и Уральскую область и т. д. Данные о капиталистическом земледелии в этом районе (районе торгового зернового хозяйства) будут приведены в следующей главе, там же мы укажем и другие местности прихода земледельческих рабочих. Главным районом выхода земледельческих рабочих служат средние чернозёмные губернии: Казанская, Симбирская, Пензенская, Тамбовская, Рязанская, Тульская, Орловская, Курская, Воронежская, Харьковская, Полтавская, Черниговская, Киевская, Подольская, Волынская. Таким образом, передвижение рабочих направляется из наиболее заселённых местностей в наименее заселённые, колонизуемые местности; — из местностей, в которых всего сильнее было развито крепостное право, в местности, где оно было всего слабее[28]; — из местностей с наибольшим развитием отработков в местности слабого развития отработков и высокого развития капитализма. Рабочие бегут, следовательно, от «полусвободного» труда к свободному труду. Было бы ошибкой думать, что это бегство сводится исключительно к передвижению из густонаселённых в малонаселённые места. Изучение передвижения рабочих (г. С. Короленко) показало то оригинальное и важное явление, что из многих мест выхода рабочие уходят в таком большом количестве, что в этих местах получается недостаток рабочих, восполняемый приходом рабочих из других мест. Значит, уход рабочих выражает не только стремление населения равномернее распределиться по данной территории, но и стремление рабочих уйти туда, где лучше. Это стремление станет для нас вполне понятным, если мы вспомним, что в районе выхода, районе отработков, заработные платы сельским рабочим особенно низки, а в районе прихода, районе капитализма, заработные платы несравненно выше.

Что касается до размера «земледельческого отхода», то общие данные об этом имеются лишь в названном выше труде г-на С. Короленко, который считает избыток рабочих (сравнительно с местным спросом на них) в 6360 тыс. чел. во всей Европ. России, в том числе 2137 тыс. чел. в вышеназванных 15-ти губерниях земледельческого отхода, тогда как в 8‑ми губерниях прихода недостаток рабочих определяется им в 2173 тыс. человек. Несмотря на то, что приёмы расчётов г-на С. Короленко далеко не всегда удовлетворительны, его общие выводы (как увидим неоднократно ниже) следует считать приблизительно верными, а число бродячих рабочих не только не преувеличенным, а скорее даже отстающим от действительности. Несомненно, что из этих двух миллионов рабочих, приходящих на юг, часть принадлежит к неземледельческим рабочим. Но г. Шаховской рассчитывает совершенно произвольно, на глаз, что на промышленных рабочих приходится половина этого числа. Во-1‑х, мы из всех источников знаем, что приход рабочих в этот район преимущественно земледельческий, а во-2‑х, земледельческие рабочие идут не только из вышеназванных губерний. Г-н Шаховской сам же даёт одну цифру, подтверждающую расчёты г-на С. Короленко. Именно он сообщает, что в одиннадцати чернозёмных губерниях (входящих в очерченный выше район отхода земледельческих рабочих) было выдано в 1891 г. — 2 000 703 паспорта и билета, тогда как, по расчёту г. С. Короленко, число отпускаемых этими губерниями рабочих равняется лишь 1 745 913. Следовательно, цифры г-на С. Короленко никак не преувеличены, и всё число бродячих сельских рабочих в России должно быть, очевидно, выше 2‑х миллионов человек. Такая масса «крестьян», бросающих свой дом и надел (у кого есть дом и надел), свидетельствует наглядно о гигантском процессе превращения мелких земледельцев в сельских пролетариев, о громадном спросе растущего земледельческого капитализма на наёмный труд[29].

Спрашивается теперь, как велико всё число сельских наёмных рабочих в Евр. России, и бродячих и оседлых? Единственная, известная нам, попытка ответить на этот вопрос сделана в работе г-на Руднева: «Промыслы крестьян Европ. России». Эта чрезвычайно ценная работа даёт сводку данных земской статистики по 148 уездам в 19-ти губерниях Евр. России. Всё число «промышленников» определилось в 2 798 122 чел. из 5 129 863 работников муж. пола (18—60 лет), т. е. в 55% всего числа крестьянских работников[30]. К «сельскохозяйственным промыслам» автор отнёс только сельскохозяйственные работы по найму (батраки, подёнщики, пастухи, служащие при скотных дворах). Определение процента сельскохозяйственных рабочих ко всему числу мужчин рабочего возраста по разным губерниям и районам России приводит автора к тому выводу, что в чернозёмной полосе около 25% всех мужчин работников заняты с. -х. работами по найму, а в нечернозёмной — около 10%. Это даёт цифру с. -х. рабочих в Евр. России в 3395 тыс. чел., или, с округлением, в 3,5 миллиона человек (Руднев. Это число составляет около 20% всего числа мужчин рабочего возраста). При этом необходимо отметить, что, по заявлению г-на Руднева, «подёнщина и сдельные земледельческие работы отмечались статистиками в промыслах лишь в тех случаях, когда оказывались составляющими главнейшее занятие известного лица или известной семьи»[31].

Эту цифру г-на Руднева следует считать минимальной, так как, во-первых, данные земских переписей более или менее устарели, относясь к 80‑м, иногда даже к 70‑м годам, и так как, во-вторых, при определении процента с. -х. рабочих не приняты вовсе во внимание районы высокоразвитого земледельческого капитализма — прибалтийские и западные губернии. Но, за неимением других данных, приходится принять эту цифру в 3,5 млн. чел.

Оказывается, следовательно, что около пятой доли крестьян перешло уже в то положение, что их «главнейшее занятие» — наёмная работа у зажиточных крестьян и помещиков. Мы видим здесь первую группу тех предпринимателей, которые предъявляют спрос на рабочую силу сельского пролетариата. Это — сельские предприниматели, занимающие около половины низшей группы крестьянства. Таким образом, между образованием класса сельских предпринимателей и расширением низшей группы «крестьянства», т. е. увеличением числа сельских пролетариев, наблюдается полная взаимозависимость. Среди этих сельских предпринимателей видную роль играет крестьянская буржуазия: напр., в 9 уездах Воронежской губ. из всего числа батраков — 43,4% нанято крестьянами (Руднев). Если бы мы приняли этот процент за норму для всех сельских рабочих и для всей России, то оказалось бы, что крестьянская буржуазия предъявляет спрос миллиона на полтора с. -х. рабочих. Одно и то же «крестьянство» и выбрасывает на рынок миллионы рабочих, ищущих нанимателей, — и предъявляет внушительный спрос на наёмных рабочих.

X ЗНАЧЕНИЕ ВОЛЬНОНАЁМНОГО ТРУДА В ЗЕМЛЕДЕЛИИ

Попытаемся теперь обрисовать основные черты новых общественных отношений, складывающихся в земледелии при употреблении вольнонаёмного труда, и определить их значение.

С. -х. рабочие, приходящие в такой массе на юг, принадлежат к самым бедным слоям крестьянства. Из рабочих, приходящих в Херсонскую губернию, 7/10 идут пешком, не имея средств на покупку ж. -д. билетов, «бредут за сотни и тысячи вёрст вдоль полотна железных дорог и берегов судоходных рек, любуясь красивыми картинами быстро летящих поездов и плавно плывущих пароходов» (Тезяков). В среднем рабочие берут с собой около 2‑х рублей[32]; нередко у них не хватает денег даже на паспорт, и они берут за гривенник месячный билет. Путешествие продолжается дней 10—12, и ноги пешеходов от таких громадных переходов (иногда босиком по холодной весенней грязи) пухнут, покрываются мозолями и ссадинами. Около 1/10 рабочих едет на дубах (большие, сколоченные из досок лодки, вмещающие 50—80 человек и набиваемые обыкновенно вплотную). Труды официальной комиссии (Звегинцева) отмечают крайнюю опасность такого способа передвижения: «не проходит и года без того, чтобы один, два, а то и больше переполненных дуба не пошли ко дну с их пассажирами». Громадное большинство рабочих имеют надельную землю, но в количестве совершенно ничтожном. «В сущности, ведь, — справедливо замечает г. Тезяков, — все эти тысячи сельскохозяйственных рабочих являются безземельными, деревенскими пролетариями, для которых всё существование теперь в отхожих промыслах… Обезземеление быстро идёт вперёд и вместе с тем увеличивает число сельского пролетариата». Наглядным подтверждением быстроты этого роста служит число рабочих — новичков, т. е. в первый раз идущих наниматься. Таких новичков бывает около 30%. Между прочим, по этой цифре можно судить о быстроте процесса, создающего кадры постоянных земледельческих рабочих.

Массовое передвижение рабочих создало особые формы найма, свойственные высокоразвитому капитализму. На юге и юго-востоке образовалось множество рабочих рынков, где собираются тысячи рабочих и куда съезжаются наниматели. Такие рынки приурочиваются часто к городам, промышленным центрам, торговым селениям, к ярмаркам. Промышленный характер центров особенно привлекает рабочих, которые охотно нанимаются и на неземледельческие работы. Например, в Киевской губернии рабочими рынками служат местечки Шпола и Смела (крупные центры свеклосахарной промышленности) и гор. Белая Церковь. В Херсонской губ. рынками рабочих служат торговые села (Новоукраинка, Бирзула, Мостовое, где по воскресеньям собирается свыше 9 тыс. рабочих, и мн. др.), железнодорожные станции (Знаменка, Долинская и др.), города (Елисаветград, Бобринец, Вознесенск, Одесса и др.). Одесские мещане, чернорабочие и «кадеты» (местное название босяков) летом тоже приходят наниматься на с. -х. работы. В Одессе сельские рабочие нанимаются на так называемой Серединской площади (или «Косарке»). «Рабочие стремятся в Одессу, минуя другие рынки, в надежде иметь здесь лучшие заработки» (Тезяков). Местечко Кривой Рог — крупный рынок найма на земледельческие и на горные работы. В Таврической губернии особенно выдаётся рабочий рынок в местечке Каховке, где прежде собиралось до 40 000 рабочих, в 90‑х годах — 20-30 тысяч, теперь, судя по некоторым данным, ещё меньше. В Бессарабской губ. следует назвать город Аккерман, в Екатеринославской губернии — город Екатеринослав и станцию Лозовую; в Донской — Ростов-на-Дону, где ежегодно перебывает до 150 тысяч рабочих. На Северном Кавказе — города Екатеринодар и Новороссийск, станция Тихорецкая и др. В Самарской губ. — слобода Покровская (против Саратова), село Балаково и др. В Саратовской губ. — города Хвалынск, Вольск. В Симбирской губ. — город Сызрань. Таким образом, капитализм создал на окраинах новую форму «соединения земледелия с промыслами», именно соединение земледельческого и неземледельческого труда по найму. В широких размерах такое соединение возможно только в эпоху последней, высшей стадии капитализма — крупной машинной индустрии, которая подрывает значение искусства, «рукомесла», облегчает переход от одного занятия к другому и нивелирует формы найма[33].

И действительно, формы найма в этой местности очень оригинальны и весьма характерны для капиталистического земледелия. Все те полупатриархальные, полукабальные формы работы по найму, которые так часты в среднечернозёмной полосе, — здесь отпадают. Остаются одни только отношения нанимателей к нанимающимся, одна торговая сделка по купле-продаже рабочей силы. Как и всегда при развитых капиталистических отношениях, рабочие предпочитают подённый или понедельный наём, который позволяет им точнее регулировать плату сообразно со спросом на труд. «Цены устанавливаются для округа каждого базара (вёрст на 40 кругом) с математической точностью, и испортить цену нанимателям очень трудно, так как приезжий мужик лучше пролежит на рынке или поедет дальше, чем станет на более дешёвую плату» (Шаховской). Само собой разумеется, что сильные колебания цен на труд вызывают бесчисленные нарушения договора, — только не с одной стороны, как уверяют обыкновенно наниматели, а с обеих сторон: «стачки происходят с обеих сторон; рабочие уговариваются, чтоб просить дороже, а наниматели — дать дешевле». До какой степени открыто царит здесь в отношениях между классами «бессердечный чистоган», это видно из следующего, например, факта: «опытные наниматели хорошо знают», что рабочие «поддаются» только тогда, когда съедят весь свой хлеб. «Один хозяин рассказывал, что, приехавши на базар нанимать рабочих… он стал ходить между их рядами и палкой ощупывать их котомки (sic!): у которого хлеб есть, то с теми рабочими и не разговаривает, а уходит с базара» и ждёт, пока «не окажутся на базаре пустые котомки».

Как и при всяком развитом капитализме, наблюдается и здесь, что мелкий капитал особенно давит рабочего. Крупного нанимателя простой коммерческий расчёт заставляет отказаться от мелких прижимок, дающих мало выгоды и грозящих большим убытком при конфликте. Поэтому, например, крупные наниматели (нанимающие по 300-800 рабочих) стараются не отпускать рабочих через неделю и сами устанавливают цены сообразно со спросом на труд; некоторые вводят даже систему надбавок к плате при повышении цен на труд в окрестности, — и все свидетельства говорят о том, что эти надбавки с лихвой вознаграждаются лучшей работой и отсутствием столкновений. Напротив, мелкий хозяин не брезгает ничем. «Мужики-хуторяне и немцы-колонисты отбирают себе рабочих «на выбор», платят им на 15—20% дороже, но и сумма работы, которую эти хозяева «выжимают» из рабочих, — выше на пятьдесят процентов». «Девки» у такого хозяина не знают, как они сами говорят, «ни дня, ни ночи». Колонисты, нанимая косарей, заставляют идти в последней ноге (т. е. подгонять рабочих!) своих сыновей посменно, так что сменяющиеся подгоняльщики становятся раза три в день со свежими силами, подгоняя рабочих: «оттого по истощённому виду так легко узнать работавших у немцев-колонистов». «Вообще мужики-хуторяне и немцы избегают нанимать рабочих, служивших ранее во владельческих экономиях. «Вы у нас не выдержите», - говорят они прямо»[34].

Крупная машинная индустрия, концентрируя вместе массы рабочих, преобразуя способы производства, разрушая все традиционные, патриархальные прикрытия и облачения, затемнявшие отношения между классами, ведёт всегда к обращению общественного внимания на эти отношения, к попыткам общественного контроля и регулирования. Это явление, — получившее особенно наглядное выражение в фабричной инспекции, — начинает сказываться и в русском капиталистическом земледелии, именно в районе его наибольшего развития. Вопрос о санитарном положении рабочих был поставлен в Херсонской губернии ещё в 1875 году на 2‑м губернском съезде врачей Херсонского земства, затем возобновлён в 1888 г.; в 1889 г. была составлена программа для изучения положения рабочих. Санитарное исследование, произведённое (далеко не в полных размерах) в 1889-1890 гг., приподняло краешек завесы, прикрывающей условия труда в деревенских захолустьях. Оказалось, например, что жилые помещения для рабочих в большинстве случаев отсутствуют, когда есть казармы, — они устроены обыкновенно весьма антигигиенично, «не особенно редко» попадаются и землянки — в них живут, например, чабаны (пастухи овец), сильно страдая от сырости, тесноты, холода, темноты, удушливой атмосферы. Питание рабочих очень часто неудовлетворительно. Рабочий день продолжается в общем от 12,5 до 15 часов, т. е. гораздо продолжительнее обычного рабочего дня в крупной промышленности (11—12 часов). Перерывы работы во время самого сильного жара встречаются лишь «как исключения», — и случаи мозговых заболеваний не редкость. Работа при машинах создаёт профессиональное разделение труда и профессиональные заболевания. Напр., при молотилках заняты «барабанщики» (кладут снопы в барабан; работа очень опасная и самая трудная: из барабана бьёт в лицо крупная растительная пыль), «подавальщики» (подают снопы; работа так тяжела, что работают, сменяясь через каждые 1—2 часа). Женщины подметают полову, которую мальчики отвозят в сторону, а 3—5 рабочих кладут в скирды. Во всей губернии число молотильщиков должно превышать 200 000 человек (Тезяков)[35]. Заключение г-на Тезякова о санитарной обстановке земледельческих работ таково: «Вообще, мнение древних, полагавших, что труд земледельца — «самое приятное и полезное занятие», в настоящее время, когда капиталистический дух царит в области сельского хозяйства, маловероятно. С введением в сельскохозяйственную деятельность машинной обработки санитарные условия земледельческого труда не улучшились, а изменились к худшему. Машинная обработка внесла в область сельского хозяйства до того мало знакомую здесь специализацию труда, что сказалось развитием в среде сельского населения профессиональных болезней и массой серьёзных травматических повреждений».

Результатом санитарных исследований явилась (после голодного года и холеры) попытка устроить лечебно-продовольственные пункты с организацией регистрации рабочих, санитарного надзора за ними и дешёвых обедов. Как ни скромны размеры и результаты этой организации, как ни шатко её существование — она остаётся крупным историческим фактом, выясняющим тенденции капитализма в земледелии. На основании данных, собранных врачами, губернскому съезду врачей Херсонской губ. было предложено признать важность лечебно-продовольственных пунктов, необходимость улучшить их санитарную обстановку, расширить их деятельность до характера рабочих бирж для осведомления о ценах на труд и их колебаниях, распространить санитарный надзор на все более или менее крупные хозяйства с значительным числом рабочих рук — «подобно промышленным заведениям», издать обязательные постановления об употреблении сельскохозяйственных машин и о регистрации травм, возбудить вопрос о праве рабочих на обеспечение и об улучшении и удешевлении парового транспорта. Пятый съезд русских врачей постановил обратить внимание заинтересованных земств на деятельность Херсонского земства в деле организации врачебно-санитарного надзора.

В заключение вернёмся ещё раз к экономистам-народникам. Выше мы видели, что они идеализируют отработки, закрывая глаза на прогрессивность капитализма сравнительно с ними. Теперь мы должны добавить, что они отрицательно относятся и к «отходу» рабочих, симпатизируя местным «заработкам». Вот как выражает, например, это обычное народническое воззрение г. Н. —он: «Крестьяне… отправляются в поиски за работой… Насколько, спрашивается, это выгодно в хозяйственном отношении? Не лично для каждого крестьянина в отдельности, а насколько это выгодно в совокупности для всего крестьянства, в государственно-хозяйственном отношении?.. Мы имеем в виду указать на чисто экономическую невыгоду ежегодного перекочёвыванья, бог весть куда, на всё лето, когда, казалось бы, можно было иметь вдоволь занятий под руками…».

Мы утверждаем, вопреки народнической теории, что «перекочёвыванье» рабочих не только даёт «чисто экономические» выгоды самим рабочим, но и вообще должно быть признано явлением прогрессивным; что общественное внимание должно быть устремлено не на замену отхожих промыслов местными «занятиями под руками», а, наоборот, на устранение всех препятствий к отходу, на всестороннее облегчение его, на удешевление и улучшение всех условий передвижения рабочих и т. д. Основания нашего утверждения следующие:

1. «Чисто экономическую» выгоду «перекочёвыванье» приносит рабочим потому, что они идут в места более высокой заработной платы, в места, где их положение, как нанимающихся, выгоднее. Как ни просто это соображение, — его слишком часто забывают люди, которые любят подниматься на высшую, якобы «государственно-хозяйственную» точку зрения.

2. «Перекочёвыванье» разрушает кабальные формы найма и отработки.

Напомним, например, что прежде, при слабом развитии отхода, южные землевладельцы (и другие предприниматели) охотно пользовались таким способом найма: рассылали своих приказчиков в северные губернии и нанимали (чрез посредство сельского начальства) недоимщиков на крайне невыгодных для последних условиях. Наниматели, следовательно, пользовались свободой конкуренции, а нанимающиеся — нет. Выше мы уже приводили примеры того, как крестьянин готов бежать от отработки и кабалы даже в шахты.

Неудивительно поэтому, что в вопросе о «перекочёвываньи» рука об руку с народниками идут наши аграрии. Возьмите, например, г-на С. Короленко. Приведя в своей книге целый ряд отзывов помещиков против «отхода» рабочих, он приводит массу «доводов» против «отхожих промыслов»: «разгул», «буйный нрав», «пьянство», «недобросовестность», «стремление уйти от семьи, чтобы избавиться от семьи и от надзора родителей», «желание развлечений и более весёлой жизни» и т. д. Но вот особенно интересный довод: «Наконец, по пословице «на месте камень — и тот мхом обрастает», а человек на месте обязательно обзаводится имуществом и дорожит им». Пословица, действительно, очень рельефно говорит о том, как действует на человека прикрепление к месту. Особенное недовольство г-на С. Короленко вызывает то, отмеченное нами выше, явление, что из некоторых губерний уходит «слишком» много рабочих и недостаток их пополняется приходом рабочих из других губерний. Отмечая этот факт по отношению, например, к Воронежской губ., г. С. Короленко указывает и одну из причин явления, именно: обилие крестьян с дарственным наделом. «Очевидно, что такие крестьяне, находясь в худшем сравнительно материальном положении и не опасаясь за своё слишком небольшое имущество, чаще не исполняют принимаемых на себя обязательств и вообще с большей лёгкостью уходят в другие губернии, даже тогда, когда могли бы найти достаточно заработков у себя дома». «Такие крестьяне, мало привязанные (sic!) к собственному недостаточному наделу, иногда не имея даже инвентаря, легче бросают свой дом и идут искать счастья вдали от родного селения, не заботясь о заработках на месте и иногда даже о принятых на себя обязательствах, так как с них взыскать бывает нечего» (ibid.)[36].

«Мало привязаны»! Вот настоящее слово. Следовало бы пораздумать о нём тем, кто толкует о невыгодах «перекочёвыванья», о предпочтительности местных «занятий под руками»!

3. «Перекочёвыванья» означают создание подвижности населения. Перекочёвыванья являются одним из важнейших факторов, мешающих крестьянам «обрастать мхом», которого слишком достаточно накопила на них история. Без создания подвижности населения не может быть и его развития, и было бы наивностью думать, что какая-нибудь сельская школа может дать то, что даёт людям самостоятельное знакомство с различными отношениями и порядками и на юге и на севере, и в земледелии и в промышленности, и в столице и в захолустье.

Вычитала: Туманова Татьяна Александровна, инженер Проверил: Садовский Андрей Андреевич, инженер

ГЛАВА IV РОСТ ТОРГОВОГО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

Рассмотрев внутренний экономический строй крестьянского и помещичьего хозяйства, мы должны теперь перейти к вопросу об изменениях в земледельческом производстве: выражают ли эти изменения рост капитализма и внутреннего рынка?

I ОБЩИЕ ДАННЫЕ О ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКОМ ПРОИЗВОДСТВЕ В ПОРЕФОРМЕННОЙ РОССИИ И О ВИДАХ ТОРГОВОГО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

Взглянем прежде всего на общие статистические данные о производстве хлебов в Евр. России. Значительные колебания урожаев делают совершенно непригодными данные за отдельные периоды или за отдельные годы. Необходимо взять различные периоды и данные за целый ряд лет. В нашем распоряжении находятся следующие данные: за период 60‑х годов — данные за 1864-1866 годы («Военно-статистический сборник», IV, СПБ. 1871, данные губернаторских отчётов). За 70‑ые годы — данные д-та земледелия за всё десятилетие («Историко-статистический обзор промышленности России», т. I, СПБ. 1883). Наконец, за 1880‑ые годы — данные за пять лет, 1883-1887 («Стат. Росс, ими.», IV); это пятилетие может представлять все восьмидесятые годы, так как средний урожай за 10 лет, 1880-1889, оказывается даже несколько выше, чем за пятилетие 1883-1887 гг. (см. «Сельское и лесное хозяйство России», издание для выставки в Чикаго, стр.132 и 142).

Далее, для суждения о том, в каком направлении происходила эволюция в 90‑х годах, мы берём данные за десятилетие 1885—1894 («Произв. силы», I, 4). Наконец, данные за 1905 год («Ежегодник России», 1906) вполне пригодны для суждения о настоящем времени. Урожай в 1905 году был лишь немногим ниже среднего за пятилетие 1900-1904 гг.

Сопоставляем все эти данные:

50 губерний Европейской России[37]

Мы видим отсюда, что до 1890‑х годов пореформенная эпоха характеризуется несомненным ростом производства как зерновых хлебов, так и картофеля. Производительность земледельческого труда повышается: во-первых, величина чистого сбора возрастает быстрее, чем величина посева (за некоторыми частичными исключениями); во-вторых, надо принять во внимание, что доля населения, занятого земледельческим производством, за указанное время постоянно уменьшалась вследствие отвлечения населения от сельского хозяйства к торговле и промышленности, а равно и вследствие выселения крестьян за пределы Евр. России. Особенно замечателен тот факт, что растёт именно торговое земледелие: увеличивается количество собираемого (за вычетом семян) хлеба по расчёту на 1 душу населения, а внутри этого населения идёт всё дальше и дальше разделение общественного труда; увеличивается торгово-промышленное население; земледельческое население раскалывается на сельских предпринимателей и сельский пролетариат; растёт специализация самого земледелия, так что количество производимого на продажу хлеба возрастает несравненно быстрее, чем всё количество производимого страною хлеба. Капиталистический характер процесса наглядно иллюстрируется увеличением роли картофеля в общем размере земледельческого производства[38]. Увеличение посевов картофеля означает, с одной стороны, повышение техники сельского хозяйства (введение в посев корнеплодов) и рост технической обработки с. -х. продуктов (винокурение и картофельно-крахмальное производство). С другой стороны, оно является, с точки зрения класса сельских предпринимателей, производством относительной прибавочной стоимости (удешевление содержания рабочей силы, ухудшение народного питания). Данные за 10-летие 1885—1894 гг. показывают далее, что кризис 1891—1892 гг., вызвавший гигантское усиление экспроприации крестьянства, повёл к значительному понижению производства зерновых хлебов и к понижению урожайности всех хлебов; но процесс вытеснения зерновых хлебов картофелем продолжался с такой силой, что производство картофеля, по расчёту на 1 душу населения, увеличилось, несмотря на понижение урожая. Наконец, последнее пятилетие (1900-1904) показывает равным образом рост с. -х. производства, повышение производительности земледельческого труда и ухудшение положения рабочего класса (увеличение роли картофеля).

Как мы уже заметили выше, рост торгового земледелия проявляется в специализации земледелия. Массовые и огульные данные о производстве всяких хлебов могут дать (да и то не всегда) лишь самые общие указания на этот процесс, так как специфические особенности различных районов при этом исчезают. Между тем, именно в обособлении различных районов земледелия и состоит одна из наиболее характерных черт пореформенного сельского хозяйства в России. Так, цитированный уже нами «Историко-статистический обзор промышленности России» указывает следующие сельскохозяйственные районы: район льноводства, «область с преобладающим значением скотоводства», в частности со «значительным развитием молочного хозяйства», область преобладающей зерновой культуры, в частности район трёхполья и район улучшенной залежной или многопольно-травяной системы (часть степной полосы, которая «характеризуется производством наиболее ценных, так называемых красных хлебов, преимущественно предназначенных для заграничного отпуска»), свекловичный район, район возделывания картофеля на винокурение. «Указанные хозяйственные районы возникли на территории Европейской России в сравнительно недавнее время и с каждым годом всё более и более продолжают развиваться и обособляться»[39].

Наша задача теперь должна, следовательно, состоять в том, чтобы изучить этот процесс специализации земледелия, мы должны рассмотреть, наблюдается ли рост торгового земледелия в различных его видах, происходит ли при этом образование капиталистического сельского хозяйства, характеризуется ли земледельческий капитализм теми свойствами, которые мы указали выше при разборе общих данных о крестьянском и помещичьем хозяйстве. Само собой разумеется, что для нашей цели достаточно ограничиться характеристикой главнейших районов торгового земледелия.

Но прежде чем переходить к данным по отдельным районам, заметим следующее: экономисты-народники, как мы видели, всячески стараются обойти тот факт, что пореформенная эпоха характеризуется ростом именно торгового земледелия. Естественно, что при этом они игнорируют также то обстоятельство, что падение цен на зерновые хлеба должно дать толчок специализации земледелия и вовлечению в обмен продуктов сельского хозяйства. Вот пример. Авторы известной книги «Влияние урожаев и хлебных цен» исходят все из той посылки, что для натурального хозяйства цена хлеба не имеет значения, и повторяют эту «истину» бессчётное число раз. Один из них, г. Каблуков, заметил, однако, что в общей обстановке товарного хозяйства эта посылка, в сущности, неверна. «Возможно, конечно, — пишет он, — что зерно, поставляемое на рынок, произведено при меньших издержках производства, нежели возделанное в своём хозяйстве, и тогда как будто бы и для потребительного хозяйства является интерес перейти от возделывания хлебов к иным культурам» (или к другим занятиям — добавим от себя), «а, следовательно, и для него получает значение рыночная цена хлеба, коль скоро она не совпадает с его издержками производства». «Но мы не можем брать этого в расчёт», — декретирует он. — Отчего же? Оказывается — оттого:

1. что переход к другим культурам возможен «только при наличности известных условий». Посредством этого бессодержательного трюизма (всё на свете возможно только при известных условиях!) г. Каблуков преспокойно обходит тот факт, что пореформенная эпоха создавала и создаёт в России именно те условия, которые вызывают специализацию земледелия и отвлечение населения от земледелия…

2. Оттого, что «в нашем климате невозможно найти продукта, равного по своему продовольственному значению зерновым хлебам». Довод очень оригинальный, выражающий простую увёртку от вопроса. Причём же тут продовольственное значение других продуктов, если речь идёт о продаже этих других продуктов и о покупке дешёвого хлеба?..

3. Оттого, что «зерновые хозяйства потребительного типа всегда имеют рациональное основание для своего существования». Другими словами: оттого, что г. Каблуков «с товарищами» считает натуральное хозяйство «рациональным». Довод, как видите, непреоборимый…

II РАЙОН ТОРГОВОГО ЗЕРНОВОГО ХОЗЯЙСТВА

Этот район обнимает южную и восточную окраину Евр. России, степные губернии Новороссии и Заволжья. Земледелие отличается здесь экстенсивным характером и громадным производством зёрна на продажу. Если мы возьмём 8 губерний: Херсонскую, Бессарабскую, Таврическую, Донскую, Екатеринославскую, Саратовскую, Самарскую и Оренбургскую, и окажется, что в 1883—1887 гг. здесь приходилось на население в 13 877 тыс. — 41,3 миллиона четвертей чистого сбора зерновых хлебов (кроме овса), т. е. более четверти всего чистого сбора по 50 губ. Евр. России. Всего более сеется здесь пшеницы — главного экспортного хлеба[40]. Земледелие здесь развивается всего быстрее (сравнительно с другими районами России), и эти губернии оттесняют на второй план среднечернозёмные губернии, первенствовавшие раньше:

Таким образом происходит перемещение главного центра производства зёрна: в 1860‑х и 1870‑х годах среднечернозёмные губернии стояли впереди всех, а в 1880‑х годах они уступили первенство степным и нижневолжским губерниям; производство зёрна в них начало понижаться.

Этот интересный факт громадного роста земледельческого производства в описываемом районе объясняется тем, что степные окраины были в пореформенную эпоху колонией центральной, давно заселённой Евр. России. Обилие свободных земель привлекало сюда громадный приток переселенцев, которые быстро расширяли посевы. Широкое развитие торговых посевов было возможно только благодаря тесной экономической связи этих колоний, с одной стороны, с центральной Россией, с другой стороны — с европейскими странами, ввозящими зерно. Развитие промышленности в центральной России и развитие торгового земледелия на окраинах стоят в неразрывной связи, создают взаимно рынок одно для другого. Промышленные губернии получали с юга хлеб, сбывая туда продукты своих фабрик, снабжая колонии рабочими руками, ремесленниками (см. гл.V, § III, о переселении мелких промышленников на окраины), средствами производства (лес, строительные материалы, орудия и пр.). Только благодаря этому общественному разделению труда поселенцы в степных местностях могли заниматься исключительно земледелием, сбывая массы зёрна на внутренних и особенно на заграничных рынках. Только благодаря тесной связи с внутренним и с внешним рынком могло идти так быстро экономическое развитие этих местностей; и это было именно капиталистическое развитие, так как наряду с ростом торгового земледелия шёл так же быстро процесс отвлечения населения к промышленности, процесс роста городов и образования новых центров крупной промышленности (ср. ниже, VII и VIII главы)[41].

Что касается до вопроса о том, связывается ли в этом районе рост торгового земледелия с техническим прогрессом сельского хозяйства и с образованием капиталистических отношений, — то об этом было уже говорено выше. Во второй главе мы видели, какие крупные посевы имеют в этих местностях крестьяне, как резко проявляются здесь капиталистические отношения даже внутри общины. В предыдущей главе мы видели, что в этом районе особенно быстро развилось употребление машин, что капиталистические фермы окраин привлекают сотни тысяч и миллионы наёмных рабочих, развивая невиданные раньше в земледелии крупные хозяйства с широкой кооперацией наёмных рабочих и т. д. Нам остаётся теперь добавить уже немногое для дополнения этой картины.

В степных окраинах частновладельческие имения не только отличаются иногда огромными размерами, но и ведут очень крупное хозяйство. Выше мы приводили указания на посевы в 8—10—15 тыс. десятин в Самарской губ. В Таврической губ. Фальц-Фейн имеет 200 000 дес., Мордвинов — 80 000 дес., два лица — по 60 тыс. дес. «и множество владельцев имеет от 10 до 25 тысяч десятин» (Шаховской). О размерах хозяйства может дать представление тот факт, что, например, у Фальц-Фейна работало в 1893 г. на сенокосе 1100 машин (из них 1000 крестьянских). В Херсонской губ. в 1893 г. было 3,3 миллиона десятин посева, из них 1,3 млн. дес. у частных владельцев; по пяти уездам губернии (без Одесского) считалось 1237 средних хозяйств (250-1000 дес. земли), 405 крупных (1-2,5 тыс. дес.) и 226 хозяйств, имеющих каждое свыше 2,5 тыс. дес. По сведениям, собранным в 1890 г. о 526 хозяйствах, в них было 35 514 рабочих, т. е. на 1 хозяйство в среднем по 67 рабочих, из которых от 16 до 30 годовых рабочих. В 1893 г. в 100 более или менее крупных хозяйствах Елисаветградского уезда было 11 197 рабочих (в среднем по 112 на 1 хозяйство!), в том числе 17,4% годовых, 39,5% сроковых и 43,1% подённых рабочих (Тезяков). Вот данные о распределении посева между всеми земледельческими хозяйствами уезда, и частновладельческими и крестьянскими:

Таким образом, у трёх с небольшим процентов хозяев (а если считать только посевщиков, то в руках 4‑х процентов) сосредоточено более трети всего посева, на обработку и уборку которого требуется масса сроковых и подённых рабочих.

Наконец, вот данные о Новоузенском уезде Самарской губ. Во II главе мы брали только русских крестьян, хозяйничающих в общине; теперь присоединяем и немцев, и «хуторян» (крестьян, хозяйничающих на особых участках земли). К сожалению, о частновладельческих хозяйствах в нашем распоряжении нет сведений[42].

По-видимому, комментировать эти данные нет надобности. Выше мы уже имели случай заметить, что описываемый район является наиболее типичным районом земледельческого капитализма в России, — типичным не в сельскохозяйственном, конечно, а в общественно-экономическом смысле. Эти наиболее свободно развившиеся колонии показывают нам, какие отношения могли бы и должны бы были развиться и в остальной России, если бы многочисленные остатки дореформенного быта не сдерживали капитализма. Формы же земледельческого капитализма, как видно будет из дальнейшего, чрезвычайно разнообразны.

III РАЙОН ТОРГОВОГО СКОТОВОДСТВА ОБЩИЕ ДАННЫЕ О РАЗВИТИИ МОЛОЧНОГО ХОЗЯЙСТВА

Мы переходим теперь к другому важнейшему району земледельческого капитализма в России, именно к области, в которой преобладающее значение имеют не зерновые продукты, а продукты скотоводства. Эта область охватывает, кроме прибалтийских и западных губерний, губернии северные, промышленные и части некоторых центральных губерний (Рязанской, Орловской, Тульской, Нижегородской). Продуктивность скота получает здесь молочно-хозяйственное направление, и весь характер земледелия приспособляется к тому, чтобы получать возможно большее количество возможно более ценных рыночных продуктов этого рода[43].

«На наших глазах явно совершается переход от навозного скотоводства к скотоводству молочному; он особенно заметён в последнее 10-летие». Статистически охарактеризовать в этом отношении различные области России очень трудно, ибо тут важно не абсолютное количество рогатого скота, а именно количество молочного скота и его качество. Если взять количество всего скота на 100 жителей, то окажется, что в России оно всего больше в степных окраинах, всего меньше — в нечернозёмной полосе; окажется, что во времени это количество уменьшается. Здесь наблюдается, следовательно, то же самое, что отметил ещё Рошер, именно, что количество скота на единицу населения оказывается всего больше в местностях «экстенсивного скотоводства». Нас же интересует интенсивное скотоводство и в частности именно молочное. Приходится поэтому ограничиться приблизительным расчётом, который дали авторы вышеуказанного «Очерка», не претендуя на точный учёт явления; такой расчёт наглядно показывает отношение различных областей России по степени развития молочного хозяйства. Приводим этот расчёт in extenso (в целом. Ред.), дополняя его некоторыми вычисленными средними цифрами и сведениями о сыроваренном производстве в 1890 г. по данным «фабрично-заводской» статистики.

Эта табличка наглядно иллюстрирует (хотя и по сильно устаревшим данным) выделение специальных районов молочного хозяйства, развитие в них торгового земледелия (сбыт молока и техническая обработка его) и повышение производительности молочного скота.

Чтобы судить о развитии молочного хозяйства во времени, мы можем воспользоваться только данными о маслодельном и сыроваренном производстве. Возникновение его в России относится к самому концу 18‑го века (1795 г.); помещичье сыроварение, начавшее развиваться в 19‑м веке, потерпело сильный кризис в 1860‑х годах, открывших эпоху крестьянского и купеческого сыроварения.

В 50 губ. Европ. России считалось сыроваренных заведений:

Итак, за 25 лет производство более чем удесятерилось; только о динамике явления и можно судить по этим данным, которые отличаются чрезвычайной неполнотой. Приведём некоторые более детальные указания. В Вологодской губ. улучшение молочного хозяйства началось собственно с 1872 г., когда была открыта Ярославско-Вологодская железная дорога; с тех пор «хозяева начали заботиться об улучшении своих стад, заводить травосеяние, приобретать усовершенствованные орудия… старались поставить молочное дело на чисто коммерческие основания» («Стат, очерк»). В Ярославской губ. «подготовили почву» так называемые «артельные сыроварни» 70‑х годов, и «сыроварение продолжает развиваться на правах частной предприимчивости, сохраняя лишь одно название «артельного»; «артельные» сыроварни фигурируют — добавим от себя — в «Указателе фабрик и заводов», как заведения с наёмными рабочими. Вместо 295 тыс. руб. авторы «Очерка» считают по официальным сведениям производство сыра и масла в 412 тыс. руб. (подсчитано из рассеянных в книге цифр), а исправление этой цифры даёт для производства сливочного масла и сыра — 1600 тыс. руб., а если прибавить топлёное масло и творог, — 4701,4 тыс. руб., не считая ни прибалтийских, ни западных губерний.

О позднейшей эпохе приведём следующие отзывы из выше цитированного издания д-та земледелия: «Вольнонаёмный труд ит. д.», О промышленных губерниях вообще мы читаем: «Целый переворот сделало в положении хозяйств этого района развитие молочного хозяйства», оно «косвенно повлияло также и на улучшение земледелия», «молочное дело в районе с каждым годом развивается». В Тверской губ. «проявляется стремление к улучшению содержания скота как у частных владельцев, так и у крестьян», доход от скотоводства исчисляется в 10 млн. руб. В Ярославской губ. «молочное хозяйство с каждым годом развивается… Сыроварни и маслодельня начали даже приобретать некоторый промышленный характер… молоко скупается у соседей и даже у крестьян. Встречаются сыроварни, содержащиеся целой компанией владельцев». «Общее направление здешнего владельческого хозяйства, — пишет один корреспондент из Даниловского уезда Ярославской губернии, — характеризуется в настоящее время следующими признаками: 1) переходом от трёхпольного севооборота к пяти-семипольному, с посевом трав на полях; 2) распашкой залежей; 3) введением молочного хозяйства, а как следствие его — более строгий подбор скота и улучшение содержания его». То же самое говорится о Смоленской губ., в которой размер производства сыра и масла определялся в 240 тыс. руб. в 1889 г., по отчёту губернатора (по статистике 136 тыс. руб. в 1890 г.). Развитие молочного хозяйства отмечается в Калужской, Ковенской, Нижегородской, Псковской, Эстляндской, Вологодской губ. Производство масла и сыра в последней губернии определяется в 35 тыс. руб. по статистике 1890 г., — в 108 тыс. руб. по отчёту губернатора, — и в 500 тыс. руб. по местным сведениям 1894 г., считавшим 389 заводов. «Это — по статистике. В действительности же заводов гораздо более, так как, по исследованиям Вологодской земской управы, в одном Вологодском уезде заводов считается 224». А производство развито в трёх уездах и отчасти проникло уже в четвёртый[44]. Можно судить по этому, во сколько раз нужно увеличить вышеприведённые цифры, чтобы приблизиться к действительности. Простой отзыв специалиста, что «в настоящее время число маслоделен и сыроварен составляет несколько тысяч» («Сельское и лесное хозяйство России»), даёт более верное представление о деле, чем якобы точная цифра: 265 заводов.

Итак, данные не оставляют никакого сомнения в громадном развитии этого особого вида торгового земледелия. Рост капитализма и здесь сопровождался преобразованием рутинной техники. «В области сыроварения, — читаем мы, например, в издании «Сельское и лесное хозяйство», — в течение последнего 25-летия в России сделано так много, как едва ли в какой-либо другой стране». То же утверждает и г. Блажин в статье: «Успехи техники молочного хозяйства». Главное преобразование состояло в том, что «исконное» отстаивание сливок заменено отделением сливок посредством центробежных машин (сепараторов)[45]. Машина поставила производство вне зависимости от температуры воздуха, увеличила выходы масла из молока на 10%, повысила качество продукта, удешевила выделку масла (при машине требуется меньше работы, меньше помещения, посуды, льда), вызвала концентрацию производства. Появились крупные крестьянские маслодельные заводы, «перерабатывающие до 500 пудов молока в день, что было физически невозможно при отстое». Улучшаются орудия производства (постоянные котлы, винтовые прессы, усовершенствованные подвалы), призывается на помощь производству бактериология, дающая чистую культуру того вида бацилл молочной кислоты, который нужен для закваски сливок.

Таким образом, в обоих описанных нами районах торгового земледелия техническое усовершенствование, вызванное требованиями рынка, направилось прежде всего на те операции, которые всего легче поддаются преобразованию и которые особенно важны для рынка: на уборку, молотьбу, очистку хлеба в торговом зерновом хозяйстве; на техническую переработку продуктов скотоводства в районе торгового скотоводства. Самое же содержание скота капитал находит пока более выгодным оставить на попечении мелкого производителя: пусть он «прилежно» и «усердно» ухаживает за «своим» скотом, пусть берёт на себя главную массу наиболее тяжёлой, наиболее чёрной работы по уходу за машиной, дающей молоко. У капитала есть все новейшие усовершенствования и способы не только для отделения сливок от молока, но и для отделения «сливок» от этого «прилежания», для отделения молока от детей крестьянской бедноты.

IV ПРОДОЛЖЕНИЕ. ЭКОНОМИКА ПОМЕЩИЧЬЕГО ХОЗЯЙСТВА В ОПИСЫВАЕМОМ РАЙОНЕ

Выше были уже приведены свидетельства агрономов и сельских хозяев о том, что молочное хозяйство в помещичьих имениях ведёт к рационализации земледелия. Добавим здесь, что анализ земско-статистических данных по этому вопросу, произведённый г. Распопиным, вполне подтверждает такое заключение[46].

Отсылая читателя к статье г-на Распопина за подробными данными, мы приведём здесь только главный его вывод. «Зависимость между состоянием скотоводства, молочного хозяйства и числом запущенных имений, интенсивностью хозяйств — бесспорна. Уезды (Московской губернии) с наибольшим развитием молочного скотоводства, молочного хозяйства доставляют наименьший процент запущенных хозяйств и наибольший процент имений с высоко развитым полеводством. Повсюду в Московской губ. пашня, сокращаясь в своих размерах, переходит в луга и пастбища, зерновые севообороты уступают своё место многопольно-травяным. Кормовые травы и молочный скот, а не хлеб играют уже первенствующую роль не только в экономиях по Московской губернии, но по всему Московскому промышленному району».

Размеры маслодельного и сыроваренного производств имеют особенное значение именно потому, что они свидетельствуют о полном перевороте в земледелии, которое становится предпринимательским и порывает с рутиной. Капитализм подчиняет себе один из продуктов сельского хозяйства, и к этому главному продукту приноравливаются все остальные стороны хозяйства. Содержание молочного скота вызывает посев трав, переход от трёхполья к многопольным системам и т. д. Остатки, получающиеся при производстве сыра, идут на откармливание скота, поступающего в продажу. Предприятием становится не одна переработка молока, а всё сельское хозяйство[47]. Влияние сыроварен и маслоделен не ограничивается теми хозяйствами, в которых они заведены, так как молоко нередко скупается у окрестных крестьян и помещиков. Посредством скупки молока капитал подчиняет себе и мелких земледельцев, — особенно при устройстве так называемых «сборных молочных», распространение которых было констатировано уже в 70‑х годах. Это — заведения, устраиваемые в больших городах, или вблизи них, и перерабатывающие очень большие количества молока, подвозимого по железным дорогам. От молока немедленно отделяются сливки, продаваемые в свежем виде, а снятое молоко сбывается по дешёвой цене небогатым покупателям. Чтобы обеспечить себе продукт известного качества, такие заведения заключают иногда контракты с поставщиками, обязывающие их соблюдать известные правила относительно кормления коров. Легко видеть, как велико значение подобных крупных заведений: с одной стороны, они завоёвывают себе массовый рынок (сбыт тощего молока небогатым горожанам), с другой стороны, они расширяют в громадных размерах рынок для сельских предпринимателей. Эти последние получают сильнейший толчок к расширению и улучшению торгового земледелия. Крупная промышленность, так сказать, подтягивает их, требуя продукт определённого качества, выталкивая с рынка (или отдавая в руки ростовщиков) того мелкого производителя, который стоит ниже «нормального» уровня. В этом же направлении должна действовать и расценка молока по качеству (напр., по содержанию в нём жира), над которой так усердно работает техника, изобретая разные лактоденсиметры и т. п., и за которую так горячо стоят специалисты. В этом отношении роль сборных молочных в развитии капитализма вполне аналогична с ролью элеваторов в торговом зерновом хозяйстве. Элеваторы, сортируя хлеб по качеству, делают его продуктом не индивидуальным, а видовым (res fungibilis (заменимая вещь. Ред.) как говорят цивилисты), т. е. впервые приспособляют его вполне к обмену. Таким образом элеваторы дают могущественный толчок товарному производству хлеба и подгоняют техническое развитие его введением точно так же расценки по качеству. Подобное учреждение бьёт мелкого производителя сразу двумя ударами. Во-1‑х, оно вводит в норму, узаконяет более высокое качество хлеба у крупных посевщиков и этим окончательно обесценивает худший хлеб крестьянской бедноты. Во-2‑х, организуя по типу крупной капиталистической индустрии сортировку и хранение хлеба, оно удешевляет расходы на эту статью для крупных посевщиков, облегчает и упрощает для них продажу хлеба, и этим окончательно отдаёт в руки кулаков и ростовщиков мелкого производителя с его патриархальной и первобытной продажей с возов на базаре. Быстрое развитие постройки элеваторов в последнее время означает, следовательно, в хлебном деле такую же крупную победу капитала и принижение мелкого товаропроизводителя, как появление и развитие капиталистических «сборных молочных».

Уже из вышеприведённых данных ясно, что развитие торгового скотоводства создаёт внутренний рынок[48], во-первых, на средства производства — приборы для обработки молока, здания, постройки для скота, усовершенствованные земледельческие орудия при переходе от рутинного трёхполья к многопольным севооборотам и т. д., а во-вторых, на рабочую силу. Поставленное на промышленную ногу скотоводство требует несравненно больше рабочих, чем старое «навозное» скотоводство. Район молочного хозяйства — промышленные и северо-западные губернии — и привлекает действительно массу земледельческих рабочих. На сельские работы идёт очень много народу в Московскую, С. -Петербургскую, Ярославскую, Владимирскую губернии; меньше, но всё-таки значительное число — в Новгородскую, Нижегородскую и другие нечернозёмные губернии. По ответам корреспондентов д-та земледелия, — в Московской и других губерниях владельческое хозяйство ведётся даже главным образом пришлыми рабочими. Этот парадокс — приход земледельческих рабочих из земледельческих губерний (идут главным образом из среднечернозёмных губерний, отчасти из северных) в промышленные губернии на земледельческие работы взамен уходящих отсюда массами промышленных рабочих — в высшей степени характерное явление. Оно убедительнее всяких выкладок и рассуждений показывает, что уровень жизни и положение рабочего народа в среднечернозёмных, наименее капиталистических губерниях несравненно ниже и хуже, чем в промышленных, наиболее капиталистических; что и в России стало уже всеобщим фактом то характерное для всех капиталистических стран явление, что положение рабочих в промышленности лучше положения рабочих в земледелии (ибо в земледелии к давлению капитализма прибавляется давление докапиталистических форм эксплуатации). Поэтому от земледелия и бегут к промышленности, тогда как из промышленных губерний не только нет течения к земледелию (переселений, например, из них вовсе нет), но замечается даже отношение сверху вниз к «серым» сельским рабочим, которых зовут «пастухами» (Яросл. губ.), «казаками» (Влад, губ.), «земляными работниками» (Моск. губ.).

Затем важно отметить, что уход за скотом требует большего количества рабочих зимой, чем летом. По этой причине, а также вследствие развития технических сельскохозяйственных производств, спрос на рабочих не только усиливается в описываемом районе, но и распределяется равномернее по всему году и по отдельным годам. Для суждения об этом интересном факте наиболее надёжный материал представляют данные о заработной плате, если они взяты за целый ряд лет. Приводим эти данные, ограничиваясь группами великорусских и малорусских губерний. Западные губернии мы оставляем в стороне ввиду бытовых особенностей и искусственного скопления населения (черта еврейской оседлости), а прибалтийские приводим лишь для иллюстрации того, какие отношения складываются при наиболее развитом капитализме в земледелии[49].

Рассмотрим эту табличку, в которой три главные столбца набраны курсивом. Первый столбец показывает отношение летней платы к годовой. Чем ниже это отношение, чем ближе летняя плата подходит к полугодовой плате, тем равномернее распределяется спрос на рабочих в течение года, тем слабее зимняя безработица. Наименее благоприятно поставлены в этом отношении средние чернозёмные губернии — район отработков и слабого развития капитализма[50]. В промышленных губерниях, в районе молочного хозяйства спрос на труд выше и зимняя безработица слабее. И по отдельным годам здесь плата наиболее устойчива, как видно из второго столбца, показывающего разницу между низшей и высшей платой в уборку. Наконец, разница между платой в посев и платой в уборку — тоже наименьшая в нечернозёмной полосе, т. е. спрос на рабочих равномернее распределён между весной и летом. Во всех указанных отношениях прибалтийские губернии стоят ещё выше нечернозёмных, а степные губернии, с пришлыми рабочими и с наибольшими колебаниями урожайности, отличаются и наименьшей устойчивостью заработных плат. Итак, данные о заработной плате свидетельствуют, что земледельческий капитализм в описываемом районе не только создаёт спрос на наёмный труд, но и распределяет этот спрос равномернее по всему году.

Наконец, необходимо указать ещё на один вид зависимости мелкого земледельца в описываемом районе от крупного хозяина. Это — ремонт помещичьих стад покупкой скота у крестьян. Помещики находят более выгодным покупать скот у крестьян, которые по нужде продают его «себе в убыток», чем выращивать скот самим, — точно так же, как наши скупщики в так называемой кустарной промышленности предпочитают нередко покупать у кустарей готовый продукт по разорительно-дешёвой цене, чем производить этот продукт в своих мастерских. Этот факт, свидетельствующий о крайнем принижении мелкого производителя, о том, что мелкий производитель в современном обществе может держаться только посредством безграничного понижения потребностей, превращён г-ном В. В. в довод за мелкое «народное» производство!.. «Мы вправе сделать заключение, что наши крупные хозяева… не выказывают достаточной степени самостоятельности… Крестьянин же… обнаруживает более способности к действительному улучшению хозяйства». Этот недостаток самостоятельности проявляется в том, что «наши молочные хозяева… скупают крестьянские (коровы) по цене, редко достигающей половинной стоимости их выращивания, обыкновенно не выше 1/3, часто даже % этой стоимости». Торговый капитал хозяев-скотоводов поставил в полную зависимость от себя мелких крестьян, он превратил их в своих скотников, выращивающих для него скот за грошовую плату, он превратил их жён в своих доильщиц коров[51]. В. Вересаев в статье «Лизар» рассказывает о мужике Псковской губернии Ли- заре, проповедующем употребление капель и проч, для «сокращения человека». «Впоследствии, — отмечает автор, — от многих земских врачей и особенно акушерок я не раз слышал, что им частенько приходится иметь дело с подобными просьбами деревенских мужей и жён». «Двигающаяся в известном направлении жизнь использовала все пути и в конце концов упёрлась в слепой закоулок. Выхода из этого закоулка нет. И вот естественно намечается и всё больше зреет новое решение вопроса»[52].

Казалось бы, отсюда следует тот вывод, что нет смысла задерживать переход торгового капитала в промышленный, нет смысла поддерживать мелкое производство, которое ведёт к понижению жизненного уровня производителя ниже уровня батрака. Но г. В. В. рассуждает иначе. Он восхищается «усердием» крестьянина в его уходе за скотом; восхищается тем, как «хороши результаты скотоводства» у бабы, «которая всю жизнь проводит с коровой и овцами». Подумаешь, вот благодать-то! «Всю жизнь с коровой» (молоко от которой идёт на усовершенствованный сливкоотделитель); и в награду за эту жизнь — оплата «четвёртой части стоимости» расходов по уходу за этой коровой! Ну, в самом деле, как же не высказаться тут за «мелкое народное производство»!

V ПРОДОЛЖЕНИЕ. РАЗЛОЖЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА В РАЙОНЕ МОЛОЧНОГО ХОЗЯЙСТВА

В отзывах литературы по вопросу о влиянии молочного хозяйства на положение крестьянства мы натыкаемся на постоянные противоречия: с одной стороны, указывается на прогресс хозяйства, увеличение доходов, повышение техники земледелия, обзаведение лучшими орудиями; с другой стороны, — на ухудшение питания, образование новых видов кабалы и разорение крестьян. После изложенного во II главе нас не должны удивлять эти противоречия: мы знаем, что противоположные отзывы относятся к противоположным группам крестьянства. Для более точного суждения об этом предмете возьмём данные о распределении крестьянских дворов по числу коров у каждого двора[53].

Таким образом распределение коров среди крестьян нечернозёмной полосы оказывается очень похожим на распределение рабочего скота среди крестьян чернозёмных губерний (см. II главу). При этом концентрация молочного скота в описываемом районе оказывается сильнее, чем концентрация рабочего скота. Это явно указывает на то, что разложение крестьянства стоит в тесной связи именно с местной формой торгового земледелия. На эту же связь указывают, по-видимому, и следующие данные (к сожалению, недостаточно полные). Если взять итоговые данные земской статистики, то получим на 1 двор в среднем — 1,2 коровы. Следовательно, в нечернозёмной полосе крестьянство, по-видимому, богаче коровами, чем в чернозёмной, а петербургское ещё богаче, чем крестьянство нечернозёмной полосы вообще. С другой стороны, процент бесскотных дворов в 123 уездах 22‑х губерний равен 13%, а во взятых нами 18-ти уездах равен 17%, в 6-ти же уездах Петербургской губ. равен 18,8%. Значит, разложение крестьянства (в рассматриваемом отношении) сильнее всего в Петербургской губернии, затем в нечернозёмной полосе вообще. Это свидетельствует о том, что именно торговое земледелие является главным фактором разложения крестьянства.

Из приведённых данных видно, что около половины крестьянских дворов (бескоровные и однокоровные) могут принимать лишь отрицательное участие в благах молочного хозяйства. Крестьянин, имеющий 1 корову, станет продавать молоко лишь из нужды, ухудшая питание своих детей. Наоборот, около пятой доли дворов (с 3 и более коровами) концентрируют в своих руках, вероятно, более половины всего молочного хозяйства, так как у этих дворов качество скота и доходность хозяйства должны быть выше, чем у «среднего» крестьянина. Интересную иллюстрацию этого вывода представляют данные об одной местности высокоразвитого молочного хозяйства и капитализма вообще. Мы говорим о Петербургском уезде. Особенно широко развито молочное хозяйство в дачном районе уезда, населённом преимущественно русскими; здесь наиболее развито травосеяние (23,5% надельной пашни против 13,7% по уезду), посев овса (52,3% пашни) и картофеля (10,1%). Земледелие стоит под прямым влиянием С. -Петербургского рынка, которому нужны овёс, картофель, сено, молоко, конная рабочая сила. «Молочным промыслом» занято 46,3% семей приписного населения. Молоко сбывается от 91% всего числа коров. Доход от промысла равен 713 470 руб. (203 руб. на семью, 77 руб. на корову). Качество скота и уход за ним тем лучше, чем местность ближе к С. -Петербургу. Сбыт молока бывает двоякий: 1) скупщикам на месте и 2) в С. -Петербурге в «молочные фермы» и т. п. Последний вид сбыта несравненно выгоднее, но «большинство хозяйств, имеющих одну или две коровы, а иногда и более, лишено возможности поставлять свой продукт непосредственно в С. -Петербург» — отсутствие лошади, убыточность провоза по мелочам и т. д. К скупщикам же принадлежат не только специалисты-торговцы, но и лица, имеющие собственное молочное хозяйство. Вот данные по 2‑м волостям уезда:

Можно судить по этому, как распределяются блага молочного хозяйства во всём крестьянстве нечернозёмной полосы, среди которого, как мы видели, концентрация молочного скота ещё больше, чем среди этих 560 семей. Остаётся добавить, что 23,1% крестьянских семей С. -Петербургского уезда прибегают к найму рабочих (среди которых и здесь, как и везде в земледелии, преобладают подённые рабочие). «Принимая во внимание, что сельскохозяйственных рабочих нанимают почти исключительно семьи, имеющие полное земледельческое хозяйство» (а таковых в уезде лишь 40,4% всего числа семей), «должно заключить, что более половины таких хозяйств не обходится без наёмного труда».

Таким образом в противоположных концах России, в самых различных местностях, в Петербургской и в какой-нибудь Таврической губернии, общественно-экономические отношения внутри «общины» оказываются совершенно однородными. «Мужики-землепашцы» (выражение г-на Н. —она) и там и здесь выделяют меньшинство сельских предпринимателей и массу сельского пролетариата. Особенность земледелия состоит в том, что капитализм подчиняет себе в одном районе — одну, в другом — другую сторону сельского хозяйства, и потому однородные экономические отношения проявляются в самых различных агрономических и бытовых формах.

Установив тот факт, что и в описываемом районе крестьянство распадается на противоположные классы, мы уже легко разберёмся в тех противоречивых отзывах, которые делаются обыкновенно о роли молочного хозяйства. Вполне естественно, что зажиточное крестьянство получает толчок к развитию и улучшению земледелия, результатом чего является распространение травосеяния, которое становится необходимою составною частью торгового скотоводства. В Тверской губ., например, констатируют развитие травосеяния, и в самом передовом Кашинском уезде уже 1/6 часть дворов сеет клевер. Интересно отметить при этом, что на купчих землях большая доля пашни занята посевными травами, чем на наделе: крестьянская буржуазия предпочитает, естественно, частную собственность на землю общинному владению[54]. В «Обзоре Ярославской губ.» встречаем тоже массу указаний на рост травосеяния, и опять-таки главным образом на купчих и арендованных землях. В том же издании встречаем указания на распространение улучшенных орудий: плугов, молотилок, катков и проч. Сильно развивается маслоделие и сыроварение и т. д. В Новгородской губ. ещё в начале 80‑х годов было отмечено, наряду с общим ухудшением и уменьшением крестьянского скотоводства, — улучшение его в некоторых отдельных местностях, где есть выгодный сбыт молока или где издавна установился промысел выпойки телят. Выпойка телят, представляющая из себя тоже один из видов торгового скотоводства, составляет вообще довольно распространённый промысел в Новгородской, Тверской губ. и вообще невдалеке от столиц. «Этот промысел, — говорит г. Бычков, — по существу своему составляет доход и без того уже достаточных крестьян с значительным количеством коров, так как при одной корове, иногда даже при двух малоудойных, выпойка телят немыслима»[55].

Но самым выдающимся признаком хозяйственных успехов крестьянской буржуазии в описываемом районе является факт найма рабочих крестьянами. Местные землевладельцы чувствуют, что нарождаются конкуренты для них, и в своих сообщениях д-ту земледелия объясняют даже иногда недостаток рабочих тем, что их перебивают зажиточные крестьяне. Наём рабочих крестьянами отмечается в Ярославской, Владимирской, С. -Петербургской, Новгородской губ. Масса подобных указаний рассеяна и в «Обзоре Ярославской губ.».

Все эти прогрессы зажиточного меньшинства ложатся, однако, тяжело на массу крестьянской бедноты. Вот, например, в Копринской волости Рыбинского уезда Яросл. губ. отмечается распространение сыроварен — по инициативе «известного учредителя артельных сыроварен В. И. Бландова». «Более бедные крестьяне, имеющие по одной корове, нося … молоко» (на сыроварню), «конечно, делают ущерб своему питанию»; тогда как состоятельные улучшают свой скот. Среди видов наёмной работы отмечается отход на сыроварни; из молодых крестьян образовывается контингент мастеров-сыроваров. В Пошехонском уезде «число сыроварен и маслоделен увеличивается с каждым годом всё более и более», но «та польза, которую приносят для крестьянского хозяйства сыроварни и маслодельни, едва ли окупается теми невыгодами, какие имеют наши сыроварни и маслодельни в крестьянской жизни». По сознанию самих крестьян, они принуждены часто голодать, так как, с открытием в известной местности сыроварни, молочные продукты идут на эти сыроварни и маслодельни, и крестьяне питаются обыкновенно молоком, разведённым водой. Развивается расплата товаром, так что приходится пожалеть о том, что на наше «народное» мелкое производство не распространяется закон, запрещающий расплату товаром на «капиталистических» фабриках[56].

Таким образом отзывы лиц, непосредственно знакомых с делом, подтверждают наш вывод, что участие большинства крестьян в прогрессах местного земледелия чисто отрицательное. Прогресс торгового земледелия ухудшает положение низших групп крестьян и окончательно выталкивает их из рядов земледельцев. Заметим, что в народнической литературе было указано это противоречие между прогрессом молочного хозяйства и ухудшением питания крестьян (впервые, кажется, Энгельгардтом). Но именно на этом примере и можно видеть узость народнической оценки тех явлений, которые происходят в крестьянстве и земледелии. Замечают противоречие в одной форме, в одной местности и не понимают, что оно свойственно всему общественно-хозяйственному строю, проявляясь повсюду в различных формах. Замечают противоречивое значение одного «выгодного промысла» — и усиленно советуют «насаждать» среди крестьян всяческие другие «местные промыслы». Замечают противоречивое значение одного из сельскохозяйственных прогрессов — и не понимают, что машины, например, имеют и в земледелии совершенно то же политико-экономическое значение, как и в промышленности.

VI РАЙОН ЛЬНОВОДСТВА

На описании двух первых районов капиталистического земледелия мы остановились довольно подробно ввиду их обширности и типичности наблюдаемых там отношений. В дальнейшем изложении мы будем ограничиваться уже более краткими указаниями относительно некоторых важнейших районов.

Лён — главнейшее из так называемых «промышленных растений». Уже этот термин указывает на то, что мы имеем здесь дело именно с торговым земледелием. Например, в «льняной» Псковской губернии лён издавна уже представляет для крестьянина «первые деньги», по местному выражению. Производство льна является просто одним из средств добывать деньги. Пореформенная эпоха характеризуется, в общем и целом, несомненным ростом торгового льноводства. Так, в конце 60‑х годов размеры производства льна в России определялись приблизительно в 12 миллионов пудов волокна; в начале 80‑х годов — в 20 млн. пудов волокна; в настоящее время в 50-ти губерниях Евр. России собирается свыше 26 млн. пуд. льняного волокна[57]. В собственно льноводном районе (19 губерний нечернозёмной полосы) площадь посевов льна изменялась в последнее время так: 1893 — 756,6 тыс. дес.; 1894 — 816,5 тыс. дес.; 1895 — 901,8 тыс. дес.; 1896 — 952,1 тыс. дес. и 1897 — 967,5 тыс. дес. Во всей же Евр. России (50 губ.) было в 1896 г. 1617 тыс. дес. под льном, а в 1897 — 1669 тыс. дес. против 1399 тыс. дес. в начале 1890‑х годов. Точно так же и общие отзывы в литературе свидетельствуют о росте торгового льноводства. Например, относительно первых двух десятилетий после реформы «Ист. -стат. обзор» констатирует, что «область культуры льна с промышленною целью увеличилась несколькими губерниями», на что особенно повлияло расширение железнодорожной сети. О Юрьевском уезде Владимирской губернии г. В. Пругавин писал в начале 80‑х годов: «Посевы льна получили здесь чрезвычайно широкое распространение за последние 10-15 лет». «Некоторые многосемейные домохозяева продают льна на 300-500 и более рублей ежегодно… Покупают» (лён на семена) «в г. Ростове… Здешние крестьяне чрезвычайно внимательно относятся к выбору семян». В земско-статистическом сборнике по Тверской губ. отмечается, что «важнейшие хлеба яровых полей, ячмень и овёс, уступают место картофелю и льну»; в некоторых уездах лён занимает от 1/3 до 1/4 ярового поля, например в Зубцовском, Кашинском и др., «в которых льноводство приняло ясно выраженный спекулятивный характер промысла», развиваясь особенно сильно на арендуемых новинах и перелогах. При этом наблюдают, что в одних губерниях, где есть ещё свободные земли (новины, пустыри, участки, очищаемые от леса), льноводство особенно расширяется, а в некоторых издавна льноводческих губерниях «культура льна или остаётся в прежних размерах, или даже уступает вновь вводимой, например, культуре корнеплодов, овощей и т. п.», т. е. уступает место другим видам торгового земледелия.

Что касается до вывоза льна за границу, то в первые два десятилетия после реформы он возрастал замечательно быстро: с 4,6 млн. пуд. в среднем за 1857-1861 гг. до 8,5 млн. пуд. в 1867-1871 гг. и до 12,4 млн. пуд. в 1877-1881 гг., но затем вывоз как бы останавливается на прежней величине, составляя в среднем за 1894-1897 гг. 13,3 млн. пуд. Развитие торгового льноводства вело, естественно, к обмену не только между земледелием и промышленностью (продажа льна и покупка фабрикатов), но и к обмену между разными видами торгового земледелия (продажа льна и покупка хлеба). Вот данные об этом интересном явлении, которое наглядно показывает, что внутренний рынок для капитализма создаётся не только отвлечением населения от земледелия к промышленности, но и специализацией торгового:

Как же отзывается этот рост торгового льноводства на крестьянстве, которое, как известно, является главным производителем льна[58].

«Проезжая по Псковской губернии, присматриваясь к её экономическому быту, нельзя не заметить, что рядом с редкими крупными богатыми единицами, сёлами и деревнями, стоят крайне бедные единицы; эти крайности составляют характеристическую черту хозяйственной жизни льняного района». «Посевы льна приняли азартное направление», и «большая часть» дохода от льна «остаётся у скупщиков и у тех, кто отдаёт землю в аренду под лён» (Строкин). Разорительные арендные цены представляют из себя настоящую «денежную ренту» (см. выше), и масса крестьян находится «в полной и безнадёжной зависимости» от скупщиков. Господство торгового капитала сложилось в этой местности издавна, и отличие пореформенной эпохи состоит в гигантской концентрации этого капитала, в подрыве монопольного характера прежних мелких скупщиков, в образовании «льняных контор», которые забрали в свои руки всю торговлю льном. «Значение льноводства, — говорит г. Строкин о Псковской губ., — выражается… в сосредоточении капиталов в нескольких руках». Превращая льноводство в азартную игру, капитал разорял массы мелких земледельцев, которые ухудшали качество льна, истощали землю, доходили до сдачи наделов и в конце концов увеличивали число «отхожих» рабочих. Незначительное же меньшинство зажиточных крестьян и торговцев получило возможность — и было поставлено конкуренцией в необходимость — вводить технические усовершенствования. Стали распространяться льномяльные машины Кутэ, как ручные (ценою до 25 руб.), так и конные (втрое дороже). В 1869 г. в Псковской губ. считалось только 557 этих машин, а в 1881 г. — 5710 (4521 ручная и 1189 конных). «В настоящее время, — читаем в «Ист. -стат. обзоре», — каждая исправная крестьянская семья, занимающаяся льноводством, имеет ручную машину Кутэ, которая получила даже название «псковской мяльной машины». В каком отношении стоит это меньшинство «исправных» хозяев, заводящих машины, к остальному крестьянству, — мы уже видели во II главе. Вместо первобытных трещоток, очищавших семя крайне дурно, Псковское земство стало вводить усовершенствованные зерноочистительные машины (триера), и «более зажиточные крестьяне-промышленники» находят уже выгодным сами покупать эти машины и отдавать их за плату льноводам. Более крупные скупщики льна устраивают сушильни, прессы, нанимают рабочих для сортировки и трепания льна. Наконец, необходимо добавить, что обработка льняного волокна требует особенно много рабочих рук: считают, что возделывание 1 десятины льна требует 26 рабочих дней собственно земледельческих и 77 дней на изготовление волокна из соломы. Поэтому развитие льноводства ведёт, с одной стороны, к большей занятости зимнего времени земледельца; с другой стороны, к образованию спроса на наёмный труд со стороны тех помещиков и зажиточных крестьян, которые занимаются посевами льна (см. пример тому в гл.Ill, § VI).

Итак, и в районе льноводства рост торгового земледелия ведёт к господству капитала и к разложению крестьянства. Громадной задержкой этого последнего процесса являются, несомненно, разорительно высокие арендные цены на землю, давление торгового капитала, прикрепление крестьян к наделу и высота платежей за надельную землю. Поэтому, чем шире будет развиваться покупка земли крестьянами и промысловый отход[59], распространение усовершенствованных орудий и приёмов земледелия, — тем быстрее торговый капитал будет вытесняться промышленным капиталом, тем быстрее пойдёт образование сельской буржуазии из крестьянства и вытеснение отработочной системы помещичьего хозяйства капиталистическою.

VII ТЕХНИЧЕСКАЯ ОБРАБОТКА СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ ПРОДУКТОВ

Выше мы имели уже случай заметить (гл. I, § I), что сельскохозяйственные писатели, разделяя системы сельского хозяйства по главному рыночному продукту, относят к особому типу заводскую или техническую систему хозяйства. Сущность её состоит в том, что земледельческий продукт, прежде чем идти на потребление (личное или производительное), подвергается технической переработке. Заведения, производящие эту переработку, либо составляют часть тех самых хозяйств, в которых добывается сырой продукт, либо принадлежат особым промышленникам, скупающим продукт у сельских хозяев. В политико-экономическом отношении различие между обоими этими типами несущественно. Рост сельскохозяйственных технических производств имеет очень важное значение в вопросе о развитии капитализма. Во-первых, этот рост представляет из себя одну из форм развития торгового земледелия и притом именно такую форму, которая с особенной рельефностью показывает превращение земледелия в одну из отраслей промышленности капиталистического общества. Во-вторых, развитие технической обработки сельскохозяйственных продуктов бывает обыкновенно неразрывно связано с техническим прогрессом сельского хозяйства: с одной стороны, уже самое производство сырья для переработки требует нередко улучшения земледелия (например, посев корнеплодов); с другой стороны, отбросы, получаемые при обработке, нередко утилизируются для земледелия, повышая его успешность, восстановляя хотя отчасти то равновесие, ту взаимозависимость между земледелием и промышленностью, в нарушении которых состоит одно из самых глубоких противоречий капитализма.

Мы должны, следовательно, теперь охарактеризовать развитие технических сельскохозяйственных производств в пореформенной России.

1. Винокурение

Мы рассматриваем здесь винокурение только с точки зрения сельского хозяйства. Поэтому нам нет надобности рассказывать о том, как быстро шла концентрация винокурения на крупных заводах (отчасти вследствие требований акцизной системы), как быстро прогрессировала заводская техника, удешевляя производство, как рост акциза обгонял это удешевление и своей непомерной величиной задерживал рост потребления и производства.

Приводим данные о «сельскохозяйственном» винокурении во всей Российской империи[60]:

Таким образом, более 9/10 всего числа винокуренных заводов (дающих более % всего производства) непосредственно связаны с сельским хозяйством. Представляя из себя крупные капиталистические предприятия, эти заводы придают такой же характер и всем тем помещичьим хозяйствам, в которых они устроены (винокуренные заводы принадлежат почти исключительно помещикам и главным образом дворянам). Рассматриваемый вид торгового земледелия особенно развит в среднечернозёмных губерниях, в которых сосредоточено более 1/10 доли всего числа винокуренных заводов в Росс, империи (239 в 1896/97 г., в том числе 225 сельскохозяйственных и смешанных), производящих свыше четвёртой части общего количества спирта (7785 тыс. вёдер в 1896/97 г., в том числе 6828 на сельскохозяйственных и смешанных заводах). Таким образом, в районе преобладания отработков торговый характер земледелия всего чаще (по сравнению с другими районами) проявляется в выработке водки из хлебов и картофеля. Винокурение из картофеля особенно быстро развивалось в пореформенную эпоху, как видно из следующих данных, относящихся ко всей Росс. Империи:

Таким образом, при общем увеличении количества перекуриваемых хлебных припасов вдвое, количество перекуриваемого картофеля возросло раз в 15. Этот факт наглядно подтверждает выше установленное (§ I этой главы) положение, что громадный рост посевов и сбора картофеля означает рост именно торгового и капиталистического земледелия, наряду с повышением техники земледелия, с заменой трёхполья многопольным севооборотом и т. д.[61] Район наибольшего развития винокурения отличается также и наибольшей (в русских губерниях, т. е. не считая прибалтийских и западных губерний) величиной чистого сбора картофеля по расчёту на 1 душу населения. Так, в северочернозёмных губерниях эта величина составляла в периоды 1864-1866, 1870-1879 и 1883-1887 гг. — 0,44-0,62-0,60 четверти[62], тогда как для всей Евр. России (50 губерний) соответствующие цифры были: 0,27-0,43-0,44 четверти. Ещё в начале 80‑х годов «Ист. -стат. обзор» отмечал, что «область, в которой замечается наибольшее расширение культуры картофеля, обнимает все губернии средней и северной части чернозёмной полосы, губернии поволжские и заволжские и средние нечернозёмные»[63].

Расширение культуры картофеля помещиками и зажиточными крестьянами означает увеличение спроса на наёмный труд; возделывание десятины картофеля поглощает значительно большее количество труда, чем возделывание десятины зерновых хлебов, а употребление машин развито, например, в среднечернозёмном районе ещё очень слабо.

Таким образом, если число рабочих, занятых собственно винокуренным производством, уменьшалось, то, с другой стороны, вытеснение отработков капиталистической системой хозяйства с культурой корнеплодов повышало спрос на сельских подёнщиков[64].

2. Свеклосахарное производство

Переработка свекловицы в сахар ещё сильнее сконцентрирована в крупных капиталистических предприятиях, чем винокурение, и составляет принадлежность точно так же помещичьих (и главным образом дворянских) имений. Главный район этого производства — юго-западные, затем южночернозёмные и среднечернозёмные губернии. Площадь посевов свекловицы составляла в 60‑х годах около 100 тыс. дес., в 70‑х — около 160 тыс. дес., в 1886-1895 гг. — 239 тыс. дес., в 1896-1898 гг. — 369 тыс. дес., в 1900 г. — 478 778 дес., в 1901 г. — 528 076 дес., в 1905/06 г. — 483 272 дес. След., за пореформенный период размеры посевов возросли более, чем в пять раз. ещё несравненно быстрее возрастало количество собираемой и обрабатываемой свекловицы: в среднем за 1860—1864 гг. было переработано в империи 4,1 млн. берковцев (старинная русская мера веса, равная 10 пудам. Ред.) свекловицы, в 1870- 1874 гг. — 9,3 млн., в 1875-1879 гг. — 12,8 млн., в 1890-1894 гг. — 29,3 млн., в 1895/96-1897/98 гг. — 35 млн. берковцев. Количество перерабатываемой свекловицы возросло с 60‑х годов более, чем в 8 раз. След., в громадной степени повысилась урожайность свёклы, т. е. производительность труда в крупных, капиталистически организованных, имениях. Введение в севооборот такого корнеплода, как свёкла, неразрывно связано с переходом к более совершенной системе полеводства, с улучшением обработки земли и корма скота и т. д. «Обработка почвы под свёклу, — читаем в «Ист. -стат. Обзоре», — вообще довольно многосложная и трудная, доведена у нас во многих свекловичных хозяйствах до высокой степени совершенства, особенно же в юго-западных и при- вислинских губерниях. Для обработки употребляются в разных местностях различные, более или менее совершенные орудия и плуги; в отдельных же случаях введено в употребление даже паровое паханье».

Этот прогресс крупного капиталистического земледелия связан с весьма значительным увеличением спроса на сельскохозяйственных наёмных рабочих, батраков и особенно подёнщиков, причём женский и детский труд применяется особенно широко. У крестьян окрестных губерний создался особый вид отхода — отход «в сахар». Считают, что полная обработка морга (= 2/з дес.) свекловицы требует 40 рабочих дней. «Свод материалов о положении сельского населения» считает, что обработка 1 десятины под свёклой требует при машинной обработке 12, при ручной — 25 мужских рабочих дней, не считая женщин и подростков. Таким образом, обработка всех свекловичных посевов в России должна занимать, вероятно, не менее 300 тыс. сельских подёнщиков и подёнщиц. Но по увеличению числа десятин под свекловицей нельзя ещё составить полного представления о спросе на наёмный труд, так как некоторые работы оплачиваются с берковца свекловицы. Вот что читаем мы, напр., в «Отчётах и исследованиях по кустарной промышленности в России».

«Женское население как города, так и уезда» (речь идёт о городе Кролевце Черниговской губернии) «дорожит работой на свекловичных полях; осенью за чистку свекловицы платят по 10 коп. с берковца, две женщины очищают от шести до десяти берковцев в день, но некоторые договариваются на уход во время произрастания: полотье и окучиванье; тогда за полный уход с выкопкою и очисткою получают по 25 коп. с берковца очищенной свекловицы». Положение рабочих на свекловичных, плантациях — самое тяжёлое. Напр., в «Врачебной хронике Харьковской губернии» приведён «ряд более чем печальных фактов о положении работающих на бурачных плантациях. Так, земский врач Подольский из слободы Котельвы, Ахтырского уезда, пишет: «Осенью начало развития тифа обыкновенно замечается у молодёжи, работающей на бурачных плантациях зажиточных крестьян. Сараи, назначенные для отдыха и ночлега рабочих, содержатся у подобных плантаторов весьма грязно, солома, на которой спят, к концу работы превращается буквально в навоз, так как никогда не меняется: здесь-то и развивается очаг заразы. Приходилось сразу констатировать 4—5 больных тифом, привезённых из одной и той же плантации». По мнению этого же врача, «главный контингент сифилитиков является с бураков». Совершенно основательно г. Фейнберг замечает, что, «не уступая по своим вредным влияниям как на самих рабочих, так и на окрестное население работе на фабриках, работа на плантациях особенно гибельна тем, что ею заняты массы женщин и подростков и что рабочие здесь лишены самой элементарной защиты общества и государства»; ввиду сказанного автор всецело присоединяется ко мнению доктора Романенко, выраженному на VII съезде врачей Харьковской губ., что «при издании обязательных постановлений следует также озаботиться о положении рабочих на свекловичных плантациях. Рабочие эти лишены самого необходимого, живут по месяцам под открытым небом, питаются из общего котла».

Таким образом, рост производства свёклы в громадных размерах повышал спрос на сельских рабочих, превращая окрестное крестьянство в сельский пролетариат. Увеличение числа сельских рабочих лишь в незначительной степени ослаблялось небольшим уменьшением числа рабочих, занятых собственно свеклосахарным производством.

3. Картофельно-крахмальное производство

От технических производств, составляющих исключительное достояние помещичьих хозяйств, переходим к таким, которые доступны более или менее крестьянству. Сюда относится прежде всего переработка картофеля (отчасти и пшеницы и других хлебов) в крахмал и патоку. Крахмальное производство особенно быстро возрастало в пореформенную эпоху вследствие громадного роста текстильной промышленности, предъявляющей спрос на крахмал. Район распространения этого производства — главным образом нечернозёмные, промышленные, отчасти северно-чернозёмные губернии. «Ист. -стат, обзор» считает, что в половине 60‑х годов было около 60 заводов с суммой производства около 270 тыс. руб., а в 1880 г. — 224 завода с суммой производства 1317 тыс. руб. В 1890 г. по «Указателю фабрик и заводов» считалось 192 завода с 3418 рабочими и суммой производства 1760 тыс. руб. «Крахмальное производство в последние 25 лет увеличилось в 4,5 раза по числу заводов, — говорится в «Ист. -стат, обзоре», — и в 10% раз по сумме вырабатываемого продукта; тем не менее производительность эта далеко не покрывает спрос на крахмал», — о чем свидетельствует рост привоза крахмала из-за границы. Анализируя погубернские данные, «Ист. -стат, обзор» приходит к выводу, что картофельно-крахмальное производство имеет у нас (в противоположность пшенично-крахмальному) сельскохозяйственный характер, будучи сосредоточено в руках крестьян и помещиков. «Обещая широкое развитие» в будущем, «оно и теперь приносит нашему сельскому населению хорошие выгоды».

Мы сейчас увидим, кто получает эти выгоды. Но сначала заметим, что в развитии крахмального производства необходимо отличать два процесса: с одной стороны, появление новых мелких заводиков и рост крестьянского производства, с другой стороны, концентрацию производства на крупных паровых фабриках. Напр., в 1890 г. было 77 паровых заводов, сосредоточивающих 52% всего числа рабочих и 60% суммы производства. Из этих заводов только 11 основаны до 1870 года, 17 — в 70‑х годах, 45 — в 80‑х годах и 2 — в 1890 году («Указатель» г. Орлова).

Чтобы ознакомиться с экономикой крестьянского производства крахмала, обратимся к местным исследованиям. В Московской губ. в 1880/81 г. крахмальный промысел обнимал 43 селения

в 4‑х уездах. Число заведений определялось в 130 с 780 рабочими и с производством не менее 137 тыс. руб. Распространился промысел главным образом после реформы, причём техника его постепенно прогрессировала, образовывались более крупные заведения, требующие большого основного капитала и отличающиеся высшей производительностью труда. Ручные тёрки были заменены улучшенными, затем появились конные приводы и, наконец, был введён барабан — аппарат, значительно улучшивший и удешевивший производство. Вот обработанные нами данные подворной переписи «кустарей» по размерам заведений:

Итак, мы имеем здесь мелкие капиталистические заведения, в которых, по мере расширения производства, увеличивается употребление наёмного труда и повышается производительность труда. Крестьянской буржуазии эти заведения доставляют значительную прибыль, повышая также технику земледелия. Но положение рабочих на этих заводиках весьма неудовлетворительно вследствие крайне антигигиеничных условий работы и продолжительного рабочего дня[65].

Земледелие тех крестьян, которые имеют «тёрочные» заведения, поставлено в очень благоприятные условия. Посевы картофеля (на надельной и главным образом на арендованной земле) доставляют значительно больший доход, чем посевы ржи и овса. Чтобы расширить своё хозяйство, заводчики усиленно снимают наделы крестьянской бедноты. Например, в деревне Цыбино (Бронницкого уезда) 18 крахмалозаводчиков (из 105 живущих в селении хозяев) арендуют наделы у крестьян, ушедших на заработки, а равно и у безлошадных, присоединяя таким образом к своим 61 наделу ещё 133 взятых в аренду надела; у них сосредоточено всего 194 надела, т. е. 44,5% всего числа наделов в этом селении. «Совершенно те же явления, — читаем в сборнике, — встречаются и в других селениях, в которых более или менее развит крахмальный промысел. Крахмалозаводчики держат вдвое более скота, чем остальные крестьяне: в среднем на 1 двор по 3,5 лошади и 3,4 коровы против 1,5 лошади и 1,7 коровы у местных крестьян вообще. Из 68‑ми заводчиков (охваченных подворной переписью) 10 имеют купчую землю, 22 арендуют вне- надельную землю и 23 — надельную. Одним словом, это — типичные представители крестьянской буржуазии.

Совершенно аналогичные отношения представляет крахмальный промысел в Юрьевском уезде Владимирской губернии. И здесь заводчики ведут производство главным образом при помощи наёмного труда (из 128 рабочих, на 30 заводах, — 86 наёмных); и здесь заводчики стоят несравненно выше массы по своему скотоводству и земледелию, причём картофельную мязгу они утилизируют на корм скоту. Среди крестьян появляются даже настоящие фермеры. Г-н Пругавин описывает хозяйство одного крестьянина, который имеет крахмальный завод (ценою около 1,5 тыс. руб.), с 12 наёмными рабочими. Картофель он производит в своём хозяйстве, которое расширено при помощи аренды. Севооборот семипольный, с посевом клевера. Для земледелия имеются 7—8 работников, нанимаемых с весны до осени («концевых»), Мязга идёт на корм скоту, а промывными водами хозяин намерен поливать поля.

Г-н В. Пругавин уверяет, что этот завод находится «совершенно в исключительных условиях». Конечно, во всяком капиталистическом обществе сельская буржуазия всегда будет составлять незначительное меньшинство сельского населения и в этом смысле будет, если хотите, «исключением». Но от этого наименования не устранится тот факт, что и в районе крахмального производства и во всех других районах торгового земледелия в России происходит образование класса сельских предпринимателей, которые организуют капиталистическое земледелие.

4. Маслобойное производство

Выделка масла из льна, конопли, подсолнечника и пр. тоже представляет из себя нередко сельскохозяйственное техническое производство. О развитии маслобойного производства в пореформенную эпоху можно судить по тому, что в 1864 г. сумма маслобойного производства определялась в 1619 тыс. руб., в 1879 г. — в 6486 тыс. руб., а в 1890 г. — в 12 232 тыс. руб. И в этом производстве наблюдается двоякий процесс развития: с одной стороны, в деревнях возникают мелкие крестьянские маслобойки (иногда и помещичьи), производящие продукт на продажу. С другой стороны, развиваются крупные паровые заводы, концентрирующие производство и вытесняющие мелкие заведения. Нас интересует здесь только сельскохозяйственная переработка масличных растений. «Владельцы конопляных маслобоек, — читаем в «Ист. -стат. Обзоре», — принадлежат к зажиточным представителям «крестьянства», особенно ценят они маслобойное производство ради возможности получить отличный корм для скота (выжимки). Г-н Пругавин, отмечая «широкое развитие производства масла из льняного семени» в Юрьевском уезде Владимирской губ., констатирует, что крестьяне получают от него «немало выгод», что сельское хозяйство и скотоводство крестьян, имеющих маслобойные заводы, стоит значительно выше, чем у массы крестьянства, причём некоторые маслобойщики прибегают также и к найму сельских рабочих. Пермская кустарная перепись 1894/95 г. показала точно так же, что у кустарей-маслобойщиков сельское хозяйство стоит гораздо выше, чем у массы (более крупные посевы, значительно больше скота, лучшие урожаи и пр.), и что это улучшение земледелия сопровождается наймом сельских рабочих. В Воронежской губ. в пореформенную эпоху получили особое распространение торговые посевы подсолнечника, перерабатываемого на местных маслобойнях в масло. В 70‑х годах считали в России около 80 тыс. дес. под подсолнечником, в 80‑х — около 136 тыс. дес., принадлежавших на % крестьянам. «С тех пор, однако, судя по некоторым данным, посевная площадь этого растения значительно увеличилась — местами на 100 и даже более процентов». «В одной слободе Алексеевке» (Бирюченского уезда Воронежской губ.), — читаем в «Ист. -стат. обзоре», ч. II, — «насчитывается более 40 маслобоек, да и сама Алексеевка разбогатела только благодаря подсолнуху и превратилась из жалкой деревушки в богатое село, с домами и лавками, крытыми железом». Как отразилось это богатство крестьянской буржуазии на массе крестьянства, — видно из того, что в 1890 г. в слободе Алексеевке из 2273 приписных семей (с 13 386 душ об. пола) 1761 не имели рабочего скота, 1699 не имели инвентаря, 1480 не обрабатывали земли, и только 33 семьи не занимались промыслами.

Вообще следует заметить, что крестьянские маслобойки фигурируют обыкновенно, при земских подворных переписях, в числе тех «торгово-промышленных заведений», о распределении и роли которых мы уже говорили во II главе.

5. Табаководство

В заключение приведём краткие указания о развитии табаководства. В среднем за 1863—1867 гг. в России собиралось 1923 тыс. пуд. с 32 161 дес.; в 1872—1878 гг. — 2783 тыс. пуд. с 46425 дес.; в 80‑х годах 4 млн. пудов с 50 тыс. дес. Число плантаций определялось за те же периоды в 75—95—650 тысяч, что указывает, по-видимому, на весьма значительное возрастание числа мелких земледельцев, втянутых в торговое земледелие этого вида. Возделывание табака требует значительного числа рабочих. Среди видов земледельческого отхода отмечают поэтому отход на табачные плантации (особенно в губернии южной окраины, где культура табака расширялась в последнее время особенно быстро). В литературе было уже указано, что положение рабочих на табачных плантациях — самое тяжёлое.

По вопросу о табаководстве, как отрасли торгового земледелия, мы имеем особенно подробные и интересные данные в «Обзоре табаководства в России». Г-н В. С. ГЦербачёв, описывая табаководство в Малороссии, приводит замечательно точные сведения по трём уездам Полтавской губ. (Прилукскому, Лохвицкому и Ромейскому). Эти сведения, собранные автором и обработанные стат, бюро Полтавской губ. зем. управы, охватывают 25 089 сеющих табак крестьянских хозяйств по всем этим трём уездам, с площадью посева под табаком в 6844 дес. и под хлебами в 146 774 дес. Распределение этих хозяйств следующее:

Три уезда Полтавской губ. (1888 г.)

Мы видим громадную концентрацию и табачных и хлебных посевов в руках капиталистических хозяйств. Менее одной восьмой хозяйств (3 тысячи из 25) сосредоточивают более половины всех хлебных посевов (74 тыс. из 147), имея в среднем почти по 25 дес. на хозяйство. Из табачных посевов в руках этих хозяйств почти половина (3,2 тыс. из 6,8 тыс.), причём в среднем на 1 хозяйство приходится более чем по десятине табачных посевов, тогда как во всех остальных группах величина табачных посевов не превышает одной — двух десятых десятины на двор.

Г-н ГЦербачёв даёт, кроме того, данные о группировке тех же хозяйств по размерам табачных посевов:

Отсюда видно, что концентрация табачных посевов значительно сильнее, чем концентрация посевов хлебных. Отрасль специально-торгового земледелия данной местности более сосредоточена в руках капиталистов, чем земледелие вообще. В руках 2773 хозяйств из 25 тыс. сосредоточено 4145 дес. табачных посевов из 6844, т. е. более трёх пятых. 324 крупнейших табаковода (немного более одной десятой общего числа табаководов) имеют 2360 дес. посева табака, т. е. свыше трети общего числа. В среднем это даёт на 1 хозяйство свыше 7 десятин посева табака. Чтобы судить о том, какого типа должно быть это хозяйство, напомним, что культура табака требует очень большого числа рабочих рук. Автор рассчитывает, что на 1 десятину требуется не менее двух рабочих на срок от 4 до 8 летних месяцев, смотря по сорту табака.

Владелец семи десятин табачного посева должен иметь, след., не менее 14 рабочих, т. е. несомненно должен строить хозяйство на наёмном труде. Некоторые сорта табака требуют не двух, а трёх сроковых работников на 1 десятину и, кроме того, добавочной работы подёнщиков. Одним словом, мы с полной наглядностью видим, что, чем более торговым становится земледелие, тем развитее капиталистическая его организация.

Преобладание мелких и мельчайших хозяйств в числе табаководов (11 997 хозяйств из 25 089 имеют посев до одной десятой десятины) нисколько не опровергает капиталистической организации этой отрасли торгового земледелия, ибо в руках этой массы мельчайших хозяйств ничтожная доля производства (у 11 997, т. е. почти половины хозяйств, всего 522 дес. из 6844, т. е. менее одной десятой). Равным образом и «средние» цифры, которыми так часто ограничиваются, не дают представления о деле (в среднем, на 1 хозяйство приходится немногим более % десятины под табаком).

В отдельных уездах развитие капиталистического земледелия и концентрация производства ещё сильнее. Напр., в Лохвицком уезде 229 хозяйств из 5957 имеют по 20 и более десятин хлебных посевов. У этих хозяев 22 799 дес. хлеба из всего числа 44 751, т. е. более половины. Каждый хозяин имеет почти по 100 дес. посева. Из табачных посевов у них 1126 дес. из 2003 дес. А если взять группировку по размерам табачных посевов, то в этом уезде имеем 132 хозяина из 5957 с двумя и более десятин под табаком. У этих 132 хозяев 1441 дес. под табаком из 2003, т. е. 72%, более чем по десять десятин под табаком на 1 хозяйство. На другом полюсе в том же Лохвицком уезде имеем 4360 хозяйств (из 5957), имеющих до 1/10 дес. табака, а всего 133 десятины из 2003, т. е. 6%.

Понятно само собою, что капиталистическая организация производства сопровождается здесь сильнейшим развитием торгового капитала и всяческой эксплуатации вне сферы производства. Мелкие табаководы не имеют сараев для сушки табака, не имеют возможности дать продукту ферментироваться (выбродить) и продать его (через 3—6 недель) в готовом виде. Они сбывают его неготовым за полцены скупщикам, которые сами нередко сеют табак на арендованных землях. Скупщики «всячески прижимают мелких плантаторов». Торговое земледелие — торговое капиталистическое производство, это соотношение можно явственно проследить (если только уметь выбрать правильные приёмы) и в данной отрасли сельского хозяйства.

VIII ПРОМЫШЛЕННОЕ ОГОРОДНИЧЕСТВО И САДОВОДСТВО; ПОДГОРОДНОЕ ХОЗЯЙСТВО

С падением крепостного права «помещичье садоводство», которое было развито в довольно значительной степени, «сразу и быстро пришло в упадок почти во всей России» («Ист. -стат. обзор», I). Проведение железных дорог изменило дело, дав «громадный толчок» развитию нового, коммерческого садоводства, и произвело «полный поворот к лучшему» в данной отрасли торгового земледелия. С одной стороны, привоз дешёвых плодов с юга подрывал садоводство в прежних центрах его распространения, — с другой стороны, промышленное садоводство развивалось, например, в губерниях Ковенской, Виленской, Минской, Гродненской, Могилёвской, Нижегородской наряду с расширением рынков сбыта. Г-н В. Пашкевич указывает, что исследование состояния плодоводства в 1893/94 г. показало значительное развитие его как промышленной отрасли в последнее десятилетие, увеличение спроса на садовников и садовых рабочих и т. д. Статистические данные подтверждают эти отзывы: перевозка фруктов по русским железным дорогам возрастает; ввоз фруктов из-за границы, возраставший в первое десятилетие после реформы, уменьшается[66].

Само собою разумеется, что торговое огородничество, дающее предметы потребления для несравненно больших масс населения, чем садоводство, развивалось ещё быстрее и ещё шире. Промышленные огороды достигают значительного распространения, во-первых, около городов; во-вторых, около фабричных и торгово-промышленных посёлков, а также по линиям железных дорог; в-третьих, в отдельных селениях, разбросанных по всей России и получивших известность по производству огородных овощей. Необходимо заметить, что спрос на этого рода продукты предъявляет не только индустриальное, но и земледельческое население: напомним, что по бюджетам воронежских крестьян расход на овощи составляет 47 коп. на 1 душу населения, причём больше половины этого расхода идёт на покупные продукты.

Чтобы ознакомиться с теми общественно-экономическими отношениями, которые складываются в торговом земледелии этого вида, надо обратиться к данным местных исследований об особенно развитых районах огородничества. Под Петербургом, например, широко развито парниковое и тепличное огородничество, заведённое пришлыми огородниками из ростовцев. Число парниковых рам считается у крупных огородников тысячами, у средних — сотнями. «Некоторые крупные огородники заготовляют кислую капусту для поставки в войска десятками тысяч пудов» («Произв. силы», IV). По данным земской статистики, в Петербургском уезде из местного населения 474 двора занято огородничеством (ок. 400 руб. дохода на 1 двор) и 230 — садоводством. Капиталистические отношения развиты очень широко, как в форме торгового капитала («промысел подвергается жесточайшей эксплуатации барышников»), так и в форме найма рабочих. В пришлом населении, например, насчитано 115 хозяев-огородников (доход свыше трёх тыс. руб. на 1 хозяина) и 711 рабочих-огородников (доход по 116 руб.) («Материалы по стат. нар. хоз. в С. -Петербургской губ.»).

К таким же типичным представителям сельской буржуазии принадлежат и подмосковные крестьяне-огородники. «По приблизительному расчёту, на московские рынки поступает ежегодно свыше 4‑х миллионов пудов овощей и зелени. Некоторые села ведут крупную торговлю кислыми овощами: Ногатинская волость продаёт около 1 миллиона вёдер кислой капусты на фабрики в казармы, отправляя даже в Кронштадт… Торговые огороды распространены во всех московских уездах, преимущественно поблизости городов и фабрик» («Произв. силы» IV). «Рубка капусты производится наёмными рабочими, приходящими из Волоколамского уезда» («Ист. -стат. обзор», I).

Совершенно однородны отношения в известном районе огородничества в Ростовском уезде Ярославской губ., обнимающем 55 огородных сёл, Поречье, Угодичи и др. Вся земля, кроме выгона и лугов, занята здесь издавна огородами. Сильно развита техническая переработка овощей — консервное производство. Вместе с продуктом земли обращается в товар и сама земля, и рабочая сила. Несмотря на «общину», неравномерность землепользования, например, в селе Поречье очень велика: у одного на 4 души — 7 «огородов», у другого на 3 души — 17; объясняется это тем, что коренных переделов здесь не бывает; бывают только частные переделы, причём крестьяне «свободно меняются» своими «огородами» и «делками» («Обзор Яросл. губ.»). «Большая часть полевых работ… исполняется подёнщиками и подёнщицами, которых в летнее рабочее время много приходит в Поречье, как из соседних селений, так и из соседних губерний» (там же). Во всей Ярославской губ. считают 10 322 человека (из них 7689 ростовцев), занятых «сельскохозяйственным и огородным» отхожими промыслами — т. е. в большинстве случаев наёмных рабочих данной профессии[67]. Вышеприведённые данные о приходе сельских рабочих в столичные губернии, Ярославскую и т. д. должны быть поставлены в связь с развитием не одного молочного хозяйства, но также и торгового огородничества.

К огородничеству же относится тепличное выращивание овощей — промысел, который быстро развивается среди зажиточных крестьян Московской и Тверской губерний[68]. В первой губернии перепись 1880/81 г. насчитала 88 заведений с ЗОН рамами; рабочих было 213, из них наёмных 47 (22,6%); сумма производства — 54 400 руб. Средний тепличник должен был вложить в «дело» не менее 300 руб. Из 74‑х хозяев, о которых даны подворные сведения, 41 имеют купчую землю и столько же арендуют землю; на 1 хозяина приходится по 2,2 лошади. Ясно отсюда, что тепличный промысел доступен только представителям крестьянской буржуазии.

На юге России к рассматриваемому виду торгового земледелия относится также промышленное бахчеводство. Приведём краткие указания на его развитие в одном из районов, описанном в интересной статье «Вести. Фин.» о «промышленном производстве арбузов». Возникло это производство в селе Быкове (Царёвского уезда Астраханской губ.) в конце 60‑х и начале 70‑х годов. Продукт, шедший сначала лишь в Поволжье, направился с проведением жел. дорог в столицы. В 80‑х годах производство «увеличилось по крайней мере в 10 раз», благодаря громадным барышам (150-200 руб. на 1 дес.), которые получали инициаторы дела. Как истые мелкие буржуа, они всячески старались помешать увеличению числа производителей, с величайшей тщательностью охраняя от соседей «секрет» нового прибыльного занятия. Разумеется, все эти героические усилия «мужика-землепашца» удержать «роковую конкуренцию» оказались бессильными, и производство далеко разошлось и по Саратовской губ., и по Донской области. Падение хлебных цен в 90‑х годах дало особенный толчок производству, «заставив местных земледельцев искать выхода из затруднительного положения в плодосменных системах посева»[69]. Расширение производства сильно повышало спрос на наёмный труд (обработка бахчей требует весьма значительного количества труда, так что возделывание одной десятины стоит 30-50 руб.), и ещё сильнее повышало прибыль предпринимателей и земельную ренту. Около станции «Лог» (Грязе-Царицынской ж. д.) было под арбузами в 1884 г. — 20 дес., в 1890 г. — 500-600 дес., в 1896 г. — 1400-1500 дес., и арендная плата за 1 дес. земли повышалась с 30 коп. до 1 р. 50 к. — 2 руб. и до 4-14 руб. за указанные годы. Лихорадочное расширение посевов повело, наконец, в 1896 году к перепроизводству и кризису, которые окончательно санкционировали капиталистический характер данной отрасли торгового земледелия. Цены на арбузы пали до того, что не окупали провоза по ж. д. Арбузы бросали на бахчах, не собирая их. Вкусив гигантских прибылей, предприниматели познакомились теперь и с убытками. Но интереснее всего — то средство, которое они выбрали для борьбы с кризисом: это средство состоит в завоевании новых рынков, в таком удешевлении продукта и жел. -дорожного тарифа, чтобы продукт «из предмета роскоши превратился в предмет потребления для населения» (а на местах производства и в корм для скота). «Промышленное бахчеводство, — уверяют предприниматели, — стоит на пути дальнейшего развития; для дальнейшего роста его, кроме тарифа, нет препятствий. Наоборот, строящаяся ныне Царицынско-Тихорецкая жел. дорога открывает для промышленного бахчеводства новый и значительный район». Какова бы ни была дальнейшая судьба этого «промысла», во всяком случае история «арбузного кризиса» очень поучительна, представляя из себя хотя и маленькую, но зато очень яркую картинку капиталистической эволюции земледелия.

Нам остаётся ещё сказать несколько слов о подгородном хозяйстве. Отличие его от вышеописанных видов торгового земледелия состоит в том, что там всё хозяйство приспособлялось к какому-нибудь одному главному, рыночному продукту. Здесь же мелкий земледелец торгует всем понемножку: и своим домом, сдавая его дачникам и квартирантам, и своим двором, и своею лошадью, и всяческими продуктами своего сельского и дворового хозяйства — хлебом, кормом для скота, молоком, мясом, овощами, ягодами, рыбой, лесом и пр., торгует молоком своей жены (питомнический промысел под столицами), добывает деньги самыми разнообразными (не всегда даже удобопередаваемыми) услугами приезжим горожанам и т. д., и т. д.[70] Полное преобразование капитализмом старинного типа патриархального земледельца, полное подчинение последнего «власти денег» выражается здесь так ярко, что подгородного крестьянина народник обыкновенно выделяет, говоря, что это «уже не крестьянин». Но отличие этого типа от всех предыдущих ограничивается только формой явления. Политико-экономическая сущность того преобразования, которое по всей линии совершает капитализм над мелким земледельцем, везде и повсюду совершенно однородна. Чем быстрее растёт число городов, число фабричных и торгово-промышленных селений, число железнодорожных станций, тем шире идёт превращение нашего «общинника» в этот тип крестьянина. Не надо забывать сказанного ещё Адамом Смитом, именно — что усовершенствованные пути сообщения всякую деревню стремятся превратить в подгородную[71]. Медвежьи углы и захолустья, будучи исключением уже теперь, с каждым днём становятся всё более и более антикварной редкостью, и земледелец быстрее и быстрее превращается в промышленника, подчинённого общим законам товарного производства.

Заканчивая этим обзор данных о росте торгового земледелия, мы считаем нелишним повторить здесь, что наша задача состояла в рассмотрении главнейших (отнюдь не всех) форм торгового земледелия.

IX ВЫВОДЫ О ЗНАЧЕНИИ КАПИТАЛИЗМА В РУССКОМ ЗЕМЛЕДЕЛИИ

В главах II—IV вопрос о капитализме в русском земледелии был рассмотрен с двух сторон. Сначала мы рассматривали данный строй общественно-экономических отношений в крестьянском и помещичьем хозяйстве — строй, сложившийся в пореформенную эпоху. Оказалось, что крестьянство с громадной быстротой раскалывается на незначительную по численности, но сильную по своему экономическому положению сельскую буржуазию и на сельский пролетариат. В неразрывной связи с этим процессом «раскрестьянивания» стоит переход землевладельцев от отработочной системы хозяйства к капиталистической. Затем мы взглянули на тот же самый процесс с другой стороны; мы взяли за исходный пункт форму превращения земледелия в товарное производство и рассматривали те общественно-экономические отношения, которыми характеризуется каждая главнейшая форма торгового земледелия. Оказалось, что через всё разнообразие сельскохозяйственных условий красной нитью проходят те же самые процессы в крестьянском и частновладельческом хозяйстве.

Рассмотрим теперь те выводы, которые вытекают из всех изложенных выше данных.

1. Основная черта пореформенной эволюции земледелия состоит в том, что оно принимает всё более и более торговый, предпринимательский характер. По отношению к частновладельческому хозяйству этот факт настолько очевиден, что не требует особых пояснений. По отношению же к крестьянскому земледелию это явление не так легко констатируется, во-первых, потому, что употребление наёмного труда не является безусловно необходимым признаком мелкой сельской буржуазии. Как мы уже заметили выше, под эту категорию подходит всякий мелкий, покрывающий свои расходы самостоятельным хозяйством, товаропроизводитель при том условии, что общий строй хозяйства основан на тех капиталистических противоречиях, которые были рассмотрены во II главе. Во-вторых, мелкий сельский буржуа (и в России, как и в других капиталистических странах) соединяется рядом переходных ступеней с парцелльным «крестьянином» и с сельским пролетарием, наделённым кусочком земли. Это обстоятельство является одною из причин живучести тех теорий, которые не различают в «крестьянстве» сельской буржуазии и сельского пролетариата[72].

2. По самой природе земледелия, превращение его в товарное производство происходит особым путём, не похожим на соответствующий процесс в индустрии. Промышленность обрабатывающая раскалывается на отдельные, совершенно самостоятельные отрасли, посвящённые исключительно производству одного продукта или одной части продукта. Земледельческая же промышленность не раскалывается на совершенно отдельные отрасли, а только специализируется на производстве в одном случае — одного, в другом случае — другого рыночного продукта, причём остальные стороны сельского хозяйства приспособляются к этому главному (т. е. рыночному) продукту. Поэтому формы торгового земледелия отличаются гигантским разнообразием, видоизменяясь не только в различных районах, но и в различных хозяйствах. Поэтому при рассмотрении вопроса о росте торгового земледелия никак нельзя ограничиваться огульными данными о всём земледельческом производстве[73].

3. Рост торгового земледелия создаёт внутренний рынок для капитализма. Во-первых, специализация земледелия вызывает обмен между различными земледельческими районами, между различными земледельческими хозяйствами, между различными земледельческими продуктами. Во-вторых, чем дальше втягивается земледелие в товарное обращение, тем быстрее растёт спрос сельского населения на продукты обрабатывающей промышленности, служащие для личного потребления; — тем быстрее, в-третьих, растёт спрос на средства производства, ибо при помощи старинных «крестьянских» орудий, построек и пр. и пр. ни мелкий, ни крупный сельский предприниматель не может вести нового, торгового земледелия. Наконец, в-четвёртых, создаётся спрос на рабочую силу, так как образование мелкой сельской буржуазии и переход землевладельцев к капиталистическому хозяйству предполагает образование контингента сельскохозяйственных батраков и подёнщиков. Только фактом роста торгового земледелия и можно объяснить то обстоятельство, что пореформенная эпоха характеризуется расширением внутреннего рынка для капитализма (развитие капиталистического земледелия, развитие фабричной промышленности вообще, развитие сельскохозяйственного машиностроения в частности, развитие так наз. крестьянских «земледельческих промыслов», т. е. работы по найму и т. д.)

4. Капитализм в громадной степени расширяет и обостряет среди земледельческого населения те противоречия, без которых вообще не может существовать этот способ производства. Но, несмотря на это, земледельческий капитализм в России, по своему историческому значению, является крупной прогрессивной силой. Во-первых, капитализм превратил земледельца из «государя-вотчинника», с одной стороны, и патриархального, зависимого крестьянина, с другой стороны, в такого же промышленника, как и всякий другой хозяин в современном обществе. До капитализма земледелие было в России господским делом, барской затеей для одних, обязанностью, тяглом — для других, поэтому оно и не могло вестись иначе, как по вековой рутине, необходимо обусловливая полную оторванность земледельца от всего того, что делалось на свете за пределами его деревни. Отработочная система — этот живой остаток старины в современном хозяйстве — наглядно подтверждает такую характеристику. Капитализм впервые порвал с сословностью землевладения, превратив землю в товар. Продукт земледельца поступил в продажу, стал подвергаться общественному учёту сначала на местном, затем на национальном, наконец на международном рынке, и таким образом прежняя оторванность одичалого земледельца от всего остального мира была сломана окончательно. Земледельцу волей-неволей, под угрозой разорения, пришлось считаться со всей совокупностью общественных отношений и в его стране, и в других странах, связанных всемирным рынком. Даже отработочная система, — которая прежде обеспечивала Обломову верный доход без всякого риска с его стороны, без всякой затраты капитала, без всяких изменений в исконной рутине производства, — оказалась теперь не в силах спасти его от конкуренции американского фермера. Вот почему и к пореформенной России вполне приложимо то, что было сказано полвека тому назад о Западной Европе, именно, что земледельческий капитализм «был той движущей силой, которая втянула идиллию в историческое движение».

Во-вторых, земледельческий капитализм впервые подорвал вековой застой нашего сельского хозяйства, дал громадный толчок преобразованию его техники, развитию производительных сил общественного труда. Несколько десятилетий капиталистической «ломки» сделали в этом отношении больше, чем целые века предшествующей истории. Однообразие рутинного натурального хозяйства сменилось разнообразием форм торгового земледелия; первобытные земледельческие орудия стали уступать место усовершенствованным орудиям и машинам; неподвижность старинных систем полеводства была подорвана новыми приёмами культуры. Процесс всех этих изменений неразрывно связан с указанным выше явлением специализации земледелия. По самой своей природе капитализм в земледелии (равно как и в промышленности) не может развиваться равномерно: он толкает вперёд в одном месте (в одной стране, в одном районе, в одном хозяйстве) одну сторону сельского хозяйства, в другом — другую и т. д. Он преобразует технику в одном случае одних, в другом — других сельскохозяйственных операций, отрывая их от патриархального крестьянского хозяйства или от патриархальных отработков. Так как весь этот процесс идёт под руководством капризных, не всегда даже известных производителю требований рынка, то капиталистическое земледелие в каждом отдельном случае (нередко в каждом отдельном районе, иногда даже в каждой отдельной стране) становится более односторонним, однобоким по сравнению с прежним, но зато в общем и целом оно становится неизмеримо более разносторонним и рациональным, чем патриархальное земледелие. Образование особых видов торгового земледелия делает возможными и неизбежными капиталистические кризисы в земледелии и случаи капиталистического перепроизводства, но эти кризисы (как и все вообще капиталистические кризисы) дают ещё более сильный толчок развитию мирового производства и обобществления труда.

В-третьих, капитализм впервые создал в России крупное земледельческое производство, основанное на употреблении машин и широкой кооперации рабочих. До капитализма производство земледельческих продуктов всегда велось в неизменной, мизерно-мелкой форме, — как в том случае, когда крестьянин работал на себя, так и в том случае, когда он работал на помещика, — и никакая «общинность» землевладения не в силах была сломать эту гигантскую раздроблённость производства. В неразрывной связи с этой раздроблённостью производства стояла раздроблённость самих земледельцев. Прикованные к своему наделу, к своей крохотной «общине», они были резко отделены даже от крестьян соседней общины различием тех разрядов, к которым они принадлежали (бывшие владельческие, бывшие государственные и т. д.), различиями в величине своего землевладения, — различиями в тех условиях, на которых произошла их эмансипация (а эти условия определялись иногда просто личными свойствами помещиков и их прихотью). Капитализм впервые сломал эти чисто средневековые перегородки, — и прекрасно сделал, что сломал. Уже теперь различия между разрядами крестьян, между категориями их по надельному землевладению оказываются несравненно менее важными, чем экономические различия внутри каждого разряда, каждой категории, каждой общины. Капитализм разрушает местную замкнутость и ограниченность, заменяет мелкие средневековые деления земледельцев — крупным, охватывающим целую нацию, разделением их на классы, занимающие различное место в общей системе капиталистического хозяйства. Если прежде самые условия производства обусловливали прикрепление массы земледельцев к их месту жительства, то образование различных форм и различных районов торгового и капиталистического земледелия не могло не создать перекочёвыванья громадных масс населения по всей стране; а без подвижности населения (как было уже замечено выше) немыслимо развитие его сознательности и самодеятельности.

В-четвёртых, наконец, земледельческий капитализм в России впервые подорвал под корень отработки и личную зависимость земледельца. Отработочная система хозяйства безраздельно господствовала в нашем земледелии со времён «Русской Правды» и вплоть до современной обработки частновладельческих полей крестьянским инвентарём; необходимым спутником её была забитость и одичалость земледельца, приниженного если не крепостным, то «полусвободным» характером его труда; без известной гражданской неполноправности земледельца (как-то: принадлежность к низшему сословию; телесное наказание; отдача на общественные работы; прикрепление к наделу и т. д.) отработочная система была бы немыслима. Поэтому замена отработков вольнонаёмным трудом является крупной исторической заслугой земледельческого капитализма в России. Резюмируя изложенное выше о прогрессивной исторической роли русского земледельческого капитализма, можно сказать, что он обобществляет сельскохозяйственное производство. В самом деле, и то обстоятельство, что земледелие превратилось из привилегии высшего сословия или тягла низшего сословия в обыкновенное торгово-промышленное занятие; и то, что продукт труда земледельца стал подвергаться общественному учёту на рынке; и то, что рутинное, однообразное земледелие превращается в технически преобразованные и разнообразные формы торгового земледелия; и то, что разрушается местная замкнутость и раздроблённость мелкого земледельца; и то, что разнообразные формы кабалы и личной зависимости вытесняются безличными сделками по купле-продаже рабочей силы, — всё это звенья одного процесса, который обобществляет земледельческий труд и обостряет более и более противоречие между анархией рыночных колебаний, между индивидуальным характером отдельных сельскохозяйственных предприятий и коллективным характером крупного капиталистического земледелия.

Таким образом (повторяем ещё раз), подчёркивая прогрессивную историческую роль капитализма в русском земледелии, мы нисколько не забываем ни об исторически преходящем характере этого экономического режима, ни о присущих ему глубоких общественных противоречиях. Напротив, мы показали выше, что именно народники, умеющие только оплакивать капиталистическую «ломку», крайне поверхностно оценивают эти противоречия, затушёвывая разложение крестьянства, игнорируя капиталистический характер употребления машин в нашем земледелии, прикрывая такими выражениями, как «земледельческие промыслы» или «заработки», образование класса сельскохозяйственных наёмных рабочих.

X НАРОДНИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ О КАПИТАЛИЗМЕ В ЗЕМЛЕДЕЛИИ «ОСВОБОЖДЕНИЕ ЗИМНЕГО ВРЕМЕНИ»

Вышеизложенные положительные выводы о значении капитализма необходимо дополнить разбором некоторых распространённых в нашей литературе особых «теорий» по этому вопросу. Наши народники в большинстве случаев совершенно не могли переварить основных воззрений Маркса на земледельческий капитализм. Более откровенные из них прямо заявляли, что теория Маркса не охватывает земледелия (г. В. В. в «Наших направлениях»), тогда как другие (вроде г. Н. —она) предпочитали дипломатично обходить вопрос об отношении своих «построений» к теории Маркса. Одно из таких наиболее распространённых среди народнических экономистов построений представляет из себя теория «освобождения зимнего времени». Суть её состоит в следующем.

При капиталистическом строе земледелие становится особой отраслью промышленности, не связанной с другими. Между тем оно занимает не весь год, а только 5-6 месяцев. Поэтому капитализация земледелия ведёт к «освобождению зимнего времени», к «ограничению рабочего времени земледельческого класса частью рабочего года», что и является «коренной причиной ухудшения хозяйственного положения земледельческих классов», «сокращения внутреннего рынка» и «растраты производительных сил» общества.

Вот и вся эта пресловутая теория, основывающая самые широкие историко-философские выводы единственно на той великой истине, что в земледелии работы распределяются по всему году крайне неравномерно! Взять одну эту черту, — довести её, при помощи абстрактных предположений, до абсурда, — отбросить все остальные особенности того сложного процесса, который превращает патриархальное земледелие в капиталистическое, — таковы нехитрые приёмы этой новейшей попытки реставрировать романтические учения о докапиталистическом «народном производстве».

Чтобы показать, как непомерно узко это абстрактное построение, укажем вкратце на те стороны действительного процесса, которые либо вовсе опускаются из виду, либо недостаточно оцениваются нашими народниками. Во-1‑х, чем дальше идёт специализация земледелия, тем сильнее уменьшается земледельческое население, составляя всё меньшую долю всего населения. Народники забывают об этом, а между тем специализацию земледелия они доводят в своей абстракции до такой степени, которой земледелие почти нигде не достигает на самом деле. Они предполагают, что особой отраслью промышленности сделались одни только операции по посеву и уборке хлебов; обработка почвы и удобрение её, обработка и возка продукта, скотоводство, лесоводство, ремонт строений и инвентаря и т. д. ит. д. — всё это превратилось в особые капиталистические отрасли промышленности. Применение подобных абстракций к современной действительности немного даст для её выяснения. Во-2‑х, предположение такой полной специализации земледелия обусловливает чисто капиталистическую организацию земледелия, полный раскол фермеров-капиталистов и наёмных рабочих. Толковать при таком условии о «крестьянине» — верх нелогичности. Чисто капиталистическая организация земледелия предполагает, в свою очередь, более равномерное распределение работ в течение года (вследствие плодосмена, рационального скотоводства и т. д.), соединение с земледелием во многих случаях технической обработки продукта, приложение большего количества труда к предварительной подготовке почвы и т. д. В-З-х. Капитализм предполагает полное отделение предприятий земледельческих от промышленных. Но откуда следует, что это отделение не допускает соединения наёмной работы земледельческой и промышленной? Во всяком развитом капиталистическом обществе мы видим такое соединение. Капитализм выделяет искусных рабочих от простых, чернорабочих, которые переходят от одних занятий к другим, то привлекаемые каким-либо крупным предприятием, то выталкиваемые в ряды безработных. Чем сильнее развивается капитализм и крупная индустрия, тем сильнее становятся вообще колебания в спросе на рабочих не только в земледелии, но и в промышленности[74]. Поэтому, предполагая максимальное развитие капитализма, мы должны предположить наибольшую лёгкость перехода рабочих от земледельческих к неземледельческим занятиям, мы должны предположить образование общей резервной армии, из которой черпают рабочую силу всяческие предприниматели. В-четвёртых. Если мы возьмём современных сельских предпринимателей, то нельзя отрицать, конечно, что они испытывают иногда затруднения по снабжению хозяйства рабочими силами. Но нельзя также забывать о том, что у них есть и средство привязывать рабочих к своему хозяйству, именно — наделять их клочками земли и пр. Сельскохозяйственный батрак или подёнщик с наделом, это — тип, свойственный всем капиталистическим странам. Одна из главных ошибок народников состоит в том, что они игнорируют образований подобного же типа в России. В-пятых. Совершенно неправильно ставить вопрос об освобождении зимнего времени земледельца независимо от общего вопроса о капиталистическом перенаселении. Образование резервной армии безработных свойственно капитализму вообще, и особенности земледелия обусловливают лишь особые формы этого явления. Поэтому, напр., автор «Капитала» и затрагивает вопрос о распределении работ в земледелии в связи с вопросом об «относительном перенаселении»[75], а также в специальной главе о различии «рабочего периода» и «времени производства». Рабочим периодом называется то время, в течение которого продукт подвергается действию труда; временем производства — то время, в течение которого продукт находится в производстве, включая и период, когда он не подвергается действию труда. Рабочий период не совпадает со временем производства в очень многих отраслях промышленности, среди которых земледелие является лишь наиболее типичною, но отнюдь не единственною. Из других европейских стран в России различие между рабочим периодом в земледелии и временем производства особенно велико. «Когда капиталистическое производство завершает отделение мануфактуры от земледелия, — сельский рабочий становится всё более и более зависящим от чисто случайных побочных занятий, и его положение в силу этого ухудшается. Для капитала… все различия в обороте сглаживаются, для рабочего же — нет». Итак, единственный вывод, который вытекает из особенностей земледелия в рассматриваемом отношении, это — тот, что положение земледельческого рабочего должно быть ещё хуже, чем промышленного. Отсюда ещё очень далеко до «теории» г. Н. —она, по которой освобождение зимнего времени есть «коренная причина» ухудшения положения «земледельческих классов» (?!). Если бы рабочий период в нашем земледелии равнялся 12 месяцам, — процесс развития капитализма шёл бы точно так же, как и теперь; вся разница состояла бы в том, что положение земледельческого рабочего приблизилось бы несколько к положению промышленного рабочего.

Таким образом, «теория» гг. В. В. и Н. —она ровно ничего не даёт даже по общему вопросу о развитии земледельческого капитализма вообще. Особенностей же России она не только не разъясняет, а, напротив, затушёвывает их. Зимняя безработица нашего крестьянства зависит не столько от капитализма, сколько от недостаточного развития капитализма. Мы показали уже выше (§ IV этой главы), по данным о заработной плате, что из великорусских губерний наиболее сильной зимней безработицей отличаются губернии с наименьшим развитием капитализма, с преобладанием отработков. И это вполне понятно. Отработки задерживают развитие производительности труда, задерживают развитие промышленности и земледелия, а следовательно, и спроса на рабочую силу, — и в то же время, прикрепляя крестьянина к наделу, они не обеспечивают ему ни работы в зимнее время, ни возможности существовать своим мизерным земледелием.

XI ПРОДОЛЖЕНИЕ. ОБЩИНА. ВЗГЛЯДЫ МАРКСА НА МЕЛКОЕ ЗЕМЛЕДЕЛИЕ. МНЕНИЕ ЭНГЕЛЬСА О СОВРЕМЕННОМ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОМ КРИЗИСЕ

«Общинное начало препятствует захвату капиталом земледельческого производства» — так выражает г. Н. —он другую распространённую народническую теорию, построенную точно так же абстрактно, как и предыдущая. Во II главе мы привели целый ряд фактов, показывающих неверность этой ходячей посылки. Теперь же добавим следующее. Вообще ошибочно думать, что для самого возникновения земледельческого капитализма требуется известная особая форма землевладения. «Та форма, в которой находит поземельную собственность зарождающийся капиталистический способ производства, не соответствует этому способу. Соответствующая ему форма впервые создаётся им самим посредством подчинения земледелия капиталу; таким образом и феодальная поземельная собственность, и клановая собственность, и мелкая крестьянская собственность с поземельной общиной превращаются в экономическую форму, соответствующую этому способу производства, как бы ни были различны их юридические формы» («Das Kapital»). Таким образом, никакие особенности землевладения не могут, по самой сущности дела, составить непреодолимого препятствия для капитализма, который принимает различные формы, смотря по различным сельскохозяйственным, юридическим и бытовым условиям. Отсюда можно видеть, как неправильна была самая постановка вопроса у наших народников, которые создали целую литературу на тему: «община или капитализм?». Назначит ли, бывало, какой-нибудь сиятельный англоман премию за лучшее сочинение о введении в России фермерства, выступит ли какое-нибудь учёное общество с проектом расселить крестьян хуторами, сочинит ли какой-нибудь досужий чиновник проект 60-десятинных участков — народник спешит поднять перчатку и броситься в бой против этих «буржуазных проектов» «ввести капитализм» и разрушить палладиум «народного производства», общину. Доброму народнику и в голову не приходило, что, покуда сочинялись и опровергались всяческие проекты, капитализм шёл своим путём, и общинная деревня превращалась и превратилась в деревню мелких аграриев.

Вот почему мы относимся очень равнодушно к вопросу собственно о форме крестьянского землевладения. Какова бы эта форма землевладения ни была, от этого отношение крестьянской буржуазии к сельскому пролетариату в сущности своей нисколько не изменится. Действительно важный вопрос относится вовсе не к форме землевладения, а к тем остаткам чисто средневековой старины, которые продолжают тяготеть над крестьянством: сословная замкнутость крестьянских обществ, круговая порука, непомерно высокое податное обложение крестьянской земли, не идущее ни в какое сравнение с обложением земель частного владения, отсутствие полной свободы мобилизации крестьянских земель, передвижения и переселения крестьянства. Все эти устарелые учреждения, нисколько не гарантируя крестьянство от разложения, ведут только к умножению различных форм отработкой и кабалы, к громадной задержке всего общественного развития.

В заключение мы должны ещё остановиться на оригинальной попытке народников истолковать некоторые заявления Маркса и Энгельса в III томе «Капитала» в пользу их мнений о превосходстве мелкого земледелия над крупным, о том, что земледельческий капитализм не играет прогрессивной исторической роли. Особенно часто цитируют в этих видах следующее место из III тома «Капитала»: «Мораль истории, — которую можно также извлечь, рассматривая земледелие с иной точки зрения, — состоит в том, что капиталистическая система противоречит рациональному земледелию, или что рациональное земледелие несовместимо с капиталистической системой (хотя эта последняя и способствует его техническому развитию) и требует либо руки мелкого, живущего своим трудом крестьянина, либо контроля ассоциированных производителей» («Капитал»).

Что же вытекает из этого утверждения (которое, заметим кстати, представляет из себя совершенно отдельный отрывок, попавший в главу, трактующую о том, как влияет изменение цен сырья на прибыль, а не в VI отдел, специально трактующий о земледелии)? Что капитализм несовместим с рациональной постановкой земледелия (а также и промышленности), — это давно известно, и не об этом идёт спор с народниками. Прогрессивную же историческую роль капитализма в земледелии Маркс специально подчеркнул здесь. Остаётся затем указание Маркса на «мелкого, живущего своим трудом крестьянина». Никто из ссылавшихся на это указание народников не потрудился объяснить, в каком смысле понимает он его, не потрудился поставить это указание в связь, с одной стороны, с контекстом, с другой — с общим учением Маркса о мелком земледелии. — В цитированном месте «Капитала» шла речь о том, как сильно колеблются цены на сырые материалы, как эти колебания нарушают пропорциональность и систематичность производства, нарушают соответствие земледелия с промышленностью. Только в этом отношении — в отношении пропорциональности, систематичности, планомерности производства — Маркс и приравнивает мелкое крестьянское хозяйство к хозяйству «ассоциированных производителей». В этом отношении и мелкая средневековая промышленность (ремесло) сходна с хозяйством «ассоциированных производителей», а капитализм отличается от обеих этих систем общественного хозяйства анархией производства. По какой же логике можно сделать отсюда тот вывод, что Маркс признавал жизнеспособность мелкого земледелия, что он не признавал прогрессивной исторической роли капитализма в земледелии? Вот как высказался Маркс по этому вопросу в специальном отделе о земледелии, в специальном параграфе о мелком крестьянском хозяйстве-.

«Мелкая земельная собственность, по самой своей природе, исключает развитие общественных производительных сил труда, общественные формы труда, общественную концентрацию капиталов, скотоводство в крупных размерах, прогрессивное применение науки.

Ростовщичество и система налогов должны вести её повсюду к гибели. Употребление капитала на покупку земли отнимает этот капитал от агрикультуры. Бесконечное раздробление средств производства и обособление самих производителей. Безмерное расточение человеческой силы. Прогрессивное ухудшение условий производства и вздорожание средств производства — необходимый закон мелкой собственности. Для этого способа производства урожайные годы — несчастье» («Капитал», III).

«Мелкая земельная собственность предполагает, что громадное большинство населения живёт в деревнях, что преобладает не общественный, а изолированный труд; что, следовательно, при этом исключается разнообразие и развитие воспроизводства, т. е. и материальных, и духовных условий его, исключаются условия рациональной культуры» («Капитал», III).

Автор этих строк не только не закрывал глаза на противоречия, свойственные крупному капиталистическому земледелию, а, напротив, беспощадно изобличал их. Но это не мешало ему оценить историческую роль капитализма.

«…Один из великих результатов капиталистического способа производства состоит в том, что он, с одной стороны, превращает земледелие из эмпирического, механически передаваемого по наследству, занятия самой неразвитой части общества в сознательное научное применение агрономии, поскольку это вообще возможно при условии частной поземельной собственности; что он, с одной стороны, совершенно отделяет землевладение от отношений господства и рабства, а, с другой стороны, совершенно отделяет землю, как условие производства, от землевладения и от землевладельца… С одной стороны, рационализация земледелия, впервые создающая возможность общественного ведения его, — с другой стороны, сведение к абсурду поземельной собственности, таковы великие заслуги капиталистического способа производства. Как и все свои другие исторические заслуги, он покупает и эту ценой полного обнищания непосредственных производителей» («Капитал», III).

Казалось бы, при такой категоричности заявлений Маркса, не может быть двух мнений о том, как смотрел он на вопрос о прогрессивной исторической роли земледельческого капитализма. Однако г. Н. —он нашёл ещё одну отговорку: он цитировал мнение Энгельса о современном сельскохозяйственном кризисе, которое, будто бы, должно опровергнуть положение о прогрессивной роли капитализма в земледелии.

Посмотрим, что, собственно, говорит Энгельс. Сводя вместе главные положения теории Маркса о дифференциальной ренте, Энгельс устанавливает тот закон, что «чем больше капитала вкладывается в землю, чем выше развитие земледелия и цивилизации вообще в данной стране, тем выше поднимается рента — как с акра, так и вся сумма рент, тем колоссальнее та дань, которую платит общество крупным землевладельцам в форме добавочной прибыли» («Капитал», III). «Этот закон, — говорит Энгельс, — объясняет удивительную живучесть класса крупных землевладельцев», которые накопляют себе массы долгов и тем не менее при всяких кризисах «падают на ноги», — напр., в Англии отмена хлебных законов, понизившая цены на хлеб, не только не разорила лендлордов, а, напротив, чрезвычайно обогатила их.

Могло бы показаться, таким образом, что капитализм не в состоянии ослабить силу той монополии, которую представляет из себя поземельная собственность.

«Но ничто не вечно», — продолжает Энгельс. — Океанские пароходы, северо- и южноамериканские, а также индийские железные дороги вызвали появление новых конкурентов. Североамериканские прерии, аргентинские степи и т. д. завалили мировой рынок дешёвым хлебом. «И против этой конкуренции — конкуренции девственной степной почвы и русских и индийских крестьян, подавленных непосильными податями, — европейский арендатор и крестьянин не мог уже при старых рентах держаться. Часть земли в Европе окончательно оказалась не в силах конкурировать в производстве зернового хлеба, ренты повсюду упали, для Европы стал общим правилом наш 2-ой случай, 2-ой вариант, именно: понижающаяся цена хлеба и понижающаяся производительность добавочных вложений капитала. Отсюда вопли аграриев от Шотландии до Италии и от южной Франции до восточной Пруссии. К счастью, ещё далеко не все степные земли распаханы; их осталось ещё достаточно для того, чтобы разорить всё европейское крупное землевладение, да и мелкое в придачу» («Капитал»).

Если читатель внимательно прочёл это место, то для него должно быть ясно, что Энгельс говорит как раз обратное тому, что хочет навязать ему г. Н. —он. По мнению Энгельса, современный земледельческий кризис понижает ренту и даже стремится совсем уничтожить её, т. е. земледельческий капитализм осуществляет присущую ему тенденцию уничтожить монополию земельной собственности. Нет, нашему г. Н. —ону положительно не везёт с его «цитатами». Земледельческий капитализм делает ещё новый, громадный шаг вперёд; он необъятно расширяет торговое производство земледельческих продуктов, втягивая на мировую арену целый ряд новых стран; он вытесняет патриархальное земледелие из его последних прибежищ, вроде Индии или России; он создаёт невиданное ещё в земледелии чисто фабричное производство хлеба, основанное на кооперации масс рабочих, снабжённых самыми усовершенствованными машинами; он сильнейшим образом обостряет положение старых европейских стран, понижает ренту, подрывая, таким образом, самые прочные, казалось, монополии и приводя земельную собственность «к абсурду» не только в теории, но и на практике; он с такой рельефностью выдвигает вопрос о необходимости обобществления земледельческого производства, что эту необходимость начинают чуять на Западе даже представители имущих классов. И Энгельс, с характерной для него бодрой иронией, приветствует последние шаги мирового капитализма: к счастью, — говорит он, — достаточно ещё не распаханных степей осталось, чтобы дело и дальше так же шло. А добрый г. Н. —он a propos de bottes (некстати. Ред.) вздыхает о старинном «мужике-землепашце», об «освящённом веками»… застое нашего земледелия и всяческих форм земледельческой кабалы, которых не могли поколебать «ни удельные безурядицы, ни татарщина», и которые начал теперь — о, ужас! — самым решительным образом колебать этот чудовищный капитализм! О, sancta simplicitas! (О, святая простота! Ред.)

Вычитала: Туманова Татьяна Александровна, инженер Проверил: Садовский Андреи Андреевич, инженер

ГЛАВА V ПЕРВЫЕ СТАДИИ КАПИТАЛИЗМА В ПРОМЫШЛЕННОСТИ

Переходим теперь от земледелия к промышленности. Наша задача и здесь формулируется так же, как относительно земледелия: мы должны проанализировать формы промышленности в пореформенной России, т. е. изучить данный строй общественно-экономических отношений в обрабатывающей промышленности и характер эволюции этого строя. Начнём с наиболее простых и примитивных форм промышленности и будем следить за их развитием.

I ДОМАШНЯЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И РЕМЕСЛО

Домашней промышленностью мы называем переработку сырых материалов в том самом хозяйстве (крестьянской семье), которое их добывает. Домашние промыслы составляют необходимую принадлежность натурального хозяйства, остатки которого почти всегда сохраняются там, где есть мелкое крестьянство. Естественно поэтому, что в русской экономической литературе встречаются неоднократные указания на этот вид промышленности (домашняя выработка изделий из льна, конопли, дерева и пр. на собственное потребление). Однако сколько-нибудь широкое распространение домашней промышленности можно констатировать в настоящее время только в редких наиболее захолустных местностях; к числу их принадлежала, например, до самого последнего времени Сибирь. Промышленности, как профессии, ещё нет в этой форме: промысел здесь неразрывно связан с земледелием в одно целое.

Первой формой промышленности, отрываемой от патриархального земледелия, является ремесло, т. е. производство изделий по заказу потребителя. Материал может принадлежать при этом потребителю-заказчику или ремесленнику, а оплата труда ремесленника происходит либо деньгами, либо натурой (помещение и содержание ремесленника, вознаграждение долей продукта, напр., муки и т. д.). Будучи необходимой составной частью городского быта, ремесло распространено в значительной степени и в деревнях, служа дополнением крестьянского хозяйства. Известный процент сельского населения представляют из себя специалисты-ремесленники, занимающиеся (иногда исключительно, иногда в связи с земледелием) выделкой кож, обуви, одежды, кузнечной работой, окраской домашних тканей, отделкой крестьянских сукон, переработкой зёрна в муку и т. д. Вследствие крайне неудовлетворительного состояния нашей экономической статистики никаких точных данных о степени распространения ремесла в России не имеется, отдельные же указания на эту форму промышленности разбросаны едва ли не по всем описаниям крестьянского хозяйства, по исследованиям так наз. «кустарной» промышленности, попадают даже и в официальной фабрично-заводской статистике. Земско-статистические сборники, регистрируя крестьянские промыслы, выделяют иногда особую группу «ремесленников», но к ней причисляются (согласно ходячему словоупотреблению) все строительные рабочие. С политико-экономической точки зрения, это смешение совершенно неправильно, так как масса строительных рабочих относится не к самостоятельным промышленникам, работающим по заказу потребителей, а к наёмным рабочим, занятым подрядчиками. Конечно, отличить сельского ремесленника от мелкого товаропроизводителя или от наёмного рабочего не всегда легко; для этого необходим экономический разбор данных о каждом мелком промышленнике. Замечательную попытку строгого выделения ремесла из остальных форм мелкой промышленности представляет обработка данных пермской кустарной переписи 1894/95 года. Число местных сельских ремесленников определилось приблизительно в один процент крестьянского населения, причём (как и следовало ожидать) наибольший процент ремесленников оказался в уездах, отличающихся наименьшим развитием промышленности. Сравнительно с мелкими товаропроизводителями ремесленники отличаются наиболее крепкой связью с землёй: на 100 ремесленников приходится 80,6 земледельцев (для остальных «кустарей» этот процент ниже). Употребление наёмного труда встречается и у ремесленников, но оно развито у промышленников этого вида слабее, чем у остальных. Размеры заведений (по числу рабочих) у ремесленников равным образом наиболее мелкие. Средний заработок ремесленника-земледельца определён в 43,9 руб. в год, а неземледельца — в 102,9 рубля.

Мы ограничиваемся этими краткими указаниями, так как подробное рассмотрение ремесла не входит в нашу задачу. В этой форме промышленности нет ещё товарного производства; здесь появляется лишь товарное обращение в том случае, когда ремесленник получает плату деньгами или продаёт полученную за работу долю продукта, покупая себе сырые материалы и орудия производства. Продукт труда ремесленника не появляется на рынке, почти не выходя из области натурального хозяйства крестьянина[76]. Естественно поэтому, что ремесло характеризуется такой же рутинностью, раздроблённостью и узостью, как и мелкое патриархальное земледелие. Единственным элементом развития, присущим этой форме промышленности, является отход ремесленников на заработки в другие местности. Такой отход был довольно широко развит, особенно в прежнее время, в наших деревнях; обыкновенно он приводил к тому, что в местах прихода устраивались самостоятельные ремесленные заведения.

II МЕЛКИЕ ТОВАРОПРОИЗВОДИТЕЛИ В ПРОМЫШЛЕННОСТИ ЦЕХОВОЙ ДУХ В МЕЛКИХ ПРОМЫСЛАХ

Мы уже заметили, что ремесленник появляется на рынке, хотя и не с тем продуктом, который он производит. Естественно, что, придя раз в соприкосновение с рынком, он переходит со временем и к производству на рынок, т. е. делается товаропроизводителем. Переход этот совершается постепенно, сначала в виде опыта: продаются продукты, случайно оставшиеся на руках или изготовленные в свободное время. Постепенность перехода усиливается ещё тем, что рынок для сбыта изделий бывает первоначально крайне узким, так что расстояние между производителем и потребителем увеличивается весьма незначительно, продукт по-прежнему переходит непосредственно из рук производителя в руки потребителя, причём продаже продукта предшествует иногда обмен его на сельскохозяйственные продукты[77]. Дальнейшее развитие товарного хозяйства выражается расширением торговли, появлением специалистов торговцев-скупщиков; рынком для сбыта изделий служит не мелкий сельский базар или ярмарка, а целая область, затем вся страна, а иногда даже и другие страны. Производство продуктов промышленности в виде товара кладёт первое основание отделению промышленности от земледелия и взаимному обмену между ними. Г-н Н. —он, со свойственной ему шаблонностью и абстрактностью понимания, ограничивается тем, что объявляет «отделение промышленности от земледелия» свойством «капитализма» вообще, не затрудняя себя разбором ни различных форм этого отделения, ни различных стадий капитализма. Важно отметить поэтому, что уже самое мелкое товарное производство в крестьянских промыслах начинает отделять промышленность от земледелия, хотя промышленник от земледельца на этой стадии развития в большинстве случаев ещё не отделяется. В дальнейшем изложении мы покажем, как более развитые стадии капитализма ведут к отделению промышленных

предприятий от земледельческих, к отделению промышленных рабочих от земледельцев.

При зачаточных формах товарного производства конкуренция между «кустарями» ещё очень слаба, но по мере того, как рынок расширяется и охватывает широкие районы, эта конкуренция становится всё сильнее, нарушая патриархальное благополучие мелкого промышленника, созидаемое на его фактически монопольном положении. Мелкий товаропроизводитель чувствует, что его интересы, в противоположность интересам остального общества, требуют сохранения этого монопольного положения, и потому он боится конкуренции. Он употребляет всяческие усилия, как единоличные, так и коллективные, чтобы задержать конкуренцию, чтобы «не пустить» соперников в свой район, чтобы укрепить своё обеспеченное положение мелкого хозяйчика, имеющего определённый круг покупателей. Эта боязнь конкуренции так рельефно выясняет истинную общественную природу мелкого товаропроизводителя, что мы считаем необходимым поподробнее остановиться на относящихся сюда фактах. Сначала приведём один пример, относящийся к ремеслу. Калужские овчинники ходят в другие губернии для выделки овчин; промысел падает после отмены крепостного права; помещики, отпуская «в овчины» за большой оброк, зорко следили за тем, чтобы овчинники знали своё «определённое место» и не позволяли другим овчинникам вторгаться в чужой район. Организованный таким образом промысел был до того выгоден, что «станы» передавались за 500 и 1000 руб., и приход ремесленника в чужой район приводил иногда к кровавым столкновениям. Отмена крепостного права подорвала это средневековое благополучие; «удобство передвижения по железным дорогам тоже помогает в этом случае конкуренции». К явлениям того же рода относится констатированное для целого ряда промыслов и имеющее положительно характер общего правила стремление мелких промышленников скрывать технические изобретения и улучшения, прятать от других выгодное занятие, чтобы не допустить «пагубной конкуренции». Основатели нового промысла или лица, введшие в старый промысел какие-либо усовершенствования, всеми силами скрывают выгодные занятия от односельчан, употребляют для этого разные хитрости (напр., для отвода глаз сохраняют старые устройства в заведении), не пускают никого в свои мастерские, работают на подволоке, не сообщают о производстве даже родным детям. Медленное развитие кистовязного промысла в Московской губернии «объясняют обыкновенно нежеланием существующих теперь производителей иметь для себя новых конкурентов. Говорят, что, насколько возможно, они стараются не показывать посторонним лицам своих работ, так что сторонних учеников держит у себя один только производитель». Об известном своим металлоиздельным промыслом селе Безводном Нижегородской губернии мы читаем: «Замечательно то, что жители Безводного до сих пор» (именно до начала 80‑х годов; промысел существует с начала 50‑х годов) «тщательно скрывают своё мастерство от соседних крестьян. Не один раз они пытались сделать приговор в волостном правлении, чтобы передавшего мастерство в другое селение подвергать наказанию; так как этой формальности им не удалось достигнуть, то приговор как бы нравственно тяготеет на каждом из них, в силу чего они не выдают своих дочерей за женихов соседних деревень и, насколько возможно, не берут оттуда девушек в замужество».

Экономисты-народники не только старались оставить в тени тот факт, что масса мелких крестьянских промышленников принадлежит к товаропроизводителям, но создали даже целую легенду о каком-то глубоком антагонизме, существующем будто бы между экономической организацией мелких крестьянских промыслов и крупной промышленности. Несостоятельность этого взгляда видна, между прочим, и из вышеприведённых данных. Если крупный промышленник не останавливается ни перед какими средствами, чтобы обеспечить себе монополию, то «кустарь» -крестьянин в этом отношении родной брат его; мелкий буржуа стремится своими мелкими средствами отстоять в сущности те же самые классовые интересы, для защиты которых крупный фабрикант жаждет протекционизма, премий, привилегий и пр.[78]

III РОСТ МЕЛКИХ ПРОМЫСЛОВ ПОСЛЕ РЕФОРМЫ. ДВЕ ФОРМЫ ЭТОГО ПРОЦЕССА И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ

Из вышеизложенного вытекают ещё следующие свойства мелкого производства, заслуживающие внимания. Появление нового промысла означает, как мы уже заметили, процесс роста общественного разделения труда. Поэтому такой процесс необходимо должен иметь место в каждом капиталистическом обществе, поскольку в нём сохраняются ещё в той или другой степени крестьянство и полунатуральное земледелие, поскольку различные учреждения и традиции старины (в связи с дурными путями сообщения и пр.) препятствуют крупной машинной индустрии непосредственно занять место домашней промышленности. Всякий шаг в развитии товарного хозяйства неизбежно приводит к тому, что крестьянство выделяет из себя всё новых и новых промышленников; этот процесс поднимает, так сказать, новую почву, подготовляет для последующего захвата капитализмом новые области в наиболее отсталых частях страны или в наиболее отсталых отраслях промышленности. Тот же самый рост капитализма проявляется в других частях страны или в других отраслях промышленности совершенно иначе: не увеличением, а уменьшением числа мелких мастерских и рабочих на дому, поглощаемых фабрикой. Понятно, что для изучения развития капитализма в промышленности данной страны необходимо самым строгим образом различать эти процессы; смешение их не может не вести к полной путанице понятий[79].

В пореформенной России рост мелких промыслов, выражающий собой начальные шаги развития капитализма, проявлялся и проявляется двояко: во-первых, в переселении мелких промышленников и ремесленников из центральных, давно заселённых и в экономическом отношении наиболее развитых губерний на окраины; во-вторых, в образовании новых мелких промыслов и расширении существовавших раньше промыслов в местном населении.

Первый из этих процессов составляет одно из проявлений той колонизации окраин, на которую мы уже указывали выше (гл. IV, § II). Крестьянин-промышленник в губерниях Нижегородской, Владимирской, Тверской, Калужской и т. и., чувствуя усиление конкуренции вместе с ростом населения и угрожающий мелкому производству рост капиталистической мануфактуры и фабрики, уходит на юг, где «мастеровых» людей ещё мало, заработки высоки, а жизнь дёшева. На новом месте основывалось мелкое заведение, которое полагало начало новому крестьянскому промыслу, распространявшемуся затем в данном селении и по его окрестностям. Центральные местности страны, обладающие вековой промышленной культурой, помогали таким образом развитию такой же культуры в начинающих заселяться, новых частях страны. Капиталистические отношения (свойственные, как увидим ниже, и мелким крестьянским промыслам) переносились таким образом на всю страну.

Переходим к тем фактам, которые выражают второй из указанных выше процессов. Заметим предварительно, что, констатируя рост мелких крестьянских заведений и промыслов, мы пока не касаемся вопроса об экономической организации их: из дальнейшего будет видно, что эти промыслы либо ведут к образованию капиталистической простой кооперации и торгового капитала, либо представляют из себя составную часть капиталистической мануфактуры.

Скорняжный промысел в Арзамасском уезде Нижегородской губернии зародился в гор. Арзамасе и затем постепенно переходил в пригородные селения, охватывая всё больший и больший район. Сначала в сёлах было мало скорняков, и у них было помногу наёмных рабочих; работники были дёшевы, ибо шли внаймы, чтобы учиться. Научившись, они расходились и открывали свои мелкие заведения, — подготовляя таким образом более широкую почву для господства капитала, который подчиняет себе в настоящее время большую часть промышленников. Заметим вообще, что это обилие наёмных рабочих в первых заведениях возникающего промысла и последующее превращение этих наёмных рабочих в мелких хозяйчиков есть явление самое распространённое, имеющее характер общего правила[80]. Очевидно, было бы глубокой ошибкой делать отсюда тот вывод, что «вопреки разным историческим соображениям… не крупные предприятия поглощают мелкие, а мелкие вырастают из крупных». Крупные размеры первых заведений вовсе не выражают никакой концентрации промысла; они объясняются единичным характером этих заведений и стремлением окрестных крестьян поучиться в этих мастерских выгодному промыслу. Что касается до процесса распространения крестьянских промыслов из их старых центров в окрестные селения, то этот процесс наблюдается в очень многих случаях. Так, напр., в пореформенную эпоху развивались (и по числу охваченных промыслом селений и по числу промышленников и по сумме производства) следующие выдающиеся по своему значению промыслы: павловский сталеслесарный, кожевенно-сапожный села Кимры, вязание обуви в г. Арзамасе и в окрестностях, металлоиздельный промысел села Бурмакина, шапочный промысел села Молвитина и его района, стекольный, шляпный, кружевной промыслы Московской губернии, ювелирный промысел Красносельского района и т. д. Автор статьи о кустарных промыслах в 7‑ми волостях Тульского уезда констатирует как общее явление «увеличение числа ремесленников после крестьянской реформы», «появление кустарей и ремесленников в таких местностях, где их в дореформенное время не было». Соответствующий отзыв делают и московские статистики. Мы можем подкрепить этот отзыв статистическими данными о времени возникновения 523‑х кустарных заведений в 10 промыслах Московской губернии.

Точно так же и пермская кустарная перепись обнаружила (по данным о времени возникновения 8884 мелких ремесленных и кустарных заведений), что пореформенная эпоха характеризуется особенно быстрым ростом мелких промыслов. Интересно взглянуть поближе на этот процесс возникновения новых промыслов. Производство шерстяных и полушёлковых материй во Владимирской губ. возникло недавно, в 1861 г. Сначала это производство было отхожим промыслом, а затем появляются и в деревнях «мастерки», раздающие пряжу. Один из первых «фабрикантов» одно время торговал крупами, скупая их в Тамбовских и Саратовских «степях». С проведением железных дорог цены на хлеб сравнялись, хлебная торговля концентрировалась в руках миллионеров, и наш торговец решил употребить свой капитал на промышленное ткацкое предприятие; он поступил на фабрику, ознакомился с делом и превратился в «мастерка». Таким образом, образование нового «промысла» в данной местности было вызвано тем, что общее экономическое развитие страны вытесняло капитал из торговли и направляло его к промышленности. Исследователь приведённого нами в пример промысла указывает, что описанный им случай далеко не единичный: крестьяне, жившие отхожими промыслами, «были пионерами всевозможных промыслов, несли свои технические познания в родную деревню, увлекали за собой в отход новые рабочие силы, а богатых мужиков разжигали своими рассказами о баснословных барышах, какие промысел доставляет светёлочнику и мастерку. Богатый мужик, который клал деньги в кубышку или занимался хлебной торговлей, внимал этим рассказам и пускался в промышленные предприятия» (ibidem). Сапожный и валяльный промыслы в Александровском уезде Владимирской губернии возникали в некоторых местах таким образом: хозяева миткальных светёлок или мелких раздаточных контор, видя упадок ручного ткачества, заводили мастерские другого производства, нанимая иногда мастеров для ознакомления с делом и обучения ему детей. По мере того, как крупная промышленность вытесняет мелкий капитал из одного производства, — этот капитал направляется в другие производства, давая им толчок развития в том же направлении.

Те общие условия пореформенной эпохи, которые вызывали развитие в деревне мелких промыслов, чрезвычайно рельефно охарактеризованы исследователями московских промыслов. «С одной стороны, за это время условия крестьянского быта значительно ухудшились, — читаем мы в описании кружевного промысла, — а, с другой стороны, потребности населения — той части его, которая находится в более благоприятных условиях, — значительно возросли» («Пром. Влад. губ.»). И автор констатирует, по данным о взятой им области, увеличение числа безлошадных и не занимающихся хлебопашеством, наряду с увеличением числа многолошадных крестьян и общего количества скота у крестьян. Таким образом, с одной стороны, увеличилось число лиц, нуждающихся в «стороннем заработке», ищущих промысловой работы, — с другой стороны, меньшинство зажиточных семей богатело, составляло «сбережения», получало «возможность принанять одного рабочего, другого или раздавать работу по домам бедным крестьянам». «Здесь мы, конечно, — поясняет автор, — не касаемся тех случаев, когда из среды таких семей развиваются личности, известные под названием кулаков, мироедов, а рассматриваем лишь самые обыкновенные явления в среде крестьянского населения».

Итак, местные исследователи указывают на связь между разложением крестьянства и ростом мелких крестьянских промыслов. И это вполне понятно. Из данных, изложенных во II главе, вытекает, что разложение земледельческого крестьянства необходимо должно было дополняться ростом мелких крестьянских промыслов. По мере упадка натурального хозяйства, один за другим вид обработки сырья превращался в особые отрасли промышленности; образование крестьянской буржуазии и сельского пролетариата увеличивало спрос на продукты мелких крестьянских промыслов, доставляя в то же время и свободные рабочие руки для этих промыслов и свободные денежные средства.

IV РАЗЛОЖЕНИЕ МЕЛКИХ ТОВАРОПРОИЗВОДИТЕЛЕЙ. ДАННЫЕ ПОДВОРНЫХ ПЕРЕПИСЕЙ КУСТАРЕЙ В МОСКОВСКОЙ ГУБЕРНИИ

Посмотрим теперь, каковы те общественно-экономические отношения, которые складываются среди мелких товаропроизводителей в промышленности. Задача определить характер этих отношений однородна с той задачей, которая была поставлена выше, во II главе, относительно мелких земледельцев. Вместо размеров земледельческого хозяйства мы должны взять теперь за основание размеры промысловых хозяйств; группировать мелких промышленников по размерам их производства, рассмотреть роль наёмного труда в каждой группе, состояние техники и т. д. Необходимые для такого анализа подворные переписи кустарей мы имеем по Московской губернии. По целому ряду промыслов исследователи приводят точные статистические данные о производстве, иногда и о земледелии каждого отдельного кустаря (время основания заведения, число семейных и наёмных рабочих, сумма годового производства, число лошадей у кустаря, способ обработки земли и т. д.). Никаких групповых таблиц при этом исследователи не дают, и мы должны были составить эти таблицы сами, распределяя кустарей каждого промысла на разряды (I — низший; II — средний и III — высший) по числу рабочих (и семейных и наёмных) на одно заведение, иногда по размерам производства, по технической постановке его и т. д. Вообще основания для распределения кустарей на разряды были определяемы сообразно всем данным, приведённым в описании промысла; при этом необходимо было в различных промыслах брать различные основания для разделения кустарей на разряды, напр., в очень мелких промыслах относить к низшему разряду заведения с 1 рабочим, к среднему — с 2‑мя, к высшему — с 3‑мя и более, а в более крупных промыслах к низшему — заведения с 1—5 рабочими, к среднему с 6-10 и т. д. Без применения различных приёмов группировки мы не могли бы представить по каждому промыслу данных о заведениях различной величины. Составленная таким образом таблица помещена в приложении (см. прилож. I в 3‑м томе Полного собрания сочинений. Ред.); в ней указано, по каким признакам кустари каждого промысла распределены на разряды, приведены для каждого разряда в каждом промысле абсолютные числа заведений, рабочих (и семейных и наёмных вместе), суммы производства, заведений с наёмными рабочими, наёмных рабочих; для характеристики земледелия кустарей вычислено среднее число лошадей на 1 хозяина в каждом разряде и процент кустарей, обрабатывающих землю «работником» (т. е. прибегающих к найму сельских рабочих). Таблица охватывает всего 37 промыслов с 2278 заведениями, 11 833 работниками и с суммой производства более 5-ти миллионов рублей, а за вычетом 4‑х промыслов, которые исключены из общей сводки по неполноте данных или по исключительному характеру их — всего 33 промысла, 2085 заведений, 9427 работников и сумму производства 3466 тыс. руб., а с поправкой (по 2‑м промыслам) — около 3% млн. рублей.

Так как рассматривать данные по всем 33‑м промыслам нет никакой надобности и это было бы чересчур обременительно, то мы разделили эти промыслы на 4 категории: 1) 9 промыслов с средним числом рабочих (и семейных и наёмных вместе) на 1 заведение от 1,6 до 2,5; 2) 9 промыслов с средним числом рабочих от 2,7 до 4,4; 3) 10 промыслов с средним числом рабочих от 5,1 до 8,4 и 4) 5 промыслов с средним числом рабочих от 11,5 до 17,8. В каждой категории соединены таким образом промыслы, довольно близко подходящие друг к другу по числу рабочих на 1 заведение, и для дальнейшего изложения мы будем ограничиваться данными об этих 4‑х категориях промыслов. Приводим in extenso эти данные (см. рис.на стр.266. Ред.).

Эта табличка сводит те главнейшие данные об отношениях высших и низших разрядов кустарей, которые послужат нам для дальнейших выводов. Итоговые данные по всем четырём категориям мы можем иллюстрировать диаграммой, построенной совершенно так же, как и та диаграмма, которой мы иллюстрировали, во II главе, разложение земледельческого крестьянства. Определяем для каждого разряда процентную долю всего числа заведений, всего числа семейных рабочих, всего числа заведений с наёмными рабочими, всего числа рабочих (и семейных и наёмных вместе), всей суммы производства и всего числа наёмных рабочих, и наносим эти процентные доли (по описанному во II главе приёму) на диаграмму (см. рис.на стр.267. Ред.).

Процентные отношения к итогу[81]

Рассмотрим теперь выводы из этих данных.

Начинаем с роли наёмного труда. По 33 промыслам наёмный труд преобладает над семейным: 51% всего числа рабочих принадлежит к наёмникам; для «кустарей» Московской губернии этот процент даже ещё ниже действительности. Мы подсчитали данные по 54 промыслам Московской губернии, по которым даны точные числа наёмных рабочих, и получили 17 566 наёмников из 29 446 рабочих, т. е. 59,65%. Для Пермской губернии процент наёмных рабочих среди всех кустарей и ремесленников, вместе взятых, определился в 24,5%, а среди одних товаропроизводителей — в 29,4—31,2%. Но эти огульные цифры обнимают, как увидим ниже, не только мелких товаропроизводителей, но также и капиталистическую мануфактуру. Гораздо интереснее поэтому тот вывод, что роль наёмного труда повышается параллельно с расширением размеров заведений: это наблюдается и при сравнении одной категории с другой и при сравнении разных разрядов той же категории. Чем крупнее размеры заведений, тем выше процент заведений с наёмными рабочими, тем выше процент наёмных рабочих. Народники-экономисты ограничиваются обыкновенно заявлением, что среди «кустарей» преобладают мелкие заведения с исключительно семейными рабочими, причём в подтверждение приводят нередко «средние» цифры. Как видно из приведённых данных, эти «средние» непригодны для характеристики явления в данном отношении, и численное преобладание мелких заведений с семейными рабочими нисколько не устраняет того основного факта, что тенденция мелкого товарного производства клонится к всё большему употреблению наёмного труда, к образованию капиталистических мастерских. Кроме того, приведённые данные опровергают также и другое, не менее распространённое утверждение народников, именно, что наёмный труд в «кустарном» производстве служит собственно к «восполнению» семейного труда, что к нему прибегают не в целях наживы и т. д. На самом же деле, оказывается, что и среди мелких промышленников, — точно так же, как среди мелких земледельцев, — растущее употребление наёмного труда идёт параллельно с увеличением числа семейных рабочих. В большинстве промыслов мы видим, что от низшего разряда к высшему увеличивается употребление наёмного труда, несмотря на то, что возрастает и число семейных рабочих на одно заведение. Употребление наёмного труда не сглаживает различия в семейном составе «кустарей», а усиливает эти различия. Диаграмма наглядно показывает эту общую черту мелких промыслов: высший разряд концентрирует громадную массу наёмных рабочих, несмотря на то, что он наилучше обеспечен семейными рабочими. «Семейная кооперация» является, таким образом, основанием капиталистической кооперации. Само собою разумеется, конечно, что этот «закон» относится только к самым мелким товаропроизводителям, только к зачаткам капитализма; этот закон доказывает, что тенденция крестьянства состоит в превращении в мелкого буржуа. Раз только образовались уже мастерские с довольно крупным числом наёмных рабочих, — значение «семейной кооперации» неизбежно должно падать. И мы видим, действительно, из наших данных, что указанный закон не применяется к наиболее крупным разрядам высших категорий. Когда «кустарь» превращается в настоящего капиталиста, занимающего от 15 до 30 наёмных рабочих, — роль семейного труда в его мастерских падает, доходя до самой ничтожной величины (напр., в высшем разряде высшей категории семейные рабочие составляют только 7% всего числа рабочих). Другими словами: поскольку «кустарные» промыслы имеют такие мелкие размеры, что в них преобладающую роль играет «семейная кооперация», — постольку эта семейная кооперация является вернейшим залогом развития капиталистической кооперации. Здесь сказывается, следовательно, с полной наглядностью диалектика товарного производства, превращающая «жизнь трудами рук своих» в жизнь, основанную на эксплуатации чужого труда.

Переходим к данным о производительности труда. Данные о сумме производства, приходящейся в каждом разряде на 1 рабочего, показывают, что с увеличением размеров заведений повышается производительность труда. Это наблюдается в громадном большинстве промыслов и во всех без исключения категориях промыслов; диаграмма наглядно иллюстрирует этот закон, показывая, что на долю высшего разряда приходится большая доля всей суммы производства, чем его доля в общем числе рабочих; в низшем разряде это отношение обратно. Сумма производства, приходящаяся на 1 рабочего в заведениях высших разрядов, оказывается на 20-40% выше таковой же суммы в заведениях низшего разряда. Правда, крупные заведения имеют обыкновенно более продолжительный рабочий период, и иногда они обрабатывают более ценный материал, чем мелкие, но оба эти обстоятельства не могут устранить того факта, что производительность труда в крупных мастерских значительно выше, чем в мелких[82]. Да это и не может быть иначе. Крупные заведения имеют в 3-5 раз больше рабочих (и семейных, и наёмных вместе), чем мелкие, а применение кооперации в более широких размерах не может не влиять на повышение производительности труда. Крупные мастерские всегда бывают лучше обставлены в техническом отношении, снабжены лучшими инструментами, орудиями, приспособлениями, машинами и т. д. Наgр., в щёточном промысле в «правильно организованной мастерской» должно быть до 15 рабочих, в крючёчном — 9—10 рабочих. В игрушечном промысле большинство кустарей обходится для сушки товара обыкновенными печами, более крупные хозяева имеют особые сушильные печи, а крупнейшие — особые здания, сушильни. В производстве металлических игрушек особые мастерские есть у 8 хозяев из 16-ти, а по разрядам: I) 0 у 6; II) 3 у 5 и III) 5 у 5. У 142 зеркальщиков и рамочников 18 особых мастерских, а по разрядам: I) 3 у 99; II) 4 у 27 и III) 11 у 16. В грохотоплётном промысле плетение грохотов совершается ручным способом (I разряд), а тканьё — механическим (II и III разряды). В портняжном промысле на 1 хозяина приходится швейных машин по разрядам: I) 1,3; II) 2,1 и III) 3,4 и т. д., и т. д. В исследовании мебельного промысла г. Исаев констатирует, что ведение дела одиночками сопряжено с следующими невыгодами:

1. неимение одиночками полного состава орудий;

2. сужение круга изготовляемых товаров, ибо для громоздких продуктов нет места в избе;

3. гораздо более дорогая покупка материала в розницу (дороже на 30-35%);

4. необходимость продавать товар дешевле отчасти вследствие недоверия к мелкому «кустарнику», отчасти вследствие нужды его в деньгах[83].

Известно, что совершенно аналогичные явления наблюдаются не в одном мебельном, а в громадной массе мелких крестьянских промыслов. Наконец, необходимо добавить, что увеличение стоимости изделий, производимых одним рабочим, наблюдается не только от низшего разряда к высшему в большинстве промыслов, но также и от мелких промыслов к крупным. В 1-ой категории промыслов один рабочий производит в среднем на 202 руб., во 2-ой и 3-ьей — рублей на 400, в 4-ой — более чем на 500 руб. (цифру 381, по вышеуказанной причине, надо увеличить раза в полтора). Это обстоятельство указывает на связь между вздорожанием сырья и процессом вытеснения мелких заведений крупными. Каждый шаг в развитии капиталистического общества неизбежно сопровождается вздорожанием таких продуктов, как лес и т. п., и, таким образом, ускоряет гибель мелких заведений.

Из вышеизложенного вытекает, что и в мелких крестьянских промыслах громадную роль играют сравнительно крупные капиталистические заведения. Составляя небольшое меньшинство в общем числе заведений, они концентрируют, однако, весьма большую долю общего числа рабочих и ещё большую долю общей суммы производства. Так, по 33‑м промыслам Московской губернии 15% заведений высшего разряда концентрируют 45% всей суммы производства; на долю же 53‑х процентов заведений низшего разряда приходится всего только 21% всей суммы производства. Само собою разумеется, что распределение чистого дохода от промыслов должно быть ещё несравненно менее равномерным. Данные пермской кустарной переписи 1894/95 г. наглядно иллюстрируют это. Выделяя по 7‑ми промыслам наиболее крупные заведения, получаем такую картину взаимоотношений мелких и крупных заведений:

Ничтожная доля крупных заведений (менее Ую общего числа), имеющих около % всего числа рабочих, сосредоточивает почти половину всего производства и около % всего дохода (считая вместе и заработную плату рабочих и доход хозяев). Мелкие хозяйчики получают чистый доход, значительно уступающий заработной плате наёмных рабочих в крупных заведениях; в другом месте мы показали подробно, что такое явление представляет из себя не исключение, а общее правило для мелких крестьянских промыслов.

Резюмируя те выводы, которые вытекают из разобранных нами данных, мы должны сказать, что экономический строй мелких крестьянских промыслов представляет из себя типичный мелкобуржуазный строй, — такой же, какой мы констатировали выше среди мелких земледельцев. Расширение, развитие, улучшение мелких крестьянских промыслов не может происходить в данной общественно-хозяйственной атмосфере иначе, как выделяя меньшинство мелких капиталистов, с одной стороны, а с другой — большинство наёмных рабочих или таких «самостоятельных кустарей», которым живётся ещё тяжелее и хуже, чем наёмным рабочим. Мы наблюдаем, следовательно, в самых мелких крестьянских промыслах самые явственные зачатки капитализма, — того самого капитализма, который разными экономистами-Маниловыми изображается чем-то оторванным от «народного производства». И с точки зрения теории внутреннего рынка значение разобранных фактов немаловажно. Развитие мелких крестьянских промыслов ведёт к тому, что более состоятельные промышленники расширяют спрос на средства производства и на рабочую силу, почерпаемую из рядов сельского пролетариата. Число наёмных рабочих у сельских ремесленников и мелких промышленников во всей России должно быть довольно внушительным, если, напр., в одной Пермской губернии их насчитывается около 6,5 тысяч.

V КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОСТАЯ КООПЕРАЦИЯ

Образование мелкими товаропроизводителями сравнительно крупных мастерских представляет из себя переход к более высокой форме промышленности. Из раздроблённого мелкого производства вырастает капиталистическая простая кооперация. «Капиталистическое производство начинается на деле с того момента, когда один и тот же индивидуальный капитал занимает одновременно большее число рабочих, следовательно, процесс труда расширяет свои размеры и доставляет продукт в большем количестве. Действие большего числа рабочих в одно и то же время, в одном и том же месте (или, если хотите, на одном и том же поле труда), для производства одного и того же сорта товаров, под командой одного и того же капиталиста, составляет исторически и логически исходный пункт капиталистического производства. По отношению к самому способу производства мануфактура, напр., отличается в своём зачаточном виде от цехового ремесленного производства едва ли чем другим, кроме большего числа одновременно занятых одним и тем же капиталом рабочих. Мастерская цехового мастера только расширена» («Das Kapital»).

Именно этот исходный пункт капитализма и наблюдается, следовательно, в наших мелких крестьянских («кустарных») промыслах. Иная историческая обстановка (отсутствие или слабое развитие цехового ремесла) видоизменяет только формы проявления одних и тех же капиталистических отношений. Отличие капиталистической мастерской от мастерской мелкого промышленника состоит сначала только в числе одновременно занимаемых рабочих. Поэтому первые капиталистические заведения, будучи численно в меньшинстве, как бы исчезают в общей массе мелких заведений. Однако употребление большего числа рабочих неизбежно ведёт к последовательным изменениям и в самом производстве, к постепенному преобразованию производства. При ручной первобытной технике различия между отдельными работниками (по силе, ловкости, искусству и пр.) всегда бывают очень велики; уже по одной этой причине положение мелкого промышленника делается крайне шатким; его зависимость от рыночных колебаний приобретает самые тяжёлые формы. При наличности же нескольких рабочих в заведении индивидуальные различия между ними сглаживаются уже в самой мастерской; «совокупный рабочий день большого числа одновременно занятых рабочих является уже сам по себе днём общественного среднего труда», и в силу этого производство и сбыт продуктов капиталистической мастерской приобретает несравненно большую регулярность и прочность. Является возможность полнее утилизировать строения, склады, инструменты и орудия труда и пр.; а это ведёт к удешевлению стоимости производства в более крупных мастерских. Для того, чтобы вести производство в более широких размерах и занимать одновременно многих рабочих, требуется скопление довольно значительного капитала, который образуется часто не в сфере производства, а в сфере торговли и пр. Величина этого капитала определяет форму личного участия хозяина в предприятии: является ли он и сам рабочим, если его капитал ещё очень мелок, или отказывается от личного труда и специализируется на коммерческо-предпринимательских функциях. «Можно привести в связь положение хозяина мастерской с числом его рабочих», — читаем мы, напр., в описании мебельного промысла. «Два-три работника дают хозяину столь небольшой излишек, что он работает наряду с ними… Пять работников уже дают хозяину столько, что он до известной степени освобождает уже себя от ручного труда, несколько поленивается и исполняет, главным образом, две последние хозяйские роли» (т. е. покупку материалов и сбыт товаров). «Коль скоро число наёмных рабочих достигает 10 или превышает эту цифру, то хозяин не только оставляет ручной труд, но даже почти прекращает свой надзор за рабочими: он заводит главного мастера, наблюдающего над работниками… Здесь он становится уже маленьким капиталистом, «коренным хозяином»». Приведённые нами статистические данные наглядно подтверждают эту характеристику, показывая уменьшение числа семейных рабочих при появлении значительного числа наёмных рабочих.

Общее значение капиталистической простой кооперации в развитии капиталистических форм промышленности автор «Капитала» характеризует следующим образом:

«Исторически капиталистическая форма кооперации развивается в противоположность крестьянскому хозяйству и независимому ремесленному производству, всё равно, имеет ли это последнее цеховую форму или нет… Подобно тому, как повысившаяся благодаря кооперации общественная производительная сила труда представляется производительной силой капитала, — так и сама кооперация представляется специфической формой капиталистического процесса производства, в противоположность процессу производства раздроблённых независимых работников или мелких хозяйчиков. Это — первое изменение, которое испытывает самый процесс труда вследствие подчинения его капиталу… Одновременное употребление большего числа наёмных рабочих в одном и том же процессе труда, будучи условием этого изменения, образует исходный пункт капиталистического производства… Поэтому, если, с одной стороны, капиталистический способ производства является исторической необходимостью для превращения процесса труда в общественный процесс, то, с другой стороны, эта общественная форма процесса труда есть употребляемый капиталом способ выгоднее эксплуатировать этот процесс посредством повышения его производительной силы.

В рассмотренной выше простой своей форме кооперация совпадает с производством в широких размерах, но она не образует никакой прочной, характеристической формы особой эпохи развития капиталистического производства. Самое большее, если она играет приблизительно такую роль в ремесленных ещё зачатках мануфактуры…» («Das Kapital»).

В дальнейшем изложении мы увидим, как тесно связываются в России мелкие “кустарные” заведения, имеющие наёмных рабочих, с несравненно более развитыми и более широко распространёнными формами капитализма. Что же касается до роли этих заведений в мелких крестьянских промыслах, то выше было уже статистически показано, что эти заведения создают довольно широкую капиталистическую кооперацию взамен прежней раздроблённости производства и в значительных размерах повышают производительность труда.

Наш вывод о громадной роли капиталистической кооперации в мелких крестьянских промыслах и о прогрессивном значении её находится в самом резком противоречии с широко распространённой народнической доктриной о преобладании в мелких крестьянских промыслах всяческих проявлений «артельного начала». На самом деле, как раз наоборот, мелкая промышленность (и ремесло) отличается наибольшей раздроблённостью производителей. В подтверждение противоположного взгляда народническая литература не могла дать ничего, кроме подбора единичных примеров, громадное большинство которых относится вовсе не к кооперации, а к временным, миниатюрным соединениям хозяев и хозяйчиков для общей закупки сырья, для постройки общей мастерской и т. д. Подобные артели нисколько даже не затрагивают преобладающего значения капиталистической кооперации. Чтобы составить себе точное представление о том, как широко в действительности применение «артельного начала», недостаточно сослаться на выхваченные там и сям примеры; для этого необходимо взять данные по какому-либо сплошь исследованному району и рассмотреть сравнительное распространение и значение тех или других форм кооперации. Таковы, напр., данные пермской «кустарной» переписи 1894/95 года, — и мы показали уже в другом месте («Этюды»), какую поразительную раздроблённость мелких промышленников констатировала эта перепись и как велико значение весьма немногочисленных крупных заведений. Сделанный выше вывод о роли капиталистической кооперации основан не на единичных примерах, а на точных данных подворных переписей, охватывающих целые десятки разнообразнейших промыслов в различных местностях.

VI ТОРГОВЫЙ КАПИТАЛ В МЕЛКИХ ПРОМЫСЛАХ

Как известно, мелкие крестьянские промыслы порождают в массе случаев особых скупщиков, специально занятых торговыми операциями по сбыту продуктов и закупке сырья и обыкновенно подчиняющих себе в той или другой форме мелких промышленников. Посмотрим, в какой связи стоит это явление с общим строем мелких крестьянских промыслов и каково его значение.

Основная хозяйственная операция скупщика состоит в покупке товара (продукта или сырья) для перепродажи его. Другими словами, скупщик есть представитель торгового капитала. Исходным пунктом всякого капитала, — как промышленного, так и торгового, — является образование свободных денежных средств в руках отдельных личностей (понимая под свободными — такие денежные средства, которые нет необходимости употребить на личное потребление и пр.). Каким образом происходит эта имущественная дифференциация в нашей деревне, — было подробно показано выше на данных о разложении земледельческого и промыслового крестьянства. Этими данными выяснено одно из условий, вызывающих появление скупщика, именно: раздроблённость, изолированность мелких производителей, наличность хозяйственной розни и борьбы между ними. Другое условие относится к характеру тех функций, которые исполняет торговый капитал, т. е. к сбыту изделий и к закупке сырых материалов. При ничтожном развитии товарного производства мелкий производитель ограничивается сбытом изделий на мелком местном рынке, иногда даже сбытом непосредственно в руки потребителя. Это — низшая стадия развития товарного производства, едва выделяющегося от ремесла. По мере расширения рынка такой мелкий раздроблённый сбыт (находившийся в полном соответствии с мелким, раздроблённым производством) становится невозможным. На крупном рынке сбыт должен быть крупным, массовым. И вот мелкий характер производства оказывается в непримиримом противоречии с необходимостью крупного, оптового сбыта. При данных общественно-хозяйственных условиях, при изолированности мелких производителей и разложении их, это противоречие не могло разрешиться иначе, как тем, что представители зажиточного меньшинства забрали сбыт в свои руки, концентрировали его. Скупая изделия (или сырьё) в массовых размерах, скупщики таким образом удешевляли расходы сбыта, превращали сбыт из мелкого, случайного и неправильного в крупный и регулярный, — и это чисто экономическое преимущество крупного сбыта неизбежно повело к тому, что мелкий производитель оказался отрезанным от рынка и беззащитным перед властью торгового капитала. Таким образом, в обстановке товарного хозяйства мелкий производитель неизбежно попадает в зависимость от торгового капитала в силу чисто экономического превосходства крупного, массового сбыта над разрозненным мелким сбытом. Само собою разумеется, что в действительности прибыль скупщиков зачастую далеко не ограничивается разницей между стоимостью массового и стоимостью мелкого сбыта, — точно так же, как прибыль промышленного капиталиста зачастую состоит из вычетов из нормальной заработной платы. Тем не менее для объяснения прибыли промышленного капиталиста мы должны принять, что рабочая сила продаётся по своей действительной стоимости. Равным образом и для объяснения роли скупщика мы должны принять, что покупка-продажа продуктов совершается им по общим законам товарного обмена. Только эти экономические причины господства торгового капитала могут дать ключ к пониманию тех разнообразных форм, которые он принимает в действительности и среди которых постоянно встречается (это не подлежит никакому сомнению) и самое дюжинное мошенничество. Поступать же наоборот, — как делают обыкновенно народники, — т. е. ограничиваться указанием на разные проделки «кулаков» и на этом основании совершенно отстранять вопрос об экономической природе явления, это значит становиться на точку зрения вульгарной экономии.

Чтобы подтвердить наше положение о необходимой причинной связи между мелким производством на рынок и господством торгового капитала, остановимся подробнее на одном из лучших описаний того, как появляются скупщики и какую роль они играют. Мы имеем в виду исследование кружевного промысла в Московской губернии. Процесс возникновения «торговок» таков. В 1820‑х годах, т. е. во время возникновения промысла, и позднее, когда кружевниц было ещё мало, — главными покупателями были помещики, «господа». Потребитель был близок к производителю. По мере распространения промысла крестьяне стали отсылать кружева в Москву «с каким-нибудь случаем», напр., через гребенщиков. Неудобство такого примитивного сбыта сказалось очень скоро: «где же мужику, не занимающемуся этим делом, ходить по домам?» Стали поручать сбыт одной из кружевниц, вознаграждая её за потерянное время. «Она же и привозила материал для плетения кружев». Таким образом, невыгодность изолированного сбыта ведёт к выделению торговли в особую функцию, исполняемую одним лицом, собирающим изделия от многих работниц. Патриархальная близость этих работниц друг к другу (родня, соседи, односельчане и пр.) вызывает сначала попытку товарищеской организации сбыта, попытку поручать сбыт одной из мастериц. Но денежное хозяйство немедленно пробивает брешь в старинных патриархальных отношениях, немедленно приводит к тем явлениям, которые мы констатировали выше по массовым данным о разложении крестьянства. Производство продукта для сбыта приучает ценить время на деньги. Становится необходимым вознаградить посредницу за потерянное время и труд; посредница привыкает к своему занятию и начинает обращать его в профессию. «Подобные поездки, повторявшиеся несколько раз, и выработали тип торговки». Лицо, ездившее несколько раз в Москву, заводит там постоянные сношения, которые так необходимы для правильного сбыта. «Вырабатывается необходимость и привычка жить заработком от комиссионерства». Кроме платы за комиссию торговка «норовит накинуть на материал, бумагу, нитки», берёт себе вырученное за кружева сверх назначенной цены; торговки объявляют, что получили цену ниже назначенной: «хочешь отдавай, хочешь нет». «Торговки начинают доставлять товар из города и пользуются тут значительной прибылью». Комиссионерка превращается, следовательно, в самостоятельную торговку, которая уже начинает монополизировать сбыт и пользоваться своей монополией для полного подчинения себе мастериц. Наряду с операциями торговыми появляются и ростовщические, отдача денег в долг мастерицам, приём товара от мастериц по пониженным ценам и т. д. «Девушки платят за продажу по 10 коп. с рубля, причём очень хорошо понимают, что торговка и кроме того с них берёт, продавая кружево за более дорогую цену. Но они положительно не знают, как иначе устроиться. Когда я им говорила, чтобы они по очереди в Москву ездили, — они отвечали, что хуже будет, не знают, кому сбывать, а торговка уже хорошо знает всякие места. Торговка сбывает их готовый товар и привозит заказы, материал, сколки (узоры) и проч.; торговка даёт им всегда и деньги вперёд, или взаймы, и ей даже прямо можно продать срезку, коли нужда случится. С одной стороны, торговка делается самым нужным, необходимым человеком, — с другой, из неё вырабатывается постепенно личность, сильно эксплуатирующая чужой труд, женщина-кулак». Необходимо добавить к этому, что вырабатываются такие типы из тех же самых мелких производителей: «Сколько ни приходилось расспрашивать, все торговки, оказывалось, прежде сами плели кружева, следовательно, были лицами, знающими самое производство; вышли они из среды этих же кружевниц; они не обладали какими-либо капиталами первоначально, и только мало-помалу принимались торговать и ситцами и другими товарами, по мере того как наживались своим комиссионерством». Таким образом, не может подлежать сомнению, что в обстановке товарного хозяйства мелкий производитель неизбежно выделяет из своей среды не только более зажиточных промышленников вообще, но и в частности — представителей торгового капитала. А раз образовались эти последние, вытеснение мелкого раздроблённого сбыта крупным оптовым сбытом становится неизбежным. Вот несколько примеров того, как на деле организуют сбыт более крупные хозяева из «кустарей», являющиеся в то же время и скупщиками. Сбыт торговых счётов кустарями Московской губернии (см. статистические данные о них в нашей таблице; приложение I (в 3‑м томе Полного собрания сочинений. Ред.)) производится главным образом на ярмарках по всей России. Чтобы торговать самому на ярмарке, необходимо иметь, во-первых, значительный капитал, так как торговля на ярмарках ведётся только оптовая; во-вторых, необходимо иметь своего человека, который бы скупал изделия на месте и присылал торговцу. Этим условиям удовлетворяет «единственный торговец-крестьянин», он же и «кустарь», имеющий значительный капитал, занимающийся формовкой счётов (т. е. изготовлением их из рамок и косточек) и торговлей ими; «исключительно торговлей занимаются» его 6 сыновей, так что для обработки надела приходится нанимать двоих работников. «Не мудрено, — замечает исследователь, — что он имеет возможность с своими товарами участвовать на всех ярмарках, сравнительно же мелкие торговцы сбывают свой товар обыкновенно поблизости». В этом случае представитель торгового капитала настолько ещё не дифференцировался от общей массы «мужиков-землепашцев», что сохранил даже своё надельное хозяйство и патриархальную большую семью. Очёшники Московской губернии находятся в полной зависимости от тех промышленников, которым они сбывают свои изделия (очёшные станки). Эти скупщики — в то же время и «кустари», имеющие свои мастерские; они ссужают бедноту сырыми материалами с условием поставки изделий «хозяину» и т. д. Пытались было мелкие промышленники сами сбывать продукт в Москве, но потерпели неудачу: слишком нерасчётливо оказалось сбывать по мелочам, на какие-нибудь 10—15 рублей. В кружевном промысле Рязанской губернии торговки получают барыша 12—50% к заработку мастериц. «Солидные» торговки установили правильные сношения с центрами сбыта и высылают товар по почте, что сберегает путевые расходы. До какой степени необходим оптовый сбыт, — видно из того, что торговцы считают расходы по сбыту не окупающимися даже при сбыте на 150-200 руб. Организация сбыта белёвских кружев следующая. В гор. Белёве есть три разряда торговок:

1. «прасолыцицы», которые раздают мелкие заказы, сами обходят мастериц и сдают товар крупным торговкам.

2. Торговки-заказчицы производят лично заказы или скупают товар у прасолыциц и возят его в столицы и пр.

3. Крупные торговки (2—3 «фирмы») ведут дело уже с комиссионерами, отправляя им товар и получая крупные заказы.

Везти свой товар в большие магазины провинциальным торговкам «почти невозможно»: «магазины предпочитают иметь дела с гуртовыми скупщицами, доставляющими изделия целыми партиями из самых разнообразных плетений»; торговки и должны сбывать этим «поставщицам»; «от них узнают все обстоятельства торговли; они же назначают цены; словом, помимо их — нет спасения». Число подобных примеров можно бы увеличить во много раз. Но и приведённых вполне достаточно, чтобы видеть, какой абсолютной невозможностью является мелкий раздроблённый сбыт при производстве на крупные рынки. При раздроблённости мелких производителей и полном разложении их, крупный сбыт может быть организован только крупным капиталом, который в силу этого и ставит кустарей в положение полной беспомощности и зависимости. Можно судить поэтому о нелепости ходячих народнических теорий, рекомендующих помочь «кустарю» посредством «организации сбыта». С чисто теоретической стороны, подобные теории относятся к мещанским утопиям, основанным на непонимании неразрывной связи между товарным производством и капиталистическим сбытом. Что же касается до данных русской действительности, то они просто игнорируются сочинителями подобных теорий: игнорируется раздроблённость мелких товаропроизводителей и полное разложение их; игнорируется тот факт, что из их же среды выходили и продолжают выходить «скупщики»; что в капиталистическом обществе сбыт может быть организован только крупным капиталом. Понятно, что, выкинув со счёта все эти черты неприятной, но несомненной действительности, не трудно уже фантазировать in’s Blaue hinein (в воздух, попусту. Ред.)

Мы не имеем возможности вдаваться здесь в описательные подробности относительно того, как именно проявляется торговый капитал в наших «кустарных» промыслах и в какое беспомощное и жалкое положение ставит он мелкого промышленника. Притом в следующей главе нам придётся характеризовать господство торгового капитала на высшей стадии развития, когда он (являясь придатком мануфактуры) организует в массовых размерах капиталистическую работу на дому. Здесь же ограничимся указанием тех основных форм, какие принимает торговый капитал в мелких промыслах. Первой и наиболее простой формой является покупка изделий торговцем (или хозяином крупной мастерской) у мелких товаропроизводителей. При слабом развитии скупки или при обилии конкурирующих скупщиков продажа товара торговцу может не отличаться от всякой другой продажи; но в массе случаев местный скупщик является единственным лицом, которому крестьянин может постоянно сбывать изделия, и тогда скупщик пользуется своим монопольным положением для безмерного понижения той цены, которую он платит производителю. Вторая форма торгового капитала состоит в соединении его с ростовщичеством: постоянно нуждающийся в деньгах крестьянин занимает деньги у скупщика и потом отдаёт за долг свой товар. Сбыт товара в этом случае (имеющем очень широкое распространение) всегда происходит по искусственно пониженным ценам, не оставляющим часто в руках кустаря и того, что мог бы получить наёмный рабочий. К тому же отношения кредитора к должнику неизбежно ведут к личной зависимости последнего, к кабале, к тому, что кредитор пользуется особыми случаями нужды должника и т. п. Третьей формой торгового капитала является расплата за изделия товарами, составляющая один из обычных приёмов деревенских скупщиков. Особенность этой формы состоит в том, что она свойственна не одним только мелким промыслам, а всем вообще неразвитым стадиям товарного хозяйства и капитализма. Только крупная машинная индустрия, обобществившая труд и радикально порвавшая со всякой патриархальностью, вытеснила эту форму кабалы, вызвав законодательное запрещение её по отношению к крупным промышленным заведениям. Четвёртой формой торгового капитала является расплата торговца теми именно видами товаров, которые необходимы «кустарю» для производства (сырые или вспомогательные материалы и т. и.). Продажа материалов производства мелкому промышленнику может составить и самостоятельную операцию торгового капитала, вполне однородную с операцией скупки изделий. Если же скупщик изделий начинает расплачиваться теми сырыми материалами, которые нужны «кустарю», то это означает очень крупный шаг в развитии капиталистических отношений. Отрезав мелкого промышленника от рынка готовых изделий, скупщик отрезывает его теперь от рынка сырья и тем окончательно подчиняет себе кустаря. От этой формы остаётся уже один только шаг до той высшей формы торгового капитала, когда скупщик прямо раздаёт материал «кустарям» на выработку за определённую плату. Кустарь становится de facto наёмным рабочим, работающим у себя дома на капиталиста; торговый капитал скупщика переходит здесь в промышленный капитал[84].

VII «ПРОМЫСЕЛ И ЗЕМЛЕДЕЛИЕ»

Таково обычное заглавие особых отделов в описаниях крестьянских промыслов. Так как на той первоначальной стадии капитализма, которую мы рассматриваем, промышленник ещё почти не дифференцировался от крестьянина, то связь его с землёй представляется явлением действительно весьма характерным и требующим особого рассмотрения.

Начнём с данных нашей таблицы (см. приложение I (в 3‑м томе Полного собрания сочинений. Ред.)). Для характеристики земледелия «кустарей» здесь приведены, во-первых, данные о среднем числе лошадей у промышленников каждого разряда. Сводя вместе те 19 промыслов, по которым имеются такого рода данные, получаем, что на одного промышленника (хозяина или хозяйчика) приходится в общем и среднем 1,4 лошади, а по разрядам: I) 1,1; II) 1,5 и III) 2,0. Таким образом, чем выше стоит хозяин по размеру своего промыслового хозяйства, тем выше он как земледелец. Наиболее крупные промышленники почти в 2 раза превосходят мелких по количеству рабочего скота. Но и самые мелкие промышленники (I разряд) стоят выше среднего крестьянства по состоянию своего земледелия, ибо в общем и целом по Московской губернии в 1877 г. приходилось на 1 крестьянский двор по 0,87 лошади. Следовательно, в промышленники-хозяева и хозяйчики попадают только сравнительно зажиточные крестьяне. Крестьянская же беднота поставляет преимущественно не хозяев-промышленников, а рабочих-промышленников (наёмные рабочие у «кустарей», отхожие рабочие и пр.). К сожалению, по громадному большинству московских промыслов нет сведений о земледелии наёмных рабочих, занятых в мелких промыслах. Исключением является шляпный промысел (см. общие данные о нём в нашей таблице, в прилож. I (в 3‑м томе Полного собрания сочинений. Ред.)). Вот чрезвычайно поучительные данные о земледелии хозяев-шляпников и рабочих-шляпников.

Таким образом промышленники-хозяева принадлежат к очень «исправным» земледельцам, т. е. к представителям крестьянской буржуазии, тогда как наёмные рабочие рекрутируются из массы разорённых крестьян. Ещё более важны для характеристики описываемых отношений данные о способе обработки земли хозяевами-промышленниками. Московские исследователи различали три способа обработки земли: 1) посредством личного труда домохозяина; 2) «наймом» — т. е. наймом кого-либо из соседей, который своим инвентарём обрабатывает землю «упалого» хозяина. Этот способ обработки характеризует малосостоятельных, разоряющихся хозяев. Противоположное значение имеет 3-ий способ: обработка «работником», т. е. наём хозяином сельскохозяйственных («земляных») работников; нанимаются эти рабочие обыкновенно на всё лето, причём в особенно горячее время хозяин посылает обыкновенно на помощь им и рабочих из мастерской. «Таким образом способ обрабатывания земли посредством «земляного» работника является делом довольно выгодным». В нашей таблице мы свели сведения об этом способе обработки земли по 16 промыслам, из которых в 7 вовсе нет хозяев, нанимающих «земляных работников». По всем этим 16 промыслам процент хозяев-промышленников, нанимающих сельских рабочих, равняется 12%, а по разрядам: I) 4,5%; II) 16,7% и III) 27,3%. Чем состоятельнее промышленники, тем чаще среди них встречаются сельские предприниматели. Анализ данных о промысловом крестьянстве показывает, следовательно, ту же картину параллельного разложения и в промышленности и в земледелии, которую мы видели во II главе на основании данных о земледельческом крестьянстве.

Наём «земляных работников» «кустарями» -хозяевами составляет вообще очень распространённое явление во всех промышленных губерниях. Мы встречаем, напр., указания на наём земледельческих батраков богатыми рогожниками Нижегородской губернии. Скорняки той же губернии нанимают земледельческих работников, приходящих обыкновенно из чисто земледельческих окрестных селений. Занимающиеся сапожным промыслом «крестьяне-общинники Кимрской волости находят выгодным нанимать для обработки своих полей батраков и работниц, приходящих в Кимры во множестве из Тверского уезда и соседних местностей». Красильщики посуды Костромской губ. посылают своих наёмных рабочих, в свободное от промысловых занятий время, на полевые работы. «Самостоятельные хозяева» (сусальщики Владимирской губ.) «имеют особых полевых работников»; поэтому бывает, что у них хорошо обработаны поля, хотя они сами «сплошь да рядом совсем не умеют ни пахать, ни косить». В Московской губернии к найму «земляных работников» прибегают многие промышленники помимо тех, данные о которых приведены в нашей таблице, напр., булавочники, войлочники, игрушечники посылают своих рабочих и на полевые работы; камушники, сусальщики, пуговичники, картузники, медношорники держат земледельческих батраков и т. д. Значение этого факта, — найма земледельческих рабочих крестьянами-промышленниками, — очень велико. Он показывает, что даже в мелких крестьянских промыслах начинает сказываться то явление, которое свойственно всем капиталистическим странам и которое служит подтверждением прогрессивной исторической роли капитализма, именно: повышение жизненного уровня населения, повышение его потребностей. Промышленник начинает смотреть сверху вниз на «серого» земледельца с его патриархальной одичалостью и стремится свалить с себя наиболее тяжёлые и хуже оплачиваемые сельскохозяйственные работы. В мелких промыслах, отличающихся наименьшим развитием капитализма, это явление сказывается ещё очень слабо; промышленный рабочий только ещё начинает дифференцироваться от сельскохозяйственного рабочего. На последующих стадиях развития капиталистической промышленности это явление наблюдается, как увидим, в массовых размерах.

Важность вопроса о «связи земледелия с промыслом» заставляет нас подробнее остановиться на обзоре тех данных, которые относятся к другим губерниям, кроме Московской.

Нижегородская губерния. У массы рогожников земледелие падает, и они бросают землю; «пустырей» около Уз озимого и Уз ярового поля. Но для «зажиточных мужиков» «земля уже не злая мачеха, а мать-кормилица»: достаточно скота, есть удобрение, арендуют землю, стараются исключить свои полосы из передела и лучше ухаживают за ними. «Теперь свой брат богатый мужик стал помещиком, а другой мужик — бедняк от него в крепостной зависимости» («Труды куст, ком.», III). Скорняки — «плохие землепашцы», но и здесь необходимо выделить более крупных хозяев, которые «арендуют землю у бедных односельцев» и т. д.; вот итоги типичных бюджетов скорняков разных групп:

*«Труды куст, ком.», III. Указанные цифры определены приблизительно, по данным автора о том, на сколько времени хватает своего хлеба.

Параллельность разложения земледельцев и промышленников выступает здесь с полной очевидностью. О кузнецах исследователь говорит, что «промысел важнее земледелия», с одной стороны, для богачей-хозяев, с другой стороны, для «бобылей-работников (ib., IV).

В «Промыслах Владимирской губернии» вопрос о соотношении промысла и земледелия разработан несравненно обстоятельнее, чем в каком-либо другом исследовании. По целому ряду промыслов даны точные данные о земледелии не только «кустарей» вообще (подобные «средние» цифры, как явствует из всего вышеизложенного, совершенно фиктивны), а о земледелии различных разрядов и групп «кустарей», как-то: крупных хозяев, мелких хозяев, наёмных рабочих; светёлочников и ткачей; промышленников-хозяев и остального крестьянства; дворов, занятых местным и отхожим промыслом, и т. п. Общий вывод из этих данных, сделанный г-ном Харизоменовым, гласит, что если разбить «кустарей» на три категории:

1. крупные промышленники;

2. мелкие и средние промышленники;

3. наёмные рабочие, то наблюдается ухудшение земледелия от первой категории к третьей, уменьшение количества земли и скота, увеличение процента «упалых» хозяйств и т. д.

К сожалению, г. Харизоменов взглянул на эти данные слишком узко и односторонне, не приняв во внимание параллельного и самостоятельного процесса разложения крестьян-земледельцев. Поэтому он и не сделал из этих данных неизбежно вытекающего из них вывода, а именно, что крестьянство и в земледелии и в промышленности раскалывается на мелкую буржуазию и сельский пролетариат. Поэтому в описаниях отдельных промыслов он опускается нередко до традиционных народнических рассуждений о влиянии «промысла» вообще на «земледелие» вообще, т. е. до игнорирования тех глубоких противоречий в самом строе и промысла и земледелия, которые он сам же должен был констатировать. Другой исследователь промыслов Владимирской губернии, г. В. Пругавин, является типичным представителем народнических воззрений по данному вопросу. Вот образчик его рассуждения. Бумаготкацкий промысел в Покровском уезде «вообще не может быть признан вредным началом (sic!!) в сельскохозяйственной жизни ткачей». Данные свидетельствуют о плохом земледелии массы ткачей и о том, что у светёлочников земледелие стоит гораздо выше общего уровня; из таблиц видно, что некоторые светёлочники нанимают и сельских рабочих. Вывод: «промысел и земледелие идут рука об руку, обусловливая развитие и процветание друг друга». Один из образчиков тех фраз, посредством которых затушёвывается тот факт, что развитие и процветание крестьянской буржуазии идёт рука об руку и в промысле и в земледелии.

Данные пермской кустарной переписи 1894/95 года показали те же самые явления: у мелких товаропроизводителей (хозяев и хозяйчиков) земледелие стоит всего выше и встречаются сельские работники; у ремесленников земледелие стоит ниже, а у кустарей, работающих на скупщиков, состояние земледелия наихудшее (о земледелии наёмных рабочих и различных групп хозяев данных, к сожалению, не собрано). Перепись обнаружила также, что «кустари» -неземледельцы отличаются сравнительно с земледельцами:

1. более высокой производительностью труда;

2. несравненно более высокими размерами чистых доходов от промысла;

3. более высоким культурным уровнем и грамотностью. Всё это — явления, подтверждающие сделанный выше вывод, что даже на первой стадии капитализма наблюдается тенденция промышленности поднимать жизненный уровень населения (см. «Этюды»),

Наконец, в связи с вопросом об отношении промысла к земледелию находится следующее обстоятельство. Более крупные заведения имеют обыкновенно более продолжительный рабочий период. Напр., в мебельном промысле Московской губернии в округе белодеревцев рабочий период равен 8 месяцам (средний состав мастерской здесь = 1,9 рабочих), в округе кривья — 10 месяцев (2,9 рабочих на 1 заведение), в округе крупной мебели — 11 месяцев (4,2 рабочих на 1 заведение). В башмачном промысле Владимирской губ. рабочий период в 14 мелких мастерских равен 40 неделям, а в 8 крупных (9,5 рабочих на 1 заведение против 2,4 в мелких) — 48 неделям и т. п. Понятно, что это явление находится в связи с большим числом рабочих (семейных, наёмных промысловых и наёмных земледельческих) в крупных заведениях и что оно выясняет нам большую устойчивость этих последних и их тенденцию специализироваться на промышленной деятельности.

Подведём теперь итоги изложенным данным о «промысле и земледелии». На рассматриваемой нами низшей стадии капитализма промышленник обыкновенно ещё почти не дифференцировался от крестьянина. Соединение промысла с земледелием играет весьма важную роль в процессе обострения и углубления

крестьянского разложения: зажиточные и состоятельные хозяева открывают мастерские, нанимают рабочих из среды сельского пролетариата, скапливают денежные средства для операций торговых и ростовщических. Наоборот, представители крестьянской бедноты поставляют наёмных рабочих, кустарей, работающих на скупщиков, и низшие группы кустарей-хозяйчиков, наиболее подавленных властью торгового капитала. Таким образом, соединение промысла с земледелием упрочивает и развивает капиталистические отношения, распространяя их с промышленности на земледелие и обратно. Свойственное капиталистическому обществу отделение промышленности от земледелия проявляется на данной стадии ещё в самом зачаточном виде, но оно уже проявляется и — что особенно важно — проявляется совершенно не так, как представляют себе дело народники. Говоря о том, что промысел не «вредит» земледелию, народник усматривает этот вред в забрасывании сельского хозяйства из-за выгодного промысла. Но подобное представление о деле есть выдумка (а не вывод из фактов), и выдумка плохая, потому что она игнорирует те противоречия, которые проникают собой весь хозяйственный строй крестьянства. Отделение промышленности от земледелия идёт в связи с разложением крестьянства, идёт различными путями на обоих полюсах деревни: зажиточное меньшинство заводит промышленные заведения, расширяет их, улучшает земледелие, нанимает для земледелия батраков, посвящает промыслу всё большую часть года и — на известной ступени развития промысла — находит более удобным выделить промышленное предприятие от земледельческого, т. е. передать земледелие другим членам семьи или продать постройки, скот и пр., и перевестись в мещане, в купцы. Отделению промышленности от земледелия предшествует в этом случае образование предпринимательских отношений в земледелии. На другом полюсе деревни отделение промышленности от земледелия состоит в том, что крестьянская беднота разоряется и превращается в наёмных рабочих (промысловых и земледельческих). На этом полюсе деревни не выгодность промысла, а нужда и разорение заставляет бросить землю, и не только землю, но и самостоятельный промысловый труд, процесс отделения промышленности от земледелия состоит здесь в процессе экспроприации мелкого производителя.

VIII «СОЕДИНЕНИЕ ПРОМЫСЛА С ЗЕМЛЕДЕЛИЕМ»

Такова излюбленная народническая формула, при помощи которой думают решить вопрос о капитализме в России гг. В. В., Н. —он и К°. «Капитализм» отделяет промышленность от земледелия; «народное производство» соединяет их в типичном и нормальном крестьянском хозяйстве, — в этом незамысловатом противоположении добрая доля их теории. Мы имеем теперь возможность подвести итоги по вопросу о том, как в действительности наше крестьянство «соединяет промыслы с земледелием», так как выше были подробно рассмотрены типичные отношения и в земледельческом и в промысловом крестьянстве. Перечислим те разнообразные формы «соединения промысла и земледелия», которые наблюдаются в экономике русского крестьянского хозяйства.

1. Патриархальное (натуральное) земледелие соединяется с домашними промыслами (т. е. с обработкой сырья для своего потребления) и с барщинной работой на землевладельца.

Этот вид соединения крестьянских «промыслов» с земледелием наиболее типичен для средневекового хозяйственного режима, будучи необходимой составной частью этого режима. В пореформенной России от подобного патриархального хозяйства, — в котором ещё совершенно нет ни капитализма, ни товарного производства, ни товарного обращения, — остались только обломки, именно: домашние промыслы крестьян и отработки.

2. Патриархальное земледелие соединяется с промыслом в виде ремесла.

Эта форма соединения стоит ещё очень близко к предыдущей, отличаясь лишь тем, что здесь появляется товарное обращение — в том случае, когда ремесленник получает плату деньгами и появляется на рынке для закупки орудий, сырья и проч.

3. Патриархальное земледелие соединяется с мелким производством промышленных продуктов на рынок, т. е. с товарным производством в промышленности. Патриархальный крестьянин превращается в мелкого товаропроизводителя, тяготеющего, как мы показали, к употреблению наёмного труда, т. е. к капиталистическому производству. Условием этого превращения является уже известная степень разложения крестьянства: мы видели, что мелкие хозяева и хозяйчики в промышленности принадлежат в большинстве случаев к зажиточной или к состоятельной группе крестьян. В свою очередь и развитие мелкого товарного производства в промышленности даёт дальнейший толчок разложению крестьян-земледельцев.

4. Патриархальное земледелие соединяется с работой по найму в промышленности (а также и в земледелии).

Эта форма составляет необходимое дополнение предыдущей: там товаром становится продукт, здесь — рабочая сила. Мелкое товарное производство в промышленности необходимо сопровождается, как мы видели, появлением наёмных рабочих и кустарей, работающих на скупщиков. Эта форма «соединения земледелия с промыслом» свойственна всем капиталистическим странам, и одна из наиболее рельефных особенностей пореформенной истории России состоит в чрезвычайно быстром и чрезвычайно широком распространении этой формы.

5. Мелкобуржуазное (торговое) земледелие соединяется с мелкобуржуазными промыслами (мелкое товарное производство в промышленности, мелкая торговля и пр.).

Отличие этой формы от 3‑ей состоит в том, что мелкобуржуазные отношения охватывают здесь не только промышленность, но и земледелие. Будучи наиболее типичной формой соединения промысла с земледелием в хозяйстве мелкой сельской буржуазии, эта форма свойственна поэтому всем капиталистическим странам. Только русским экономистам-народникам предстояла честь открытия капитализма без мелкой буржуазии.

6. Наёмная работа в земледелии соединяется с наёмной работой в промышленности. О том, как проявляется такое соединение промысла с земледелием и каково значение этого соединения, было уже говорено выше.

Итак, формы «соединения земледелия с промыслами» в нашем крестьянстве отличаются чрезвычайным разнообразием: есть такие, которые выражают собой самый примитивный хозяйственный строй с господством натурального хозяйства; есть такие, которые выражают высокое развитие капитализма; есть целый ряд переходных ступеней между теми и другими. Ограничиваясь общими формулами (вроде таких, как: «соединение промысла с земледелием» или «отделение промышленности от земледелия»), нельзя сделать ни шагу в деле уяснения действительного процесса развития капитализма.

IX НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ О ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИКЕ НАШЕЙ ДЕРЕВНИ

У нас нередко сущность вопроса о «судьбах капитализма в России» изображается так, как будто бы главное значение имел вопрос: как быстро? (т. е как быстро развивается капитализм?). На самом же деле несравненно более важное значение имеет вопрос: как именно? и вопрос: откуда? (т. е. каков был докапиталистический хозяйственный строй в России?). Главнейшие ошибки народнической экономии состоят в неправильном ответе именно на эти два вопроса, т. е. в неверном изображении того, как именно развивается капитализм в России, в фальшивой идеализации докапиталистических порядков. Во II (отчасти в III) и в настоящей главе мы рассматривали наиболее примитивные стадии капитализма в мелком земледелии и в мелких крестьянских промыслах, при таком рассмотрении неизбежно приходилось многократно указывать на черты докапиталистических порядков. Если мы теперь попытаемся свести вместе эти черты, то мы получим тот вывод, что докапиталистическая деревня представляла из себя (с экономической стороны) сеть мелких местных рынков, связывающих крохотные группы мелких производителей, раздроблённых и своим обособленным хозяйничаньем, и массой средневековых перегородок между ними, и остатками средневековой зависимости.

Что касается до раздроблённости мелких производителей, то она всего рельефнее выступает в том разложении их, которое было констатировано выше и в земледелии и в промышленности. Но раздроблённость далеко не ограничивается этим. Будучи объединены общиной в крохотные административно-фискальные и землевладельческие союзы, крестьяне раздроблены массой разнообразных делений их на разряды, на категории по величине надела, по размерам платежей и пр. Берём хоть земско-статистический сборник по Саратовской губернии; крестьянство делится здесь на следующие разряды: дарственники, собственники, полные собственники, государственные, государственные с общинным владением, государственные с четвертным владением, государственные из помещичьих, удельные, арендаторы казённых участков, безземельные, собственники б. помещичьи, на выкупной усадьбе, собственники б. удельные, поселяне-собственники, переселенцы, дарственные б. помещичьи, собственники б. государственные, вольноотпущенники, безоброчные, свободные хлебопашцы, временно-обязанные, б. фабричные и т. д., а затем ещё крестьяне приписные, пришлые и пр. Все эти разряды отличаются историей аграрных отношений, величиной наделов и платежей и пр., и пр. И внутри разрядов подобных же различий масса: иногда даже крестьяне одной и той же деревни разделены на две совершенно отличные категории: «бывших г-на NN» и «бывших г-жи М. М.». Вся эта пестрота была естественна и необходима в средние века, во времена далёкого прошлого; в настоящее же время сохранение сословной замкнутости крестьянских обществ является вопиющим анахронизмом и чрезвычайно ухудшает положение трудящихся масс, нисколько не гарантируя их в то же время от тяжести условий новой, капиталистической эпохи. Народники обыкновенно закрывают глаза на эту раздроблённость, и когда марксисты высказывают мнение о прогрессивности разложения крестьянства, — народники ограничиваются шаблонными восклицаниями против «сторонников обезземеления», прикрывая ими полную неправильность своих представлений о докапиталистической деревне. Стоит только представить себе ту поразительную раздроблённость мелких производителей, которая была неизбежным следствием патриархального земледелия, чтобы убедиться в прогрессивности капитализма, который разрушает в самом основании старинные формы хозяйства и жизни с их вековой неподвижностью и рутиной, разрушает осёдлость застывших в своих средневековых перегородках крестьян и создаёт новые общественные классы, по необходимости стремящиеся к связи, к объединению, к активному участию во всей экономической (и не одной экономической) жизни государства и всего мира.

Возьмите крестьян как ремесленников или мелких промышленников, — и вы увидите то же самое. Их интересы не выходят за пределы мелкого округа окрестных селений. Вследствие ничтожных размеров местного рынка они не приходят в соприкосновение с промышленниками других районов; они боятся как огня «конкуренции», которая беспощадно разрушает патриархальный парадиз мелких ремесленников и промышленников, не тревожимых никем и ничем в их рутинном прозябании. По отношению к этим мелким промышленникам конкуренция и капитализм делают полезную историческую работу, вытаскивая их из их захолустья, ставя перед ними все те вопросы, которые уже поставлены перед более развитыми слоями населения.

Необходимой принадлежностью мелких местных рынков, кроме примитивных форм ремесла, являются также примитивные формы торгового и ростовщического капитала. Чем захолустнее деревня, чем дальше она стоит от влияния новых капиталистических порядков, железных дорог, крупных фабрик, крупного капиталистического земледелия, — тем сильнее монополия местных торговцев и ростовщиков, тем сильнее подчинение им окрестных крестьян и тем более грубые формы принимает это подчинение. Число этих мелких пиявок громадно (по сравнению с скудным количеством продукта у крестьян), и для обозначения их существует богатый подбор местных названий. Вспомните всех этих прасолов, шибаев, щетинников, маяков, ивашей, булыней и т. д., и т. д. Преобладание натурального хозяйства, обусловливая редкость и дороговизну денег в деревне, ведёт к тому, что значение всех этих «кулаков» оказывается непомерно громадным по сравнению с размерами их капитала. Зависимость крестьян от владельцев денег приобретает неизбежно форму кабалы. Подобно тому, как нельзя себе представить развитого капитализма без крупного товарно-торгового и денежно-торгового капитала, точно так же немыслима и докапиталистическая деревня без мелких торговцев и скупщиков, являющихся «хозяевами» мелких местных рынков. Капитализм стягивает вместе эти рынки, соединяет их в крупный национальный, а затем и всемирный рынок, разрушает первобытные формы кабалы и личной зависимости, развивает вглубь и вширь те противоречия, которые в зачаточном виде наблюдаются и в общинном крестьянстве, — и таким образом подготовляет разрешение их.

Вычитал: Черняховский Константин Юрьевич, преподаватель Проверил: Берлепюв Валерий Вячеславович, инженер

ГЛАВА VI КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ МАНУФАКТУРА И КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ РАБОТА НА ДОМУ

I ОБРАЗОВАНИЕ МАНУФАКТУРЫ И ЕЁ ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ

Под мануфактурой разумеется, как известно, кооперация, основанная на разделении труда. По своему возникновению мануфактура непосредственно примыкает к описанным выше «первым стадиям капитализма в промышленности». С одной стороны, мастерские с более или менее значительным числом рабочих вводят постепенно разделение труда, и таким образом капиталистическая простая кооперация перерастает в капиталистическую мануфактуру. Приведённые в предыдущей главе статистические данные о московских промыслах наглядно показывают процесс такого возникновения мануфактуры: более крупные мастерские всех промыслов четвёртой категории, некоторых промыслов третьей категории и единичных промыслов второй категории применяют систематически разделение труда в широких размерах и потому должны быть отнесены к образцам капиталистической мануфактуры. Ниже будут приведены более подробные данные о технике и экономике некоторых из этих промыслов.

С другой стороны, мы видели, как торговый капитал в мелких промыслах, достигая высшей ступени своего развития, сводит уже производителя на положение наёмного рабочего, обрабатывающего чужое сырьё за сдельную плату. Если дальнейшее развитие ведёт к тому, что в производство вводится систематическое разделение труда, преобразующее технику мелкого производителя, если «скупщик» выделяет некоторые детальные операции и производит их наёмными рабочими в своей мастерской, если наряду с раздачей работы на дома и в неразрывной связи с ней появляются крупные мастерские с разделением труда (принадлежащие нередко тем же скупщикам), — то мы имеем перед собой другого рода процесс возникновения капиталистической мануфактуры.

В развитии капиталистических форм промышленности мануфактура имеет важное значение, будучи промежуточным звеном между ремеслом и мелким товарным производством с примитивными формами капитала и между крупной машинной индустрией (фабрикой). С мелкими промыслами мануфактуру сближает то, что её базисом остаётся ручная техника, что крупные заведения не могут поэтому радикально вытеснить мелкие, не могут совершенно оторвать промышленника от земледелия. «Мануфактура не была в состоянии ни охватить общественное производство во всём его объёме, ни преобразовать его до самого корня (in ihrer Tiefe). Она выделялась как архитектурное украшение на экономическом здании, широким основанием которого было городское ремесло и сельские побочные промыслы». С фабрикой мануфактуру сближает образование крупного рынка, крупных заведений с наёмными рабочими, крупного капитала, в полном подчинении у которого находятся массы неимущих рабочих.

В русской литературе так распространён предрассудок об оторванности так наз. «фабрично-заводского» производства от «кустарного», об «искусственности» первого и «народном» характере второго, что мы считаем особенно важным пересмотреть данные о всех важнейших отраслях обрабатывающей промышленности и показать, какова была их экономическая организация после того, как они выросли из стадии мелких крестьянских промыслов, и до того, как они были преобразованы крупной машинной индустрией.

II КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ МАНУФАКТУРА В РУССКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

Начнём с промышленности, обрабатывающей волокнистые вещества.

1. Ткацкие промыслы

Ткачество полотняных, шерстяных, хлопчатобумажных, шёлковых тканей, позумента и проч, имело у нас повсюду следующую организацию (до появления крупной машинной индустрии). Во главе промысла стояли крупные капиталистические мастерские с десятками и сотнями наёмных рабочих; хозяева этих мастерских, обладая крупными капиталами, производили в широких размерах закупку сырья, отчасти перерабатывая его в своих заведениях, отчасти раздавая пряжу и основу мелким производителям (светёлочникам, заглодам, мастеркам, крестьянам- «кустарям» и пр.), которые и ткали у себя дома или в мелких заведениях материи за сдельную плату. В основе самого производства лежал ручной труд, причём между отдельными рабочими распределялись следующие отдельные операции:

1. окраска пряжи;

2. мотанье пряжи (на этой операции специализировались часто женщины и дети);

3. снование пряжи (рабочие- «сновалыцики»);

4. ткачество;

5. наматывание утка для ткачей (работа шпульников, большей частью детей).

Иногда в крупных мастерских есть ещё особые рабочие «продевальщики» (продевают нити основы сквозь глазки ремизок и бёрда стана). Разделение труда практикуется обыкновенно не только детальное, но и потоварное, т. е. ткачи специализируются на производстве отдельного сорта тканей. Выделение некоторых операций производства для работы на дому не изменяет, конечно, ровно ничего об экономическом строе промышленности подобного типа. Светёлки или дома, в которых работают ткачи, представляют из себя лишь внешние отделения мануфактуры. Техническим основанием подобной промышленности является ручное производство с широким и систематическим разделением труда; с экономической стороны мы видим образование громадных капиталов, которые распоряжаются закупкой сырья и сбытом изделий на весьма обширном (национальном) рынке, и в полном подчинении у которых находится масса пролетариев-ткачей; немногочисленные крупные заведения (мануфактуры в узком смысле) господствуют над массой мелких. Разделение труда ведёт к выделению из крестьянства специалистов-мастеровых; образуются неземледельческие центры мануфактуры, как, например, село Иваново Владимирской губ. (с 1871 г. — город Иваново-Вознесенск; теперь — центр крупной машинной индустрии); село Великое Ярославской губ. и многие другие села Московской, Костромской, Владимирской, Ярославской губ., превратившиеся теперь уже в фабричные поселения. Организованная таким образом промышленность обыкновенно разрывается в нашей экономической литературе и статистике на две части: крестьяне, работающие по домам или в не особенно крупных светёлках, мастерских и т. п., относятся к «кустарной» промышленности, а более крупные светёлки и мастерские попадают в число «фабрик и заводов» (и притом попадают совершенно случайно, так как нет никаких точно установленных и однообразно применяемых правил об отделении мелких заведений от крупных, светёлок от мануфактур, рабочих, занятых на дому, от рабочих, занятых в мастерской капиталиста. Понятно, что подобная классификация, ставящая по одну сторону некоторых наёмных рабочих, а по другую — некоторых хозяев, занимающих (кроме рабочих в заведении) именно этих наёмных рабочих, есть, с научной точки зрения, non-sens.

Иллюстрируем изложенное подробными данными об одном из промыслов «кустарного ткачества», именно о шёлковом ткачестве во Владимирской губ. «Шёлковый промысел» — типичная капиталистическая мануфактура. Ручное производство преобладает. Мелких заведений в общем числе заведений большинство (179 заведений из 313, т. е. 57% всего числа, имеют по 1—5 рабочих), но они большей частью несамостоятельны и далеко уступают крупным по своему значению в общем итоге промышленности. Заведений с 20-150 рабочими — 8% всего числа (25), но на них сосредоточено 41,5% всего числа рабочих и они дают 51% общей суммы производства. Из всего числа рабочих в промысле (2823) — наёмных 2092, т. е. 74,1%. «В производстве встречается и потоварное и детальное разделение труда». Ткачи редко совмещают в себе уменье работать и «бархат» и «гладь» (два главных рода товаров в этом производстве). «Детальное разделение труда внутри мастерской наиболее строго проведено лишь в крупных фабриках» (т. е. в мануфактурах) «с наёмными рабочими». Вполне самостоятельных хозяев только 123, которые одни только закупают сами материал и сбывают продукт; у них — 242 семейных рабочих, «на них работает 2498 рабочих наёмных, получающих большею частью сдельную плату», — всего, след., 2740 рабочих или 97% общего числа рабочих. Ясно, таким образом, что раздача работы на дома этими мануфактуристами при посредстве «заглод» (светёлочников) отнюдь не составляет особой формы промышленности, а лишь одну из операций капитала в мануфактуре. Г-н Харизоменов справедливо замечает, что «масса мелких заведений, при ничтожном числе крупных, незначительное число рабочего персонала, какое причитается в среднем выводе на одно заведение (7% чел.), маскируют истинный характер производства». Специализация занятий, свойственная мануфактуре, сказывается здесь наглядно в отделении промышленников от земледелия (бросают землю, с одной стороны, обнищавшие ткачи, с другой — крупные мануфактуристы) и в образовании особого типа промышленного населения, которое живёт несравненно «чище», чем земледельцы, и смотрит сверху вниз на мужика. Наша фабрично-заводская статистика регистрировала всегда лишь случайно выхваченную частичку данного промысла.

«Позументный промысел» в Московской губ. представляет из себя капиталистическую мануфактуру с совершенно аналогичной организацией. Точно так же сарпиночный промысел в Камышинском уезде Саратовской губ. По «Указателю» за 1890 г. здесь была 31 «фабрика» с 4250 рабочими, с суммой производства 265 тыс. руб., а по «Перечню» — 1 «раздаточная контора» с 33 рабочими в заведении, с суммой производства в 47 тыс. руб. (Значит, в 1890 г. смешаны были рабочие в заведении и на стороне!) По местным исследованиям, производство сарпинки занимало в 1888 г. около 7000 станов с суммой производства в 2 млн. руб., причём «всем делом заправляют несколько фабрикантов», на которых и работают «кустари», в том числе дети 6-7 лет за плату 7-8 коп. в день. И т. д.

2. Другие отрасли текстильной индустрии. Валяльное производство

Если судить по официальной фабр. -зав. статистике, то войлочное производство представляет весьма слабое развитие «капитализма»: во всей Евр. России всего 55 фабрик с 1212 рабочими и с суммой производства 454 тыс. рублей («Указ.» за 1890 г.). Но эти цифры показывают лишь случайно вырванный кусок широко развитой капиталистической промышленности. Нижегородская губерния занимает первое место по развитию «фабрично-заводского» войлочного производства, а в этой губернии главным центром данной промышленности является город Арзамас и подгородная Выездная Слобода (в них 8 «фабрик» с 278 рабочими и с суммой производства в 120 тыс. руб.; в 1897 г. — 3221 жит., а в с. Красном — 2835). Как раз в окрестности этих центров развито «кустарное» войлочное производство, занимающее около 243 заведений, 935 раб. с суммой произв. 103 847 руб. Чтобы показать наглядно экономическую организацию войлочного производства в этом районе, попробуем употребить способ графический, обозначая особыми знаками производителей, занимающих особое место в общем строе промысла.

Графическое изображение организации валяльного промысла

Цифры означают число рабочих (приблизительное).

Данные, поставленные внутри составленных из пунктирных линий четырёхугольников, относятся к так наз. «кустарной» промышленности, остальные — к так наз. « фабрично-заводекой ».

Ясно, таким образом, что отделение «фабрично-заводской» и «кустарной» промышленности чисто искусственное, что мы имеем перед собой единый и целостный строй промысла, который вполне подходит под понятие капиталистической мануфактуры[85]. С технической стороны, это — ручное производство. Организация работы — кооперация, основанная на разделении труда, которое наблюдается здесь в двоякой форме: и нетоварное (одни селения готовят кошмы, другие — сапоги, шляпы, стельки и т. д.) и детальное (напр., всё село Вас. Враг катает шляпы и стельки для с. Красного, где полуфабрикат окончательно отделывается, и т. д.). Кооперация эта — капиталистическая, ибо во главе её стоит крупный капитал, который создал крупные мануфактуры и подчинил себе (посредством сложной сети экономических отношений) массу мелких заведений. Громадное большинство производителей превратилось уже в детальных рабочих, работающих на предпринимателей при крайне антигигиеничных условиях[86]. Давность промысла и вполне сложившиеся капиталистические отношения вызывают отделение промышленников от земледелия: в селе Красном земледелие в полном упадке, и быт жителей отличается от земледельческого[87].

Совершенно аналогична организация валяльного промысла и в целом ряде других районов. В Семёновском уезде той же губ. в 363 общинах было занято этим промыслом в 1889 г. 3180 дворов с 4038 работниками. Из 3946 рабочих только 752 работали на продажу, 576 состояли в наёмных рабочих и 2618 работали на хозяев большей частью из их материала. 189 дворов раздавали работу в 1805 дворов. Крупные хозяева имеют мастерские с наёмными рабочими, число которых доходит до 25, и покупают шерсти тысяч на 10 в год. Крупных хозяев зовут тысячниками; их оборот составляет 5-100 тыс. руб.; они имеют свои склады шерсти, свои лавки для продажи изделий. В Казанской губ. «Перечень» считает 5 валяльных «фабрик» с 122 рабочими, суммой произв. 48 тыс. руб. и с 60 рабочими на стороне. Очевидно, эти последние фигурируют и в числе «кустарей», о которых мы читаем, что они нередко работают на «скупщиков» и что есть заведения, имеющие до 60 рабочих. Из 29 войлочных «фабрик» Костромской губ. 28 сосредоточены в Кинешемском уезде, имея 593 рабочих в заведении и 458 на стороне (в двух предприятиях рабочие имеются только на стороне. Появляются уже и паровые двигатели). Из «Трудов ком.» мы знаем, что из 3908 шерстобитов и валяльщиков этой губернии 2008 сосредоточены именно в Кинешемском уезде. Костромские валяльщики большей частью несамостоятельны или состоят в наёмных рабочих, работая в крайне антигигиенических мастерских. В Калязинском уезде Тверской губ. мы видим, с одной стороны, домашнюю работу на «фабрикантов», а с другой стороны, именно этот уезд — гнездо «кустарей-валялыциков; их выходит из этого уезда до 3000 чел., которые проходят через пустошь «Зимняк» (в 60‑х годах здесь была суконная фабрика Алексеева), образуя «громадный рабочий рынок шерстобитов и валяльщиков». В Ярославской губ. — тоже работа на стороне на «фабрикантов» и тоже «кустари», работающие на хозяев-торговцев из их шерсти, и т. д.

3. Шляпное и шапочное, пеньковое и верёвочное производства

Статистические данные о шляпном промысле Московской губ. были приведены нами выше. Из них видно, что % всего производства и всего числа рабочих сосредоточены в 18 заведениях, имеющих в среднем по 15,6 наёмных рабочих. «Кустари» -шляпники исполняют лишь часть операций по производству шляп: они изготовляют колпаки, сбываемые московским торговцам, имеющим свои «отделочные заведения»; в свою очередь, на «кустарей-шляпников работают по домам «стрижевщицы» (женщины, которые стригут пух). Таким образом, в общем и целом, мы видим здесь капиталистическую кооперацию, основанную на разделении труда и опутанную целою сетью разнообразных форм экономической зависимости. В центре промысла (с. Клёново Подольского уезда) явственно сказалось отделение промышленников (главным образом наёмных рабочих) от земледелия, и повышение уровня потребностей населения: живут «много чище», одеваются в ситцы, даже в сукно, заводят самовары, оставляют старинные обычаи и пр., вызывая этим горькие сетования местных почитателей старины. Новая эпоха вызвала даже появление отхожих шляпников.

Типичная капиталистическая мануфактура — шапочный промысел в с. Молвитине Буйского уезда Костромской губернии. «Главное занятие с. Молвитина и 36 деревень — шапочный промысел». Земледелие забрасывают. После 1861 г. промысел сильно развился; швейные машины вошли в широкое употребление. В Молвитине 10 мастерских работают круглый год, имея по 5-25 мастеров и по 1-5 мастериц. «Лучшая мастерская делает оборот приблизительно на 100 000 руб. в год». Есть и раздача работы на дома (напр., материал для тулей женщины изготовляют по домам). Разделение труда калечит рабочих, работающих при самых неблагоприятных гигиенических условиях и наживающих обыкновенно чахотку. Продолжительное существование промысла (более 200 лет) выработало чрезвычайно искусных мастеров: молвитинские мастера известны и в столицах и в далёких окраинах.

Центром пенькового промысла в Медынском уезде Калужской губернии является с. Полотняный Завод. Это — большое село (по переписи 1897 г. 3685 жителей) с населением безземельным и очень промышленным (свыше 1000 «кустарей»); это — центр «кустарных» промыслов Медынского уезда. Пеньковый промысел организован так: у крупных хозяев (их трое; самый крупный — Ерохин) есть мастерские с наёмными рабочими и более или менее значительные оборотные капиталы на закупку сырья. Пеньку чешут на «фабрике», — прядут на дому пряхи, — крутят на фабрике и на дому. Снуют на фабрике, — ткут на фабрике и дома. В 1878 г. считали в пеньковом промысле 841 «кустаря»; Ерохин считается и «кустарём» и «фабрикантом», показывающим у себя 94—64 рабочих в 1890 и 1894—1895 гг.; по «Отч. и иссл.», на него работают «сотни крестьян».

В Нижегородской губ. центр верёвочного промысла — тоже неземледельческие промышленные села Нижний и Верхний Из- былец Горбатовского уезда. По данным г. Карпова, это — один Горбатово-Избылецкий верёвочно-канатный район; часть мещан гор. Горбатова тоже занята промыслом, да и села В. и Н. Избы- лец — «почти часть гор. Горбатова», и жители живут по-мещански, пьют каждый день чай, одеваются в покупное, едят белый хлеб. Всего занято промыслом до % населения 32‑х селений, именно до 4701 работника (2096 муж. пола и 2605 жён. пола) с производством около 1 млн. руб. Промысел существует около 200 лет и теперь падает. Организация такова: все работают на 29 хозяев из их материала, получая сдельную плату, находясь «в полнейшей зависимости от хозяев» и работая по 14—15 часов в сутки. По данным земской статистики (1889 г.) промыслом занято 1699 рабочих мужчин (плюс 558 женщин и мужчин нерабочего возраста). Из 1648 работников только 197 работают на продажу, 1340 — на хозяина и 111 — наёмные работники в мастерских 58 хозяев. Из числа 1288 надельных дворов обрабатывают сами всю пашню только 727, т. е. немногим более Vi. Из 1573 надельных работников вовсе не занимаются земледелием 306, т. е. 19,4%. Обращаясь к вопросу о том, кто эти «хозяева», мы должны уже из области «кустарной» промышленности перейти к «фабрично-заводской». По «Перечню» 1894/95 г. здесь были две верёвочные фабрики, имеющие 231 рабочего в заведениях и 1155 рабочих на стороне, с суммой произв. 423 тыс. руб. Оба заведения обзавелись уже механическими двигателями (которых не было ни в 1879, ни в 1890 г.), и мы, след., наглядно видим здесь переход капиталистической мануфактуры в капиталистическую машинную индустрию, превращение «кустарных» давальцев и скупщиков в настоящих фабрикантов.

В Пермской губ. кустарная перепись 1894/95 г. зарегистрировала в губернии 68 канатно-верёвочных крестьянских заведений с 343 рабочими (из них 143 наёмных), с суммой произв. 115 тыс. руб. Во главе этих мелких заведений стоят сосчитанные вместе крупные мануфактуры: у 6 хозяев 101 рабочий (91 наёмный) и сумма произв. 81 тыс. руб. Строй производства в этих крупных заведениях может служить наиболее рельефным образчиком «органической мануфактуры» (по Марксу), т. е. такой мануфактуры, в которой различные рабочие исполняют различные операции последовательной переработки сырья:

1. трепанье пеньки;

2. чесание;

3. прядение;

4. свёртывание в «бухтины»;

5. смоление;

6. разматывание на барабане;

7. пропускание ниток со станка в продырявленную доску;

8. пропускание нитей в чугунную втулку;

9. скручивание жгутов, свивание канатов и собирание их.

По-видимому, однородна организация пенькообрабатывающей промышленности и в Орловской губернии: из значительного числа мелких крестьянских заведений выделяются крупные мануфактуры, преимущественно в городах, и попадают в число «фабрик и заводов» (по «Указ.» за 1890 г. в Орловской губ. 100 пенькотрепальных фабрик с 1671 раб. и с суммой произв. 795 тыс. руб.). Крестьяне работают в пеньковом промысле «на купцов» (вероятно, на тех же мануфактуристов) из их материала, за сдельную плату, причём работа делится на специальные операции: «трепачи» треплют пеньку; «прядильщики» прядут; «бороделыцики» очищают от костры; «колёсники» вертят колесо. Работа очень трудная; многие заболевают чахоткой и «грызью». Пыль такая, что «без привычки не пробудешь часа». Работают в простых сараях от зари до зари с мая по сентябрь.

4. Производства по обработке дерева

Наиболее типичным образчиком капиталистической мануфактуры в этой области является сундучный промысел. По данным, напр., пермских исследователей, «организация его такова: несколько крупных хозяев, имеющих мастерские с наёмными рабочими, закупают материалы, изготовляют отчасти изделия у себя, но главным образом раздают материал мелким детальным мастерским, а в своих мастерских собирают части сундука и, по окончательной отделке, отправляют товар на рынок. Разделение труда… применяется в производстве в широких размерах: изготовление целого сундука делится на 10—12 операций, исполняемых каждая в отдельности деталыциками-кустарями. Организация промысла — объединение детальных рабочих (Teilarbeiter, как они называются в «Капитале») под командою капитала». Это — разносоставная мануфактура (heterogene Manufaktur, по Марксу), в которой различные рабочие исполняют не последовательные операции по переработке сырья в продукт, а изготовляют отдельные части продукта, собираемые потом вместе. Предпочтение капиталистами домашней работы «кустарей» объясняется отчасти указанным характером этой мануфактуры, отчасти (и главным образом) более дешёвой оплатой труда домашних рабочих. Заметим, что сравнительно крупные мастерские в этом промысле попадают иногда и в число «фабрик и заводов».

По всей вероятности, так же организован сундучный промысел во Владимирской губ. в Муромском уезде, где «Перечень» указывает 9 «фабрик» (все ручные) с 89 раб. в заведении и 114 на стороне, суммой произв. 69 810 руб.

Аналогична организация экипажного промысла, напр., в Пермской губ.: из массы мелких заведений выделяются сборные мастерские с наёмными рабочими; мелкие кустари представляют из себя детальных рабочих, изготовляющих части экипажей как из своего материала, так и из материала «скупщиков» (т. е. владельцев сборных мастерских). О полтавских «кустарях» -экипажниках мы читаем, что в посаде Ардони есть мастерские с наёмными рабочими и с раздачей работы на дома (человек до 20 сторонних рабочих у более крупных хозяев). В Казанской губ. в производстве городских экипажей замечается потоварное разделение труда: одни селения производят только сани, другие только повозки и т. д. «Городские экипажи, совсем собранные в деревне (но без оковки, без колёс и оглоблей), поступают к казанским торговцам-заказчикам, а от этих последних уже к кустарям-кузнецам для оковки. Затем эти изделия снова возвращаются в городские лавки и мастерские, где окончательно отделываются, т. е. обиваются и окрашиваются… Казань, где прежде оковывались городские экипажи, мало-помалу передала эту работу кустарям, работающим за более дешёвую цену, чем городские мастера…». Следовательно, капитал предпочитает раздачу работы на дома, так как этим удешевляется рабочая сила. Организация экипажного промысла, как видно из приведённых данных, представляет из себя в большинстве случаев систему кустарей-детальщиков, подчинённых капиталу.

Громадное промышленное село Воронцовка Павловского уезда Воронежской губ. (в 1897 г. 9541 житель) представляет из себя как бы одну мануфактуру деревянных изделий («Труды ком. и т. д.», вып. IX, статья свящ. Митр. Попова). Промыслом занято больше 800 домов (и ещё некоторые дворы слободы Александровки, имеющей более 5000 жителей). Изготовляются телеги, тарантасы, колёса, сундуки и т. п., всего на сумму до 267 тыс. руб. Самостоятельных хозяев — менее трети; наёмные рабочие в мастерских хозяев редки. Большинство работает по заказу местных крестьян-торговцев за сдельную плату. Рабочие в долгу у хозяев и изнуряются тяжёлой работою: народ становится слабее. Население слободы — промышленное, не деревенского типа, земледелием почти не занимается (кроме огородничества), имея нищенские наделы. Промысел существует издавна, отвлекая население от земледелия и усиливая всё более раскол богачей и бедноты. Население питается скудно, одевается «щеголеватее прежнего», «но не по средствам» — во всё покупное. «Населением овладел дух промышленный и торговый». «Почти всякий, не знающий ремесла, чем-либо торгует… Под влиянием промышленности и торговли крестьянин стал вообще развязнее, что его сделало более развитым и изворотливым».

Знаменитый ложкарный промысел Семёновского уезда Нижегородской губ. приближается по своей организации к капиталистической мануфактуре; правда, здесь нет крупных мастерских, выделяющихся из массы мелких и господствующих над ними, но зато мы видим здесь глубоко укоренившееся разделение труда и полное подчинение массы детальных рабочих капиталу. До своей выделки ложка проходит не менее 10 рук, причём некоторые операции скупщики производят либо особыми наёмными рабочими, либо раздают специалистам-рабочим (напр., окраску); некоторые селения специализируются на отдельных детальных операциях (напр., д. Дьяково на обточке ложек, производимой по заказу скупщика за сдельную плату, деревни Хвостикова, Дианова, Жужелки на окраске ложки и т. д.). Скупщики закупают оптом лес в губерниях Самарской и др., отправляя туда артели наёмных рабочих, имеют склады сырого материала и изделий, отдают на выделку кустарям наиболее ценные виды материала и пр. Масса детальных рабочих составляет один сложный производительный механизм, вполне подчинённый капиталу. «Для ложкарей всё равно, работают ли они по найму на содержании хозяина и в его помещении или копошатся в своих избах, потому что в этом промысле, как и в других, всё уже взвешено, измерено и сочтено. Больше крайне необходимого, без чего жить нельзя, ложкарь не выработает». Вполне естественно, что при таких условиях капиталисты, главенствующие над всем производством, не спешат заводить мастерские, и промысел, основанный на ручном искусстве и на традиционном разделении труда, прозябает в своей заброшенности и неподвижности. Привязанные к земле «кустари» точно застыли в своей рутине: как в 1879 г., так и в 1889 г. они продолжают всё ещё считать деньги по-старинному на ассигнации, а не на серебро.

Во главе игрушечного промысла Московской губ. стоят точно так же заведения типа капиталистической мануфактуры. Из 481 мастерской 20 имеют больше 10 рабочих. В производстве очень широко применяется и потоварное и детальное разделение труда, в громадной степени повышающее производительность труда (ценою калечения рабочего). Напр., доходность одной мелкой мастерской определена в 26% продажной цены, а крупной — в 58%. Разумеется, у крупных хозяев и основной капитал значительно выше; встречаются и технические приспособления (напр., сушильни). Центр промысла — неземледельческое поселение, Сергиевский посад (в нем 1055 рабочих из 1398 и сумма произв. 311 тыс. руб. из 405 тыс. руб.; жителей, по переписи 1897 г., — 15 155). Автор очерка об этом промысле, указывая на преобладание мелких мастерских и т. и., считает переход промысла в мануфактуру более вероятным, чем в фабрику, но всё же маловероятным. «И на будущее время, — говорит он, — мелкие производители всегда будут иметь возможность более или менее успешно конкурировать с крупным производством». Автор забывает, что в мануфактуре всегда техническим базисом остаётся то же ручное производство, как и в мелких промыслах; что разделение труда никогда не может составить столь решительного преимущества, которое бы совершенно вытеснило мелких производителей, особенно, если последние прибегают к таким средствам, как удлинение рабочего дня и т. и.; что мануфактура никогда не в состоянии бывает охватить всего производства, оставаясь лишь надстройкой над массой мелких заведений.

5. Производства по обработке животных продуктов. Кожевенное и скорняжное

Наиболее обширные районы кожевенной промышленности представляют особенно рельефные примеры полной слитости «кустарной» и фабр. -заводской промышленности, примеры весьма развитой (и вглубь и вширь) капиталистической мануфактуры. Характерно уже то, что губернии, выдающиеся размерами «фабр. -заводской» кожевенной промышленности (Вятская, Нижегородская, Пермская, Тверская), отличаются особенным развитием «кустарных» промыслов этой отрасли.

В селе Богородском Горбатовского уезда Нижегородской губернии по «Указ.» за 1890 г. было 58 «фабрик» с 392 раб. и с суммой произв. 547 тыс. руб., а по «Перечню» за 1894/95 г. — 119 «заводов» с 1499 раб. в заведении и 205 раб. на стороне, при сумме произв. 934 тыс. руб. (эти последние цифры охватывают только обработку животных продуктов — главную отрасль местной промышленности). Но эти данные изображают лишь верхушки капиталистической мануфактуры. Г-н Карпов считал в 1879 г. в этом селе и его районе более 296 заведений с 5669 рабочими (из них очень многие работают дома на капиталистов) с суммой произв. ок. 1490 тыс. руб. в промыслах: кожевенном, склеивании подбора из стружки, плетении корзин (для товара), шорном, хомутинном, рукавичном и особо стоящем — гончарном. Земская перепись 1889 года насчитывала в этом районе 4401 промышленника, причём из 1842 рабочих, о которых даны подробные сведения, 1119 заняты по найму в чужих мастерских и 405 работают по домам на хозяев. «Богородское, с его 8-тысячным населением, представляет один громадный кожевенный завод с непрерывающейся деятельностью». Точнее, это — «органическая» мануфактура, подчинённая небольшому числу крупных капиталистов, которые закупают сырьё, выделывают кожи, производят из них разнообразные изделия, нанимая для производства несколько тысяч совершенно неимущих рабочих и главенствуя над мелкими заведениями[88]. Существует этот промысел очень давно, с XVII века: в истории промысла особенно памятны помещики Шереметевы (начало 19 века), значительно способствовавшие развитию промысла и защищавшие, между прочим, давным-давно образовавшийся здесь пролетариат от местных богачей. После 1861 г. промысел сильно развился, и особенно выросли крупные заведения на счёт мелких; века промысловой деятельности выработали из населения замечательно искусных мастеров, которые разнесли производство по России. Упрочившиеся капиталистические отношения повели к отделению промышленности от земледелия: с. Богородское не только само почти не занимается земледелием, но и отрывает от земли окрестных крестьян, переселяющихся в этот «город». Г-н Карпов констатирует в этом селе «полное отсутствие всякой крестьянственности в жителях», «никак не подумаешь, что находишься в селе, а не и городе». Это село далеко позади оставляет и Горбатов и все остальные уездные города Нижегородской губ., за исключением разве Арзамаса. Это — «один из значительных торговых и промышленных центров губернии, производящий и торгующий на миллионы». «Район промышленного и торгового влияния Богородского очень обширен, но ближайшим образом с богородской промышленностью связана промышленность его окрестностей приблизительно на 10—12 вёрст в окружности. Эта промышленная окрестность представляется как бы продолжением самого Богородского». «Богородские жители нисколько не похожи на обыкновенных серых мужичков: это — мещане-ремесленники, народ смышлёный, бывалый, презирающий крестьянина. Обстановка жизни и склад нравственных понятий богородского жителя вполне мещанские». К этому остаётся добавить, что промышленные села Горбатовского уезда отличаются сравнительно высокой грамотностью населения: так, процент грамотных и учащихся мужчин и женщин составляет для сёл Павлова, Богородского и Ворсмы — 37,8% и 20,0%, а для остальной части уезда — 21,5% и 4,4% (см. земско-стат. «Материалы»).

Совершенно аналогичные отношения (только в масштабе меньшего размера) представляют из себя промыслы по обработке кожи в сёлах: Катунки и Городец Балахнинского уезда, Большое Мурашкино Княгининского уезда, Юрино Васильского уезда, Тубанаевка, Спасское, Ватрас и Латышиха того же уезда. Те же неземледельческие центры с «округом» окрестных земледельческих поселений, те же разнообразные промыслы и многочисленные мелкие заведения (а также рабочие на дому), подчинённые крупным предпринимателям, капиталистические мастерские которых попадают кое-когда в число «фабрик и заводов». Не входя в статистические подробности, которые не содержат ничего нового по сравнению с вышеизложенным, приведём только следующую чрезвычайно интересную характеристику села Катунки:

«Некоторая патриархальная простота отношений между хозяевами и рабочими, впрочем, не бросающаяся в глаза с первого взгляда и, к сожалению, (?) с каждым годом всё более и более исчезающая, свидетельствует о кустарном характере промыслов (?). Фабричный характер как промыслов, так и населения начинает обнаруживаться только в последнее время, под влиянием в особенности города, сношения с которым облегчились с учреждением пароходства. В настоящее время село смотрит уже вполне промышленным селением: полное отсутствие всяких признаков сельского хозяйства, тесная, приближающаяся к городской, постройка домов, каменные палаты богаче и рядом с ними жалкие лачуги бедняков, скученные в центре селения длинные деревянные и каменные здания заводов — всё это резко отличает Катунки от соседних селений и ясно указывает на промышленный характер местного населения. Сами жители некоторыми чертами своего характера точно так же напоминают уже сложившийся на Руси тип «фабричного»: некоторая щеголеватость в домашней обстановке, в костюме, в манерах, разгульный в большинстве случаев образ жизни и малая забота о завтрашнем дне, смелая, подчас витиеватая речь, некоторая гордость пред деревенским мужичьём — все эти черты общи у них со всем фабричным русским людом».

В г. Арзамасе Нижегородской губернии «фабр. -заводская» статистика считала в 1890 г. всего 6 кожевенных заводов с 64 рабоч. («Указ.»); и это — лишь небольшая частичка капиталистической мануфактуры, обнимающей промыслы скорняжный, сапожный и др. Те же заводчики занимают рабочих на дому и в г. Арзамасе (в 1878 г. их считали до 400 чел.) и в 5-ти подгородных селениях, где из 360 домов скорняков 330 работают на арзамасских купцов из их материала, трудясь по 14 часов в сутки за 6-9 руб. в месяц; поэтому-то скорняки — народ бледнолицый, слабосильный, вырождающийся. В подгородной Выездной Слободе из 600 домов сапожников 500 работают на хозяев, получая кроёные сапоги. Промысел старинный, ок. 200 лет, и всё растёт и развивается. Земледелием жители почти не занимаются, и весь облик их жизни — чисто городской, живут «роскошно». То же относится и к вышеупомянутым скорняжным селениям, жители которых «смотрят с презрением на крестьянина-земледельца, называя его «деревней-матушкой».

Совершенно то же самое мы видим в Вятской губ. Вятский и Слободской уезды являются центрами и «фабр. -заводского» и «кустарного» кожевенного и скорняжного производств. В Вятском уезде кустарные кожевенные заводы сосредоточены в окрестностях города, «дополняя» промышленную деятельность больших заводов, — напр., работая на крупных заводчиков; на них же работают в большинстве случаев кустари-шорники и клеевары. У скорняжных заводчиков сотни рабочих заняты по домам шитьём овчин и пр. Это — одна капиталистическая мануфактура с отделениями: овчиннодубильным-овчинно- шубным, кожевенным-шорным и т. д. ещё рельефнее сложились отношения в Слободском уезде (центр промыслов — подгородная слобода Демьянка); здесь мы видим небольшое число крупных заводчиков, стоящих во главе кустарей-кожевников (870 чел.), сапожников и рукавичников (855 чел.), овчинников (940 чел.), портных (309 чел. шьют полушубки по заказу капиталистов). Вообще подобная организация производства кожевенных изделий распространена, по-видимому, очень широко: напр., в гор. Сарапуле Вятской губ. «Перечень» считает 6 кожевенных заводов, которые вместе с тем изготовляют и обувь, занимая кроме 214 рабочих в заведении ещё 1080 рабочих на стороне. Куда девались бы наши «кустари», эти подкрашенные всяческими Маниловыми представители «народной» промышленности, если бы все русские купцы и фабриканты так же подробно и точно подсчитывали занимаемых ими рабочих на стороне!

Здесь же следует упомянуть промышленное село Рассказово Тамбовского уезда и губ. (в 1897 г. — 8283 жит.) — центр и «фабр. -заводской» промышленности (суконные, мыловаренные, кожевенные, винокуренные заводы) и «кустарной», причём последняя тесно связана с первой; промыслы — кожевенный, войлочный (до 70 хозяев, есть заведения с 20-30 раб.), клееваренный, сапожный, чулочный (нет двора, где бы не вязали чулки из шерсти, раздаваемой по весу «скупщиками») и т. п. Около этого села — слоб. Белая Поляна (300 дворов), известная промыслами того же рода. В Моршанском уезде центр кустарных промыслов — село Покровское-Васильевское, в то же время и центр фабрично-заводской промышленности. В Курской губ. замечательны, как промышленные селения и центры «кустарных» промыслов, слободы: Вели- ко-Михайловка (Новооскольского уезда, в 1897 г. — 11 853 жит.), Борисовка (Грайворонского у., 18 071 жит.), Томаровка (Белгородского уезда, 8716 жит.), Мирополье (Суджанского уезда, более 10 тыс. жит.). В этих же селениях вы найдёте и кожевенные «заводы». Главный «кустарный» промысел — кожевенно-сапожный. Возник он ещё в 1-ой половине 18‑го века и к 60‑м годам 19‑го получил высшее развитие, сложившись в «прочную организацию чисто коммерческого характера». Всё дело монополизировали подрядчики, которые закупали кожу и раздавали её в работу кустарям. Железные дороги уничтожили этот монопольный характер капитала, и капиталисты-подрядчики перенесли свои капиталы в более выгодные предприятия. Теперь организация такова: крупных предпринимателей ок. 120 чел.; они имеют мастерские с наёмными рабочими и раздают работу на дома; мелких самостоятельных (которые однако закупают кожи у крупных) — до 3000 чел.; работающих на дому (на крупных хозяев) — 400 чёл. и столько же наёмных рабочих; затем есть ещё ученики. Всего сапожников более 4000 чел. Кроме того, здесь есть кустари-гончары, киотчики, иконописцы, ткачи скатертей и т. д.

В высшей степени характерную и типичную капиталистическую мануфактуру представляет из себя беличий промысел в Каргопольском уезде Олонецкой губ., — описанный с таким знанием дела, с таким правдивым и бесхитростным воспроизведением всей жизни промыслового населения мастеровым-учителем в «Трудах куст. ком.». По его описанию (1878 г.), промысел существует с начала 19 века: у 8 хозяев 175 рабочих, да на них же работает до 1000 швей на дому и скорняков (по сёлам) ок. 35 семей, всего 1300—1500 человек, с суммой произв. в 336 тыс. руб. Как курьёз надо отметить, что тогда, когда это производство процветало, — оно не попадало в «фабрично-заводскую» статистику. В «Указ.» за 1879 г. нет на него указания. А когда оно стало падать, тогда попало и в статистику. «Указ.» за 1890 г. считает в гор. Каргополе и уезде 7 заводов с 121 раб., с суммой произв. 50 тыс. руб., а «Перечень» — 5 заводов с 79 рабоч. (и на стороне 57 чел.) и с суммой произв. 49 тыс. руб[89]. Порядки в этой капиталистической мануфактуре весьма поучительны, как образчик того, что делается в наших исконных, чисто самобытных «кустарных промыслах», заброшенных в одно из многочисленных российских захолустий. Мастера работают 15 час. в сутки в крайне нездоровой атмосфере, зарабатывая 8 руб. в месяц, менее 60-70 руб. в год. Доход хозяев — ок. 5000 руб. в год. Отношения хозяев к рабочим — «патриархальные»: по исконному обычаю хозяин даром даёт квас и соль, которую рабочие выпрашивают у хозяйской кухарки. В знак благодарности хозяину (за то, что «даёт» работу) рабочие даром приходят дёргать хвосты у белок, а также чистят меха по окончании работы. Мастера живут всю неделю в мастерских, и хозяева в виде шутки поколачивают их, заставляют исполнять всякие работы — трясти сено, очищая снег, ходить за водой, полоскать бельё и пр. Дешевизна рабочих рук поразительна и в самом Каргополе, а крестьяне в окрестностях — «готовы работать почти задаром». Производство ручное, с систематическим разделением труда, с продолжительным (8—12 лет) ученичеством; судьбу учеников легко себе представить.

6. Остальные производства по обработке животных продуктов

Особенно замечательный пример капиталистической мануфактуры представляет знаменитый сапожный промысел села Кимры, Корчевского уезда Тверской губ, и его окрестностей[90]. Промысел этот исконный, существующий с 16‑го века. В пореформенную эпоху он продолжает расти и развиваться. Плетнёв считал в начале 70‑х годов 4 волости в районе этого промысла, а в 1888 г. считают уже 9 волостей. Основа организации промысла состоит в следующем. Во главе производства стоят хозяева крупных мастерских с наёмными рабочими, отдающие кроёную кожу в шитьё на сторону. Г-н Плетнёв считал таких 20 хозяев с 124 работниками и 60 мальчиками, с суммой произв. 818 тыс. руб., причём число рабочих на дому у этих капиталистов автор определяет приблизительно в 1769 работников и 1833 мальчика. Затем идут мелкие хозяева, с 1—5 наёмными раб. и с 1—3 мальчиками. Эти хозяева сбывают свой товар преимущественно в селе Кимрах на базарах; число их 224 с 460 работниками и 301 мальчиком; сумма произв. — 187 тыс. руб. Всего, след., 244 хозяина, 2353 работника (в том числе 1769 на дому) и 2194 работника-мальчика (в том число 1833 на дому), с суммой произв. 1005 тыс. руб. Затем есть ещё мастерские, исполняющие разные детальные операции: посадочные (чистка кожи скобелем); стружечные (клеение стружек от посадки); особые возчики товара (4 хоз. с 16 работн. и до 50 лош.); особые столяры (изгот. ящики) и т. д.[91] Всю сумму производства Плетнёв считает 4,7 млн. руб. для всего района. В 1881 г. считали 10 638 кустарей, а с отхожими — 26 000 чел., а сумму произв. в 3,7 млн. руб. Насчёт условий работы важно отметить непомерно длинный рабочий день (14— 15 часов) и крайне антигигиеничные условия работы, расплату товаром и т. п. Центр промысла, село Кимры — «скорее походит на небольшой город»; жители — плохие земледельцы, круглый год заняты промыслом; только сельские кустари бросают промысел во время сенокоса. Дома в с. Кимрах городские, и жители отличаются городскими привычками жизни (напр. «щегольством»). В «фабрично-заводской статистике» этот промысел до самого последнего времени отсутствовал, должно быть потому, что хозяева «охотно именуют себя кустарями». В «Перечень» вошли в 1‑й раз 6 мастерских обуви Кимрского района с 15—10 рабочими в заведении и без рабочих на стороне. Конечно, тут бездна пробелов.

К мануфактуре же относится пуговичный промысел Московской губ. Бронницкого и Богородского уездов — производство пуговиц из копыт и бараньих рогов. Занято промыслом 487 рабочих в 52 заведениях; сумма произв. — 264 тыс. руб. Заведений, имеющих менее 5 чел., — 16; имеющих 5—10 чел. — 26; имеющих по 10 и более чел. — 10. Без наёмных рабочих обходятся только 10 хозяев, которые работают на крупных из их материала. Вполне самостоятельны только крупные промышленники (у которых, как видно из приведённых цифр, должно быть по 17—21 раб. на заведение). Они и фигурируют, очевидно, в «Указателе» в качестве «фабрикантов» (2 заведения с 4 тыс. руб. производства и с 73 рабоч.). Это — «органическая мануфактура»; рога сначала распариваются в так наз. «кузнице» (дерев, изба с горном), затем передаются в мастерскую, режутся на рушильном прессе, на них выдавливается рисунок на тиснильном прессе, и, наконец, они оправляются, полируются на станках. В промысле есть ученики. Рабочий день — 14 часов. Обычна расплата товаром. Отношения хозяев к рабочим патриархальные, именно: рабочих хозяин зовёт «ребятами», и расчётная книга называется «ребячьей книгой»; при расчётах хозяин читает нотации рабочим и никогда не исполняет полностью их «просьб» о выдаче денег.

Того же типа роговой промысел, вошедший в нашу таблицу мелких промыслов. «Кустари» с десятками наёмных рабочих фигурируют и в «Указателе» в качестве «фабрикантов». В производстве применяется разделение труда; есть и раздача работы на дома (правильщикам гребней). Центр промысла в Богородском уезде — большое село Хотеичи, в котором уже земледелие отступает на второй план (в 1897 г. — 2494 жит.). Совершенно справедливо говорится в изд. Моск, земства: «Кустарные промыслы Богородского уезда Моск. губ. в 1890 г.», что это село «представляет собою не что иное, как обширную мануфактуру гребенного производства». В 1890 г. считали более 500 промышленников в этом селе с произв. от 3,5 до 5,5 млн. гребней. «Чаще всего продавец рогов одновременно также и скупщик изделий, а нередко, кроме того, и крупный гребенщик». Особенно плохо положение тех хозяев, которые принуждены брать рога «на сделку»: «фактически положение их хуже даже, чем наёмных рабочих на крупных заведениях». Нужда заставляет их непосильно эксплуатировать труд всей семьи и удлинять рабочий день, сажать за работу подростков. «Зимою в Хотеичах работа начинается с часу ночи, и трудно сказать наверное, когда она прекращается в избе «самостоятельного» кустаря, работающего «на сделку»». В большом ходу расплата товаром. «Система эта, с таким трудом искоренённая уже на фабриках, всё ещё находится в полной силе на мелких кустарных заведениях». Вероятно, такова же организация промысла роговых изделий в Кадниковском уезде Вологодской губ., в районе села Устье (так наз. «Устьянщина») с 58 деревнями. Г-н В. Борисов («Труды куст, ком.», в. IX) считает здесь 388 кустарей с суммой произв. 45 тыс. руб.; все кустари работают на капиталистов, закупающих рога в С. -Петербурге, а черепаху за границей.

Во главе щёточного промысла Московской губ. мы видим крупные заведения с большим числом наёмных рабочих и с систематически проведённым разделением труда[92].

Интересно отметить здесь изменение, происшедшее в организации этого промысла с 1879 по 1895 год (см. изд. Моск, земства: «Щёточный промысел по исследованию 1895 года»). Некоторые зажиточные промышленники переселились в Москву для производства промысла. Число промышленников увеличилось на 70%, причём особенно возросло число женщин (+170%) и девочек (+159%). Число крупных мастерских с наёмными рабочими уменьшилось: процент заведений с наёмн. раб. упал с 62% до 39%. Дело объясняется тем, что хозяева перешли к раздаче работы на дома. Введение в общее употребление вертельного станка (для провёртки дырок в колодках) ускорило и облегчило один из главных-процессов по приготовлению щёток. Усилился спрос на «кустовщиков» (кустари, «сажающие» щетину в колодки), и эта операция, специализируясь всё более и более, пала на долю женщин, как более дешёвой рабочей силы. Женщины стали на дому у себя сажать щетину, получая поштучную плату. Таким образом, усиление работы на дому было вызвано здесь прогрессом техники (вертельный станок), прогрессом разделения труда (женщины только и делают, что сажают щетину), прогрессом капиталистической эксплуатации (труд женщин и девочек дешевле). На этом примере особенно ярко сказывается, что работа на дому нисколько не устраняет понятия капиталистической мануфактуры, а, напротив, иногда является даже признаком её дальнейшего развития.

7. Производства по обработке минеральных продуктов

В отделе керамических производств пример капиталистической мануфактуры дают нам промыслы Гжельского района (округ из 25 деревень Бронницкого и Богородского уездов Московской губернии). Статистические данные о них вошли в нашу таблицу мелких промыслов. Из этих данных видно, что, несмотря на все громадные различия между тремя гжельскими промыслами: горшечным, фарфоровым и живописным, — переходы между отдельными разрядами заведений в каждом промысле сглаживают эти различия, и мы получаем целый ряд мастерских, последовательно увеличивающихся по размерам. Вот среднее число рабочих на одно заведение по разрядам этих трёх промыслов: 2,4-4,3—8,4—4,4—7,9—13,5—18—69—226,4. То есть от самой мелкой мастерской ряд доходит до самой крупной. Принадлежность крупных заведений к капиталистической мануфактуре (поскольку они не ввели машин, не перешли в фабрики) стоит вне сомнения, но важно не только это, а и тот факт, что мелкие заведения связаны с крупными, что мы видим тут один строй промышленности, а не отдельные мастерские то того, то другого типа экономической организации. «Гжель образует одно экономическое целое» (Исаев), и крупные мастерские района образовались медленно и постепенно, вырастая из мелких. Производство ручное[93] с значительным применением разделения труда: у горшечников мы видим точильщиков (специализирующихся по видам посуды), рабочих, обжигающих продукт, и пр., а иногда ещё особого работника для приготовления красок. У фарфоровых заводчиков разделение труда чрезвычайно мелко: мололыцики, точильщики, подавальщики, горновщики, живописцы и т. д. Точильщики специализируются даже на отдельных видах посуды (в одном случае разделение труда повышает производительность работы на 25%). Живописные мастерские работают на фарфоровых заводчиков, будучи, след., лишь отделениями их мануфактуры, исполняющими особую детальную операцию. Характерно для сложившейся капиталистической мануфактуры, что специальностью становится здесь и физическая сила. Так, в Гжели некоторые деревни заняты (чуть не поголовно) копанием глины; для тяжёлых и не требующих особенного искусства работ (работа молольщика) употребляются почти исключительно пришлые рабочие Тульской и Рязанской губерний, превосходящие слабосильных гжельцев силой и крепостью. В большом ходу расплата товарами. Земледелие в плохом положении. «Гжельцы — выродившееся поколение» — слабогруды, узки в плечах, малосильны, живописцы рано теряют зрение и т. д. Капиталистическое разделение труда дробит человека и уродует его. Рабочий день — 12—13 часов.

8. Производства по обработке металлов. Павловские промыслы

Знаменитые павловские сталеслесарные промыслы охватывают целый район Горбатовского уезда Нижегородской губернии и Муромского уезда Владимирской губернии. Происхождение этих промыслов очень древнее: Смирнов указывает, что ещё в 1621 г. в Павлове было (по писцовой книге) 11 кузниц[94]. К половине 19 века эти промыслы представляли уже из себя широко раскинувшуюся сеть вполне сложившихся капиталистических отношений. После реформы промыслы данного района продолжали развиваться и вширь и вглубь. По земской переписи 1889 г. в Горбатовском уезде было занято промыслом в 13 волостях и 119 селениях 5953 двора, 6570 работников мужск. пола (54% всего числа работников в этих селениях) и 2741 чел. стариков, подростков и женщин, всего 9311 человек. В Муромском у. г. Григорьев считал в 1881 г. 6 промысловых волостей, 66 селений, 1545 дворов и 2205 работников мужск. пола (39% всего числа работников в этих селениях). Образовались не только крупные, не занимающиеся земледелием, промысловые сёла (Павлово, Ворсма), но и окрестные крестьяне отвлекались от земледелия: вне Павлово и Ворсмы в Горбатовском уезде было занято промыслами 4492 работника, из которых 2357, т. е. более половины, не занимались земледелием. Жизнь таких центров, как Павлове, сложилась совершенно по-городскому, выработав несравненно более развитые потребности, более культурную обстановку, одежду, образ жизни и т. д., чем у окрестных «серых» земледельцев.

Обращаясь к вопросу об экономической организации павловских промыслов, мы должны прежде всего констатировать тот не подлежащий сомнению факт, что во главе «кустарей» стоят типичнейшие капиталистические мануфактуры. Напр., в заведении Завьяловых (которое уже в 60‑х годах занимало в мастерской свыше 100 рабочих, а теперь ввело и паровой двигатель) перочинный нож проходит через 8—9 рук: над ним работают — коваль, лезевщик, черепщик (обыкновенно на дому), закальщик, личелыцик, глянщица, отделывалыцик, направляль- щик, клейменщик. Это — широкая капиталистическая кооперация, основанная на разделении труда, причём значительная часть детальных рабочих занята не в мастерской капиталиста, а у себя на дому. Вот данные г. Лабзина (1866 г.) о крупнейших заведениях сёл Павлова, Ворсмы и Вачи во всех отраслях производства этого района: у 15 хозяев было 500 рабочих в заведениях и 1134 рабочих на стороне; всего 1634 чел., при сумме произв. 351,7 тыс. руб. В какой мере такая характеристика экономических отношений применима ко всему району в настоящее время, это видно из следующих данных:

Таким образом, очерченная нами организация промышленности преобладает во всех районах. В общем и целом, около трёх пятых всего числа рабочих заняты капиталистически. И здесь, след., мы видим, что мануфактура занимает главенствующее положение в общем строе промышленности[95] и подчиняет себе массы рабочих, не будучи, однако, в состоянии вырвать с корнем мелкое производство. Сравнительная живучесть этого последнего вполне объясняется, во-1‑х, тем, что в некоторые отрасли павловской промышленности совсем ещё не введено механическое производство (напр., в замочное дело); — во-2‑х, тем, что мелкий производитель защищает себя от падения такими средствами, от употребления которых он падает гораздо ниже, чем наёмный рабочий. Эти средства — удлинение рабочего дня, понижение жизненного уровня и уровня потребностей. «Та группа кустарей, которая работает на хозяев, подвержена меньшим колебаниям заработков» (Григорьев); у Завьялова, напр., всего меньше получает черенщик: «он работает дома, оттого и удовлетворяется низким заработком». Работающие «на фабрикантов» кустари «получают возможность заработать несколько больше средней выработки кустаря, несущего свой продукт на рынок. Увеличение заработка особенно заметно у рабочих, живущих на самих фабриках». Рабочий день на «фабриках» 14%—15 часов, maximum 16. «У кустарей же, работающих у себя дома, рабочий день всегда не менее 17 часов, а иногда доходит до 18 и даже до 19 часов в сутки» (ibid). Не было бы ничего удивительного, или бы закон 2‑го июня 1897 г.[96] вызвал здесь усиление работы на дому; давно бы пора подобным «кустарям» направить все свои заботы и усилия к тому, чтобы добиться от хозяев устройства фабрик! Пусть вспомнит также читатель знаменитый павловский «забор», «промен», «заклад жён» и тому подобные виды кабалы и личного унижения, которыми придавлен qnasi-самостоятельный мелкий производитель. К счастью, быстро развивающаяся крупная машинная индустрия не так легко мирится с этими худшими формами эксплуатации, как мануфактура. Забегая вперёд, приводим данные о росте фабричного производства в этом районе.

Таким образом мы видим, что всё большее и большее число рабочих стягивается в крупных заведениях, которые переходят к употреблению машин.

9. Другие производства по обработке металлов

К капиталистической мануфактуре относятся также промыслы села Безводного Нижегородской губернии и уезда. Это — тоже одно из промышленных сёл, большая часть жителей которого вовсе не занимается земледелием, и которое служит центром промыслового округа из нескольких селений. По земской переписи 1889 г., в Безводнинской волости (581 двор) 67,3% дворов не имели посева, 78,3% дворов было безлошадных, 82,4% дворов с промыслами, 57,7% дворов с грамотными и учащимися (против среднего по уезду 44,6%). Безводнинские промыслы состоят в изготовлении разных металлических изделий: цепей, уд, металлических полотен; размеры производства определялись в 2% млн. руб. в 1883 г., в 1% млн. руб. в 1888/89 г. Организация промысла — работа на хозяев из их материала, распределённая между рядом детальных рабочих, исполняемая отчасти в мастерских предпринимателей, отчасти на дому. Напр., в производстве уд различные операции исполняются «загибалыциком», «рубачами» (работают в особом помещении) и «пенюгалыциками (женщины и дети, завостривающие уды на дому), причём все эти рабочие работают за сдельную плату на капиталиста, и за- гибалыцик от себя отдаёт работу рубачам и пенюгалыцикам. «Вытягивание железной проволоки производится ныне посредством конных воротов; прежде проволоку тянули собиравшиеся сюда в большом количестве слепцы…» Одна из «специальностей» капиталистической мануфактуры! «По своей обстановке это производство резко отличается от всех остальных. Людям приходится работать в душной атмосфере, пропитанной зловредными испарениями от накапливающегося лошадиного кала». По тому же типу капиталистической мануфактуры организованы в Моск, губернии промыслы грохотоплётный, булавочный и канительный[97]. В этом последнем промысле в начале 80‑х годов считали 66 заведений с 670 рабочими (из них 79% наёмных) и с суммой произв. 368% тыс. руб., причём некоторые из этих капиталистических заведений попадали изредка и в число «фабрик и заводов».

Того же типа, по всей вероятности, организация слесарных промыслов Бурмакинской волости (и окрестных волостей) Ярославской губ. и уезда. По крайней мере мы видим здесь то же разделение труда (кузнецы, поддувалы, слесаря), то же широкое развитие наёмного труда (из 307 кузниц Бурмакинской волости 231 с наёмными рабочими), то же господство крупного капитала над всеми этими детальными рабочими (скупщики стоят во главе; на них работают кузнецы, на кузнецов — слесаря), то же соединение скупки с производством изделий в капиталистических мастерских, из которых некоторые попадают иногда в списки «фабрик и заводов».

В приложении к предыдущей главе были приведены статистические данные о подносном и медном промыслах Московской губ. (последний в районе, называемом «Загарье»). Из этих данных видно, что наёмный труд играет преобладающую роль в этих промыслах, что во главе их стоят такие крупные мастерские, в которых приходится в среднем по 18-23 наёмных рабочих на одно заведение и по 16-17 тыс. руб. производства. Если добавить к этому, что разделение труда применяется здесь в очень широких размерах, то станет ясно, что перед нами — капиталистическая мануфактура. «Мелкие промышленные единицы, составляющие аномалию при существующих условиях техники и разделения труда, могут держаться наряду с большими мастерскими только с помощью удлинения труда до его крайних пределов», — напр., у подносчиков до 19 часов. Рабочий день вообще здесь 13-15 часов, а у мелких хозяйчиков — 16-17 часов. В большом ходу расплата товаром (и в 1876 и в 1890 гг.). Добавим, что давнее существование промысла (он возник не позже начала 19 века), при широкой специализации занятий, выработало и в данном случае чрезвычайно искусных работников: загарцы славятся своим мастерством. В промысле появились и такие специальности, которые не требуют предварительной подготовки и доступны прямо малолетним рабочим. «Уже эта возможность — справедливо замечает г. Исаев — быть прямо малолетним рабочим и как бы выучиться ремеслу не учась, показывает, что дух ремесла, требующий воспитания рабочей силы, исчезает; простота многих детальных приёмов является признаком перехода ремесла в мануфактуру». Заметим только, что «дух ремесла» всегда до известной степени остаётся в мануфактуре, ибо базис её — то же ручное производство.

10 Ювелирное, самоварное и гармонное производства

Село Красное Костромской губернии и уезда — одно из тех промышленных сёл, которые являются обыкновенно центрами нашей «народной» капиталистической мануфактуры. Это большое село (в 1897 г. 2612 жит.) носит чисто городской характер, жители живут как мещане и земледелием не занимаются (за весьма немногими исключениями). Село Красное — центр ювелирного промысла, охватывающего 4 волости и 51 селение (в том числе Сидоровскую волость Нерехтского уезда) и в них 735 дворов и около 1706 работников. «Главными представителями промысла, — говорит г. Тилло, — бесспорно должны считаться крупные промышленники села Красного: купцы Путиловы, Мазовы, Сорокины, Чулковы и другие. Они покупают материал — золото, серебро, медь, содержат мастеров, скупают готовые изделия, дают заказы на работу по домам, доставляют образцы изделий и т. п.» (2043). У крупных промышленников есть мастерские — «рабочорни» (лаборатории), где куют и плавят металлы, раздаваемые потом в отделку «кустарям»; у них есть технические приспособления — «препы» (прессы, штампы для вырезывания вещиц), «бойни» (для оттискивания рисунков), «вальсы» (для вытягивания металла), верстаки и пр. Разделение труда широко применяется в производстве: «Работа каждого почти изделия проходит несколько рук по установившемуся порядку. Так, например, чтобы сделать серьги, серебро сдаётся сначала промышленником-хозяином в свою мастерскую, где его частью провальсуют и частью вытянут в проволоку; этот материал поступает затем по заказу к отдельному мастеру, у которого, если есть семья, исполнение данной работы разделится между несколькими лицами: один штампом выбьет из серебряной пластинки рисунок или форму серьги, другой — согнёт проволоку в колечко, которым серёжка входит в ухо, третий спаяет эти вещи, и, наконец, четвёртый отполирует готовую серёжку. Вся работа не трудна и не требует значительной подготовки, очень часто спайкой и полировкой занимаются женщины и дети с 7—8 лет» (2041)[98]. Рабочий день и здесь отличается непомерной продолжительностью, достигая обыкновенно 16-ти часов. Практикуется расплата припасами.

Нижеследующие статистические данные (опубликованные в самое последнее время местным пробирным инспектором) наглядно изображают экономический строй промысла:

«Обе первые группы (около двух третей всего числа мастеров) скорее можно приравнять не к кустарям, а к фабричным рабочим, работающим на дому». В высшей группе «наёмный труд встречается всё чаще и чаще… Мастера начинают уже прикупать чужие изделия», в высших слоях группы «скупка преобладает», и «четверо скупщиков вовсе не имеют мастерских».

Самоварный и гармонный промыслы города Тулы и его окрестностей представляют чрезвычайно типичные образчики капиталистической мануфактуры. Вообще «кустарные» промыслы этого района отличаются большой древностью: начало их восходит к XV веку. Особенное развитие они получили с половины 17 века; с этого времени г. Борисов считает 2‑й период развития тульских промыслов. В 1637 г. был построен первый чугунолитейный завод (голландцем Виниусом). Тульские оружейники образовывали особую кузнецкую слободу, составляли особое сословие, с особыми правами и привилегиями. В 1696 г. возникает в Туле первый чугунолитейный завод, устроенный выдающимся тульским кузнецом, и промысел переходит на Урал и в Сибирь[99]. С этого времени начинаемся 3‑й период в истории тульских промыслов. Мастера стали заводить свои заведения, обучая ремеслу и окрестных крестьян. В 1810-1820‑х годах возникли первые самоварные фабрики. «В 1825 г. в Туле уже насчитывалось 43 различные фабрики, принадлежавшие оружейникам, да и существующие в настоящее время почти все принадлежат бывшим когда-то оружейникам, а теперь тульским купцам». Здесь, следовательно, мы видим непосредственное преемство и связь между старыми цеховыми мастерами и принципалами позднейшей капиталистической мануфактуры. В 1864 г. тульские оружейники освобождены от крепостной зависимости и перечислены в мещане[100]; заработки упали вследствие сильной конкуренции деревенских кустарей (что вызвало и обратное переселение промышленников из города в деревню); рабочие обратились к промыслам: самоварному, замочному, ножевому, гармонному (первые тульские гармонии появились в 1830-1835 гг.).

Самоварный промысел организован в настоящее время следующим образом. Во главе стоят крупные капиталисты, владеющие мастерскими с десятками и сотнями наёмных рабочих, причём многие детальные операции они поручают также и рабочим на дому — как городским, так и сельским; эти исполнители детальных операций иногда сами ещё имеют мастерские с наёмными рабочими. Разумеется, наряду с крупными мастерскими есть и мелкие, со всеми последовательными ступенями зависимости от капиталистов. Разделение труда составляет общее основание всего строя этого производства. Процесс приготовления самовара делится на следующие отдельные операции: 1) складывание пластины меди в трубки (наводка); 2) спаивание их; 3) опилка швов; 4) приделка поддонок; 5) ковка изделий (так наз. «тяхтание»); 6) чистка внутренней стороны; 7) точка самоваров и шеек; 8) лужение; 9) пробивка прессом отдушин на поддонках и камфорках; 10) сборка самовара. Затем ещё отдельно стоит отливка медных мелких частей: а) формовка и б) отливка. При раздаче работы на дома, каждая из этих операций может составить особый «кустарный» промысел. Один из этих «промыслов» описал г. Борисов в VII вып. «Трудов куст. ком.». Промысел этот (наводильно-самоварный) состоит в том, что крестьяне исполняют за сдельную плату из материала купцов одну из описанных нами детальных операций. Кустари перешли в деревню работать из г. Тулы после 1861 г.: в деревне содержание дешевле и уровень потребностей ниже. Г-н Борисов справедливо объясняет эту живучесть «кустаря» сохранением ручной ковки самоваров: «деревенский кустарь всегда будет выгоднее для заказчика-фабриканта, потому что он работает на 10—20% дешевле, нежели городской ремесленник».

Размеры самоварного производства г. Борисов определял в 1882 г. приблизительно в 5 млн. руб. при 4—5 тыс. рабочих (кустарей тож). Фабрично-заводская статистика и в этом случае охватывает лишь частичку всей капиталистической мануфактуры. «Указатель» за 1879 г. считал в Тульской губ. 53 самоварные «фабрики» (все ручные) с 1479 раб. и с суммой произв. 836 тыс. руб. «Указ.» за 1890 г. — 162 фабрики — 2175 раб. — 1100 тыс. руб., причём, однако, в поимённый список введено лишь 50 фабрик (1 паровая) — 1326 раб. — 698 тыс. руб. Очевидно, что к «фабрикам» причислили на этот раз и сотню мелких заведений. Наконец, «Перечень» указывает - в 1894/95 г. — 25 фабрик (4 паровые) с 1202 раб. (+607 на стороне) и суммой произв. 1613 тыс. руб. В этих данных несравнимы (по указанной выше причине, а также вследствие смешения за прежние годы рабочих в заведении и на стороне) ни числа фабрик, ни числа рабочих. Несомненно лишь прогрессивное вытеснение мануфактуры крупной машинной индустрией: в 1879 г. 2 фабрики имели 100 и более рабочих; в 1890 г. — 2 (одна паровая), в 1894/95 г. — 4 (три паровые).

Совершенно такую же организацию имеет гармонный промысел, стоящий на более низкой стадии экономического развития[101]. «В производстве гармоний участвует более 10-ти отдельных специальностей»; изготовление различных частей гармонии или производство некоторых детальных операций составляет предмет отдельных, quasi-самостоятельных «кустарных» промыслов. «Во время затишья все кустари работают на фабрики или на более или менее значительные мастерские, от хозяев которых они и получают материал; во время же усиленного требования на гармонии появляется масса мелких производителей, которые скупают у кустарей отдельные части, сами собирают гармонии, относят их в местные лавки — магазины, где гармонии тогда очень охотно скупают». Г-н Борисов считал в 1882 г. в этом промысле 2-3 тыс. работников и сумму произв. ок. 4 млн. рублей; фабрично-заводская статистика указывала в 1879 г. две «фабрики» с 22 раб. — суммой произв. 5 тыс. руб.; в 1890 г. — 19 фабрик с 275 раб., суммой произв. 82 тыс. руб.; в 1894/95 г. — 1 фабрику с 23 рабочими (плюс 17 на стороне), с суммой произв. 20 тыс. руб. Паровые двигатели вовсе не применяются. Все эти скачки цифр указывают на чисто случайное выхватывание отдельных заведений, входящих составными частями в сложный организм капиталистической мануфактуры.

III ТЕХНИКА В МАНУФАКТУРЕ. РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ

Сделаем теперь выводы из изложенных данных и рассмотрим, характеризуют ли они действительно особую стадию развития капитализма в нашей промышленности.

Общей чертой всех рассмотренных нами промыслов является сохранение ручного производства и систематическое, широко проведённое разделение труда. Процесс производства распадается на несколько детальных операций, исполняемых различными специалистами-мастерами. Подготовка таких специалистов требует довольно продолжительного обучения, и потому естественным спутником мануфактуры является ученичество. Известно, что в общей обстановке товарного хозяйства и капитализма это явление ведёт к самым худшим видам личной зависимости и эксплуатации. Исчезновение ученичества связано с более высоким развитием мануфактуры и с образованием крупной машинной индустрии, когда машины уменьшают до minimum’a период обучения или когда выделяются столь простые детальные операции, что они доступны и детям (см. выше пример Загарья).

Сохранение ручного производства, как базиса мануфактуры, объясняет её сравнительную неподвижность, которая особенно бросается в глаза при сопоставлении её с фабрикой. Развитие и углубление разделения труда происходит весьма медленно, так что мануфактура целыми десятилетиями (и даже веками) сохраняет раз принятую форму: мы видели, что весьма многие из рассмотренных нами промыслов — весьма древнего происхождения, и тем не менее в большинстве их не наблюдалось до последнего времени никаких крупных переворотов в способах производства.

Что касается до разделения труда, то мы не станем повторять здесь общеизвестных положений теоретической экономии об его роли в процессе развития производительных сил труда. На базисе ручного производства иного прогресса техники, кроме как в форме разделения труда, и быть не могло. Отметим только два наиболее важных обстоятельства, выясняющих необходимость разделения труда, как подготовительной стадии к крупной машинной индустрии. Во-первых, только расчленение процесса производства на ряд самых простых чисто механических операций даёт возможность вводить машины, которые применяются сначала к простейшим операциям и лишь постепенно овладевают более сложными операциями. Напр., в ткацком деле механический станок уже давно подчинил себе производство простых тканей, тогда как шёлковое ткачество продолжает вестись преимущественно ручным способом; в слесарном деле машина применяется прежде всего к одной из простейших операций — шлифовке и т. п. Но это дробление производства на простейшие операции, — будучи необходимым подготовительным шагом к введению крупного машинного производства, — ведёт в то же время к росту мелких промыслов. Окрестное население получает возможность производить такие детальные операции у себя на дому, либо по заказу мануфактуристов из их материала (посадка щетины в щёточной мануфактуре, шитьё овчин, шуб, рукавиц, обуви и пр. в кожевенном производстве, правка гребней в гребенной мануфактуре, «наводка» самоваров и пр.), либо даже «самостоятельно» покупая материал, изготовляя отдельные части продукта и продавая их мануфактуристам (шляпный, экипажный, гармонный промысел и т. д.). Это кажется парадоксом: рост мелких (иногда даже «самостоятельных») промыслов, как выражение роста капиталистической мануфактуры, и тем не менее это — факт. «Самостоятельность» таких «кустарей» совершенно фиктивная. Их работа не могла бы производиться, их продукт не имел бы даже иногда никакой потребительной стоимости вне связи с другими детальными работами, с другими частичками продукта. А эту связь мог создать[102] и создал только крупный капитал, господствующий (в той или иной форме) над массой детальных рабочих. Одна из основных ошибок народнической экономии состоит в игнорировании или затушёвывании того факта, что деталыцик- «кустарь» является составной частью капиталистической мануфактуры.

Второе обстоятельство, которое необходимо особенно подчеркнуть, это — подготовление искусных рабочих мануфактурой. Крупная машинная индустрия не могла бы так быстро развиться в пореформенный период, если бы позади неё не стояла продолжительная эпоха подготовки рабочих мануфактурой. Напр., исследователи «кустарного» ткачества Покровского уезда Владимирской губ. отмечают замечательную «техническую умелость и опытность» ткачей Кудыкинской волости (в ней находится село Орехово и известные фабрики Морозовых): «нигде… мы не встречаем такой напряжённости в труде… здесь всегда практикуется строгое разделение труда между ткачом и шпульником… Прошлое… выработало в кудыкинцах… совершенные технические приёмы производства… умение ориентироваться при всевозможных затруднениях» («Пром. Влад. губ.»). «Нельзя строить фабрик в любом селении и в каком угодно числе», — читаем о шёлкоткачестве: «фабрика должна идти вслед за ткачом в те селения, где образовался путём отхода» (или, добавим, путём домашней работы) «контингент знакомых с делом работников» (там же). Такие заведения, как петербургская фабрика обуви (фабрика «Товарищество С. -Петербургского механического производства обуви»), не могли бы так быстро развиться, если бы, скажем, в районе села Кимры не выработались веками искусные рабочие, которые теперь ударились в отход; и т. д. Поэтому, между прочим, очень важное значение имеет образование мануфактурой целого ряда крупных районов, специализировавшихся на известном производстве и выработавших массы искусных рабочих[103].

Разделение труда в капиталистической мануфактуре ведёт к уродованию и калечению рабочего, — в том числе и деталыцика- «кустаря». Появляются виртуозы и калеки разделения труда, первые — как редкостные единицы, возбуждающие изумление исследователей; вторые — как массовое появление «кустарей» слабогрудых, с непомерно развитыми руками, с «односторонней горбатостью» и т. д., и т. д.[104]

IV ТЕРРИТОРИАЛЬНОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА II ОТДЕЛЕНИЕ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ ОТ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

В непосредственной связи с разделением труда вообще стоит, как было уже замечено, территориальное разделение труда, специализация отдельных районов на производстве одного продукта, иногда одного сорта продукта и даже известной части продукта. Преобладание ручного производства, существование массы мелких заведений, сохранение связи работника с землёй, приковывание мастера к известной специальности, всё это обусловливает неизбежно замкнутость отдельных промышленных округов мануфактуры; иногда эта местная замкнутость доходит до полной оторванности от остального мира, с которым имеют дело только купцы-хозяева.

В нижеследующей тираде г. Харизоменов недостаточно оценивает значение территориального разделения труда: «Громадные расстояния империи связаны с резкими различиями природных условий: одна местность богата лесом и зверем, другая — скотом, третья изобилует глиной и железом. Эти природные свойства определяли и характер промышленности. Большие расстояния и неудобства путей сообщения делали невозможной или крайне дорогой перевозку сырья. Вследствие этого по необходимости промысел должен был ютиться по той местности, где под руками был обильный сырой материал. Отсюда и произошла характерная черта нашей промышленности — специализация товарного производства по огромным и сплошным районам.

Территориальное разделение труда составляет характерную черту не нашей промышленности, а мануфактуры (и в России и в других странах); мелкие промыслы не вырабатывали таких широких районов, фабрика нарушила их замкнутость и облегчила перенесение в другие места заведений и масс рабочих. Мануфактура не только создаёт сплошные районы, но и вводит специализацию внутри таких районов (потоварное разделение труда). Наличность сырья в данной местности — отнюдь не обязательна для мануфактуры и вряд ли даже обычна для неё, ибо мануфактура предполагает уже довольно широкие торговые сношения.

В связи с описанными чертами мануфактуры стоит то обстоятельство, что этой стадии капиталистической эволюции свойственна особая форма отделения земледелия от промышленности. Наиболее типичным промышленником является теперь уже не крестьянин, а не занимающийся земледелием «мастеровой» (на другом полюсе — купец и хозяин мастерской). В большинстве случаев (как мы видели выше) организованные по типу мануфактуры промыслы имеют неземледельческие центры: или города или (гораздо чаще) сёла, жители которых почти не занимаются земледелием, и которые должны быть причислены к поселениям торгово-промышленного характера. Отделение промышленности от земледелия имеет здесь глубокие основания, коренящиеся и в технике мануфактуры, и в её экономике, и в её бытовых (или культурных) особенностях. Техника приковывает рабочего к одной специальности и поэтому делает его, с одной стороны, негодным для земледелия (слабосильным и пр.), с другой стороны, требует непрерывного и продолжительного занятия мастерством. Экономический строй мануфактуры характеризуется несравненно более глубокой дифференциацией промышленников, чем в мелких промыслах, — а мы видели, что в мелких промыслах параллельно с разложением в промышленности идёт разложение в земледелии. При том полном обнищании масс производителей, которое является условием и следствием мануфактуры, — её рабочий персонал не может рекрутироваться из мало-мальски исправных земледельцев. К культурным особенностям мануфактуры относится, во-1‑х, очень продолжительное (иногда вековое) существование промысла, кладугцее особый отпечаток на население; во-2‑х, более высокий жизненный уровень населения. Об этом последнем обстоятельстве мы скажем сейчас подробнее, но сначала заметим, что полного отделения промышленности от земледелия мануфактура не производит. При ручной технике крупные заведения не могут вытеснить совершенно мелких, особенно если мелкие кустари удлиняют рабочий день и понижают уровень своих потребностей: при таких условиях мануфактура, как мы видели, даже развивает мелкие промыслы. Естественно поэтому, что вокруг неземледельческого центра мануфактуры мы видим в большинстве случаев целый округ из земледельческих поселений, жители которых тоже занимаются промыслами. И в этом отношении, следовательно, рельефно сказывается переходный характер мануфактуры между мелким ручным производством и фабрикою. Если даже на Западе мануфактурный период капитализма не мог произвести полного отделения промышленных рабочих от земледелия («Das Kapital»), то в России, при сохранении многих учреждений, прикрепляющих крестьян к земле, такое отделение не могло не замедлиться. Поэтому, повторяем, наиболее типичным для русской капиталистической мануфактуры является неземледельческий центр, притягивающий к себе население из окрестных деревень, — жители которых полуземледельцы, полупромышленники, — и главенствующий над этими деревнями.

Особенно замечателен при этом факт более высокого культурного уровня населения в таких неземледельческих центрах. Более высокая грамотность, значительно более высокий уровень потребностей и жизни, резкое отделение себя от «серой» «деревни-матушки» — таковы обычные отличительные черты жителей в подобных центрах[105]. Понятно, какое громадное значение имеет этот факт, наглядно свидетельствующий о прогрессивной исторической роли капитализма и притом чисто «народного» капитализма, об «искусственности» которого вряд ли бы решился говорить и самый ярый народник, ибо громадное большинство характеризуемых центров относится обыкновенно к «кустарной» промышленности! Переходный характер мануфактуры сказывается и здесь, так как преобразование духовного облика населения она только начинает, заканчивает же его лишь крупная машинная индустрия.

V ЭКОНОМИЧЕСКИЙ СТРОЙ МАНУФАКТУРЫ

Во всех рассмотренных нами промыслах, организованных по типу мануфактуры, громадная масса рабочих несамостоятельны, подчинены капиталу, получают только заработную плату, не владея ни сырым материалом, ни готовым продуктом. В сущности, громадное большинство рабочих в этих «промыслах» — наёмные рабочие, хотя это отношение никогда не достигает в мануфактуре той законченности и чистоты, которая свойственна фабрике. В мануфактуре с промышленным капиталом сплетается самыми разнообразными способами торговый, и зависимость работника от капиталиста приобретает массу форм и оттенков, начиная от работы по найму в чужой мастерской, продолжая домашней работой на «хозяина», кончая зависимостью по закупке сырья или сбыту продукта. Рядом с массой зависимых рабочих продолжает всегда держаться при мануфактуре более или менее значительное число quasi-самостоятельных производителей. Но вся эта пестрота форм зависимости только прикрывает ту основную черту мануфактуры, что здесь уже раскол между представителями труда и капитала проявляется во всей силе. Ко времени освобождения крестьян этот раскол в крупнейших центрах нашей мануфактуры был уже закреплён преемственностью нескольких поколений. Во всех вышерассмотренных «промыслах» мы видим массу населения, не имеющую никаких средств к жизни, кроме работы в зависимости от лиц имущего класса, а с другой стороны — небольшое меньшинство зажиточных промышленников, держащих в своих руках (в той или иной форме) почти всё производство района. Этот основной факт и сообщает нашей мануфактуре резко выраженный капиталистический характер, в отличие от предыдущей стадии. Зависимость от капитала и работа по найму были и там, но ни в какую прочную форму ещё не отливались, массы промышленников, массы населения ещё не охватывали, не вызывали раскола между различными группами участвующих в производстве лиц. И производство само сохраняет ещё в предыдущей стадии мелкие размеры — разница между хозяином и рабочим сравнительно мала, — крупных капиталистов (стоящих всегда во главе мануфактуры) почти нет, — нет и детальных рабочих, прикованных к одной операции и тем самым прикованных и к капиталу, объединяющему эти детальные операции в один производительный механизм.

Вот свидетельство одного старого писателя, рельефно подтверждающее эту характеристику данных, приведённых нами выше: «В селе Кимрах, как и в других так называемых богатых русских сёлах, напр., в Павлове, половина населения — нищие, питающиеся одною милостыней… Если работник заболел и ещё притом одинокий, то рискует на следующую неделю остаться без куска хлеба» (Н. Овсянников).

Таким образом, уже в 60‑х годах вполне обнаружилась основная черта в экономике нашей мануфактуры: противоположность между «богатством» целого ряда «знаменитых» «сёл» и полной пролетаризацией громадного большинства «кустарей». В связи с этой чертой стоит то обстоятельство, что наиболее типичные работники мануфактуры (именно совсем или почти порвавшие с землёй мастеровые) тяготеют уже к последующей, а не к предыдущей стадии капитализма, стоят ближе к работнику в крупной машинной индустрии, чем к крестьянину. Вышеприведённые данные о культурном уровне кустарей рельефно свидетельствуют об этом. Но на всю массу рабочего персонала мануфактуры нельзя распространить такого отзыва. Сохранение массы мелких заведений и мелких хозяйчиков, сохранение связи с землёй и чрезвычайно широкое развитие работы на дому, — всё это ведёт к тому, что весьма многие «кустари» в мануфактуре тяготеют ещё к крестьянству, к превращению в мелкого хозяйчика, к прошлому, а не к будущему, обольщают ещё себя всяческими иллюзиями о возможности (посредством крайнего напряжения работы, посредством бережливости и изворотливости) превратиться в самостоятельного хозяина.

Вот замечательно справедливая оценка этих мелкобуржуазных иллюзий, данная исследователем «кустарных промыслов» Владимирской губернии:

«Окончательная победа крупной промышленности над мелкой, объединение работников, рассыпанных по многочисленным светёлкам, в стенах одной шёлковой фабрики, составляет лишь вопрос времени, и чем скорее наступит эта победа, тем лучше для ткачей.

Современная организация шёлковой промышленности характеризуется неустойчивостью и неопределённостью экономических категорий, борьбою крупного производства с мелким и с земледелием. Эта борьба завлекает хозяйчика и ткача в волны ажитации, не давая им ничего, но отрывая от земледелия, втягивая в долги и обрушиваясь на них всею тяжестью во время застоя. Концентрация производства не понизит заработной платы ткача, но она сделает излишними переманивание и спаивание рабочих, привлечение их задатками, не соответствующими их годовому доходу. С ослаблением взаимной конкуренции, фабриканты потеряют интерес тратить значительные суммы, чтобы опутать ткача долгами. Притом крупное производство настолько ясно противополагает интересы фабриканта и работников, богатство одного и нищету других, что у ткача не может возникнуть стремления самому сделаться фабрикантом. Мелкое производство даёт ткачу не больше, чем крупное, но оно не имеет такого устойчивого характера, как последнее, и потому гораздо глубже развращает рабочего. Для ткача-кустарника рисуются какие-то фальшивые перспективы, он ждёт того момента, который позволит ему заправить собственный стан. Для достижения этого идеала он напрягает все усилия, входит в долги, ворует, лжёт, в своих сотоварищах видит уже не друзей по несчастью, а врагов, конкурентов на тот же жалкий стан, который рисуется ему в отдалённом будущем. Хозяйчик не понимает своего экономического убожества, заискивает перед скупщиками и фабрикантами, скрывает от товарищей места и условия закупки сырья и сбыта фабриката. Воображая себя самостоятельным хозяйчиком, он становится добровольным и жалким орудием, игрушкой в руках крупных торговцев. Не успев выбиться из грязи, заправив 3—4 стана, он уже говорит о тяжёлом положении хозяина, о лености и пьянстве ткачей, о необходимости обеспечить фабриканта от потери долгов. Хозяйчик — это ходячий принцип промышленного холопства, как в доброе старое время дворецкий и ключник были живым олицетворением крепостного холопства. Когда орудия производства не отделены вполне от производителя и последнему представляется возможность сделаться самостоятельным хозяином, когда экономическую пропасть между скупщиком и ткачом соединяют фабриканты, хозяйчики и заглоды, управляя и эксплуатируя низшие экономические категории и подвергаясь эксплуатации верхних; тогда общественное сознание работников затемняется, а их воображение развращается фикциями. Возникает конкуренция там, где должна быть солидарность, а интересы враждебных по существу экономических групп объединяются. Не ограничиваясь одной экономической эксплуатацией, современная организация шёлкового производства находит своих агентов среди эксплуатируемых и на них возлагает труд затемнять сознание и развращать сердца работников».

VI ТОРГОВЫЙ II ПРОМЫШЛЕННЫЙ КАПИТАЛ В МАНУФАКТУРЕ. «СКУПЩИК» II «ФАБРИКАНТ»

Из приведённых выше данных видно, что наряду с крупными капиталистическими мастерскими мы встречаем всегда на данной ступени развития капитализма весьма значительное количество мелких заведений; численно эти последние обыкновенно даже преобладают, играя однако совершенно подчинённую роль в общей сумме производства. Это сохранение (и даже, как мы видели выше, развитие) мелких заведений при мануфактуре есть явление вполне естественное. При ручном производстве крупные заведения не имеют решительного преимущества перед мелкими; разделение труда, создавая простейшие детальные операции, облегчает появление мелких мастерских. Поэтому типичным для капиталистической мануфактуры является именно небольшое число сравнительно крупных заведений наряду со значительный числом мелких. Есть ли какая-либо связь между теми и другими? Вышеразобранные данные не оставляют сомнения в том, что связь между ними самая тесная, что крупные заведения вырастают именно из этих мелких, что мелкие заведения составляют иногда лишь внешние отделения мануфактуры, что в громадном большинстве случаев связью между теми и другими служит торговый капитал, принадлежащий крупным хозяевам и подчиняющий себе мелких. Хозяин крупной мастерской должен вести в широких размерах закупку сырья и сбыт изделий; чем значительнее обороты его торговли, тем меньше становятся (на единицу продукта) расходы по закупке и продаже товара, по его браковке, хранению и пр. и пр., и вот является перепродажа материала в розницу мелким хозяйчикам, скупка их изделий, которые мануфактурист перепродаёт за свои собственные.

Прибавим к вышеизложенным ещё один пример. В мебельном промысле Московской губ. (свед. 1876 г. из книги г. Исаева) крупнейшие промышленники — Зенины, которые ввели производство дорогой мебели и «воспитали целые поколения искусных ремесленников». В 1845 г. они устроили свой пильный завод (в 1894/95 г. — 12 тыс. руб., 14 рабочих, паровой двигатель). Заметим, что всего в этом промысле считали 708 заведений, 1979 рабочих, из них 846 = 42,7% наёмных, и сумма произв. 459 тыс. руб. С начала 60‑х годов Зенины переходят к закупке материала оптом в Н. -Новгороде, покупают тёс вагонами по 13 руб. сотню, продавая мелким кустарям по 18-20 руб. В 7 деревнях (имеющих 116 работников) большинство продаёт мебель Зенину, имеющему в Москве склад мебели и фанер с оборотом до 40 тыс. руб. (устроен в 1874 г.). На Зениных работает до 20 одиночек.

Если с этими операциями продажи сырья и покупки изделий соединяется (как это нередко бывает) кабала и ростовщичество, если мелкий хозяин берёт материал в долг, сдаёт изделия за долг, то крупный мануфактурист получает такую высокую прибыль на свой капитал, которую он никогда бы не мог взять с наёмных рабочих. Разделение труда даёт новый толчок развитию таких отношений зависимости мелких хозяев от крупных: последние либо раздают материал по домам на выделку (или для производства известных детальных операций), либо скупают у «кустарей» части продукта, особые сорта продукта и т. д. Одним словом, самая тесная и. неразрывная связь между торговым и промышленным капиталом есть одна из наиболее характерных особенностей мануфактуры. «Скупщик» почти всегда переплетается здесь с мануфактуристом («фабрикантом», по ходячему, неправильному словоупотреблению, относящему всякую более или менее крупную мастерскую к «фабрике»). Поэтому в громадном большинстве случаев данные о размерах производства крупных заведений не дают ещё никакого представления об их действительном значении в наших «кустарных промыслах»[106], ибо хозяева таких заведений распоряжаются не только трудом рабочих в своих заведениях, но и трудом массы домашних рабочих и даже (de facto) трудом массы quasi-самостоятельных мелких хозяйчиков, по отношению к которым они являются «скупщиками». На данных о русской мануфактуре обнаруживается, таким образом, особенно рельефно тот установленный автором «Капитала» закон, что степень развития торгового капитала обратно пропорциональна степени развития промышленного капитала («Капитал»), И действительно, мы можем охарактеризовать все описанные в § II промыслы следующим образом: чем меньше в них крупных мастерских, тем сильнее развита «скупка», и наоборот, меняется только форма капитала, главенствующего и в том и в другом случае и ставящего «самостоятельного» кустаря в положение, зачастую несравненно худшее, чем положение наёмного рабочего.

Основная ошибка народнической экономии и состоит в том, что она игнорирует или затушёвывает связь между крупными и мелкими заведениями, с одной стороны, и между торговым и промышленным капиталом, с другой стороны. «Фабрикант Павловского района не более как осложнённый вид скупщика», — говорит г. Григорьев. Это справедливо по отношению не к одному Павлову, но и к большинству промыслов, организованных по типу капиталистической мануфактуры; справедливо и обратное положение: скупщик в мануфактуре есть осложнённый вид «фабриканта»; в этом, между прочим, состоит одно из существенных отличий скупщика в мануфактуре от скупщика в мелких крестьянских промыслах. Но видеть в этом факте связи между «скупщиком» и «фабрикантом» какой-то довод в пользу мелкой промышленности (как думает г. Григорьев и многие другие народники), значит делать совершенно произвольное заключение, насилуя факты в угоду предвзятой идеи. Целый ряд данных свидетельствует, как мы видели, о том, что присоединение торгового капитала к промышленному в громадной степени ухудшает положение непосредственного производителя сравнительно с положением наёмного рабочего, удлиняет его рабочий день, понижает его заработки, задерживает экономическое и культурное развитие.

VII КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ РАБОТА НА ДОМУ, КАК ПРИДАТОК МАНУФАКТУРЫ

Капиталистическая работа на дому, — т. е. домашняя переработка за сдельную плату материала, полученного от предпринимателя, — встречается, как было указано в предыдущей главе, и в мелких крестьянских промыслах. Ниже мы увидим, что она встречается (и в широких размерах) также наряду с фабрикой, т. е. крупной машинной индустрией. Таким образом, капиталистическая работа на дому встречается на всех стадиях развития капитализма в промышленности, но наиболее характерна она именно для мануфактуры. И мелкие крестьянские промыслы, и крупная машинная индустрия очень легко обходятся без работы на дому. Мануфактурный же период развития капитализма, — со свойственным ему сохранением связи работника с землёй, с обилием мелких заведений вокруг крупных — трудно, почти невозможно себе представить без раздачи работы по домам[107]. И русские данные, действительно, свидетельствуют, как мы видели, о том, что в промыслах, организованных по типу капиталистической мануфактуры, раздача работы на дома практикуется в особенно широких размерах. Вот почему мы считаем наиболее правильным именно в этой главе рассмотреть характерные особенности капиталистической работы на дому, хотя некоторые из приводимых ниже примеров и не могут быть приурочены специально к мануфактуре.

Укажем прежде всего на обилие посредников между капиталистом и работником при домашней работе. Крупный предприниматель не может сам раздавать материал сотням и тысячам рабочих, разбросанных иногда в разных селениях; необходимо появление посредников (в некоторых случаях даже иерархии посредников), которые берут материал оптом и раздают по мелочам. Получается настоящая sweating system, система вышибания пота, система наиболее напряжённой эксплуатации: близко стоящий к работнику «мастерок» (или «светёлочник» или «торговка» в кружевном промысле и пр. и пр.) умеет пользоваться даже особенными случаями нужды последнего и изыскивает такие приёмы эксплуатации, которые были бы немыслимы в крупном заведении, которые абсолютно устраняют возможность какого-либо контроля и надзора[108].

Наряду с sweating system и, пожалуй, как одну из форм её, следует поставить truck-system, расплату припасами, которая преследуется на фабриках и продолжает царить в кустарных промыслах, особенно при раздаче работы на дома. Выше, при описании отдельных промыслов, приведены были примеры этого распространённого явления.

Далее, капиталистическая работа на дому неизбежно связана с чрезвычайно антигигиенической обстановкой работы. Полная нищета работника, полная невозможность регулировать какими-либо правилами условия работы, соединение жилого и рабочего помещения, — таковы те условия, которые превращают квартиры занятых на дому рабочих в очаги санитарных безобразии и профессиональных болезней. В крупных заведениях возможна ещё борьба против аналогичных явлений, домашняя же работа является в этом отношении наиболее «либеральным» видом капиталистической эксплуатации.

Непомерная длина рабочего дня — также одно из необходимых свойств домашней работы на капиталиста и мелких промыслов вообще. Выше были уже приведены некоторые примеры сравнительной длины рабочего дня на «фабриках» и у «кустарей».

Привлечение к производству женщин и детей с самого раннего возраста наблюдается почти всегда при домашней работе. Для иллюстрации приводим некоторые данные из описания женских промыслов в Московской губ. Размоткой бумаги занято 10 004 женщины; дети начинают работать с 5—6 лет (!), дневной заработок — 10 коп., годовой — 17 руб. Рабочий день в женских промыслах вообще доходит до 18 часов. В вязальном промысле начинают работать с 6 лет, дневной заработок — 10 коп.; годовой — 22 руб. Итоги женских промыслов: работниц 37 514; начинают работать с 5—6 лет (в 6 промыслах из 19, причём эти 6 промыслов дают 32 400 работниц); средний дневной заработок — 13 коп., годовой — 26 р. 20 к.

Одна из наиболее вредных сторон капиталистической работы на дому состоит в том, что она ведёт к понижению уровня потребностей работника. Предприниматель получает возможность выбирать себе рабочих в таких захолустьях, где жизненный уровень населения стоит особенно низко и где связь с землёй позволяет работать за бесценок. Напр., хозяин деревенского чулочного заведения объясняет, что в Москве дороги квартиры, да мастериц «нужно кормить белым хлебом… А у нас работают в своей же избе, едят чёрный хлеб… Ну, как же Москве с нами тягаться?» («Сборник стат. свед. по Моск. губ.»). В промысле размотки бумаги чрезвычайная дешевизна заработной платы объясняется тем, что для крестьянских жён, дочерей и т. д. это лишь подсобный заработок. «Таким образом, существующая система этого производства для лиц, живущих исключительно заработком от него, понижает заработную плату до невозможного, заставляет её для лиц, живущих исключительно фабричным трудом, спускаться ниже minimum’a потребностей, или же задерживает поднятие уровня последних. И то, и другое создаёт крайне ненормальные условия». «Фабрика ищет дешёвого ткача, — говорит г. Харизоменов, — и такого она находит в его родной деревне, вдали от центров промышленности… Понижение заработной платы от центров промышленности к периферии — факт, не подлежащий сомнению». Предприниматели, следовательно, прекрасно умеют пользоваться теми условиями, которые искусственно задерживают население в деревнях.

Раздроблённость рабочих на дому — не менее вредная сторона этой системы. Вот рельефная характеристика этой стороны дела, исходящая от самих скупщиков: «Операции тех и других» (мелких и крупных скупщиков гвоздей у тверских кузнецов) «построены на одних началах — при заборе гвоздей расплачиваться частью деньгами, частью железом и всегда иметь кузнецов для большей сговорчивости у себя на дому». В этих словах заключается нехитрая разгадка «жизненности» нашей «кустарной» промышленности!

Раздроблённость рабочих на дому и обилие посредников естественно ведёт к процветанию кабалы, ко всяким формам личной зависимости, сопровождающим обыкновенно «патриархальные» отношения в деревенских захолустьях. Долги рабочих хозяевам — самое распространённое явление в «кустарных» промыслах вообще, и при домашней работе в частности[109]. Работник обыкновенно не только Lohnsklave (наёмный раб. Ред.), но и Schuldsklave (долговой раб. Ред.). Выше были указаны некоторые примеры того положения, в которое ставит рабочего «патриархальность» деревенских отношений.

Переходя от характеристики капиталистической работы на дому к условиям её распространения, необходимо отметить прежде всего связь этой системы с прикреплением крестьян к наделу. Отсутствие свободы передвижения, необходимость нести иногда денежные потери для того, чтобы развязаться с землёй (именно, когда платежи за землю превышают доходность с неё, так что сдающий надел в аренду приплачивает от себя арендатору), сословная замкнутость крестьянской общины — всё это искусственно расширяет область применения капиталистической домашней работы, искусственно привязывает крестьянина к этим худшим формам эксплуатации. Устарелые учреждения и насквозь пропитанные сословностью аграрные порядки оказывают, таким образом, самое вредное влияние и в земледелии, и в промышленности, задерживая технически отсталые формы производства, связанные с наибольшим развитием кабалы и личной зависимости, с наиболее тяжёлым и наиболее беспомощным положением трудящихся[110].

Далее, несомненна также связь домашней работы на капиталистов с разложением крестьянства. Широкое распространение домашней работы предполагает два условия: 1) наличность массового сельского пролетариата, который должен продавать свою рабочую силу и притом дёшево продавать; 2) наличность хорошо знакомых с местными условиями зажиточных крестьян, которые бы могли взять на себя роль агентов при раздаче работы. Присланный торговцем приказчик далеко не всегда сумеет исполнить эту роль (особенно в более или менее сложных промыслах) и вряд ли когда-либо в состоянии исполнить её так «артистически», как местный крестьянин, «свой брат». Крупные предприниматели, вероятно, не могли бы осуществить и половинной части своих операций по раздаче работы на дома, если бы они не имели в своём распоряжении целую армию мелких предпринимателей, которым можно доверить товар в долг или сдать на комиссию и которые жадно хватаются за всякий случай расширить свои маленькие торговые операции.

Наконец, в высшей степени важно указать значение капиталистической работы на дому в теории избыточного населения, создаваемого капитализмом. Никто не разговаривал так много об «освобождении» рабочих русским капитализмом, как гг. В. В., Н. —он и прочие народники, и никто из них не потрудился, однако, проанализировать те конкретные формы «резервной армии» рабочих, которые создавались и создаются в России в пореформенную эпоху. Никто из народников и не заметил той мелочи, что домашние рабочие составляют едва ли не самую крупную часть нашей «резервной армии» капитализма[111]. Посредством раздачи работы на дома предприниматели получают возможность немедленно увеличивать размеры производства до желаемых размеров, не затрачивая значительных капиталов и значительного времени на постройку мастерских и т. п.[112] А такое немедленное расширение производства очень часто предписывается условиями рынка, когда усиленный спрос является вследствие оживления какой-либо крупной отрасли промышленности (напр., железнодорожного строительства) или вследствие таких обстоятельств, как война и т. п. Поэтому другую сторону того процесса, который мы охарактеризовали во II главе как образование миллионов сельскохозяйственного пролетариата, представляет из себя, между прочим, громадное развитие в пореформенную эпоху капиталистической работы на дому. «Куда же делись руки, освобождённые от занятий домашнего, в строгом смысле натурального, хозяйства, имевшего в виду свою семью и немногочисленных потребителей соседнего базара? Фабрики, переполненные рабочими, быстрое расширение крупного домашнего производства дают ясный ответ». Как велико должно быть в настоящее время в России число рабочих, занятых на дому предпринимателями в промышленности, это будет видно из цифр, приводимых в следующем параграфе.

VIII ЧТО ТАКОЕ «КУСТАРНАЯ» ПРОМЫШЛЕННОСТЬ?

В двух предыдущих главах мы имели дело главным образом с той промышленностью, которую у нас принято называть «кустарною»; можно попытаться теперь дать ответ на поставленный в заголовке вопрос.

Начнём с некоторых статистических данных, чтобы судить о том, какие именно из анализированных выше форм промышленности фигурируют в литературе в общей массе «кустарных промыслов».

Московские статистики, в заключение своего исследования крестьянских «промыслов», подвели итоги всем и всяческим неземледельческим занятиям. Насчитали 141 329 чел. в местных промыслах (изготовляющих товары), причём однако сюда попали и ремесленники (часть сапожников, стекольщиков и мн. др.), распиловщики леса и пр. и пр. Не менее 87‑ми тысяч из них представляют из себя (по нашему подсчёту отдельных промыслов) рабочих на дому, занятых капиталистами. Наёмных рабочих по 54‑м промыслам, о которых мы могли свести данные, 17 566 из 29 446, т. е. 59,65%. По Владимирской губ. мы получили такие итоги: всего 18 286 работников в 31 промысле; из них 15 447 в промыслах с господством капиталистической работы на дому (в том числе 5504 наёмных рабочих, т. е. наймитов, так сказать, второй степени). Затем 150 сельских ремесленников (из них 45 наёмных) и 2689 мелких товаропроизводителей (из них 511 наёмных). Итог капиталистически занятых рабочих равен (15 447 + 45 + 511 =) 16 003, т. е. 87,5%. По Костромской губ. насчитывается 83 633 местных промышленника, из них 19 701 лесных рабочих (тоже «кустари»!), 29 564 чел. домашних рабочих на капиталистов; около 19 954 чел. в промыслах с преобладанием мелких товаропроизводителей и около 14 414 сельских ремесленников. По 9 уездам Вятской губ. насчитывается 60 019 местных промышленников; из них 9672 мельника и маслобойщика; 2032 — ремесленники чистого типа (окраска тканей); 14 928 — отчасти ремесленники, отчасти товаропроизводители с громадным преобладанием самостоятельного труда; 14 424 — в промыслах, отчасти подчинённых капиталу; 14 875 — в промыслах с полным подчинением капиталу; 4088 — в промыслах с полным преобладанием наёмного труда. По данным «Трудов» об остальных губерниях мы составили таблицу тех промыслов, об организации которых имеются более или менее подробные данные. Получили 97 промыслов с 107 957 работниками, суммой произв. 21 151 тыс. руб. Из них в промыслах с преобладанием наёмного труда и капиталистической работы на дому — 70 204 раб. (18 621 тыс. руб.); в промыслах, в которых наёмные рабочие и рабочие, занятые капиталистами на дому, составляют лишь меньшинство — 26935 раб. (1706 тыс. руб.); и, наконец, в промыслах с почти полным преобладанием самостоятельного труда — 10 818 раб. (824 тыс. руб.). По данным земско-статистических материалов о 7‑ми промыслах Горбатовского и Семёновского уездов Нижегородской губ. насчитывается 16 303 кустаря, из которых 4614 работают на базар; 8520 — «на хозяина» и 3169 в наёмных работниках; т. е. 11 689 капиталистически употребляемых рабочих. По данным пермской кустарной переписи 1894/95 г. из 26 тыс. кустарей — 6,5 тыс. (25%) наёмных рабочих и 5,2 тыс. (20%) работающих на скупщика, т. е. 45% капиталистически употребляемых рабочих[113].

Как ни отрывочны эти данные (других в нашем распоряжении не было), но они всё-таки ясно показывают, что, в общем и целом, в число «кустарей» попадает масса капиталистически употребляемых рабочих. Напр., работающих по домам на капиталистов насчитывается (по вышеприведённым данным) свыше 200 тыс. чел. Это по каким-нибудь 50-60 уездам, из которых далеко не все обследованы сколько-нибудь полно. Во всей России таких рабочих должно быть, вероятно, до двух миллионов человек[114]. Прибавляя же к ним наёмных рабочих у «кустарей», — число этих наёмных рабочих, как видно из вышеприведённых данных, вовсе не так мало, как у нас иногда думают, — мы должны признать, что цифра 2 млн. промышленных рабочих, капиталистически занятых вне так называемых «фабрик и заводов», есть скорее цифра минимальная.

На вопрос: «что такое кустарная промышленность?» изложенные в двух последних главах данные заставляют ответить так, что это — абсолютно непригодное для научного исследования понятие, под которое подводят обыкновенно все и всяческие формы промышленности, начиная от домашних промыслов и ремесла и кончая наёмной работой в очень крупных мануфактурах. Это смешение самых разнородных типов экономической организации, господствующее в массе описаний «кустарных промыслов»[115], было перенято без всякой критики и без всякого смысла экономистами-народниками, которые сделали гигантский шаг назад по сравнению, напр., с таким писателем, как Корсак, и воспользовались господствующей путаницей понятий для создания курьёзнейших теорий. «Кустарная промышленность» рассматривалась как нечто экономически однородное, само себе равное, и противополагалась (sic!) «капитализму», под которым, без дальних околичностей, разумели «фабрично-заводскую» промышленность. Возьмите, напр., г. Н. —она. На стр.79-ой «Очерков» вы прочтёте заглавие: «капитализация (?) промыслов»[116], и затем прямо, без всяких оговорок или пояснений, «данные о фабриках и заводах»… Простота, как видите, умилительная: «капитализм» = «фабрично-заводская промышленность», а фабрично-заводская промышленность = то, что значится под этим заголовком в официальных изданиях. И на основании столь глубокого «анализа» со счёта капитализма скидываются те массы капиталистически занятых рабочих, которые попадают в число «кустарей». На основании такого «анализа» совершенно обходится вопрос о различных формах промышленности в России. На основании такого «анализа» складывается один из самых нелепых и вредных предрассудков о противоположности нашей «кустарной» и нашей «фабрично-заводской» промышленности, об оторванности второй от первой, об «искусственности» «фабрично-заводской» промышленности и т. и. Это именно предрассудок, потому что никто никогда и не пытался даже прикоснуться к данным, которые по всем отраслям промышленности показывают самую тесную и неразрывную связь между «кустарной» и «фабрично-заводской» промышленностью.

Задача этой главы и состояла в том, чтобы показать, в чём именно состоит эта связь и какие именно особые черты техники, экономики и культуры представляет та форма промышленности, которая стоит в России между мелкой промышленностью и крупной машинной индустрией.

Вычитала: Мейер Ольга Николаевна, политэкономист Проверила: Туманова Татьяна Александровна, инженер

ГЛАВА VII РАЗВИТИЕ КРУПНОЙ МАШИННОЙ ИНДУСТРИИ

I НАУЧНОЕ ПОНЯТИЕ ФАБРИКИ И ЗНАЧЕНИЕ «ФАБРИЧНО-ЗАВОДСКОЙ» СТАТИСТИКИ

Переходя к крупной машинной (фабричной) промышленности, надо прежде всего установить, что научное понятие её вовсе не соответствует обыденному, ходячему значению этого термина. У нас в официальной статистике и в литературе вообще под фабрикой разумеют всякое более или менее крупное промышленное заведение с более или менее значительным числом наёмных рабочих. Теория же Маркса называет крупной машинной (фабричной) индустрией лишь определённую, именно высшую, ступень капитализма в промышленности. Основной и наиболее существенный признак этой стадии состоит в употреблении для производства системы машин («Das Kapital»). Переход от мануфактуры к фабрике знаменует полный технический переворот, ниспровергающий веками нажитое ручное искусство мастера, а за этим техническим переворотом неизбежно идёт самая крутая ломка общественных отношений производства, окончательный раскол между различными группами участвующих в производстве лиц, полный разрыв с традицией, обострение и расширение всех мрачных сторон капитализма, а вместе с тем и массовое обобществление труда капитализмом. Крупная машинная индустрия является, таким образом, последним словом капитализма, последним словом его отрицательных и «положительных моментов» (ibid).

Отсюда ясно, что именно переход от мануфактуры к фабрике имеет особенно важное значение в вопросе о развитии капитализма. Кто смешивает эти две стадии, тот лишает себя возможности понять преобразующую, прогрессивную роль капитализма. Именно эту ошибку делают наши экономисты-народники, которые, как мы уже видели, наивно отождествляют капитализм вообще с «фабрично-заводской» промышленностью, которые думают решить вопрос о «миссии капитализма» и даже о его «объединяющем значении» посредством простой справки с данными фабрично-заводской статистики. Но говоря уже о том, что в вопросах фабрично-заводской статистики эти писатели проявили (как мы подробно покажем ниже) удивительное невежество, — ещё более глубокая ошибка их состоит в поразительно шаблонном и узком понимании теории Маркса. Во-первых, смешно сводить вопрос о развитии крупной машинной индустрии к одной фабрично-заводской статистике. Это вопрос не только статистики, а вопрос о тех формах и стадиях, которые проходит развитие капитализма в промышленности данной страны. Лишь после того, как выяснена сущность этих форм и их отличительные особенности, — имеет смысл иллюстрировать развитие той или другой формы посредством обработанных надлежащим образом статистических данных. Если же ограничиваются данными отечественной статистики, то это неизбежно ведёт к смешению самых различных форм капитализма, к тому, что из-за деревьев не видят леса. Во-вторых, сводить всю миссию капитализма к увеличению числа «фабрично-заводских» рабочих — значит проявлять столь же глубокое понимание теории, какое проявил г. Михайловский, удивлявшийся, почему это толкуют люди об обобществлении труда капитализмом, когда всё это обобществление сводится-де к тому, что несколько сот или тысяч рабочих пилят, рубят, режут, строгают и т. д. в одном помещении.

Задача дальнейшего изложения двоякая: с одной стороны, мы подробно рассмотрим вопрос о состоянии нашей фабрично-заводской статистики и вопрос о пригодности её данных. Эта, в значительной части отрицательная, работа необходима ввиду того, что в нашей литературе прямо-таки злоупотребляют цифрами этой статистики. С другой стороны, мы разберём те данные, которые свидетельствуют о росте крупной машинной индустрии в пореформенную эпоху.

II НАША ФАБРИЧНО-ЗАВОДСКАЯ СТАТИСТИКА

Основным источником фабрично-заводской статистики в России служат ведомости, доставляемые ежегодно фабрикантами и заводчиками в департамент торговли и мануфактур, согласно требованиям закона, издание которого относится к самому началу текущего столетия[117]. Подробнейшие предписания закона о доставлении сведений фабрикантами являются лишь добрым пожеланием, и ф. -з. статистика остаётся до сих пор в своей старой чисто дореформенной организации, будучи простым придатком губернаторских отчётов. Нет никакого точного определения понятия «фабрика и завод», и потому органы губернской, и даже уездной, администрации применяют этот термин самым различным образом. Нет никакого центрального органа, который бы руководил правильным единообразным собиранием сведений и проверкой их. Распределение промышленных заведений между различными ведомствами (горным, д-том торговли и мануфактур, д-том неокладных сборов и т. д.) ещё более усиливает путаницу.

В приложении II (в 3‑м томе Полного собрания сочинений. Ред.) мы приводим те данные о нашей фабрично-заводской промышленности в пореформенную эпоху, которые имеются в официальных изданиях, именно за 1863-1879 и 1885-1891 годы. Данные эти относятся только к производствам, не обложенным акцизом, причём за разное время имеются сведения о различном числе производств (наибольшей полнотой отличаются данные 1864-1865 и 1885 и сл. годов); поэтому мы выделили 34 производства, о которых есть сведения за 1864-1879 и 1885-1890 годы, т. е. за 22 года. Чтобы судить о достоинстве этих данных, рассмотрим прежде всего важнейшие издания по нашей фабрично-заводской статистике. Начнём с 60‑х годов.

Составители фабрично-заводской статистики в 60‑х годах прекрасно сознавали крайнюю неудовлетворительность обрабатываемых ими данных. По их единогласному отзыву, числа рабочих и суммы производства значительно уменьшаются в показаниях фабрикантов; «не существует даже для разных губерний однообразного определения того, что должно считать фабрикой и заводом, так как многие губернии считают, например, в числе заводов и фабрик ветряные мельницы, сараи для обжигания кирпича и мелкие промышленные заведения, а другие выбрасывают их из расчёта, вследствие чего даже сравнительное показание об общем числе фабрик и заводов в разных губерниях теряет своё значение». Ещё более резкие отзывы делают Бушей, Бок и Тимирязев, указывая, кроме того, на включение в число фабричных рабочих — рабочих, занятых на дому; на то, что некоторые фабриканты показывают только рабочих, живущих на самой фабрике, и т. д. «Верной официальной статистики мануфактурной и заводской промышленности, — говорит г. Бушей, — нет и не будет до тех пор, пока не изменятся главные основания собирания первоначальных материалов». «В таблицы фабрик и заводов по многим производствам попало, очевидно по недоразумению, множество чисто ремесленных и кустарных заведений, вовсе лишённых заводского и фабричного характера». Ввиду этого редакция «Ежегодника» отказалась даже от подведения итогов по напечатанным данным, «не желая передавать публике неверные и явно преувеличенные цифры». Чтобы дать читателю точное представление о размерах этого явного преувеличения, обратимся к данным «Ежегодника», который выгодно отличается от всех остальных источников тем, что даёт поимённый список фабрик и заводов с суммой производства выше 1000 рублей. В настоящее время (с 1885 года) заведения с меньшей суммой производства исключаются из числа фабрик. Подсчёт этих мелких заведений по «Ежегоднику» показывает, что их вошло в общее число фабрик 2366 с 7327 рабочими и с суммой произв. 987 тыс. руб. всё же число фабрик, по «Ежегоднику», в 71 производстве: 6891 с 342 473 раб. и с суммой произв. 276 211 тыс. руб. След., мелкие заведения дают 34,3% всего числа заведений, 2,1% всего числа рабочих и 0,3% всей суммы производства. Само собой разумеется, что столь мелкие заведения (в среднем на одно заведение приходится немного более 3‑х рабочих и менее 500 руб. производства) нелепо считать фабриками, и что о сколько-нибудь полной регистрации их не может быть и речи. Мало того, что подобные заведения попадали по нашей статистике в число фабрик, — бывало даже так, что сотни кустарей совершенно искусственно и произвольно объединялись под видом одной «фабрики». Напр., тот же «Ежегодник» указывает в канатном производстве в Избыленской волости Горбатовского уезда Нижегородской губернии фабрику «крестьян Избыленской волости; рабочих 929, прядильных колёс 308; сумма произв. 100 400 руб.» (стр. 149); или в с. Ворсме того же уезда фабрика «временно-обязанных крестьян графа Шереметева; кузниц — 100, верстаков (при домах) — 250, точильных колёс конных — 3, ручных — 20; рабочих — 902; сумма произв. — 6610 руб.». Можно себе представить, какое понятие о действительности даёт такая статистика![118]

Особое место среди источников по ф. -з. статистике 60‑х годов занимает «Военно-статистич. сборник». Он приводит данные о всех заводах и фабриках Российской империи, включая горные и акцизные, и насчитывает в Европейской России в 1866 г. ни больше, ни меньше, как 70 631 фабрику, 829 573 рабочих и сумму произв. 583 317 тыс. руб.!! Эти курьёзные цифры получились, во-первых, благодаря тому, что они взяты не из ведомостей мин-ва фин., а из особых сведений Центрального стат, комитета (причём эти сведения ни в одном из изданий комитета напечатаны не были, и кем, как и когда они были собраны и обработаны, — неизвестно); во-вторых, благодаря тому, что составители «Военно-стат, сборника» нисколько не стеснялись относить к фабрикам самые мелкие заведения и притом дополняли основные сведения другими материалами: и сведениями д-та торговли и мануфактур, и сведениями интендантства, и сведениями артиллерийского и морского ведомства, и, наконец, сведениями «из самых разнообразных источников» (ibid)[119]. Поэтому, пользуясь данными «Военно-стат, сборника» для сравнения с современными данными, гг. Н. —он, Карышев и Каблуков проявили полное незнакомство с основными источниками нашей ф. -з. статистики и до последней степени некритическое отношение к этой статистике.

Во время прений в ИВЭ Обществе по поводу доклада М. И. Т. -Барановского, указавшего на полную ошибочность цифр «Военно-стат, сборника», некоторые лица заявляли, что если и есть ошибка в числе рабочих, то очень небольшая, 10-15%. Так говорил, напр., г. В. В. К нему «присоединился» г. В. Покровский, ограничившийся тоже одним голословным заявлением. Не сделав даже и попытки критически рассмотреть различные источники нашей фабрично-заводской статистики, эти лица и их сторонники отделывались общими местами о неудовлетворительности ф. -з. статистики, о том, что в последнее время её данные, будто бы, становятся точнее (??) и пр. Основной вопрос о грубой ошибке гг. Н. —она и Карышева, таким образом, просто затушёвывался, как заметил совершенно справедливо П. Б. Струве. Поэтому мы находим не лишним подсчитать те преувеличения в данных «Военно-стат, сборника», которые легко мог бы и должен бы был заметить всякий, внимательно относящийся к источникам. По 71‑му производству имеются параллельные данные за 1866 г. и м-ва финансов («Ежегодник м-ва фин.», I) и неизвестного происхождения («Военно-стат, сборник»). По этим производствам, за исключением металлургических, «Военно-стат, сборник» преувеличил число ф. -з. рабочих по Евр. России на 50 тыс. чел. Далее, по тем производствам, о которых «Ежегодник» дал лишь огульные цифры по империи, отказавшись от их детальной разработки ввиду «явного преувеличения» этих цифр, — «Военно-стат, сборник» насчитал ещё лишних рабочих 95 тыс. чел. По кирпичному производству преувеличено число рабочих minimum на 10 тыс. чел.; чтобы убедиться в этом, стоит сравнить погубернские данные «Военно-стат, сборника», а также данные «Сборника сведений и материалов по ведомству м-ва фин.» 1866 г. Nq 4 и 1867 г. N° 6. По металлургическим производствам «Военно-стат, сборник» преувеличил число рабочих на 86 тыс. чел., сравнительно с «Ежегодником», включив, очевидно, часть горных рабочих. По акцизным производствам преувеличение «Военно-стат, сборника» составляет, как мы покажем в следующем параграфе, ок. 40 тыс. чел. Итого преувеличение на 280 тыс. чел. Это минимальная и неполная цифра, ибо для проверки данных «Военно-стат, сборника» по всем производствам у нас нет материала. Можно судить поэтому о том, насколько осведомлены по данному вопросу лица, утверждающие, что ошибка гг. Н. —она и Карышева невелика!

В 1870‑х годах сделано было значительно меньше для сводки и обработки данных фабрично-заводской статистики, чем в 1860‑х. В «Ежегоднике м-ва фин.» напечатаны сведения по 40 только производствам (не обложенным акцизом) за 1867- 1879 годы, причём исключение остальных производств мотивировано «крайней неудовлетворительностью материала» о тех производствах, «которые связаны с сельскохозяйственным бытом или же составляют принадлежность ремесленных и кустарных промыслов». Самый ценный источник за 1870‑е годы — «Указатель фабрик и заводов» г. П. Орлова (1-ое издание, СПБ. 1881 г., сведения за 1879 год, взятые из тех же ведомостей, доставляемых фабрикантами в д-т торг, и мануф.). Это издание даёт поимённый перечень всех заведений с суммой производства не менее 2 тыс. руб. Остальные заведения, как мелкие и неотделимые от кустарных, не внесены в поимённый список, но вошли в те итоговые данные, которые приводит «Указатель». Так как особых итогов о заведениях с суммой производства в 2 тыс. руб. и более не дано, то общие данные «Указателя» точно так же, как и прежние издания, смешивают мелкие заведения с крупными, причём в разных производствах и разных губерниях неодинаковое число мелких заведений попадает (чисто случайно, разумеется) в статистику. Относительно производств, соприкасающихся с сельским хозяйством, «Указ.» повторяет оговорку «Ежегодника», отказываясь определять «даже приблизительные итоги» (курсив автора) их вследствие неточности и неполноты данных. Это суждение (как увидим ниже, вполне справедливое) не помешало однако включению в общие итоги «Указателя» всех этих особенно недостоверных данных, смешанных таким образом с данными, сравнительно достоверными. Приводим общие данные «Указателя» по Евр. России, заметив, что эти данные обнимают, в отличие от предыдущих, и производства, обложенные акцизом (2-ое издание «Указ.», 1887 г., даёт сведения за 1884 г.; 3‑е, 1894 г., за 1890 г.):

Мы ниже покажем, что в действительности вовсе не было того уменьшения числа фабрик, на которое указывают эти данные, всё дело в том, что в разное время различное число мелких заведений попадало в число фабрик. Напр., заведений с суммой произв. выше 1000 руб. считалось в 1884 г. — 19 277, а в 1890 г. — 21 124; с суммой произв. в 2 тыс. руб. и более: в 1884 г. — 11 509, а в 1890 г. — 17 642.

С 1889 года департамент торг, и мануф. начал издавать особыми изданиями «Своды данных о фабрично-заводской промышленности России» (за 1885 и следующие годы). Данные эти основаны на том же материале (ведомости фабрикантов), причём разработка его далеко не удовлетворительна, уступая обработке данных в названных выше изданиях 60‑х годов. Единственное улучшение состоит в том, что мелкие заведения, т. е. имеющие сумму производства ниже 1000 руб., исключаются из числа фабрик и заводов, и сведения об этих мелких заведениях приводятся отдельно, без распределения по производствам[120].

Конечно, такой признак «фабрики» совершенно не достаточен: о полной регистрации заведений с суммой произв. выше 1000 руб. не может быть и речи при современных способах собирания сведений; выделение «фабрик» по производствам, связанным с сельским хозяйством, делается чисто случайно, напр., мельницы водяные и ветряные по одним губерниям и в одни годы считаются в числе фабрик, по другим — нет. Составитель статьи «Главные итоги ф. -з. промышленности России за 1885—1887 годы» (в «Своде» за эти годы) впадает неоднократно в ошибки, упуская из виду неоднородность и несравнимость данных по разным губерниям. Наконец, добавим к характеристике «Сводов», что до 1891 г. включительно они обнимали лишь производства, не обложенные акцизом, а с 1892 года — все производства, включая и горные и акцизные; при этом не выделены особо данные, которые были бы сравнимы с прежними данными, и совершенно не пояснены приёмы включения горных заводов в общее число фабрик и заводов (напр., горнозаводская статистика никогда не давала стоимости производства горных заводов, а лишь количество продукта. Как определяли составители «Сводов» сумму производства, — неизвестно).

К 1880‑ым годам относится ещё один источник сведений о нашей фабрично-заводской промышленности, заслуживающий внимания по своим отрицательным качествам и потому, что именно его данными воспользовался г. Карышев. Это — «Сборник сведений по России за 1884/85 г.», показывающий в одной из своих таблиц «суммы производства по заводско-фабричной промышленности в Европейской России»; число фабрик и рабочих дано лишь для всей России, без погубернского распределения. Источник сведений — «данные отчётов гг. губернаторов». Данные охватывают все производства, и акцизные, и горные в том числе, причём по каждому производству вычисляется «среднее» число рабочих и сумма производства на один завод по всей Европейской России. Вот эти-то «средние» и принялся «анализировать» г. Карышев. Чтобы судить об их значении, сопоставим данные «Сборника» и «Свода» (для такого сопоставления надо откинуть из первых данных производства металлургические, акцизное, рыбное и «прочие»; останется 53 производства; данные по Европейской России):

Таким образом губернаторские отчёты зачислили в число «фабрик» десятки тысяч мелких сельскохозяйственных и кустарных заведений! Конечно, подобные заведения попадали в число фабрик совершенно случайного отдельным производствам, по отдельным губерниям и уездам. Вот примеры числа заводов по «Сборнику» и по «Своду» в некоторых производствах: скорняжное — 1205 и 259; кожевенное — 4079 и 2026; рогожно-кулевое — 562 и 55; крахмально-паточное — 1228 и 184; мукомольное — 17 765 и 3940; маслобойное — 9341 и 574; дегтярное — 3366 и 328; кирпичное — 5067 и 1488; гончарное и изразцовое — 2573 и 147. Можно себе представить, какого сорта получится «статистика», если судить о «размере предприятий» в нашей фабрично-заводской промышленности по «средним числам», основанным на подобном счислении «фабрик»! А г. Карышев судит именно таким образом, относя к крупной промышленности только те производства, по которым вышеупомянутое «среднее число» рабочих на один завод (по всей России) более ста. Посредством такого феноменального метода получается вывод, что только % всей суммы производства даёт «крупная промышленность, понимаемая в выше указанных размерах»!![121] Ниже мы покажем, что на деле фабрики с 100 и более рабочих концентрируют больше половины всей суммы производства нашей фабрично-заводской промышленности.

Заметим кстати, что данные местных губернских статистических комитетов (служащие для губернаторских отчётов) всегда характеризуются полнейшей неопределённостью понятия «фабрика и завод» и случайной регистрацией мелких заведений. Напр., по Смоленской губ., за 1893/94 г. одни уезды относили десятки мелких маслобоек к фабрикам, другие — ни одной; дегтярных «заводов» в губернии насчитано 152 (по «Указ.» за 1890 г. ни одного), с такой же случайной регистрацией по отдельным уездам и т. д. По Ярославской губ. в 90‑х годах местная статистика считала 3376 фабрик и заводов (против 472 по «Указ.» за 1890 г.), включая (по отдельным уездам) сотни мельниц, кузниц, мелких картофельных заводов и пр.

В самое последнее время наша фабрично-заводская статистика подверглась реформе, изменившей программу собирания сведений, изменившей понятие «фабрики и завода» (внесены новые признаки: наличность механического двигателя или числа рабочих не менее 15), привлёкшей к участию в собирании и проверке сведений фабричную инспекцию. Отсылаем читателя за подробностями к вышеназванной статье наших «Этюдов», где подробно разобран «Перечень фабрик и заводов»[122], составленный по новой программе, и где показано, что, несмотря на реформу, почти незаметно улучшения в нашей фабрично-заводской статистике; что понятие «фабрика и завод» осталось совершенно неопределённым; что данные по-прежнему сплошь да рядом совершенно случайны и требуют поэтому величайшей осторожности в обращении с ними[123].

Только правильная, европейски организованная, промышленная перепись может вывести нашу промышленную статистику из её хаотического состояния[124].

Из обзора нашей ф. -з. статистики следует, что данными её в громадном большинстве случаев нельзя пользоваться без особой обработки их и что главной целью этой обработки должно быть отделение сравнительно годного от абсолютно негодного. В следующем параграфе мы рассмотрим в этом отношении данные о важнейших производствах, а теперь поставим вопрос: увеличивается или уменьшается число фабрик в России? Главная трудность этого вопроса состоит в том, что понятие «фабрика» применяется в нашей фабрично-заводской статистике самым хаотическим образом; поэтому те отрицательные ответы на этот вопрос, которые давались иногда по данным фабрично-заводской статистики (напр., г. Карышевым), не могут иметь никакого значения. Необходимо прежде всего установить какой-либо точный признак понятия «фабрика», — без этого условия было бы нелепо иллюстрировать развитие крупной машинной индустрии данными о заведениях, в число которых в разное время попадали разные количества мелких мельниц, маслобоек, кирпичных сараев и пр. и пр. Возьмём таким признаком наличность числа рабочих в заведении не менее 16, и тогда мы увидим, что таких промышленных заведений в Европейской России в 1866 г. было maximum 2,5-3 тысячи, в 1879 г. их было около 4,5 тысячи, в 1890 г. — около 6 тысяч, в 1894/95 г. — около 6,4 тысячи, в 1903 г. — около 9 тысяч[125]. След., число фабрик в России в пореформенную эпоху увеличивается и притом увеличивается довольно быстро.

III РАЗБОР ИСТОРИКО-СТАТИСТИЧЕСКИХ ДАННЫХ О РАЗВИТИИ КРУПНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

Выше было уже замечено, что для суждения о развитии крупной промышленности по данным фабрично-заводской статистики необходимо выделить сравнительно годный материал в этой последней от абсолютно негодного. Рассмотрим с этой целью главнейшие производства нашей обрабатывающей промышленности.

1. Производства текстильные

Во главе производств по обработке шерсти стоит суконное, дающее в 1890 г. свыше 35 млн. руб. суммы производства и 45 тыс. рабочих. Историко-статистические данные об этом производстве показывают значительное уменьшение числа рабочих, именно с 72 638 в 1866 г. до 46 740 в 1890 г.[126] Для оценки этого явления надо принять во внимание, что до 1860‑х годов включительно суконное производство имело особую, оригинальную организацию: оно было сосредоточено в сравнительно крупных заведениях, которые однако отнюдь не относились к капиталистической фабричной индустрии, а были основаны на труде крепостных или временнообязанных крестьян. В обзорах «фабрично-заводской» промышленности 60‑х годов вы встретите поэтому разделение суконных фабрик на 1) помещичьи или дворянские и 2) купеческие. Первые производили преимущественно армейское сукно, причём казённые подряды распределялись поровну между фабриками по числу аппаратов. Обязательный труд обусловливал отсталость техники подобных заведений и употребление ими несравненно большего числа рабочих по сравнению с купеческими фабриками, основанными на вольнонаёмном труде[127]. Главное уменьшение числа рабочих в суконном производстве приходится именно на помещичьи губернии; так, в 13 помещичьих губерниях число рабочих с 32 921 уменьшилось до 14 539 (1866 и 1890 гг.), а в 5 купеческих губерниях (Московская, Гродненская, Лифляндская, Черниговская и С. -Петербургская) с 31 291 до 28 257. Ясно отсюда, что мы имеем здесь дело с двумя противоположными течениями, которые однако оба выражают развитие капитализма, именно: с одной стороны, упадок помещичьих заведений вотчинно-посессионного характера, с другой стороны, развитие чисто капиталистических фабрик из купеческих заведений. Значительное число рабочих в суконном производстве 60‑х годов вовсе не были фабричными рабочими в точном значении этого термина; это были зависимые крестьяне, работавшие на помещиков[128]. Суконное производство является примером того самобытного явления в русской истории, которое состоит в применении крепостного труда к промышленности. Так как мы ограничиваемся здесь пореформенной эпохой, то для нас достаточно вышеприведённых кратких указаний на отражение этого явления в фабрично-заводской статистике. Для суждения о развитии именно крупной машинной индустрии в данной отрасли приведём ещё следующие данные из статистики паровых двигателей: в 1875- 1878 гг. в Европейской России в шерстопрядильном и суконном производстве считалось 167 механических заведений с 209 пар. машинами в 4632 лош. силы, а в 1890 г. — 197 завед. с 341 пар. маш. в 6602 лош. силы. След., применение пара прогрессировало не очень быстро, что объясняется отчасти традициями помещичьих фабрик, отчасти вытеснением суконных тканей более дешёвыми камвольными шерстяными и смешанными тканями. В шерстоткацком производстве в 1875-1878 гг. было 7 механ. заведений с 20 пар. маш. в 303 лош. силы, а в 1890 г. — 28 мех. зав. с 61 пар. маш. в 1375 лош. сил.

Отметим ещё из производств по обработке шерсти войлочное, которое особенно рельефно показывает несравнимость данных ф. -з. статистики за разное время: в 1866 г. считали 77 фабрик с 295 раб., в 1890 г. — 57 с 1217 раб. Из первого числа на мелкие заведения с суммой произв. менее 2‑х тыс. руб. приходится 60 завед. с 137 раб., из второго — 1 завед. с 4 рабочими, 39 мелких заведений считаны в 1866 г. в Семёновском уезде Нижегородской губ., где и теперь сильно развит валяльный промысел, относимый однако к «кустарным», а не к «фабрично-заводским» производствам (см. гл.VI, § II, 2).

Далее, особенно выдающееся место среди текстильных производств занимают производства по обработке хлопка, дающие теперь свыше 200 тыс. рабочих. Здесь мы наблюдаем одну из самых крупных ошибок нашей фабрично-заводской статистики, именно: смешение с фабричными рабочими — капиталистически занятых рабочих на дому. Развитие крупной машинной индустрии состояло здесь (как и во многих других случаях) в стягивании домашних рабочих на фабрику. Понятно, в каком извращённом виде представится этот процесс, если к «фабрикам» будут причисляться раздаточные конторы и светёлки, если домашние рабочие будут смешиваться с фабричными! В 1866-ом году (по «Ежегоднику») мы насчитали до 22‑х тысяч домашних рабочих, включённых в число фабричных (причём это число далеко не полно, ибо по Московской губ. в «Ежегоднике», — видимо, по чисто случайным причинам, — опущены те примечания о «работе по сёлам», которые столь обильны по Владимирской губ.). В 1890 г. (по «Указателю») мы насчитали таких рабочих лишь около 9 тыс. Ясно, что цифры фабрично-заводской статистики (1866 г. — 59 тыс. рабочих на бумаготкацких фабриках, в 1890 г. — 75 тыс.) уменьшают то увеличение числа фабричных рабочих, которое происходило в действительности[129].

Вот данные о том, какие различные заведения попадали в разное время в число бумаготкацких «фабрик»[130]:

Таким образом, показываемое «статистикой» уменьшение числа «фабрик» означает, на самом деле, вытеснение контор и светёлок фабрикою. Иллюстрируем это на примере двух фабрик:

Следовательно, для суждения о развитии крупной машинной индустрии в данной отрасли всего удобнее взять данные о числе механических ткацких станков. В 1860‑х годах их было около 11 тыс., в 1890 — около 87 тыс. Крупная машинная индустрия развилась, следовательно, с громадной быстротой. В производстве бумажной пряжи и тканей считали в 1875—1878 гг. 148 механ. заводов, с 481 пар. машиной в 20 504 лош. силы, а в 1890 г. — 168 мех. зав. с 554 пар. маш. в 38 750 лош. сил.

Совершенно ту же самую ошибку делает наша статистика и относительно полотняного производства, неправильно показывая уменьшение числа ф. -з. рабочих (1866: 17 171; 1890: 15 497). На самом деле, в 1866 году у полотняных фабрикантов из 16 900 станков только 4749 были в заведении, остальные же 12 151 у светёлочников. В число фабричных рабочих попало, след., в 1866 г. ок. 12 тыс. домашних рабочих, а в 1890 г. лишь ок. 3 тыс. (подсчитано по «Указ.»). Число же механических ткацких станков возросло с 2263 в 1866 г. (подсчёт по «Военно-стат, сборнику») до 4041 в 1890 г., а веретён с 95 495 до 218 012. В производстве льняной пряжи, и тканей в 1875-1878 гг. было 28 мех. зав. с 47 пар. маш. в 1604 лош. силы, а в 1890-48 мех. зав. с 83 пар. маш. в 5027 лош. сил[131].

Наконец, из текстильных производств надо отметить ещё красильное, набивное и отделочное, в которых ф. -з. статистика смешивает с фабриками самые мелкие ремесленные заведения, имеющие по 1-2 рабочих и сумму производства в несколько сот рублей.[132] Понятно, что отсюда проистекает немалая путаница, затемняющая быстрый рост крупной машинной индустрии. Вот данные об этом росте: в производствах шерстомойном, красильном, белильном и аппретурном было в 1875—1878 гг. 80 мех. зав. с 255 пар. маш. в 2634 лош. силы, а в 1890 г. — 189 мех. зав. с 858 пар. маш. в 9100 лош. сил.

2. Производства по обработке дерева

В этом отделе наиболее достоверны данные о лесопильном производстве, хотя в прежнее время и сюда зачислялись мелкие заведения. Громадное развитие этого производства в пореформенную эпоху (1866 г.: 4 млн. руб.; 1890: 19 млн. руб.), сопровождавшееся значительным увеличением числа рабочих (4 и 15 тыс.) и числа паровых заведений (26 и 430), особенно интересно потому, что оно рельефно свидетельствует о росте лесопромышленности. Лесопильное производство составляет лишь одну из операций лесопромышленности, которая является необходимым спутником первых шагов крупной машинной индустрии.

Что касается до остальных производств этого отдела, мебельно-столярного, рогожного, смоло-дегтярного, то они отличаются особенно хаотичными данными фабрично-заводской статистики. Мелкие заведения, столь обильные в этих производствах, причислялись в прежнее время к «фабрикам» в произвольном количестве, да и теперь иногда причисляются.[133]

3. Производства химические, по обработке животных продуктов и керамические

Данные собственно по химическому производству отличаются сравнительной достоверностью. Вот сведения о его росте: в 1857 г. потреблялось в России химических продуктов на 14 млн. руб. (3,4 млн. руб. производство и 10,6 млн. руб. привоз); в 1880 г. — на 36% млн. руб. (7% млн. руб. произв. и 28% привоз); в 1890 г. — на 42,7 млн. руб. (16,1 млн. руб. произв. и 26,6 привоз).[134]

Эти данные особенно интересны потому, что химические производства имеют чрезвычайно важное значение, как изготовляющие вспомогательные материалы для крупной машинной индустрии, т. е. предметы производительного (а не личного) потребления. Относительно поташного и селитренного производства заметим, что числа фабрик недостоверны опять-таки вследствие включения мелких заведений.[135]

Промышленность по обработке сала характеризуется несомненным упадком в пореформенную эпоху. Так, сумма свечно-сального и салотопного производства считалась в 1866- 1868 гг. в 13,6 млн. руб., а в 1890 г. — в 5 млн. руб.[136]

Объясняется этот упадок растущим употреблением минеральных масел для освещения, вытесняющих старинные сальные свечи.

По кожевенному производству (1866: 2308 зав. с 11 463 раб., суммой произв. 14,6 млн. руб.; 1890 г.: 1621 зав. с 15 564 раб., суммой произв. 26,7 млн. руб.) статистика постоянно смешивает заводы и мелкие заведения. Сравнительно высокая стоимость материала, обусловливающая высокую сумму производства, и то обстоятельство, что это производство требует очень небольшого числа рабочих, делают особенно трудным разграничение кустарных и заводских предприятий. В 1890 г. в общее число заводов (1621) попало только 103 с суммой произв. менее 2 тыс. руб.; в 1879 г. — 2008 в общее число 3320;[137]

в 1866 г. из 2308 («Военно-стат, сборник» насчитал даже 3890!!) заводов 1042 имели сумму произв. менее 1000 руб. (на этих 1042 зав. было 2059 раб. и сумма произв. 474 тыс. руб.). Следовательно, число заводов возрастало, хотя фабрично-заводская статистика и показывает уменьшение их. Мелких же кожевенных заведений и теперь очень много: напр., издание мин-ва фин. «Фабрично-заводская промышленность и торговля России» считает ок. 9% тыс. кустарных заводов с 21 000 раб. и суммой произв. 12 млн. руб. Эти «кустарные» предприятия значительно крупнее, чем те, которые относились в 60‑х годах к «фабрично-заводским». Так как мелкие заведения попадают в число «фабрик и заводов» в неодинаковом количестве по разным губерниям и за различные годы, то к статистическим данным об этом производстве необходимо относиться с большой осторожностью. Статистика паровых двигателей считала в этом производстве в 1875-1878 гг. 28 мех. зав. с 33 пар. маш. в 488 лош. сил, а в 1890 г. было 66 мех. зав. с 82 пар. маш. в 1112 лош. сил. На этих 66 заводах сосредоточено 5522 рабочих (более трети всего числа) и сумма произв. 12,3 млн. руб. (46% всей суммы), так что концентрация производства очень значительна, и производительность труда в крупнейших заведениях несравненно выше среднего.[138]

Керамические производства распадаются на два разряда по характеру данных фабрично-заводской статистики: в одних почти не наблюдается смешения крупного производства с мелким. Поэтому данные статистики сравнительно достоверны. Сюда относятся производства: стеклянное, фарфоровое и фаянсовое, алебастровое и цементное. Особенно замечателен быстрый рост последнего производства, свидетельствуклций о развитии строительной промышленности: сумма произв. в 1866 г. считалась в 530 тыс. руб., в 1890 г. — 3826 тыс. руб.; механических заведений было 8 в 1875—1878 гг., 39 — в 1890 г. Наоборот, в производствах горшечном и кирпичном включение мелких заведений наблюдается в громадных размерах, и потому данные фабрично-заводской статистики особенно неудовлетворительны, особенно преувеличены за 60‑е и 70‑е годы. Напр., в горшечном производстве в 1879 г. считали 552 зав. с 1900 раб., суммой произв. 538 тыс. руб., в 1890 г. — 158 зав., 1978 раб., сумма произв. 919 тыс. Исключая мелкие заведения (с суммой произв. менее 2 тыс. руб.), получаем: 1879 г.: 70 зав. с 840 раб., суммой произв. 505 тыс. руб.; 1890 г.: 143 зав. с 1859 раб., суммой произв. 857 тыс. руб. То есть вместо показываемого статистикой уменьшения числа «фабрик» и застоя числа рабочих, на самом деле, произошло значительное увеличение того и другого. По кирпичному производству официальные данные за 1879 г. — 2627 зав. с 28800 раб., суммой произв. 6963 тыс. руб.; за 1890 г. — 1292 зав. с 24 334 раб., суммой произв. 7249 тыс. руб., а без мелких заведений (с суммой произв. менее 2 тыс. руб.) за 1879 г. — 518 зав. с 19 057 раб., суммой произв. 5625 тыс. руб.; за 1890 г. — 1096 зав. с 23 222 раб., суммой произв. 7240 тыс. руб.[139]

4. Производства металлургические

В фабрично-заводской статистике металлургических производств источником сбивчивости является, во-первых, включение мелких заведений (исключительно в 60‑х и 70‑х годах), а во-вторых, и главным образом, «подведомственность» горных заводов не департаменту торг, и мануф., а горному департаменту. Сведения м-ва финансов исключают обыкновенно «в принципе» горные заводы, но никаких единообразных и неизменных правил о выделении горных заводов из числа остальных никогда не было (да вряд ли и возможно бы создать их). Поэтому издания мин-ва фин. по фабрично-заводской статистике всегда включают отчасти и горные заводы, причём размер этого включения неодинаков в разных губерниях и за разные годы. Общие данные о том, как возрастало после реформы применение паровых двигателей к металлургии, мы приведём ниже, при рассмотрении горной промышленности.

5. Производства питательных продуктов

Эти производства заслуживают особенного внимания по интересующему нас вопросу, ибо сбивчивость данных фабрично-заводской статистики достигает здесь высшей степени. А в общем итоге нашей ф. -з. промышленности эти производства занимают видное место. Так, по «Указ.» за 1890 г. из всего числа по Евр. России 21 124 фабр, с 875 764 рабоч. при сумме произв. 1501 млн. руб., на долю этих производств падало 7095 фабрик с 45 тыс. раб. и суммой произв. 174 млн. руб. Дело в том, что главные производства этого отдела — мукомольное, крупяное и маслобойное — представляют из себя обработку сельскохозяйственных продуктов. Мелкие заведения, занятые этой обработкой, в России считаются сотнями и тысячами по каждой губернии, и так как никаких общеустановленных правил для выделения «фабрик и заводов» из числа этих заведений нет, то статистика и выхватывает совершенно случайно эти мелкие заведения. Число «фабрик и заводов» за разные годы и по разным губерниям делает поэтому чудовищные скачки. Вот, напр., числа заводов в мукомольном производстве за разные годы по разным источникам: 1865 г. — 857 («Сборник свед. и материалов по ведомству м-ва финансов»); 1866 г.: 2176 («Ежегодник»); 1866 г.: 18426 («Военно-стат. сборник»); 1885 г.: 3940 («Свод»); 17 765 («Сборник свед. по России»); 1889, 1890 и 1891 гг.: 5073, 5605 и 5201 («Свод»);[140]

1894/95 г.: 2308 («Перечень»), Из числа 5041 мельницы, считанных в 1892 г. («Свод»), было 803 паровые, 2907 водяных, 1323 ветряных и 8 конных! Одни губернии считали только паровые мельницы, другие — и водяные (в числе от 1 до 425), третьи (меньшинство) — и ветрянки (от 1 до 530) и конные. Можно себе представить, какое значение имеет такая статистика и выводы, основанные на доверчивом употреблении её данных! Очевидно, что для суждения о росте крупной машинной индустрии мы должны сначала установить определённый признак для понятия «фабрики». Берём за такой признак наличность парового двигателя: паровые мельницы — характерный спутник эпохи крупной машинной индустрии.[141]

Получим такую картину развития фабричного производства в этой отрасли:

50 губерний Европейской России[142]

По той же самой причине неудовлетворительна статистика маслобойного производства. Напр., в 1879 г. считалось 2450 заводов с 7207 раб., суммой произв. 6486 тыс. руб., а в 1890 г. 383 зав. с 4746 раб., суммой произв. 12 232 тыс. руб. Но это уменьшение числа заводов и числа рабочих только кажущееся. Если сделать данные за 1879 и 1890 гг. сравнимыми, т. е. исключить заведения с суммой произв. менее 2‑х тыс. руб. (не вошедшие в поимённые списки), то получим в 1879 г. 272 зав. с 2941 раб., суммой произв. 5771 тыс. руб., а в 1890 г. 379 зав. с 4741 раб., суммой произв. 12 232 тыс. руб. Что крупная машинная индустрия развивалась в этом производстве не менее быстро, чем в мукомольном, это видно, напр., из статистики паровых двигателей: в 1875-1878 гг. было 27 пар. заводов с 28 пар. маш. в 521 лош. силу, а в 1890 году — 113 мех. зав. с 116 пар. маш. в 1886 лош. сил.

Остальные производства данного отдела сравнительно мелки. Отметим, что, напр., в горчичном и рыбном производстве статистика 60‑х годов считала сотнями такие мелкие заведения, которые ничего общего не имеют с фабриками и в настоящее время не относятся к этим последним. В каких исправлениях нуждаются данные нашей фабрично-заводской статистики за разные годы, видно из следующего: за исключением мукомольного производства «Указ.» за 1879 г. считал в данном отделе 3555 зав. с 15 313 раб., а за 1890 г. — 1842 зав. с 19 159 раб. По 7 производствам (маслобойное, крахмальное, паточное, солодовенное, кондитерское, консервное и уксусное.) мелких заведений (с суммой произв. менее 2‑х тыс. руб.) включено в 1879 г. 2487 с 5176 раб., суммой произв. 916 тыс. руб., а в 1890 г. — семь заведений с десятью рабочими и с суммой произв. две тысячи рублей! Для сравнимости данных надо вычесть, след., в одном случае пять тысяч рабочих, в другом — десять человек!

6. Производства акцизные и остальные

В некоторых акцизных производствах мы наблюдаем уменьшение числа фабрично-заводских рабочих с 1860‑х годов до настоящего времени, но размер этого уменьшения далеко не таков, как утверждает г. Н. —он, слепо верящий в каждую напечатанную цифру. Дело в том, что по большинству акцизных производств единственным источником сведений является «Военно-стат. сборник», который, как мы знаем, в громадных размерах преувеличивает итоги фабрично-заводской статистики. Но для проверки его данных мы имеем, к сожалению, мало материала. В винокуренном производстве «Военно-стат, сборник» считал в 1866 г. 3836 зав. с 52 660 раб. (в 1890 г.: 1620 зав. с 26 102 раб.), причём число заводов не соответствует данным мин-ва фин., считавшего в 1865/66 г. 2947 действовавших заводов, а в 1866/67 — 3386.[143]

Судя по этому, число рабочих преувеличено тысяч на 5—9. В водочном производстве «Военно-стат, сборник» считает 4841 завод с 8326 раб. (1890: 242 зав. с 5266 раб.); из них в Бессарабской губ. 3207 зав. с 6873 раб. Нелепость этой цифры бросается в глаза. И действительно, из сведений мин-ва фин. мы знаем, что действительное число водочных заводов в Бессарабской губ. было 10-12, а во всей Евр. России 1157. Число рабочих, след., преувеличено minimum на 6 тысяч. Причина преувеличения, видимо, та, что к заводчикам отнесены бессарабскими «статистиками» владельцы виноградников (см. ниже о табачном производстве). В пиво- и медоваренном производстве «Военно-стат, сборник» считает 2374 зав. с 6825 раб. (1890: 918 зав. с 8364 раб.), тогда как «Ежегодник мин-ва фин.» считает в Евр. России в 1866 г. 2087 заводов. Число рабочих и здесь преувеличено.[144]

В свеклосахарном и сахарорафинадном производствах «Военно-стат. сборник» преувеличивает число рабочих на 11 тысяч, считая 92 126 чел. против 80 919 по данным «Ежегодника мин-ва фин.» (в 1890 г.: 77 875 раб.). В табачном производстве «Военно-стат. сборник» считает 5327 фабрик (!) с 26 116 раб. (1890: 281 фабрика с 26 720 раб.); из них 4993 фабрики с 20 038 раб. в Бессарабской губ. На самом деле, табачных фабрик в России в 1866 г. было 343, а в Бессарабской губ. 13.[145]

Преувеличение числа рабочих составляет около 20 тысяч, и даже сами составители «Военно-стат, сборника» заметили, что «фабрики, показанные в Бессарабской губ., …суть не что иное, как табачные плантации». Г-н Н. —он нашёл, должно быть, лишним заглядывать в текст того статистического издания, которым он пользуется; поэтому ошибки он не заметил и рассуждал пресерьёзно о «незначительном увеличении числа рабочих на табачных фабриках»!! Г-н Н. —он прямо берёт итоги числа рабочих в акцизных производствах по «Военно-стат, сборнику» и по «Указ.» за 1890 г. (186 053 и 144 332) и высчитывает процент уменьшения… «Произошло за 25-летие значительное сокращение числа занятых рабочих, их стало меньше на 22,4%»… «Здесь» (т. е. в акцизных производствах) «мы видим, что о приросте и речи не может быть, число рабочих просто сократилось на % прежней величины» (ibid.). Действительно, чего уж тут «проще»! Взять первую попавшуюся цифру и вычислить процент! А того маленького обстоятельства, что цифра «Военно-стат, сборника» преувеличена тысяч на сорок рабочих, можно и не заметить.

7. Выводы

Изложенная в двух последних параграфах критика нашей фабрично-заводской статистики приводит нас к следующим главнейшим выводам.

1. Число фабрик в России быстро увеличивается в пореформенную эпоху.

Обратный вывод, вытекающий из цифр нашей фабрично-заводской статистики, есть ошибка. Дело в том, что в число фабрик попадают у нас мелкие ремесленные, кустарные и сельскохозяйственные заведения, причём чем дальше мы отступаем от настоящего времени, тем большее число мелких заведений попадает в число фабрик.

2. Число фабрично-заводских рабочих и размеры производства фабрик, и заводов равным образом преувеличивается за прежнее время нашей статистикой. Происходит это, во-1‑х, от того, что прежде включалось больше мелких заведений. Поэтому особенно недостоверны данные о тех производствах, которые соприкасаются с кустарными промыслами.[146]

Во-2‑х, происходит это от того, что за прежнее время включалось в число фабрично-заводских рабочих больше капиталистически занятых домашних рабочих, чем теперь.

3. У нас принято обыкновенно думать, что раз берутся цифры официальной фабрично-заводской статистики, то они должны считаться сравнимыми с другими цифрами той же статистики, должны считаться более или менее достоверными, пока не доказано противное. Из того же, что было изложено нами выше, вытекает обратное положение: именно, что всякие сравнения данных нашей фабрично-заводской статистики за разное время и по разным губерниям должны считаться недостоверными, пока не доказано противное.

IV РАЗВИТИЕ ГОРНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ[147]

В исходный период пореформенного развития России главным центром горной промышленности был Урал. Образуя район, — до самого последнего времени резко отделённый от центральной России, — Урал представляет из себя в то же время оригинальный строй промышленности. В основе «организации труда» на Урале издавна лежало крепостное право, которое и до сих пор, до самого конца 19‑го века, даёт о себе знать на весьма важных сторонах горнозаводского быта. Во времена оны крепостное право служило основой высшего процветания Урала и господства его не только в России, но отчасти и в Европе. В 18 веке железо было одной из главных статей отпуска России; железа вывозилось в 1782 г. ок. 3,8 млн. пуд., в 1800-1815 гг. — 2-1% млн. пуд., в 1815—1838 гг. — ок. 1% млн. пуд. ещё «в 20‑х годах 19 века Россия получала чугуна в 1% раза более Франции, в 4% раза более Пруссии, в 3 раза более Бельгии». Но то же самое крепостное право, которое помогло Уралу подняться так высоко в эпоху зачаточного развития европейского капитализма, послужило причиной упадка Урала в эпоху расцвета капитализма. Развитие железной промышленности шло на Урале очень медленно. В 1718 г. Россия добывала чугуна ок. 6% млн. пуд., в 1767 г. — ок. 9% млн. пуд., в 1806 г. — 12 млн. пуд., в 30‑х годах — 9—11 млн. пуд., в 40‑х годах — 11—13 млн. пуд., в 50‑х годах — 12—16 млн. пуд., в 60‑х годах — 13—18 млн. пуд., в 1867 г. — 17% млн. пуд. За сто лет производство не успело удвоиться, и Россия оказалась далеко позади других европейских стран, в которых крупная машинная индустрия вызвала гигантское развитие металлургии.

Главной причиной застоя Урала было крепостное право; горнопромышленники были и помещиками, и заводчиками, основывали своё господство не на капитале и конкуренции, а на монополии[148] и на своём владельческом праве. Уральские заводчики и теперь являются крупнейшими землевладельцами. В 1890 г. при всех 262 железных заводах империи числилось 11,4 млн. дес. земли (в том числе 8,7 млн. дес. леса), из которых 10,2 млн. дес. было при 111 уральских заводах (леса 7,7 млн. дес.). Средним числом, след., каждый уральский завод владеет громадными латифундиями, тысяч по сто дес. земли. Вырезка наделов крестьянам из этих дач и до сих пор ещё не вполне закончена. Средством приобретения рабочих рук является на Урале не только наём, но и отработки. Земская статистика, напр., по Красноуфимскому уезду Пермской губ. считает тысячи крестьянских хозяйств, которые пользуются от заводов землёй, выгоном, лесом и т. п. либо бесплатно, либо за пониженную плату. Само собой разумеется, что это бесплатное пользование на деле стоит очень дорого, ибо благодаря ему чрезвычайно понижается заработная плата; заводы получают «своих», привязанных к заводу и дешёвых рабочих.[149]

Вот как характеризует эти отношения г. В. Д. Белов:

Урал силён — повествует г. Белов — рабочим, которого воспитала «самобытная» история. «Рабочий на других заграничных или даже петербургских фабриках и заводах чужд интересам этих заводов: сегодня он здесь, а завтра в другом месте. Фабрика идёт, и он работает; барыши сменились убытками —он берёт свою котомку и уходит так же скоро и легко, как и пришёл. Он и хозяин завода — два вечных врага… Совсем в другом положении рабочий уральских заводов: он — местный житель, имеющий тут при заводе и свою землю и своё хозяйство, наконец, свою семью. С благосостоянием завода тесно, неразрывно связано и его собственное благосостояние, идёт завод хорошо — и ему хорошо; идёт плохо — и ему плохо, а уйти нельзя (sic!): тут не одна котомка (sic!); уйти — значит разрушить весь свой мир, бросить и землю, и хозяйство, и семью… И вот, он готов переживать годы, готов работать из половины рабочей платы, или, что то же, половину своего рабочего времени оставаться без работы, чтобы дать возможность другому такому же местному рабочему заработать кусок хлеба. Словом, он готов идти с своим хозяином на всякие соглашения, лишь бы только остаться при заводе. Таким образом, между уральскими рабочими и заводами неразрывная связь; отношения их те же, что были и прежде, до их освобождения от крепостной зависимости; переменилась только форма этих отношений, не более. Принцип прежней крепости сменился великим принципом взаимной пользы».[150]

Этот великий принцип взаимной пользы проявляется прежде всего в особенном понижении заработной платы. «На юге… рабочий стоит вдвое и даже втрое дороже, чем на Урале», — напр., по данным о нескольких тысячах рабочих, 450 руб. (в год на одного рабочего) против 177 руб. На юге «при первой возможности сносного заработка при полевых работах у себя ли на родине, или вообще где бы то ни было, рабочие оставляют заводы, копи, рудники». На Урале же мечтать о сносном заработка не доводится.

В естественной и неразрывной связи с низкой заработной платой и с кабальным положением уральского рабочего стоит техническая отсталость Урала. На Урале преобладает выделка чугуна на древесном топливе, при старинном устройстве доменных печей с холодным или слабо нагретым дутьём. В 1893 г. доменных печей на холодном дутьё было на Урале 37 из 110, а на Юге 3 из 18. Одна доменная печь на минеральном топливе давала в среднем 1,4 млн. пуд. в год, а на древесном — 217 тыс. пуд. В 1890 г. г-н Кёппен писал: «Кричный способ выделки железа всё ещё прочно держится на уральских заводах, тогда как в других частях России он уже вполне вытесняется пудлингованием». Применение паровых двигателей на Урале гораздо слабее, чем на Юге. Наконец, нельзя не отметить и замкнутости Урала, оторванности его от центра России вследствие громадного расстояния и отсутствия рельсового пути. До самого последнего времени доставка продуктов из Урала в Москву происходила главным образом посредством примитивного «сплава» по рекам раз в год.[151]

Итак, самые непосредственные остатки дореформенных порядков, сильное развитие отработков, прикрепление рабочих, низкая производительность труда, отсталость техники, низкая заработная плата, преобладание ручного производства, примитивная и хищнически-первобытная эксплуатация природных богатств края, монополии, стеснение конкуренции, замкнутость и оторванность от общего торгово-промышленного движения времени — такова общая картина Урала.

Южный район горнопромышленности[152] представляет из себя во многих отношениях диаметральную противоположность Уралу. Насколько Урал стар и господствующие на Урале порядки «освящены веками», настолько Юг молод и находится в периоде формирования. Чисто капиталистическая промышленность, выросшая здесь в последние десятилетия, не знает ни традиций, ни сословности, ни национальности, ни замкнутости определённого населения. В Южную Россию целыми массами переселялись и переселяются иностранные капиталы, инженеры и рабочие, а в современную эпоху горячки (1898) туда перевозятся из Америки целые заводы.[153]

Международный капитал не затруднился переселиться внутрь таможенной стены и устроиться на «чужой» почве: ubi bene, ibi patria…(где хорошо, там и отечество. Ред.)

Вот статистические данные об оттеснении Урала Югом:

Из этих цифр ясно видно, какая техническая революция происходит в настоящее время в России и какой громадной способностью развития производительных сил обладает крупная капиталистическая индустрия. Господство Урала было равносильно господству подневольного труда, технической отсталости и застоя.[154]

Напротив, теперь мы видим, что развитие горной промышленности идёт в России быстрее, чем в Зап. Европе, отчасти даже быстрее, чем в Сев. Америке. В 1870 г. Россия производила 2,9% мирового производства чугуна (22 млн. пуд. из 745), а в 1894 г. — 5,1% (81,3 млн. пуд. из 1584,2) («Вести. Фин.», 1897, № 22). За 10 последних лет (1886-1896) выплавка чугуна в России утроилась (32% и 96% млн. пуд.), тогда как Франция, напр., сделала подобный шаг в 28 лет (1852-1880), С. Штаты в 23 года (1845— 1868), Англия в 22 (1824—1846), Германия в 12 (1859-1871; см. «Вести. Фин.», 1897, № 50). Развитие капитализма в молодых странах значительно ускоряется примером и помощью старых стран. Конечно, последнее десятилетие (1888-1898) есть период особой горячки, которая, как и всякое капиталистическое процветание, неизбежно ведёт к кризису; но иначе как скачками капиталистическое развитие вообще не может идти.

Применение машин к производству и увеличение числа рабочих шло на Юге гораздо быстрее, чем на Урале[155]:

Таким образом, на Урале число паровых сил увеличилось только раза в 2%, а на Юге вшестеро; число рабочих на Урале в 1^2/з раза, а на Юге почти вчетверо.[156]

Следовательно, именно капиталистическая крупная промышленность быстро увеличивает число рабочих наряду с громадным повышением производительности их труда.

Рядом с Югом следует также упомянуть о Кавказе, который тоже характеризуется поразительным ростом горнопромышленности в пореформенный период. Добыча нефти, в 60‑х годах не достигавшая и миллиона пудов (557 тыс. в 1865 г.), в 1870 г. составила 1,7 млн. пуд., в 1875 — 5,2 млн. пуд., в 1880 — 21,5 млн. пуд., в 1885 г. — 116 млн. пуд., в 1890 г. — 242,9 млн. пуд., в 1895 г. — 384,0 млн. пуд., в 1902 г. — 637,7 млн. пуд. Почти вся нефть добывается в Бакинской губ., и город Баку «из ничтожного города сделался первоклассным в России промышленным центром с 112 тыс. жит.».[157]

Громадное развитие производств по добыче и обработке нефти вызвало усиленное потребление в России керосина, вытеснившего вполне американский продукт (рост личного потребления с удешевлением продукта фабричной обработкой), и ещё более усиленное потребление нефтяных остатков в качестве топлива на фабриках, заводах и железных дорогах (рост производительного потребления).[158]

Число занятых в горной промышленности Кавказа рабочих возрастало также чрезвычайно быстро, именно, с 3431 в 1877 г. до 17 603 в 1890 г., т. е. увеличилось впятеро.

Для иллюстрации строя промышленности на Юге возьмём данные о каменноугольном производстве Донецкого бассейна (здесь средняя величина копей мельче, чем во всех остальных районах России). Группируя копи по числу рабочих, получаем такую картину[159]:

Таким образом, в этом районе (и только в этом) есть чрезвычайно мелкие, крестьянские копи, которые, однако, несмотря на свою многочисленность, играют совершенно ничтожную роль в общем производстве (104 мелкие копи дают лишь 2% всей добычи угля) и отличаются в высшей степени низкой производительностью труда. Наоборот, 37 крупнейших копей занимают около % всего числа рабочих и дают свыше 70% всей добычи угля. Производительность труда повышается наряду с увеличением размеров копей, даже и независимо от применения машин (ср., напр., V и III разряды копей по числу паровых сил и по размеру производства на одного рабочего). Концентрация производства в Донецком бассейне всё возрастает: так, за 4 года, 1882—1886, из 512 отправителей угля 21 вывозили более 5000 вагонов (т. е. 3 млн. пуд.) каждый, всего 229,7 тыс. вагонов из 480,8, т. е. менее половины. За четыре же года, 1891-1895, было 872 отправителя, из которых 55 вывозили более 5000 вагонов каждый, всего же 925,4 тыс. вагонов из 1178,8, т. е. свыше 8/10 всего числа.[160]

Изложенные данные о развитии горной промышленности представляют особенную важность в двух отношениях: во-1‑х, они особенно наглядно показывают сущность той смены общественно-экономических отношений, которая происходит в России во всех областях народного хозяйства, во-2‑х, они иллюстрируют то теоретическое положение, что в развивающемся капиталистическом обществе особенно быстро возрастают те отрасли промышленности, которые изготовляют средства производства, т. е. предметы не личного, а производительного потребления. Смена двух укладов общественного хозяйства сказывается на горной промышленности с особенной наглядностью вследствие того, что типичными представителями обоих укладов являются здесь особые районы: в одном районе можно наблюдать докапиталистическую старину с её примитивной и рутинной техникой, с личной зависимостью прикреплённого к месту населения, с прочностью сословных традиций, монополий и пр., в другом районе — полный разрыв со всякой традицией, технический переворот и быстрый рост чисто капиталистической машинной индустрии.[161]

На этом примере особенно ясна ошибка экономистов-народников. Они отрицают прогрессивность капитализма в России, указывая на то, что наши предприниматели в земледелии охотно прибегают к отработкам, в промышленности — к раздаче работы на дома, в горном деле добиваются прикрепления рабочего, запрещения законом конкуренции мелких заведений и пр., и пр. Нелогичность подобных рассуждений и вопиющее нарушение в них исторической перспективы бросается в глаза. Откуда же следует, в самом деле, что это стремление наших предпринимателей воспользоваться выгодами докапиталистических приёмов хозяйства должно быть поставлено в счёт нашему капитализму, а не тем остаткам старины, которые задерживают развитие капитализма и которые держатся во многих случаях силой закона? Можно ли удивляться тому, что, напр., южные горнопромышленники жаждут прикрепления рабочих и законодательного запрещения конкуренции мелких заведений, если в другом районе горнопромышленности это прикрепление и эти запрещения существуют исстари и до сих пор, если в другом районе заводчики, при низшей технике, при более дешёвом и покорном рабочем получают на чугуне без хлопот «копейку на копейку и даже иногда полторы копейки на копейку»? Не следует ли, наоборот, удивляться тому, что находятся при таких условиях люди, способные идеализировать докапиталистические хозяйственные порядки России, люди, закрывающие глаза на самую насущную и назревшую необходимость уничтожения всех устарелых учреждений, препятствующих развитию капитализма?[162]

С другой стороны, данные о росте горной промышленности важны тем, что наглядно показывают более быстрый рост капитализма и внутреннего рынка на счёт предметов производительного потребления сравнительно с ростом производства предметов личного потребления. Это обстоятельство игнорирует, напр., г. Н. —он, рассуждая, что удовлетворение всего внутреннего спроса на продукты горной промышленности «произойдёт, вероятно, очень скоро». Дело в том, что размер потребления металлов, каменного угля и проч, (на 1 жит.) не остаётся и не может оставаться неизменным в капиталистическом обществе, а необходимо повышается. Каждая новая верста жел. -дорожной сети, каждая новая мастерская, каждый плуг, заведённый сельским буржуа, повышают размер спроса на продукты горнопромышленности. Если с 1851 по 1897 г. потребление, напр., чугуна в России возросло с 14 фунтов на 1 жителя до 1'/з пуда, то и этой последней величине предстоит ещё очень сильно возрасти, чтобы приблизиться к величине спроса на чугун в передовых странах (в Бельгии и Англии больше 6 пудов на 1 жителя).

V УВЕЛИЧИВАЕТСЯ ЛИ ЧИСЛО РАБОЧИХ В КРУПНЫХ КАПИТАЛИСТИЧЕСКИХ ПРЕДПРИЯТИЯХ?

Рассмотрев данные о фабрично-заводской и горной промышленности, мы можем теперь попытаться ответить на этот вопрос, который так занимал экономистов-народников и который они решали отрицательно (гг. В. В., Н. —он, Карышев, Каблуков утверждали, что число фабрично-заводских рабочих в России возрастает — если возрастает — медленнее, чем население). Заметим сначала, что вопрос должен состоять или в том, увеличивается ли торгово-промышленное население на счёт земледельческого (об этом ниже) или же в том, увеличивается ли число рабочих в крупной машинной индустрии. Нельзя утверждать, что число рабочих в мелких промышленных заведениях или в мануфактуре должно увеличиваться в развивающемся капиталистическом обществе, ибо фабрика постоянно вытесняет более примитивные формы промышленности. Данные же нашей фабрично-заводской статистики, как было подробно показано выше, отнюдь не всегда относятся к фабрике в научном значении этого термина.

Чтобы рассмотреть данные по интересующему нас вопросу, мы должны взять, во-1‑х, сведения о всех производствах; во-2‑х, сведения за большой промежуток времени. Только при этих условиях гарантирована более или менее сравнимость данных. Мы берём 1865 и 1890 годы, — двадцатипятилетний период пореформенной эпохи. Подведём итоги имеющимся статистическим данным. Фабрично-заводская статистика даёт за 1865 г. наиболее полные сведения, считая в Европейской России 380 638 чел. ф. -з. рабочих во всех производствах, за исключением винокуренного, пивоваренного, свеклосахарного и табачного.[163]

Для определения числа рабочих в этих производствах, приходится взять единственные имеющиеся данные «Военно-стат, сборника», причём эти данные должны быть, как выше доказано, исправлены. Прибавляя 127 935 рабочих в названных производствах[164], получим итог всего числа фабрично-заводских рабочих в Европейской России 1865 года (по производствам, обложенным и необложенным акцизом) в 508573 чел.[165]

За 1890 г. соответствующая цифра будет 839 730 чел.[166]

Увеличение на 65%, т. е. более значительное, чем рост населения. Необходимо, однако, иметь в виду, что на деле увеличение было несомненно больше, чем показывают эти цифры: выше было подробно доказано, что данные фабрично-заводской статистики за 1860‑ые годы преувеличены вследствие включения мелких кустарных, ремесленных и сельскохозяйственных заведений, а также рабочих на дому. К сожалению, полного исправления всех этих преувеличений мы дать не можем по недостатку материала, а от частичного исправления предпочитаем отказаться, тем более, что ниже будут приведены более точные данные о числе рабочих на крупнейших фабриках.

Переходим к горнозаводской статистике. В 1865 г. число горнорабочих дано лишь по медному и железному производству, а также на золотых и платиновых приисках; по Европейской России —133 176 чел.[167]

В 1890 г. в этих же производствах было 274 748 чел. рабочих[168], т. е. более, чем в два раза больше. Это последнее число даёт 80,6% всего числа горнорабочих в Европейской России за 1890 г.; приняв, что указанные производства обнимали в 1865 г. тоже 80,6% всего числа горнорабочих[169], мы получим итог горнорабочих для 1865 г. — 165 230 чел., а для 1890 г. — 340 912 чел. Увеличение на 107%.

Далее, к числу рабочих в крупных капиталистических предприятиях принадлежат также железнодорожные рабочие. В 1890 г. в Европейской России вместе с Польшей и Кавказом их было 252 415 чел.[170]

Число железнодорожных рабочих в 1865 г. неизвестно, но оно может быть определено с достаточной степенью приближения, так как число жел. -дорожных рабочих, приходящееся на 1 версту сети, колеблется очень слабо. Считая по 9 рабочих на версту, получим число жел. -дорожных рабочих в 1865 г. — 32 076 чел.[171]

Подведём итог нашим расчётам.

Таким образом, число рабочих в крупных капиталистических предприятиях увеличилось за 25 лет более чем вдвое, т. е. оно возрастало не только гораздо быстрее, чем население вообще, но даже быстрее городского населения.[172]

Всё большее и большее отвлечение рабочих от земледелия и от мелких промыслов к крупным промышленным предприятиям стоит, следовательно, вне сомнения[173].

Так говорят данные той самой статистики, к которой так часто прибегали и которою так злоупотребляли наши народники. Но кульминационным пунктом их злоупотребления статистикой является следующий, поистине феноменальный, приём: берётся отношение числа фабрично-заводских рабочих ко всему населению (!) и на основании полученной цифры (около 1%) разглагольствуется о том, как ничтожна эта «горсть» (Н. —он и др.) рабочих! Г-н Каблуков, напр., повторив это вычисление процента «фабричных рабочих в России» к населению, продолжает так: «На Западе же (!!) количество рабочих, занятых в обрабатывающей промышленности…» (не очевидно ли для каждого гимназиста, что это совершенно не одно и то же: «фабричные рабочие» и «рабочие, занятые в обрабатывающей промышленности»?)… «составляет совсем иное отношение ко всему населению», именно от 53% в Англии до 23% во Франции. «Не трудно видеть, что разница в отношении класса фабричных рабочих (!!) там и у нас так велика, что не может быть и речи об отождествлении хода нашего развития с западноевропейским». И это пишет профессор и статистик по специальности! С необыкновенной храбростью совершает он одним духом две передержки: 1) фабричные рабочие подменены рабочими, занятыми в обрабатывающей промышленности; 2) эти последние подменены населением, занятым обрабатывающей промышленностью. Поясним для наших учёных статистиков значение этих различий. Во Франции, по переписи 1891 года, рабочих, занятых в обрабатывающей промышленности, было 3,3 миллиона — менее десятой доли населения (36,8 млн. распределённого по занятиям населения; 1,3 млн. не распределены по занятиям). Это — рабочие во всех промышленных заведениях и предприятиях, а не только фабричные. Население же, занятое обрабатывающей промышленностью, было 9,5 млн. (около 26% всего населения); к числу рабочих прибавлены здесь хозяева и проч. (1 млн.), затем служащие — 0,2 млн., члены семей — 4,8 млн. и прислуга — 0,2 млн. Чтобы иллюстрировать соответствующие отношения в России, приходится взять для примера отдельные центры, ибо статистики занятий всего населения у нас нет. берём один городской и один сельский центр. В Петербурге фабрично-заводская статистика считала за 1890 г. 51 760 фабрично-заводских рабочих (по «Указателю»), а по переписи С. -Петербурга 15 декабря 1890 г. обрабатывающей промышленностью было занято 341 991 чел. об. пола, распределяющиеся таким образом[174]:

Другой пример: в селе Богородском Горбатовского уезда Нижегородской губернии (которое, как мы видели, не занимается земледелием и представляет из себя «как бы один кожевенный завод») насчитывается по «Указ.» за 1890 г. 392 ф. -з. рабочих, тогда как промысловое население, по земской переписи 1889 г., составляет около 8 тысяч (все население = 9241 челов.; семей с промыслами более 9/10). Пусть подумают над этими цифрами гг. Н. —он, Каблуков и К°!

Добавление ко второму изданию. В настоящее время мы имеем результаты данных всеобщей переписи 1897 года о статистике занятий всего населения. Вот обработанные нами данные по всей Российской империи (в миллионах)[175]:

Нечего и говорить, что эти данные вполне подтверждают сказанное выше о вздорности народнического приёма сравнивать число ф. -зав. рабочих со всем населением.

Приведённые данные о распределении по занятиям всего населения России интересно прежде всего сгруппировать для иллюстрации разделения общественного труда, как основы всего товарного производства и капитализма в России. С этой точки зрения всё население должно быть разделено на три крупные подразделения: I. Сельскохозяйственное население.

II. Торгово-промышленное население. III. Непроизводительное (точнее: не участвующее в хозяйственной деятельности) население. Из приведённых девяти групп (а — и) только одна группа не может быть прямо и целиком отнесена ни к одному из этих основных трёх подразделений. Это именно группа ж: частная служба, прислуга, подёнщики. Эту группу надо распределить приблизительно между торгово-промышленным и сельскохозяйственным населением. Мы отнесли к первому ту часть этой группы, которая показана живущей в городах (2,5 млн.), а ко второму — живущих в уездах (3,3 млн.). Тогда мы получим следующую картину распределения всего населения России:

Из этой картины ясно видно, с одной стороны, что товарное обращение и, след., товарное производство вполне прочной ногой стоит в России. Россия — страна капиталистическая. С другой стороны, отсюда видно, что Россия ещё очень отстала, по сравнению с другими капиталистическими странами, в своём экономическом развитии.

Далее. После того анализа, который дан был нами в настоящем сочинении, статистика занятий всего населения России может и должна быть использована для приблизительного определения того, на какие основные категории делится всё население России по своему классовому положению, т. е. по своему положению в общественном строе производства.

Возможность такого — разумеется лишь приблизительного — определения даётся тем, что мы знаем общее деление крестьянства на основные экономические группы. А всю массу с. -х. населения России вполне можно принять за крестьянство, ибо число помещиков в общем итоге совершенно ничтожно. Немалая часть помещиков сосчитаны притом в качестве рантье, чиновников, высших сановников и т. и. В крестьянской же массе 97‑ми миллионов необходимо различать три основные группы: низшую — пролетарские и полупролетарские слои населения; среднюю — беднейшие мелкие хозяева; и высшую — зажиточные мелкие хозяева. Основные экономические признаки этих групп, как различных классовых элементов, были подробно проанализированы нами выше. Низшая группа — население неимущее и живущее главным образом или наполовину продажей рабочей силы. Средняя группа — беднейшие мелкие хозяева, ибо средний крестьянин в лучший разве год сводит едва-едва концы с концами, но главный источник существования здесь — «самостоятельное» (якобы самостоятельное, конечно) мелкое хозяйство. Наконец, высшая группа — зажиточные мелкие хозяева, эксплуатирующие более или менее значительное число батраков и подёнщиков с наделом и всяких наёмных рабочих вообще.

Приблизительная доля этих групп в общей сумме: 50%, 30% и 20%. Выше мы брали постоянно долю числа дворов или хозяйств. Теперь возьмём долю населения. От этого изменения увеличивается низшая и уменьшается высшая группа. Но именно такое изменение, несомненно, и происходило в России за истёкшее десятилетие, как об этом неоспоримо свидетельствует обезлошадение и разорение крестьянства, рост нищеты и безработицы в деревнях и т. д.

Значит, мы имеем из с. -х. населения около 48,5 миллионов пролетарского и полупролетарского населения; около 29,1 миллионов беднейших мелких хозяев и их семей и около 19,4 миллионов населения в зажиточных мелких хозяйствах.

Далее возникает вопрос, как распределить торг. -пром. и непроизводительное население. В последнем есть элементы населения, явно крупнобуржуазные: все рантье («живущие доходами с капитала и недвижимого имущества» — первое подразделение 14-ой группы в нашей статистике — 0,9 млн.), затем часть буржуазной интеллигенции, крупные чиновники военные и гражданские и т. и. Всего сюда отойдёт около 1% миллиона. На другом полюсе среди того же непроизводительного населения стоят нижние чины армии, флота, жандармов, полиции (ок. 1,3 млн.), прислуга и многочисленные служители (всего до % млн.), почти! Л млн. нищих, бродяг и т. п. и т. д. Здесь можно только примерно распределить группы, наиболее приближающиеся к основным экономическим типам: около 2 миллионов к пролетарскому и полупролетарскому населению (частью люмпены), ок. 1,9 млн. к беднейшим мелким хозяевам и около 1,5 млн. к зажиточным мелким хозяевам, считая в том числе большую часть служащих, администрации, буржуазной интеллигенции и т. п.

Наконец, среди торгово-промышленного населения, несомненно, всего более пролетариата, всего глубже пропасть между ним и крупной буржуазией. Но перепись не даёт никаких данных о распределении этого населения на хозяев, одиночек, рабочих и т. д. остаётся взять за образец вышеприведённые данные о промышленном населении Петербурга, распределённом по положению в производстве. На основании этих данных можно примерно отнести ок. 7% к крупной буржуазии, 10% к зажиточной мелкой, 22% к беднейшим мелким хозяевам и 61% к пролетариату. Во всей России мелкое производство в промышленности, конечно, гораздо более живуче, чем в Петербурге, но зато мы не относим к полупролетарскому населению массы одиночек и кустарей, работающих по домам на хозяев. След., в общем и целом, взятые отношения, вероятно, мало будут отличаться от действительности. Для торгово-промышленного населения мы получили тогда ок. 1,5 млн. крупной буржуазии, ок. 2,2 млн. зажиточных, ок. 4,8 млн. нуждающихся мелких производителей и ок. 13,2 млн. пролетарских и полупролетарских слоёв населения.

Соединяя вместе сельскохозяйственное, торгово-промышленное и непроизводительное население, получим для всего населения России такое приблизительное распределение по классовому положению.

Мы не сомневаемся, что со стороны наших кадетских и ка- детствующих экономистов и политиков раздадутся возмущённые голоса против такого «упрощённого» представления об экономике России. Ведь это так удобно, так выгодно — затушёвывать глубину экономических противоречий в детальном анализе и в то же время жаловаться на «грубость» социалистического взгляда на целое этих противоречий. Подобная критика вывода, к которому мы пришли, лишена, разумеется, научного значения.

Относительно степени приближения тех или иных цифр возможны, конечно, частные разногласия. Интересно отметить, с этой точки зрения, работу г. Лосицкого: «Этюды о населении России по переписи 1897 года». Автор пользовался непосредственными данными переписи о числе рабочих и прислуги. Пролетарское население России он определил, по этим данным, в 22 млн.; — крестьянское и землевладельческое в 80 млн., хозяев и служащих в торговле и промышленности — ок. 12 млн. и непромысловое население — ок. 12 млн.

Численность пролетариата, по этим данным, близко подходит к нашим выводам.[176]

Отрицать громадную массу полупролетарского населения среди крестьянской бедноты, зависящей от «заработков», среди кустарей и т. д. — значило бы насмехаться над всеми данными об экономике России. Стоит припомнить о 3 миллионах безлошадных дворов в одной Европейской России, о 3,4 млн. дворов однолошадных, о совокупности сведений земской статистики насчёт аренды, «заработков», бюджетов и пр., чтобы не сомневаться в громадной численности полупролетарского населения. Принять, что пролетарское и полупролетарское население вместе составляют половину крестьянства, значит, вероятно, уменьшить, никак не преувеличить его численность. А вне земледельческого населения процент пролетарских и полупролетарских слоёв безусловно ещё выше.

Далее, к зажиточным мелким хозяевам необходимо отнести, если не хочешь разменять цельной экономической картины на мелочи, значительную часть торг. -промышленной администрации, служащих, буржуазной интеллигенции, чиновничества и так далее. Здесь мы поступили, может быть, чересчур осторожно, определяя численность такого населения слишком высокой цифрой: вполне возможно, что следовало бы увеличить число беднейших мелких хозяев и понизить число зажиточных. Но подобные деления и не претендуют, конечно, на безусловную статистическую точность.

Статистика должна иллюстрировать установленные всесторонним анализом общественно-экономические отношения, а не превращаться в самоцель, как у нас это слишком часто бывает. Затушёвывать многочисленность мелкобуржуазных слоёв в населении России значило бы прямо фальсифицировать картину нашей экономической действительности.

VI СТАТИСТИКА ПАРОВЫХ ДВИГАТЕЛЕЙ

Применение паровых двигателей к производству является одним из наиболее характерных признаков крупной машинной индустрии. Интересно поэтому рассмотреть имеющиеся по этому вопросу данные. За 1875-1878 гг. число паровых двигателей сообщают «Материалы для стат, паров, двигателей в Российской империи».[177]

За 1892 г. имеем цифры «Свода данных о ф. -з. промышленности», обнимающие все фабрично-заводские и горные производства. Вот сравнение этих данных:

Число паровых двигателей в промышленности

За 16 лет число паровых двигателей возросло по количеству сил в России втрое, а в Европейской России в 2^1/2 раза. Число паровых машин увеличилось в меньших размерах, так что средняя сила одной паровой машины поднялась значительно, именно в Европейской России с 18 сил до 24 сил, а в Царстве Польском с 18 сил до 41 силы. Крупная машинная индустрия развивалась, след., за данный период очень быстро. По количеству паровых сил в 1875-1878 гг. стояли впереди остальных следующие губернии: С. -Петербургская (17 808 сил), Московская (13 668), Киевская (8363), Пермская (7348), Владимирская (5684), — всего в этих 5 губ. было 52 871 лош. сила, около % всего числа в Европейской России, — затем Подольская (5480), Петроковская (5071), Варшавская (4760). В 1892 г. этот порядок изменяется: Петроковская (59 063), С. -Петербургская (43 961), Екатеринос- лавская (27 839), Московская (24 704), Владимирская (15 857), Киевская (14 211) — в последних 5 губ. 126 572 лош. силы, т. е. почти 1/2 всего числа в Европ. России, — затем Варшавская (11 310) и Пермская (11 245). Эти цифры наглядно показывают образование двух новых индустриальных центров: в Польше и на Юге. В Петроковской губ. число паровых сил возросло в 11,6 раза, в Екатеринославской и Донской вместе[178] с 2834 до 30 932 лош. сил, т. е. в 10,9 раза. Эти выросшие столь быстро индустриальные центры передвинулись с последних на первые места и оттеснили старые промышленные центры. Заметим, что и на этих данных обнаруживается особенно быстрый рост промышленности, изготовляющей предметы производительного потребления, именно горной и металлургической промышленности. В 1875-1878 гг. в ней потреблялось 1040 пар. маш. в 22 966 лош. сил (в Европейской России), а в 1890 году — 1960 пар. маш. в 74 204 лош. силы, т. е. возрастание за 14 лет большее, чем возрастание всего числа паровых двигателей во всей промышленности за 16 лет. Промышленность, изготовляющая средства производства, занимает всё большую и большую долю всей промышленности.[179]

VII РОСТ КРУПНЫХ ФАБРИК

Доказанная выше неудовлетворительность данных нашей фабрично-заводской статистики заставила нас прибегнуть к более сложным подсчётам для определения того, как развивалась после реформы крупная машинная индустрия в России. Мы сделали выборку данных за 1866, 1879, 1890 и 1894/95 гг. о крупнейших фабриках, именно: имеющих 100 и более рабочих в заведении. Рабочие на стороне строго отделены только в данных «Перечня» за 1894/95 г.; поэтому возможно, что за прежние годы (особенно 1866 и 1879) данные остались всё же несколько преувеличенными, несмотря на те исправления, о которых сказано в примечании.

Приводим сведения об этих крупнейших фабриках (см. таблицу на стр.402. Ред.)

Начнём анализ этой таблицы с данных за 1866—1879—1890 гг. Всё число крупных фабрик изменялось за эти годы так: 644—852— 951 или в процентах: 100-132-147. За 24 года число крупных фабрик возросло, след., почти в полтора раза. При этом, если взять данные об отдельных разрядах крупных фабрик, то увидим, что чем крупнее фабрики, тем быстрее возрастает их число (А: 512-641-712 фабрик; В: 90-130-140; С: 42-81-99). Это указывает на растущую концентрацию производства.

Число механических заведений возрастает быстрее, чем всё число фабрик; так в процентах: 100—178—226. Всё большее и большее число крупных заведений переходит к употреблению паровых двигателей. Чем крупнее фабрики, тем больше среди них механических заведений; вычисляя процент этих заведений к общему числу фабрик данного разряда, получаем следующие цифры: А) 39%-53%-63%; В) 75%-91%-100%; С) 83%-94%- 100%. Применение паровых двигателей тесно связано с расширением размеров производства, с расширением кооперации в производстве.

Крупнейшие фабрики Европейской России в годы

* Данные за 1866-1879-1890 гг. - по 71 производству, о которых есть сведения за 1866 г.

** Данные за 1879—1890 гг. — по всем производствам, как обложенным акцизом, так и необложенным.

***Данные за 1879—1890—1894/95 гг. — по всем производствам, за исключением рельсового (сталелитейного).

Число рабочих во всех крупных фабриках изменялось в процентах так: 100-168-200. За 24 года число рабочих удвоилось, т. е. опередило увеличение общего числа «фабрично-заводских рабочих». Среднее число рабочих на одну крупную фабрику было по годам: .559—158—188 человек, а по разрядам: А) 213-221-220; В) 665-706-673; С) 1495-1935-2154. Крупнейшие фабрики концентрируют, след., всё большую долю рабочих. В 1866 г. на фабриках с 1000 и более рабочих было 27% всего числа рабочих на крупных фабриках; в 1879 г. — 40%; в 1890 г. — 46%.

Изменение суммы производства всех крупных фабрик выразится в процентах так: 100-243-292, а по разрядам: А) 100-201- 187; В) 100-245-308; С) 100-323^479. След., сумма производства всех крупных фабрик возросла почти втрое, причём, чем крупнее фабрики, тем быстрее шло это возрастание. Но если мы сравним производительность труда за каждый отдельный год по различным разрядам, то увидим несколько иное. Средняя величина суммы производства, приходящаяся на одного рабочего во всех крупных фабриках, будет: 866 руб. — 1250-1260, а по разрядам: А) 901-1410-1191; В) 800-1282-1574; С) 841-1082-1188. След., за каждый отдельный год не наблюдается повышения суммы производства (приходящейся на одного рабочего) от низшего разряда к высшему. Происходит это от того, что в разные разряды попадают в неравном отношении фабрики разных производств, отличающихся различной стоимостью сырого материала, а, следовательно, и различной величиной годового производства на одного рабочего.[180]

Разбирать столь же подробно данные за 1879-1890 гг. и за 1879-1890—1894/95 гг. мы находим лишним, так как это значило бы повторять по поводу несколько иных процентных отношений всё сказанное выше.

В последнее время в «Своде отчётов фабричных инспекторов» приводятся данные о распределении фабрик и заводов на группы по числу рабочих. Вот эти данные за 1903‑й год.

Данные эти могут быть сравниваемы с вышеприведёнными лишь при допущении некоторой неверности, правда, ничтожной. Во всяком случае эти данные показывают, что число крупных (свыше 99 или свыше 100 рабочих) фабрик и число рабочих на них быстро возрастает. Возрастает также и концентрация рабочих, — а, след., и производства — на крупнейших фабриках из числа этих крупных фабрик.

Сопоставляя данные о крупных фабриках с данными о всех «фабриках и заводах» нашей официальной статистики, мы увидим, что в 1879 г. крупные фабрики, составляя 4,4% всех «фабрик и заводов», сосредоточивали 66,8% всего числа ф. -з. рабочих и 54,8% всей суммы производства. В 1890 г. крупные фабрики составляли 6,7% всех «фабрик и заводов», сосредоточивали 71,1% всех фабрично-заводских рабочих и 57,2% всей суммы производства. В 1894/95 г. крупные фабрики составляли 10,1% всех «фабрик и заводов», сосредоточивали 74% всех фабрично-заводских рабочих и 70,8% всей суммы производства. В 1903 году крупные фабрики, имеющие свыше 100 рабочих, составляли в Европейской России 17% всего числа фабрик и заводов и сосредоточивали 76,6% всего числа фабрично-заводских рабочих.[181]

Таким образом крупные, преимущественно паровые, фабрики, несмотря на свою незначительную численность, сосредоточивают преобладающую и всё возрастающую долю числа рабочих и суммы производства всех «фабрик и заводов». С какой громадной быстротой растут эти крупные фабрики в пореформенную эпоху, — мы уже видели. Приведём теперь ещё данные о столь же крупных предприятиях в горной промышленности.

Крупнейшие промышленные предприятия в Европейской России в 1890 году[182]

В горной промышленности концентрация рабочих в крупных предприятиях ещё сильнее (хотя процент предприятий, применяющих к производству паровые двигатели, ниже); 258 тыс. рабочих из 305 тыс., т. е. 84,5% горнорабочих сосредоточены в предприятиях с 100 и более рабочих; почти половина горнорабочих (145 тыс. из 305 тыс.) занята на немногочисленных крупнейших заводах, имеющих по 1000 и более рабочих. Из всего же числа фабрично-заводских и горных рабочих Европейской России (1180 тыс. в 1890 г.) три четверти (74,6%) сосредоточены в предприятиях, имеющих 100 и более рабочих; почти половина (570 тыс. из 1180) сосредоточена в предприятиях, имеющих по 500 и более рабочих.[183]

Считаем не лишним коснуться здесь поднятого г. Н. —оном вопроса о «замедлении» развития капитализма и роста «фабричного населения» в период 1880-1890 гг. сравнительно с периодом 1865-1880 гг.[184]

Из этого замечательного открытия г. Н. —он ухитрился, благодаря отличающей его самобытной логике, сделать вывод о том, будто «факты вполне подтверждают» выставленное в «Очерках» утверждение, что «капитализм, дойдя до известных пределов своего развития, сокращает свой собственный внутренний рынок». — Во-1‑х, дико заключать от «замедления в увеличении» к сокращению внутреннего рынка. Раз число ф. -з. рабочих растёт быстрее населения (а это именно так по данным самого же г. Н. —она: увеличение с 1880 по 1890 г. на 25%), — значит, население отвлекается от земледелия и внутренний рынок растёт даже на предметы личного потребления. (Мы уже не говорим о рынке на средства производства.) Во-2‑х, «уменьшение нарастания», выражаемого в процентах, всегда должно происходить в капиталистической стране на известной ступени развития, ибо малые величины всегда быстрее возрастают в процентах, чем большие. Из того факта, что начальные шаги развития капитализма идут особенно быстро, можно делать вывод лишь о стремлении молодой страны догнать более старые. Брать же процентное увеличение за начальный период, как норму для последующих периодов, неправильно. В-З-х, самый факт «уменьшения нарастания» отнюдь не доказывается сравнением взятых у г. Н. —она периодов. Развитие капиталистической промышленности не может идти иначе, как циклически; поэтому для сравнения различных периодов необходимо брать данные за целый ряд лет, чтобы отчётливо выделились годы особого процветания, подъёма и годы упадка. Не сделав этого, г. Н. —он впал в глубокую ошибку, не заметив, что 1880‑й год был годом особого подъёма. Мало того, г. Н. —он не постеснялся даже «сочинить» обратное утверждение. «Надо ещё заметить, — рассуждает он, — что промежуточный» (между 1865 г. и 1890 г.) «1880 год был неурожайный, поэтому число рабочих, зарегистрированных в этом году, было меньше нормального»!! Стоило г. Н. —ону заглянуть в текст того самого издания, из которого он выхватил цифры за 1880 год, — и он мог бы прочитать там, что 1880 год отличается «скачком» промышленности, особенно по кожевенному и машиностроительному производству, что зависело это от усиленного спроса на изделия после войны п усиленных правительственных заказов. Достаточно перелистывать «Указатель» за 1879 г., чтобы наглядно представить себе размеры этого скачка.[185]

Но г. Н. —он не останавливается перед прямым извращением фактов в угоду своей романтической теории.

VIII РАЗМЕЩЕНИЕ КРУПНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

Кроме вопроса о концентрации производства на крупнейших заведениях для характеристики крупной машинной индустрии важен ещё вопрос о концентрации производства в отдельных центрах фабрично-заводской промышленности и о различных видах фабричных центров. К сожалению, наша фабрично-заводская статистика не только даёт неудовлетворительный и несравнимый материал, но и разрабатывает его далеко недостаточно: напр., в современных изданиях размещение промышленности показывается лишь по целым губерниям (а не по городам и уездам, как это сделано в лучших изданиях 60‑х годов, которые иллюстрировали также размещение фабрично-заводской промышленности картами). Но для того, чтобы дать точное представление о размещении крупной промышленности, необходимо взять данные по отдельным центрам, т. е. по отдельным городам, фабричным посёлкам или группам фабричных посёлков, расположенных на близком расстоянии друг от друга; губернии же или уезды — слишком крупные территориальные единицы.[186]

Ввиду этого мы сочли необходимым подсчитать из «Указателей» за 1879 и 1890 годы данные о концентрации нашей фабрично-заводской промышленности в важнейших центрах. В таблицу, помещаемую в приложении (приложение III (в 3‑м томе Полного собрания сочинений. Fed.)), вошли данные о 103 фабричных центрах Европейской России, сосредоточивающих около половины всего числа фабрично-заводских рабочих[187].

Таблица показывает нам три главных типа фабричных центров в России: 1) Города. Они стоят на первом месте, отличаясь наибольшей концентрацией и рабочих, и заведений. Особенно выдаются в этом отношении крупные города. Столицы концентрируют тысяч по 70 фабрично-заводских рабочих (считая и пригороды столиц), Рига — 16 тыс., Иваново-Вознесенск — 15 тыс., Богородск — 10 тыс. рабочих в 1890 г., остальные города менее 10 тысяч. Достаточно беглого взгляда на официальные числа фабрично-заводских рабочих в некоторых крупных городах (Одесса — 8,6 тыс. в 1890 г., Киев — б тыс., Ростов н/Д. — 5,7 тыс. и т. п.), чтобы убедиться в том, что эти цифры малы до смешного. Приведённый выше пример С. -Петербурга показывает, во сколько раз пришлось бы увеличить эти цифры для получения всего числа промышленных рабочих в подобных центрах. Наряду с городами необходимо указать также и пригороды. Пригороды больших городов представляют из себя нередко значительные промышленные центры, но по нашим данным мы могли выделить только один такой центр — пригороды С. -Петербурга, в которых насчитывается за 1890 г. — 18,9 тыс. раб. Некоторые селения Московского уезда, вошедшие в нашу таблицу, тоже представляют из себя в сущности пригороды[188].

Второй тип центров — фабричные сёла, которых особенно много в Московской, Владимирской и Костромской губерниях (из всего числа 63‑х важнейших сельских центров, вошедших в нашу таблицу, 42 находятся в этих губерниях). Во главе этих центров стоит местечко Орехово-Зуево (в таблице отдельно показаны Орехово и Зуево, но это один центр); по числу рабочих оно уступает только столицам (26,8 тыс. в 1890 г.).[189]

В указанных трёх губерниях, а также в Ярославской и Тверской губерниях большинство сельских фабричных центров образуют крупнейшие текстильные фабрики (бумагопрядильно-ткацкие, полотняные, шерстоткацкие и пр.). В прежнее время в таких сёлах были почти всегда раздаточные конторы, т. е. центры капиталистической мануфактуры, подчинявшей себе массы окрестных ручных ткачей. В тех случаях, когда статистика не смешивает домашних и фабричных рабочих, данные о развитии таких центров рельефно показывают рост крупной машинной индустрии, стягивающей тысячи крестьян из окрестностей и превращающей этих крестьян в фабричных рабочих. Далее, значительное количество сельских фабричных центров образуют крупные горные и металлургические заводы (Коломенский в с. Боброве, Юзовский, Брянский и пр.); из них большинство относится к горной промышленности и потому не вошло в нашу таблицу. Свеклосахарные заводы, расположенные по сёлам и местечкам юго-западных губерний, образуют также не мало сельских фабричных центров; для примера мы взяли один из крупнейших — местечко Смелу в Киевской губернии.

Третий тип фабричных центров — «кустарные» сёла, крупнейшие заведения в которых считаются нередко «фабриками и заводами». Образцами таких центров служат в нашей таблице сёла Павлово, Ворсма, Богородское, Дубовка. Сравнение числа фабрично-заводских рабочих в таких центрах со всем промысловым населением их было сделано для с. Богородского выше.

Группируя вошедшие в нашу таблицу центры по числу рабочих в каждом центре и по роду центров (города и сёла), получаем следующие данные.

Важнейшие центры фабрично-заводской промышленности в Европейской России

Из этой таблицы видно, что в 103‑х центрах было сосредоточено в 1879 г. 356 тыс. рабочих (из всего числа 752 тыс.), а в 1890 г. 451 тыс. (из 876 тыс.). След., число рабочих увеличилось на 26,8%, тогда как на крупных: фабриках вообще (с 100 и более рабочих) увеличение было лишь на 22,2%, а общее число фабрично-заводских рабочих увеличилось за то же время лишь на 16,5%. Таким образом, происходит стягивание рабочих в крупнейших центрах. В 1879 г. только 11 центров имели свыше 5 тыс. рабочих, а в 1890 г. уже 21 центр. Особенно бросается в глаза увеличение числа центров с 5—10 тыс.; происходило это по двум причинам:

1. вследствие выдающегося роста фабричной промышленности на юге (Одесса, Ростов н/Д. и пр.);

2. вследствие роста фабричных сёл в центральных губерниях.

Сравнение городских и сельских центров показывает, что последние охватывали в 1890 г. около трети всего числа рабочих в важнейших центрах (152 тыс. из 451). Для всей России это отношение должно быть выше, т. е. более трети фабрично-заводских рабочих должно находиться вне городов. В самом деле, все выдающиеся городские центры вошли в нашу таблицу, тогда как сельских центров, имеющих по нескольку сот рабочих, имеется кроме упомянутых нами очень и очень много (селения с стеклянными, кирпичными, винокуренными, свеклосахарными заводами и пр.). Горнорабочие тоже размещены, главным образом, вне городов. Можно думать поэтому, что из всего числа фабрично-заводских и горных рабочих Европейской России не менее (а, пожалуй, и более) половины размещено вне городов. Этот вывод имеет важное значение, ибо он показывает, что индустриальное население в России значительно превышает своими размерами городское население.[190]

Обращаясь к вопросу о сравнительной быстроте развития фабрично-заводской промышленности в городских и в сельских центрах, мы видим, что последние стоят безусловно впереди в этом отношении. Число городских центров с 1000 рабочих и более увеличилось за взятый период крайне слабо (с 32 до 33), а число таких же сельских центров — очень сильно (с 38 до 53). Число рабочих в 40 городских центрах возросло лишь на 16,1% (с 257 до 299 тыс.), а в 63‑х сельских центрах — на 54,7% (с 98% до 152% тыс.). Среднее число рабочих на один городской центр поднялось только с 6,4 тыс. до 7,5 тыс., а на один сельский центр с 1,5 тыс. до 2,4 тыс. Итак, фабричная промышленность имеет, по-видимому, тенденцию с особенной быстротой распространяться вне городов; — создавать новые фабричные центры и быстрее толкать их вперёд, чем городские, — забираться вглубь деревенских захолустий, оторванных, казалось бы, от мира крупных капиталистических предприятий. Это в высшей степени важное обстоятельство показывает нам, во-1‑х, с какой быстротой крупная машинная индустрия преобразует общественно-экономические отношения. То, что прежде складывалось веками, осуществляется теперь в какой-нибудь десяток лет. Стоит сравнить, напр., образование таких неземледельческих центров, как указанные в предыдущей главе «кустарные села»: Богородское, Павлово, Кимры, Хотеичи, Великое и пр., — с процессом создания новых центров современной фабрикой, которая сразу оттягивает деревенское население тысячами в индустриальные посёлки[191].

Общественное разделение труда получает громадный толчок. Необходимым условием хозяйственной жизни становится подвижность населения вместо прежней осёдлости и замкнутости. Во-2‑х, переселение фабрик в деревню показывает, что капитализм преодолевает те препятствия, которые ставит ему сословная замкнутость крестьянской общины, и извлекает даже для себя пользу из этой замкнутости. Если устройство фабрик в деревнях представляет немало неудобств, зато оно обеспечивает дешёвого рабочего. Мужика не пускают на фабрику, — фабрика идёт к мужику[192].

Мужик не имеет полной свободы (благодаря круговой поруке и стеснениям выхода из общины) искать себе самого выгодного нанимателя, а наниматель прекрасно умеет отыскивать самого дешёвого рабочего. В-З-х, значительное число сельских фабричных центров и их быстрый рост показывает, как неосновательно мнение об оторванности русской фабрики от массы крестьянства, о слабом влиянии её на последнее. Особенность размещения нашей фабричной промышленности показывает, наоборот, что её влияние очень широко и что оно далеко не ограничивается стенами заведений. Но, с другой стороны, указанная особенность размещения нашей фабричной промышленности не может не влиять также на временную задержку того преобразующего действия, которое оказывает крупная машинная индустрия на занятое ею население. Превращая сразу захолустного мужика в рабочего, фабрика может на некоторое время обеспечить себя наиболее дешёвыми, наименее развитыми и наименее требовательными «руками». Очевидно, однако, что подобная задержка может быть лишь недолговременной и что она покупается ценою ещё большего расширения того поля, на котором сказывается влияние крупной машинной индустрии.

IX РАЗВИТИЕ ЛЕСОПРОМЫШЛЕННОСТИ II СТРОИТЕЛЬНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

Одним из необходимых условий роста крупной машинной индустрии (и чрезвычайно характерным спутником её роста) является развитие промышленности, дающей топливо и материалы для построек, и строительной промышленности. Начнём с лесопромышленности.

Рубка леса и первоначальная обработка его для собственного потребления составляют исконное занятие крестьянства, входящее почти повсюду в общий круг работ земледельца. Но под лесопромышленностью мы разумеем исключительно приготовление леса на продажу. Пореформенная эпоха характеризуется особенным ростом этой промышленности: спрос на лес быстро возрастал и как на предмет личного потребления (рост городов, увеличение неземледельческого населения в деревнях, потеря крестьянами своего леса при их эмансипации) — и, в особенности, как на предмет производительного потребления. Развитие торговли, промышленности, городской жизни, военного дела, железных дорог и пр. и пр. — всё это вело к громадному увеличению спроса на лес для потребления его не людьми, а капиталом. В промышленных, напр., губерниях цены на дрова росли «не по дням, а по часам»: «в последние 5 лет» (к 1881 г.) «цена дров более чем удвоилась». «Цена на лес стала возрастать гигантскими шагами». В Костромской губ. «с истреблением дров фабриками цена на дрова за 7 лет поднялась вдвое» и т. д. Отпуск лесного товара за границу поднялся с 5947 тыс. руб. в 1856 г. до 30 153 тыс. руб. в 1881 г. и 39200 тыс. руб. в 1894 г., т. е. возрос в пропорции 100 : 507 : 659.[193]

По внутренним водным путям в Европейской России перевозилось лесных строительных материалов и дров в 1866-1868 годах в среднем по 156 млн. пудов в год, а в 1888-1890 гг. в среднем по 701 млн. пудов в год, т. е. размеры перевозок увеличились более чем вчетверо. По железным дорогам перевозилось в 1888—1890 годах в среднем по 290 млн. пуд., тогда как в 1866— 1868 годах, вероятно, не более 70 млн. пуд.[194]

То есть вся перевозка лесного товара в 60‑х годах была около 226 млн. пуд., а в 1888—1890 гг. — 991 млн. пуд. — увеличение более чем вчетверо. Громадный рост лесопромышленности именно в пореформенную эпоху стоит, таким образом, вне сомнения.

Какова же организация этой промышленности? — чисто капиталистическая. Лес закупается у землевладельцев предпринимателями — «лесопромышленниками», которые нанимают рабочих для рубки, пилки леса, сплава его и пр. Напр., в Московской губ. земские статистики считали только 337 лесопромышленников из 24‑х тыс. занятых лесными промыслами крестьян.[195]

В Слободском уезде, Вятской губ., считали 123 лесопромышленника («мелкие состоят большей частью подрядчиками у крупных», а последних только 10), а рабочих, занятых лесным делом, 18 865 чел. с заработком по 19% руб. на рабочего. Г-н С. Короленко считал, что во всей Евр. России занято лесными работами до 2‑х миллионов крестьян, и это число вряд ли преувеличено, если, напр., в 9 уездах Вятской губ. (из 11) считали ок. 56430 лесорабочих, во всей Костромской губ. — около 47 тыс. Лесные работы принадлежат к наиболее дурно оплачиваемым; гигиенические условия их отвратительны, и здоровье рабочих подвергается сильнейшему разрушению; положение рабочих, заброшенных в лесную глушь, наиболее беззащитное, и в этой отрасли промышленности царят во всей своей силе кабала, truck-system и тому подобные спутники «патриархальных» крестьянских промыслов. Приведём в подтверждение этой характеристики несколько отзывов местных исследователей. Московские статистики указывают на «обязательный забор харчей», понижающий обыкновенно в значительной степени заработки лесорабочих. Костромские лесорабочие «живут в лесах артелями в устроенных наскоро и плохо избушках, в которых нет печей, а отапливаются они очагами. Плохая пища из плохого приварка и хлеба, обратившегося за неделю в камень, отвратительный воздух… постоянно полусырая одежда… всё это должно производить пагубное влияние на здоровье лесопромышленников». Народ в «лесных» волостях живёт «гораздо грязнее», чем в отхожих (т. е. волостях с преобладанием отхожих промыслов). О Тихвинском уезде Новгородской губ. читаем: «Земледелие составляет побочный источник дохода, хотя во всех официальных данных вы найдёте, что народ занимается хлебопашеством… Всё, что получает крестьянин на существенные свои надобности, зарабатывается им на заготовке и сплаве леса у лесопромышленников. Но скоро настанет кризис: лет через 5—10 лесов уже не будет…» «Занимающийся на лесных промыслах скорее бурлак; зиму он проводит в стану лесной трущобы,.. а на весну, по отвычке от домашних работ, его уже тянет на сплав и сгонку дров; одна только страдная пора да сенокос заставляют его сделаться оседлым»… Крестьяне находятся в «вечной кабале» у лесопромышленников.[196]

Вятские исследователи отмечают, что наём на лесные работы приурочивается обыкновенно ко времени взыскания податей, что забор жизненных припасов у хозяев сильно понижает заработки… «Как лесорубы, так и дроворубы получают около 17 коп. за летний день и около 33 коп. в день с лошадью. Такая ничтожная плата — недостаточное вознаграждение за труд, если вспомнить, что промысел этот выполняется при самой антигигиенической обстановке» и т. д. и т. д.[197]

Итак, лесные рабочие представляют из себя одну из крупных составных частей сельского пролетариата, имеющего ничтожные клочки земли и вынужденного продавать свою рабочую силу на самых невыгодных условиях. Занятие это в высшей степени неправильное и непостоянное. Лесорабочие образуют поэтому ту форму резервной армии (или относительного перенаселения в капиталистическом обществе), которую теория назвала скрытою («Das Kapital»): известная (и, как мы видели, немалая) часть сельского населения должна быть постоянно готова взяться за подобную

работу, должна постоянно нуждаться в ней. Таково условие существования и развития капитализма. По мере того, как истребляются леса при хищническом хозяйстве лесопромышленников (а этот процесс идёт с громадной быстротой), — всё сильнее чувствуется нужда в замене дров каменным углём, всё быстрее развивается каменноугольная промышленность, которая одна только в состоянии служить прочным базисом для крупной машинной индустрии. Наличность дешёвого топлива, которое бы можно было получить в любое время в любом количестве за определённую и малоколеблющуюся цену, — таково требование современной фабрики. Лесопромышленность не в состоянии удовлетворить этому требованию.[198]

Поэтому преобладание лесопромышленности над каменноугольной промышленностью в деле доставки топлива соответствует малоразвитому состоянию капитализма. Что касается до общественных отношений производства, то в этом отношении лесопромышленность относится к каменноугольной промышленности приблизительно так же, как капиталистическая мануфактура относится к крупной машинной индустрии. Лесопромышленность означает самое примитивное состояние техники, эксплуатирующей первобытными способами природные богатства; каменноугольная промышленность ведёт к полному перевороту в технике и к широкому употреблению машин. Лесопромышленность оставляет производителя крестьянином, каменноугольная промышленность превращает его в фабричного. Лесопромышленность оставляет почти в полной неприкосновенности весь старый, патриархальный строй жизни, опутывая заброшенных в лесной глуши рабочих худшими видами кабалы, пользуясь их темнотой, беззащитностью и раздроблённостью. Каменноугольная промышленность создаёт подвижность населения, образует крупные индустриальные центры и неизбежно ведёт к общественному контролю за производством. Одним словом, описываемая смена имеет такое же прогрессивное значение, как смена мануфактуры фабрикою.[199]

Строительное дело первоначально входило точно так же в круг домашних работ крестьянина, — и продолжает входить поныне, поскольку сохраняется полунатуральное крестьянское хозяйство. Дальнейшее развитие ведёт к тому, что строительные рабочие превращаются в специалистов-ремесленников, которые работают по заказу потребителей. В деревнях и в небольших городах такая организация строительной промышленности значительно развита и в настоящее время; ремесленник сохраняет обыкновенно связь с землёй и работает на весьма узкий круг мелких потребителей. С развитием капитализма сохранение этого строя промышленности становится невозможным. Рост торговли, фабрик, городов, железных дорог предъявляет спрос на совершенно иные постройки, непохожие ни по своей архитектуре, ни по своей величине на старинные здания патриархальной эпохи. Новые постройки требуют очень разнообразных и дорогих материалов, требуют кооперации масс рабочих самых разнообразных специальностей, требуют продолжительного времени для своего завершения; размещение этих новых построек совершенно не сообразуется с традиционным размещением населения: они возводятся в больших городах или пригородах, среди незаселённых мест, по линиям строящихся жел. дор. и т. п. Местный ремесленник превращается в отхожего рабочего, которого нанимает предпринимателъ-подрядчик, постепенно втирающийся между потребителем и производителем и превращающийся в настоящего капиталиста. Скачкообразное развитие капиталистического хозяйства, смена продолжительных плохих годов периодами «строительной горячки» (подобно переживаемой ныне, в 1898 г.) даёт громадный толчок расширению и углублению капиталистических отношений в строительном деле.

Такова, по данным русской экономической литературы, пореформенная эволюция рассматриваемой промышленности.[200]

Особенно рельефно выражается эта эволюция в территориальном разделении труда, в образовании отдельных обширных районов, в которых рабочее население специализируется на том или ином виде строительных работ.[201]

Подобная специализация районов предполагает уже образование крупных рынков на строительные работы, а в связи с этим образование капиталистических отношений. Приведём для иллюстрации данные об одном из таких районов. Покровский уезд Владимирской губернии издавна славится плотниками, которые уже в начале столетия составляли более половины всего населения. После реформы плотничество продолжает усиливаться.[202]

«В плотницком районе элементом, аналогичным мастеркам и фабрикантам, являются подрядчики», которые обыкновенно выходят из наиболее ловких членов плотничьей артели. «Нередки случаи, когда подрядчик в 10 лет наживает 50—60 тыс. рублей и более чистой прибыли. Некоторые подрядчики имеют по 300—500 плотников и сделались уже настоящими капиталистами… Недаром говорят здешние крестьяне, что «нет выгоднее торговли плотниками»». Трудно рельефнее охарактеризовать самую суть современной организации промысла! «Плотничество наложило глубокий отпечаток на весь склад здешней крестьянской жизни… Крестьянин-плотник мало-помалу отвыкает от земледелия, а впоследствии и совсем бросает его». Жизнь в столицах наложила на плотника отпечаток культурности: он живёт несравненно чище окрестных крестьян и резко выделяется своей «интеллигентностью», «сравнительно высокой степенью умственного развития».[203]

Всё число строительных рабочих в Европейской России должно быть весьма значительно, судя по имеющимся отрывочным данным. В Калужской губ. строительных рабочих считалось в 1896 г. 39 860, и местных и отхожих. В Ярославской губ. в 1894/95 г. — по официальным данным — 20 170 чел. отхожих. В Костромской губ. — около 39% тыс. отхожих. В 9-ти уездах Вятской губ. (из 11) — около 30 тыс. отхожих (в 80‑х годах). В 4‑х уездах Тверской губ. (из 12) — 15 585, и местных, и отхожих. В Горбатовском уезде Нижегородской губ. — 2221, и местных, и отхожих. Из Рязанской губ., по официальным данным 1875-1876 гг., выходило в год не менее 20-ти тыс. одних плотников. В Орловском уезде Орловской губ. — 2 тыс. строительных рабочих. В 3‑х уездах Полтавской губ. (из 15) — 1440. В Николаевском у. Самарской губ. — 1339.[204]

Судя по этим цифрам, число строительных рабочих в Европейской России должно составлять не менее 1 миллиона человек.[205]

Эту цифру надо скорее признать минимальною, ибо все источники свидетельствуют, что число строительных рабочих быстро возрастает в пореформенную эпоху.[206]

Строительные рабочие представляют из себя образующийся промышленный пролетариат, связи которого с землёй, — очень слабые уже в настоящее время[207], — с каждым годом ослабевают всё более и более. По своему положению строительные рабочие резко отличаются от лесных рабочих, приближаясь более к фабричным. Работают они в крупных городских и промышленных центрах, которые, как мы видели, значительно поднимают их культурный уровень. Если падающая лесная промышленность характеризует малоразвитые формы капитализма, мирящегося ещё с патриархальным строем жизни, то развивающаяся строительная промышленность характеризует высшую стадию капитализма, ведёт к образованию нового класса промышленных рабочих и знаменует глубокое разложение старого крестьянства.

X ПРИДАТОК ФАБРИКИ

Придатком фабрики мы называем те формы наёмного труда и мелкой промышленности, существование которых непосредственно связано с фабрикой. Сюда относятся прежде всего (в известной своей части) лесные и строительные рабочие, о которых мы уже сказали и которые иногда прямо входят в промышленное население фабричных центров, иногда принадлежат к населению окрестных деревень.[208]

Далее, сюда относятся рабочие на торфяных болотах, разрабатываемых иногда самими владельцами фабрик[209]: возчики, грузчики, укладчики товара и вообще так называемые чернорабочие, которые составляют всегда немалую часть населения фабричных центров. В Петербурге, напр., перепись 15 дек. 1890 г. зарегистрировала 44 814 чел. (об. пола) в группе «подёнщиков, чернорабочих»; затем 51 тыс. чел. (об. пола) в перевозочной промышленности, из которых 9 тыс. специально занимаются перевозкой тяжестей и кладей. Затем, некоторые вспомогательные для фабрики работы ведутся мелкими «самостоятельными» промышленниками; в фабричных центрах или в окрестностях их появляются такие промыслы, как приготовление бочонков для маслобойных и винокуренных заводов, плетение корзин для укладки стеклянной посуды, выделка коробов для укупорки скобяных и слесарных изделий, изготовление колодок для плотничьих и слесарных инструментов, изготовление шпилек для сапожных заведений, «дуба» для кожевенных заводов и пр.[210], плетение рогож для укупорки фабричных продуктов (в Костромской и других губерниях), приготовление «соломы» для спичек (в Рязанской, Калужской и других губерниях), клеение бумажных коробок для табачных фабрик (в окрестностях Петербурга), изготовление древесного порошка для уксусных заводов, обработка мелкими прядильнями (в Лодзи) отладочной пряжи, развившаяся вследствие требования крупных фабрик и т. д. и т. д. Все эти мелкие промышленники точно так же, как и вышеуказанные наёмные рабочие, либо принадлежат к промышленному населению фабричных центров, либо к полуземледельческому населению окрестных селений. Далее, когда фабрика ограничивается производством полуфабриката, она вызывает иногда к жизни мелкие промыслы, занятые дальнейшей обработкой его; напр., механическое производство пряжи дало толчок кустарному ткачеству, около горных заводов появляются «кустари», производящие металлические изделия и пр. Наконец, и капиталистическая работа на дому является нередко придатком фабрики[211].

Эпоха крупной машинной индустрии характеризуется во всех странах широким развитием капиталистической домашней работы в таких отраслях промышленности, как, напр., конфекционная. Выше мы уже говорили о том, насколько распространена такая работа в России, какими условиями она отличается и почему нам представляется более правильным описать её в главе о мануфактуре.

Для сколько-нибудь полного описания придатка фабрики необходима полная статистика занятий населения или монографические описания всей экономической жизни фабричных центров и их окрестностей. Но и те отрывочные данные, которыми мы должны были ограничиться, показывают, как неправильно распространённое у нас мнение об оторванности фабричной промышленности от других видов промышленности; — фабричного населения от населения, не занятого в стенах фабрик. Развитие форм промышленности, как и всяких вообще общественных отношений, не может происходить иначе, как с большой постепенностью, среди массы переплетающихся, переходных форм и кажущихся возвращений к прошлому. Напр., рост мелких промыслов может выражать (как мы видели) прогресс капиталистической мануфактуры; теперь мы видим, что и фабрика может развивать иногда мелкие промыслы. Работа на «скупщика» тоже бывает придатком и мануфактуры и фабрики. Чтобы правильно оценить значение подобных явлений, необходимо поставить их в связь со всем строем промышленности на данной стадии её развития и с основными тенденциями этого развития.

XI ПОЛНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ПРОМЫШЛЕННОСТИ ОТ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

Полное отделение промышленности от земледелия производит только крупная машинная индустрия. Русские данные вполне подтверждают это положение, установленное автором «Капитала» для других стран («Das Kapital»), но игнорируемое обыкновенно экономистами-народниками. Г-н Н. —он, и кстати и некстати, толкует в своих «Очерках» об «отделении промышленности от земледелия», и не помышляя, однако, о том, чтобы проанализировать на точных данных, как собственно идёт этот процесс и какие различные формы он принимает. Г-н В. В., указывая на связь с землёй нашего промышленного рабочего (в мануфактуре; наш автор не считает нужным различать отдельных стадий капитализма, хотя делает вид, что следует теории автора «Капитала»!) — декламирует по этому поводу о «позорной (sic!) зависимости» «нашего (курсив автора) капиталистического производства» от рабочего-земледельца и т. д. О том, что не только у «нас», но и везде на Западе капитализм до крупной машинной индустрии не мог порвать окончательно связи рабочего с землёй, г. В. В., по-видимому, не слыхал, а если слыхал, то позабыл! Наконец, г. Каблуков в самое последнее время преподносит студентам следующее поразительное извращение фактов: «Тогда как на Западе труд на фабриках составляет для рабочего единственный источник существования, у нас, за сравнительно небольшими исключениями (sic!!!), рабочий считает труд на фабрике побочным занятием, его более тянет к земле».[212]

Фактическую разработку данного вопроса дала московская санитарная статистика, именно работа г. Дементьева о «связи фабричных рабочих с земледелием». Систематически собранные данные, охватившие около 20 тыс. рабочих, показали, что из фабричных рабочих уходят на сельские работы всего 14,1%. Но ещё гораздо важнее тот, обстоятельнейшим образом доказанный в названной работе факт, что именно механическое производство отрывает рабочих от земли. Берём из целого ряда приводимых в подтверждение этого цифр следующие наиболее рельефные:

Мы добавили к табличке автора распределение 8‑ми производств на ручные и механические производства. Относительно 9‑го производства, суконного, заметим, что оно ведётся частью ручным, частью механическим способом. И вот, из ткачей ручных фабрик уходит на полевые работы около 63%, а из ткачей, работающих на самоткацких станках, не уходит никто, из рабочих в тех отделениях суконных фабрик, которые работают механической силой, уходит 3,3%. «Итак, следовательно, важнейшая причина, заставляющая фабричных рабочих прерывать связь с землёй, это — переход ручного производства в механическое. Несмотря на довольно ещё значительное, сравнительно, число фабрик с ручным производством, число рабочих на них по сравнению с числом их, занятых на фабриках с механическим производством, совершенно ничтожно, вследствие чего мы и получаем такой незначительный процент уходящих на полевые работы, как 14,1% для всех вообще взрослых рабочих, и 15,4% для взрослых исключительно крестьянского сословия». Напомним, что данные санитарного обследования фабрик Московской губернии дали такие цифры: с механическими двигателями 22,6% всех фабрик (в том числе 18,4% с паровыми двигателями); на них сосредоточено 80,7% всего числа рабочих. Ручных фабрик — 69,2%, а рабочих на них только 16,2%. На 244 фабриках с механическими двигателями — 92 302 рабочих (на 1 фабрику — 378 рабочих), а на 747 ручных — 18 520 раб. (на 1 фабр. — 25 раб.). Мы показали выше, как значительна концентрация всех русских фабричных рабочих на крупнейших, большею частью механических, заведениях, имеющих в среднем 488 и более рабочих на 1 заведение. Г-н Дементьев подробно исследовал влияние на разрыв с землёй места рождения рабочих, различия между местными и пришлыми, различия сословий (мещане и крестьяне), — и оказалось, что все эти различия стушёвываются перед влиянием основного фактора: перехода ручного производства в механическое.[213]

«Какие бы причины ни способствовали преобразованию прежнего земледельца в фабричного рабочего, но эти специальные рабочие уже существуют. Они только числятся крестьянами, но связаны с деревней лишь податями, которые вносятся ими при перемене паспортов, ибо на самом деле они не имеют в деревне ни хозяйства, ни сплошь и рядом даже дома, обыкновенно проданного. Даже право на землю они сохраняют, так сказать, лишь юридически, и беспорядки в 1885-1886 гг. на многих фабриках показали, что эти рабочие сами считают себя совершенно чуждыми деревне, точно так же, как крестьяне деревни, в свою очередь, смотрят на них, потомков своих односельчан, как на чуждых пришельцев. Перед нами, следовательно, уже сформировавшийся класс рабочих, не имеющих своего крова, не имеющих фактически никакой собственности, класс ничем не связанный и живущий изо дня в день. И он образовался не со вчерашнего дня. Он уже имеет свою фабричную генеалогию и для немалой своей части насчитывает уже третье поколение». Наконец, по вопросу о разрыве фабрик с земледелием интересный материал даёт новейшая фабрично-заводская статистика. В «Перечне фабрик и заводов» (сведения 1894/95 г.) приведены сведения о числе дней в году, в течение которых действует каждая фабрика. Г-н Касперов поспешил утилизировать эти данные в пользу народнических теорий, подсчитав, что «в среднем русская фабрика работает 165 дней в году», что «35% фабрик работает у нас менее 200 дней в году». Само собой разумеется, что ввиду неопределённости понятия «фабрика» подобные огульные числа не имеют почти никакого значения, раз не указано, какое число рабочих занято то или другое количество дней в году. Мы произвели подсчёт соответствующих данных «Перечня» относительно тех крупных фабрик (имеющих 100 и более рабочих), которые занимают, как мы видели выше (§ VII), около 3Д всего числа фабрично-заводских рабочих. Оказалось, что среднее число рабочих дней в году составляет по разрядам: А) 242; В) 235; С) 273[214], а для всех крупных фабрик — 244. Если же определить среднее число рабочих дней на одного рабочего, то получим 253 рабочих дня в году — среднее число для рабочего крупной фабрики. Из всех 12-ти отделов, на которые разделены производства в «Перечне», только в одном среднее число рабочих дней оказывается для низших разрядов меньше 200, именно в XI отделе (питательные продукты): А) 189; В) 148; С) 280. На фабриках разряда А и В этого отдела занято 110 588 рабочих = 16,2% всего числа рабочих на крупных фабриках (655 670). Заметим, что в этом отделе соединены совершенно разнородные производства, напр., свеклосахарное и табачное, винокуренное и мукомольное и пр. По остальным отделам среднее число рабочих дней на одну фабрику следующее: А) 259; В) 271; С) 272. Таким образом, чем крупнее фабрики, тем большее число дней заняты они в течение года. Общие данные о всех крупнейших фабриках Европейской России подтверждают, следовательно, выводы московской санитарной статистики и доказывают, что фабрика создаёт класс постоянных фабричных рабочих.

Итак, данные о русских фабричных рабочих вполне подтверждают теорию «Капитала», что именно крупная машинная индустрия производит полный и решительный переворот в условиях жизни промышленного населения, отделяя его окончательно от земледелия и от связанных с этим последним вековых традиций патриархальной жизни. Но, разрушая патриархальные и мелкобуржуазные отношения, крупная машинная индустрия создаёт, с другой стороны, условия, сближающие наёмных работников в земледелии и в промышленности: во-первых, она переносит вообще в деревню тот торгово-промышленный уклад жизни, который выработался сначала в неземледельческих центрах; во-вторых, она создаёт подвижность населения и крупные рынки найма как сельских, так и промысловых рабочих; в-третьих, вводя машины в земледелие, крупная машинная индустрия приводит в деревню искусных промышленных работников, отличающихся наиболее высоким жизненным уровнем.

XII ТРИ СТАДИИ РАЗВИТИЯ КАПИТАЛИЗМА В РУССКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

Подведём теперь итоги тем основным выводам, к которым приводят данные о развитии капитализма в нашей промышленности.[215]

Главных стадий этого развития три: мелкое товарное производство (мелкие, преимущественно крестьянские промыслы) — капиталистическая мануфактура — фабрика (крупная машинная индустрия). Факты совершенно опровергают распространённое у нас воззрение об оторванности «фабрично-заводской» и «кустарной» промышленности. Напротив, разделение их — чисто искусственно. Связь и преемственность указанных нами форм промышленности — самая непосредственная и самая тесная. Факты совершенно ясно показывают, что основная тенденция мелкого товарного производства состоит в развитии капитализма, в частности — в образовании мануфактуры, а мануфактура на наших глазах с громадной быстротой перерастает в крупную машинную индустрию. Может быть, одним из наиболее рельефных проявлений тесной и непосредственной связи между последовательными формами промышленности служит тот факт, что целый ряд крупных и крупнейших фабрикантов сами были мелкими из мелких промышленников и прошли через все ступени от «народного производства» до «капитализма». Савва Морозов был крепостным крестьянином (откупился в 1820 г.), пастухом, извозчиком, ткачом-рабочим, ткачом-кустарём, который пешком ходил в Москву продавать свой товар скупщикам, затем владельцем мелкого заведения — раздаточной конторы — фабрики. Умер он в 1862 г., когда у него и у его многочисленных сыновей было 2 большие фабрики. В 1890 г. на 4 фабриках, принадлежащих его потомкам, было занято 39 тысяч рабочих, производящих изделий на 35 млн. руб. В шёлковом производстве Владимирской губ. целый ряд крупных фабрикантов вырос из ткачей-рабочих и ткачей-кустарей. Крупнейшие фабриканты Иваново-Вознесенска (Куваевы, Фокины, Зубковы, Кокушкины, Бобровы и мн. др.) вышли из кустарей. Парчовые фабрики Московской губ. все были кустарными светёлками. Фабрикант Павловского района, Завьялов, ещё в 1864 г. «живо помнил то время, когда он сам был простым работником у мастера Хабарова». Фабрикант Варыпаев был мелким кустарём; Кондратов был кустарём, пешком ходил в Павлово с кошелём своих изделий. Фабрикант Асмолов был погонщиком лошадей у коробейников, потом мелким торговцем, владельцем маленькой мастерской табачных изделий — затем фабрики с многомиллионными оборотами. И т. д., и т. д. Интересно бы посмотреть, как определили бы экономисты-народники в этих и подобных случаях начало «искусственного» капитализма и конец «народного» производства?

Три основные формы промышленности, названные выше, отличаются прежде всего различным укладом техники. Мелкое товарное производство характеризуется совершенно примитивной, ручной техникой, которая оставалась неизменной чуть ли не с незапамятных времён. Промышленник остаётся крестьянином, перенимающим по традиции приёмы обработки сырья. Мануфактура вводит разделение труда, вносящее существенное преобразование техники, превращающее крестьянина в мастерового, в «детального рабочего». Но ручное производство остаётся, и на его базисе прогресс способов производства неизбежно отличается большой медленностью. Разделение труда складывается стихийно, перенимается так же по традиции, как и крестьянская работа. Только крупная машинная индустрия вносит радикальную перемену, выбрасывает за борт ручное искусство, преобразует производство на новых, рациональных началах, систематически применяет к производству данные науки. До тех пор, пока капитализм не организовал в России крупной машинной индустрии, и в тех отраслях промышленности, в которых он ещё не организовал её, мы наблюдаем почти полный застой техники, мы видим употребление того же ручного станка, той же водяной или ветряной мельницы, которые применялись к производству века тому назад. Наоборот, в тех отраслях промышленности, которые подчинила себе фабрика, мы видим полный технический переворот и чрезвычайно быстрый прогресс способов машинного производства.

В связи с различным укладом техники мы видим различные стадии развития капитализма. Мелкое товарное производство и мануфактура характеризуются преобладанием мелких заведений, из которых выделяются лишь немногие крупные. Крупная машинная индустрия окончательно вытесняет мелкие заведения. Капиталистические отношения образуются и в мелких промыслах (в виде мастерских с наёмными рабочими и торгового капитала), но они развиты здесь ещё слабо и не фиксируются в резкие противоположности между группами участвующих в производстве лиц. Ни крупных капиталов, ни широких слоёв пролетариата здесь ещё нет. В мануфактуре мы видим образование и того и другого. Пропасть между владельцем средств производства и работником достигает уже значительных размеров. Вырастают «богатые» промышленные поселения, в которых массу жителей составляют совершенно неимущие работники. Небольшое число купцов, ворочающих громадными суммами по закупке сырья и сбыту продуктов, — и масса живущих со дня на день детальных рабочих, такова общая картина мануфактуры. Но обилие мелких заведений, сохранение связи с землёй, сохранение традиции в производстве и во всём строе жизни, всё это создаёт массу посредствующих элементов между крайностями мануфактуры и задерживает развитие этих крайностей. В крупной машинной индустрии все эти задержки отпадают; крайности общественных противоположностей достигают высшего развития. Все мрачные стороны капитализма как бы концентрируются вместе: машина даёт, как известно, громадный импульс к безмерному удлинению рабочего дня; в производство вовлекаются женщины и дети; образуется (и по условиям фабричного производства должна образоваться) резервная армия безработных и т. д. Однако обобществление труда, совершаемое фабрикою в громадных размерах, и преобразование чувств и понятий занимаемого ею населения (в частности, разрушение патриархальных и мелкобуржуазных традиций) вызывают реакцию: крупная машинная индустрия, в отличие от предыдущих стадий, настоятельно требует планомерного регулирования производства и общественного контроля над ним (одно из проявлений этой тенденции — фабричное законодательство).

Самый характер развития производства изменяется на различных стадиях капитализма. В мелких промыслах это развитие идёт вслед за развитием крестьянского хозяйства; рынок крайне узок, расстояние от производителя до потребителя невелико, ничтожные размеры производства легко приспособляются к мало колеблющемуся местному спросу. Поэтому наибольшая устойчивость характеризует промышленность на этой стадии, но эта устойчивость равносильна застою техники и сохранению патриархальных общественных отношений, опутанных всяческими остатками средневековых традиций. Мануфактура работает на крупный рынок, иногда — на всю нацию, и сообразно с этим производство приобретает свойственный капитализму характер неустойчивости, которая достигает наибольшей силы при фабрике. Развитие крупной машинной индустрии не может идти иначе, как скачками, периодическими сменами периодов процветания и кризисов. Разорение мелких производителей в громадной степени усиливается этим скачкообразным ростом фабрики; рабочие то притягиваются массами фабрикой в эпохи горячки, то выталкиваются. Условием существования и развития крупной машинной индустрии становится образование громадной резервной армии безработных и готовых взяться за всякую работу людей. Во II главе мы показали, из каких слоёв крестьянства рекрутируется эта армия, а в последующих главах были отмечены и те главнейшие виды занятий, для которых капитал держит наготове эти резервы. «Неустойчивость» крупной машинной индустрии всегда вызывала и вызывает реакционные жалобы людей, которые продолжают смотреть на вещи глазами мелкого производителя и забывают, что только эта «неустойчивость» и заменила прежний застой быстрым преобразованием способов производства и всех общественных отношений.

Одним из проявлений этого преобразования служит отделение промышленности от земледелия, освобождение общественных отношений в промышленности от тех традиций крепостного и патриархального строя, которые тяготеют над сельским хозяйством. В мелком товарном производстве промышленник ещё совершенно не вылупился из крестьянина; он остаётся в большинстве случаев земледельцем, и эта связь мелкой промышленности и мелкого земледелия настолько глубока, что мы наблюдаем интересный закон параллельного разложения мелких производителей в промышленности и в земледелии. Выделение мелкой буржуазии и наёмных рабочих идёт рука об руку в обеих областях народного хозяйства, подготовляя тем самым, на обоих полюсах разложения, разрыв промышленника с земледелием. В мануфактуре этот разрыв уже очень значителен. Образуется целый ряд промышленных центров, не занимающихся земледелием. Главным представителем промышленности становится уже не крестьянин, а купец и мануфактурист, с одной стороны, «мастеровой», с другой стороны. Промышленность и сравнительно развитые торговые сношения с остальным миром поднимают жизненный уровень населения и его культурность; на крестьянина-земледельца работник мануфактуры смотрит уже сверху вниз. Крупная машинная индустрия доканчивает это преобразование, отделяет окончательно промышленность от земледелия, создаёт, как мы видели, особый класс населения, совершенно чуждый старому крестьянству, отличающийся от него другим строем жизни, другим строем семейных отношений, высшим уровнем потребностей, как материальных, так и духовных. В мелких промыслах и в мануфактуре мы видим всегда остатки патриархальных отношений и разнообразных форм личной зависимости, которые, в общей обстановке капиталистического хозяйства, чрезвычайно ухудшают положение трудящихся, унижают и развращают их. Крупная машинная индустрия, концентрируя вместе массы рабочих, сходящихся нередко из разных концов страны, абсолютно уже не мирится с остатками патриархальности и личной зависимости, отличаясь поистине «пренебрежительным отношением к прошлому». И именно этот разрыв с устарелыми традициями был одним из существенных условий, создавших возможность и вызвавших необходимость регулирования производства и общественного контроля за ним. В частности, говоря о преобразовании фабрикой условий жизни населения, необходимо заметить, что привлечение к производству женщин и подростков[216] есть явление в основе своей прогрессивное. Бесспорно, что капиталистическая фабрика ставит эти разряды рабочего населения в особенно тяжёлое положение, что по отношению к ним особенно необходимо сокращение и регулирование рабочего дня, обеспечение гигиенических условий работы и пр., но стремления совершенно запретить промышленную работу женщин и подростков или поддержать тот патриархальный строй жизни, который исключал такую работу, были бы реакционными и утопичными. Разрушая патриархальную замкнутость этих разрядов населения, которые прежде не выходили из узкого круга домашних, семейных отношений, привлекая их к непосредственному участию в общественном производстве, крупная машинная индустрия толкает вперёд их развитие, повышает их самостоятельность, т. е. создаёт такие условия жизни, которые стоят несравненно выше патриархальной неподвижности докапиталистических отношений.[217]

Первые две стадии развития промышленности характеризуются осёдлостью населения. Мелкий промышленник, оставаясь крестьянином, прикреплён к своей деревне земельным хозяйством. Мастеровой в мануфактуре остаётся обыкновенно прикованным к тому небольшому, замкнутому району промышленности, который создаётся мануфактурой. В самом строе промышленности на первой и второй стадии её развития нет ничего, что бы нарушало эту осёдлость и замкнутость производителя. Сношения между различными районами промышленности редки. Перенесение промышленности в другие местности совершается лишь путём переселения отдельных мелких производителей, основывающих новые мелкие промыслы на окраинах государства. Напротив, крупная машинная индустрия необходимо создаёт подвижность населения; торговые сношения между отдельными районами громадно расширяются; железные дороги облегчают передвижение. Спрос на рабочих возрастает в общем и целом, то поднимаясь в эпохи горячки, то падая в эпохи кризисов, так что переход рабочих с одного заведения на другое, из одного конца страны в другой становится необходимостью. Крупная машинная индустрия создаёт ряд новых индустриальных центров, которые с невиданной раньше быстротой возникают иногда в незаселённых местностях, — явление, которое было бы невозможно без массовых передвижений рабочих. Мы скажем ниже о размерах и о значении так наз. отхожих не земледельческих промыслов. Теперь же ограничимся кратким указанием на данные земской санитарной статистики по Московской губернии. Опрос 103 175 фабрично-заводских рабочих показал, что рабочих уроженцев данного уезда работает на фабриках своего же уезда 53 238 чел., т. е. 51,6% всего числа. След., почти половина всех рабочих переселилась из одного уезда в другой. Рабочих уроженцев Московской губернии оказалось 66 038 чел. — 64%.[218]

Более трети рабочих — пришлые из других губерний (главным образом, из соседних с Московскою губернией центральной промышленной полосы). При этом сравнение отдельных уездов показывает, что наиболее промышленные уезды отличаются наименьшим процентом рабочих своего уезда: напр., в малопромышленных Можайском и Волоколамском уездах 92—93% фабрично-заводских рабочих — уроженцы того же уезда, где они и работают. В очень промышленных: Московском, Коломенском и Богородском уездах процент рабочих своего уезда падает до 24%—40%-50%. Исследователи делают отсюда тот вывод, что «значительное развитие фабричного производства в уезде благоприятствует наплыву в этот уезд сторонних элементов». Эти данные показывают также (добавим от себя), что передвижение промышленных рабочих характеризуется теми же чертами, которые мы констатировали относительно передвижения земледельческих рабочих. Именно, и промышленные рабочие уходят не только из тех мест, где рабочих избыток, но и из тех мест, где в рабочих недостаток. Напр., Бронницкий уезд привлекает 1125 рабочих из других уездов Московской губернии и из других губерний, отпуская в то же время 1246 рабочих в более промышленные уезды: Московский и Богородский. Рабочие уходят, след., не только потому, что не находят «местных занятий под руками», но и потому, что они стремятся туда, где лучше. Как ни элементарен этот факт, о нём не мешает лишний раз напомнить народникам-экономистам, которые идеализируют местные занятия и осуждают отхожие промыслы, игнорируя прогрессивное значение той подвижности населения, которую создаёт капитализм.

Описанные выше характеристические черты, отличающие крупную машинную индустрию от предыдущих форм промышленности, можно резюмировать словами: обобществление труда. В самом деле, и производство на громадный национальный и интернациональный рынок, и развитие тесных коммерческих связей с различными районами страны и с разными странами по закупке сырых и вспомогательных материалов, и громадный технический прогресс, и концентрация производства и населения колоссальными предприятиями, и разрушение обветшалых традиций патриархального быта, и создание подвижности населения, и повышение уровня потребностей и развития работника, — всё это элементы того капиталистического процесса, который всё более и более обобществляет производство страны, а вместе с тем и участников производства.[219]

По вопросу об отношении крупной машинной индустрии в России к внутреннему рынку для капитализма изложенные выше данные приводят к такому выводу. Быстрое развитие фабричной промышленности в России создаёт громадный и всё увеличивающийся рынок на средства производства (строительные материалы, топливо, металлы и пр.), увеличивает особенно быстро долю населения, занятого изготовлением предметов производительного, а не личного потребления. Но и рынок на предметы личного потребления быстро увеличивается вследствие роста крупной машинной индустрии, которая отвлекает всё большую и большую долю населения от земледелия к торгово-промышленным занятиям. Что касается до внутреннего рынка на продукты фабрики, то процесс образования этого рынка был подробно рассмотрен в первых главах настоящей работы.

Вычитала: Туманова Татьяна Александровна, инженер Проверил: Берлетов Валерий Вячеславович, инженер

ГЛАВА VIII ОБРАЗОВАНИЕ ВНУТРЕННЕГО РЫНКА

Нам остаётся теперь подвести итоги тем данным, которые были рассмотрены в предыдущих главах, и попытаться дать представление о взаимозависимости различных областей народного хозяйства в их капиталистическом развитии.

I РОСТ ТОВАРНОГО ОБРАЩЕНИЯ

Как известно, товарное обращение предшествует товарному производству и составляет одно из условий (но не единственное условие) возникновения этого последнего. В настоящей работе мы ограничили свою задачу разбором данных о товарном и капиталистическом производстве и потому не намерены подробно останавливаться на важном вопросе о росте товарного обращения в пореформенной России. Для того, чтобы дать общее представление о быстроте роста внутреннего рынка, достаточно нижеследующих кратких указаний.

Русская железнодорожная сеть возросла с 3819 километров в 1865 г. до 29 063 км. В 1890 г., т. е. увеличилась более, чем в 7 раз[220].

Соответствующий шаг был сделан Англией в более продолжительный период (1845 г. — 4082 км., 1875 г. — 26 819 км., увеличение в 6 раз), Германией — в более короткий период (1845 г. — 2143 км., 1875 г. — 27 981 км., увеличение в 12 раз). Количество открываемых за год вёрст жел. дорог сильно колебалось в различные периоды: напр., в 5 лет, 1868—1872, открыто 8806 вёрст, а в 5 лет, 1878—1882, только 2221. По размерам этих колебаний можно судить о том, какая громадная резервная армия безработных необходима для капитализма, то расширяющего, то сокращающего спрос на рабочих. В развитии ж. -дорожного строительства России было два периода громадного подъёма: конец 60‑х (и начало 70‑х) годов и вторая половина 90‑х годов. С 1865 по 1875 г. средний годовой прирост русской жел. -дорожной сети составлял 1% тыс. километров, а с 1893 по 1897 — около 2% тыс. километров.

Перевозка грузов по железным дорогам определялась в таких размерах: 1868 г. — 439 млн. пуд.; 1873 г. — 1117 млн. пуд.; 1881 г. — 2532 млн. пуд.; 1893 г. — 4846 млн. пуд.; 1896 г. — 6145 млн. пуд.; 1904 г. — 11 072 млн. пуд. Не менее быстро возрастало и пассажирское движение: 1868 г. — 10,4 млн. пассажиров; 1873 г. — 22,7; 1881 г. — 34,4; 1893 г. — 49,4; 1896 г. — 65,5; в 1904 г. — 123,6.

Развитие транспорта по водным путям сообщения представляется в таком виде (данные о всей России):

Грузов по внутренним водным путям Европейской России было перевезено в 1881 г. — 899,7 млн. пуд.; в 1893 г. — 1181,5 млн. пуд.; в 1896 г. — 1553 млн. пуд. Стоимость этих грузов была 186,5 млн. руб.; — 257,2 млн. руб.; — 290 млн. руб.

Коммерческий флот России состоял в 1868 г. из 51 парохода, вместимостью в 14,3 тыс. ластов, и из 700 парусных судов, вместимостью в 41,8 тыс. ластов, а в 1896 г. — из 522 пароходов, вместимостью в 161,6 тыс. ластов.[221]

Развитие торгового судоходства по всем портам внешних морей было таково. За пятилетие 1856—1860 гг. число судов, пришедших плюс отошедших, было в среднем по 18 901, вместимостью в 3783 тыс. тонн; в среднем, за 1886—1890 гг. — 23 201 судно (+23%), вместимостью в 13 845 тыс. тонн (+266%). Вместимость возросла, следовательно, в 3^2/з раза. За 39 лет (с 1856 по 1894) вместимость возросла в 5,5 раза, причём, если выделить русские и заграничные суда, то окажется, что число первых увеличилось за эти 39 лет в 3,4 раза (с 823 до 2789), а вместимость их — в 12,1 раза (с 112,8 тыс. тонн до 1368,0 тыс. тонн), тогда как число вторых увеличилось на 16% (с 18 284 до 21 160), а вместимость их — в 5,3 раза (с 3448 тыс. тонн до 18 267 тыс. тонн). Заметим, что размер вместимости приходящих и уходящих судов колеблется по отдельным годам тоже весьма значительно (напр., 1878 г. — 13 млн. тонн, 1881 г. — 8,6 млн. тонн), а по этим колебаниям можно судить отчасти о колебаниях в спросе на чернорабочих, портовых рабочих и пр. Капитализм и здесь требует существования массы людей, всегда нуждающихся в работе и готовых, по первому требованию, взяться за неё, как бы непостоянна ни была эта работа.

Развитие внешней торговли видно из следующих данных:

О размерах банковых оборотов и накопления капитала общее представление дают следующие данные. Общая сумма выдач Госуд. Банка возросла с 113 млн. руб. в 1860—1863 гг. (170 млн. руб. в 1864-1868 гг.) до 620 млн. руб. в 1884-1888 гг., а сумма вкладов на текущий счёт с 335 млн. руб. в 1864—1868 гг. до 1495 млн. руб. в 1884—1888 гг. Обороты ссудо-сберегательных товариществ и касс (сельских и промышленных) возросли с 2% млн. руб. в 1872 г. (21,8 млн. руб. в 1875 г.) до 82,6 млн. руб. в 1892 г., 189,6 млн. руб. в 1903 г. Задолженность землевладения возросла с 1889 по 1894 г. в таких размерах: оценка заложенной земли поднялась с 1395 млн. руб. до 1827 млн. руб., а сумма ссуд с 791 млн. руб. до 1044 млн. руб. Операции сберегательных касс развились особенно в 80‑е и 90‑е годы. В 1880 г. считалось 75 касс, в 1897 г. — 4315 (из них 3454 почтово-телеграфных). Вкладов было в 1880 г. — 4,4 млн. руб., в 1897 г. — 276,6 млн. руб. Остаток к концу года составлял 9,0 млн. руб. в 1880 г. и 494,3 млн. руб. в 1897 г. По годичному приросту капитала особенно выдаются голодные годы, 1891 и 1892 гг. (52,9 и 50,5 млн. руб.), и последние два года (1896 г.: 51,6 млн. руб.; 1897 г.: 65,5 млн. руб.).

Новейшие сведения показывают ещё большее развитие сберегательных касс. В 1904 г. во всей России их было 6557, число вкладчиков — 5,1 млн., общая сумма вкладов — 1105,5 млн. руб. Кстати. У нас и старые народники и новые оппортунисты в социализме не раз говорили большие (выражаясь мягко) наивности о росте сберегательных касс, как признаке «народного» благосостояния. Нелишне, пожалуй, поэтому сравнить распределение вкладов в эти кассы в России (1904) и во Франции (1900 — сведения из «Bulletin de l’Office du travail», 1901, № 10).

В России:

Во Франции:

Сколько тут материала для народническо-ревизионистско-кадетской апологетики! Интересно, между прочим, что в России вклады распределены также по 12 группам занятий и профессий вкладчиков. Всего больше вкладов падает, оказывается, на земледелие и сельские промыслы — 228,5 млн. руб., и растут эти вклады особенно быстро. Деревня цивилизуется, и промышлять разорением мужика становится всё более выгодно.

Но вернёмся к нашей ближайшей теме. Мы видим, что данные свидетельствуют о громадном росте товарного обращения и накопления капитала. Каким образом складывалось во всех отраслях народного хозяйства поприще для приложения капитала и каким образом торговый капитал превращался в промышленный, т. е. обращался на производство и создавал капиталистические отношения между участниками производства, — это было показано выше.

II РОСТ ТОРГОВО-ПРОМЫШЛЕННОГО НАСЕЛЕНИЯ

Мы уже говорили выше о том, что рост индустриального населения за счёт земледельческого есть явление, необходимое во всяком капиталистическом обществе. Каким образом совершается последовательно отделение промышленности от земледелия, это тоже было рассмотрено, и теперь остаётся лишь подвести итоги по данному вопросу.

1. Рост городов

Самым наглядным выражением рассматриваемого процесса является рост городов. Вот данные об этом росте в Европейской России (50 губерний) в пореформенную эпоху[222]:

Итак, процент городского населения постоянно возрастает, т. е. происходит отвлечение населения от земледелия к торгово-промышленным занятиям. Города растут вдвое быстрее, чем остальное население: с 1863 по 1897 г. всё население увеличилось на 53,3%, сельское на 48,5, а городское на 97,0%. За 11 лет (1885—1897) «минимальный прилив сельского населения в города» был определён г. В. Михайловским в 2% млн. человек, т. е. более чем по 200 тысяч человек в год.

Население городов, представляющих из себя крупные индустриальные и торговые центры, растёт гораздо быстрее, чем население городов вообще. Число городов, имеющих 50 и более тысяч жителей, более чем утроилось с 1863 по 1897 г. (13 и 44). В 1863 г. из всего числа горожан лишь около 27% (1,7 млн. из 6,1) было сосредоточено в таких крупных центрах; в 1885 г. около 41% (4,1 млн. из 9,9), а в 1897 г. уже более половины, около 53% (6,4 млн. из 12 млн.). Таким образом, если в 60‑х годах характер городского населения определялся преимущественно населением не очень больших городов, то в 1890‑х годах крупные города достигли полного перевеса. Население 14 городов, которые были самыми крупными в 1863 г., возросло с 1,7 млн. жителей до 4,3 млн., т. е. на 153%, тогда как всё городское население увеличилось лишь на 97%. Следовательно, громадный рост крупных индустриальных центров и образование целого ряда новых центров есть один из характернейших симптомов пореформенной эпохи.

2. Значение внутренней колонизации

Как мы уже указали выше (гл. I, § II), теория выводит закон роста индустриального населения за счёт земледельческого из того обстоятельства, что в промышленности переменный капитал абсолютно возрастает (рост переменного капитала означает рост числа промышленных рабочих и рост всего торгово-промышленного населения), а в земледелии «переменный капитал, требуемый для обработки данного участка земли, абсолютно уменьшается». «Следовательно, — добавляет Маркс, — возрастание переменного капитала в земледелии возможно лишь тогда, когда подвергается обработке новая земля, а это опять-таки предполагает ещё большее возрастание неземледельческого населения» («Капитал»), Отсюда ясно, что явление роста индустриального населения можно наблюдать в чистом виде лишь тогда, когда мы имеем перед собой территорию, уже заселённую, в которой все земли уже заняты. Населению такой территории, выталкиваемому капитализмом из земледелия, нет другого выхода, как эмигрировать либо в промышленные центры, либо в другие страны. Но дело существенно изменяется, если мы имеем перед собой территорию, в которой ещё не все земли заняты, которая ещё не вся заселена. Население такой территории, выталкиваемое из земледелия в заселённом районе, может перейти в незаселённые части территории и взяться за «обработку новой земли». Получится рост земледельческого населения, и этот рост может идти (в течение известного времени) не менее, если не более, быстро, чем рост индустриального населения. В этом случае мы имеем перед собой два различных процесса: 1) развитие капитализма в старой, заселённой стране или части страны; 2) развитие капитализма на «новой земле». Первый процесс выражает дальнейшее развитие сложившихся капиталистических отношений; второй — образование новых капиталистических отношений на новой территории. Первый процесс означает развитие капитализма вглубь, второй — вширь. Очевидно, что смешение этих процессов неизбежно должно вести к ошибочному представлению о том процессе, который отвлекает население от земледелия к торгово-промышленным занятиям.

Пореформенная Россия показывает нам именно одновременное проявление обоих процессов. В начале пореформенной эпохи в 60‑х годах южные и восточные окраины Европейской России были в значительной степени незаселённой территорией, на которую направлялся громадный приток переселенцев из центральной земледельческой России. Это образование нового земледельческого населения на новых землях и затемняло до известной степени идущее параллельно с этим отвлечение населения от земледелия к промышленности. Чтобы наглядно представить описываемую особенность России по данным о городском населении, необходимо разбить 50 губерний Европейской России на отдельные группы. Приводим данные о городском населении в 9-ти районах Европейской России в 1863 и в 1897 гг. (см. таб. на стр.447. Ред.) Губернии, вошедшие в группы: I) СПБ. и Моск.; II) Владим., Калуж., Костр., Нижегор., Новгор., Псков., Смол., Твер. и Яросл., III) Воронеж., Казанок., Курская, Орловск., Пензенск., Полтавск., Рязанск., Сарат., Симб., Тамбовск., Тульск., Харьк. и Черниг.; IV) Астрахан., Бессараб., Донок., Екатерин., Оренб., Самарск., Тавр., Хере, и Уфимская; V) Курл., Лифл. и Эстл.; VI) Виленск., Витебск., Гродн., Ковен., Минск, и Могил.; VII) Волынск., Подольск, и Киевск.; VIII) Вятская и Пермская; IX) Арханг., Вологодская и Олонецкая.

По интересующему нас вопросу наибольшее значение имеют данные о трёх районах:

1. Неземледельческо-промышленный (11 губерний первых двух групп, в том числе 2 столичные). Это район, из которого эмиграция в другие районы была очень слабая.

2. Центральный земледельческий (13 губерний — 3-ья группа). Из этого района эмиграция была очень сильна, отчасти в предыдущий район, главным же образом в следующий.

3. Земледельческие окраины (9 губерний 4-ой группы) — район, колонизировавшийся в пореформенную эпоху. Процент городского населения во всех этих 33‑х губерниях отличается, как видно из таблицы, очень мало от процента городского населения во всей Европейской России.

В первом районе, неземледельческом или промышленном, мы наблюдаем особенно быстрое повышение процента городского населения: с 14,1% до 21,1%. Рост сельского населения здесь очень слаб, — почти вдвое слабее, чем во всей России вообще. Рост городского населения, наоборот, значительно выше среднего (105% против 97%). Если сравнивать с западноевропейскими промышленными странами (как у нас нередко делают), то надо сравнивать эти страны с одним только этим районом, ибо только он находится в приблизительно однородных условиях с промышленными капиталистическими странами.

Во втором районе, центрально-земледельческом, мы видим иную картину. Процент городского населения здесь очень низок и возрастает медленнее среднего. Увеличение населения с 1863 по 1897 г. как городского, так и сельского, здесь значительно слабее, чем в среднем по России. Объяснение этого явления лежит в том, что из этого района шёл громадный поток переселенцев на окраины. По вычислениям г. В. Михайловского, с 1885 по 1897 г. отсюда ушло ок. 3‑х миллионов чел., т. е. более одной десятой части населения.

В третьем районе, на окраинах, мы видим, что процент городского населения увеличился несколько менее среднего (с 11,2% до 13,3%, т. е. в пропорции 100 : 118, при среднем 9,94-12,76, т. е. в пропорции 100 : 128). Между тем рост городского населения был здесь не только не слабее, а гораздо выше среднего (+ 130% против + 97%). Отвлечение населения от земледелия к промышленности шло, след., очень сильно, но оно прикрывается громадным ростом земледельческого населения вследствие эмиграции: в этом районе сельское население возросло на 87% против среднего по России 48,5%. По отдельным губерниям это затемнение процесса индустриализации населения ещё нагляднее. Напр., в Таврической губернии процент городского населения в 1897 г. остался тот же, как и в 1863 г. (19,6%), а в Херсонской губернии этот процент даже понизился (с 25,9% до 25,4%), хотя рост городов в обеих губерниях немного отставал от роста столиц (+ 131, + 135% против + 141% в двух столичных губерниях). Образование нового земледельческого населения на новых землях ведёт, след., в свою очередь к ещё большему росту неземледельческого населения.

3. Рост фабричных и торгово-промышленных местечек и сёл

Кроме городов значение индустриальных центров имеют, во-1‑х, пригороды, которые не всегда считаются вместе с городами и которые охватывают всё больший и больший район окрестностей большого города; во-2‑х, фабричные местечки и сёла. Таких индустриальных центров особенно много в промышленных губерниях, в которых процент городского населения чрезвычайно низок. Приведённая выше таблица порайонных данных о городском населении показывает, что в 9-ти промышленных губерниях этот процент был в 1863 г. — 7,3%, в 1897 г. — 8,6%. Дело в том, что торгово-промышленное население этих губерний сосредоточено главным образом не в городах, а в индустриальных селениях. Среди «городов» Владимирской, Костромской, Нижегородской и других губерний не мало таких, которые имеют менее 3‑х, 2‑х и даже одной тысячи жителей, тогда как целый ряд «селений» насчитывает одних фабрично-заводских рабочих по 2—3—5 тысяч. В пореформенную эпоху — справедливо говорит составитель «Обзора Ярославской губ.» — «города стали расти ещё быстрее, а к ним присоединился рост людских поселений нового типа, типа среднего между городом и деревней — фабрично-заводских центров». Выше были уже приведены данные о громадном росте этих центров и о числе сосредоточенных в них фабрично-заводских рабочих. Мы видели, что таких центров не мало по всей России, не только в промышленных губерниях, но и на юге. На Урале процент городского населения самый низкий: в Вятской и Пермской губерниях 3,2% в 1863 г. и 4,7% в 1897 г., но вот пример относительной величины «городского» и индустриального населения. В Красноуфимском уезде Пермской губ. городское население равно 6,4 тыс. (1897 г.), тогда как земская перепись 1888—1891 гг. считает в заводской части уезда 84,7 тыс. жителей, из которых 56 тыс. вовсе не занимаются земледелием и лишь 5,6 тыс. добывают средства к жизни главным образом от земли. В Екатеринбургском уезде, по земской переписи, 65 тыс. душ безземельны и 81 тыс. имеют лишь покос. Значит, индустриальное внегородское население двух только уездов больше городского населения всей губернии (в 1897 году — 195,6 тыс.!).

Наконец, помимо фабричных посёлков, значение индустриальных центров имеют ещё торгово-промышленные сёла, которые либо стоят во главе крупных кустарных районов, либо быстро развились в пореформенную эпоху, благодаря своему положению на берегах рек, у станций жел. дорог и т. д. Примеров таких сёл приведено было несколько в гл.VI, § II, причём мы видели там, что подобные сёла, как и города, привлекают к себе население из деревень и что они отличаются обыкновенно более высокой грамотностью населения. Приводим ещё для образца данные по Воронежской губ., чтобы показать сравнительное значение городских и негородских торгово-промышленных населённых мест. «Сводный сборник» по Воронежской губ. даёт комбинационную таблицу с группировкой селений по 8‑ми уездам губернии. Городов в этих уездах — 8, с населением в 56 149 чел. (1897 г.). Из селений же выделяются 4 с 9376 дворами, с 53 732 жителями — т. е. гораздо более крупные, чем города. В этих селениях 240 торговых и 404 промышленных заведения. Из всего числа дворов 60% вовсе не обрабатывают земли, 21% обрабатывают наймом или исполу, 71% не имеют ни рабочего скота, ни инвентаря, 63% покупают хлеб круглый год, 86% занимаются промыслами. Относя всё население этих центров к торгово-промышленному, мы не только не преувеличиваем, но даже уменьшаем размеры этого последнего, ибо всего в этих 8‑ми уездах 21 956 хозяйств вовсе не обрабатывают земли. И всё-таки, во взятой нами земледельческой губернии торгово-промышленное население вне городов оказывается не меньшим, чем в городах.

4. Отхожие неземледельческие промыслы

Но и добавление к городам фабричных, заводских и торгово-промышленных сёл и местечек далеко не исчерпывает ещё всего индустриального населения России. Отсутствие свободы передвижения, сословная замкнутость крестьянской общины вполне объясняют ту замечательную особенность России, что в ней к индустриальному населению должна быть отнесена не малая часть сельского населения, добывающая себе средства к жизни работой в промышленных центрах и проводящая в этих центрах часть года. Мы говорим о так наз. отхожих неземледельческих промыслах. С официальной точки зрения, эти «промышленники» — крестьяне-земледельцы, имеющие лишь «подсобные заработки», и большинство представителей народнической экономии усвоило, не мудрствуя лукаво, эту точку зрения. Несостоятельность её, после всего изложенного выше, нет надобности доказывать подробнее. Во всяком случае, как бы различно ни относиться к этому явлению, не может подлежать никакому сомнению, что оно выражает отвлечение населения от земледелия к торгово-промышленным занятиям. Насколько изменяется от этого факта то представление о размерах индустриального населения, которое дают города, — можно видеть из следующего примера. В Калужской губ. процент городского населения гораздо ниже среднего по России (8,3% против 12,8%). Но вот «Стат. Обзор» этой губернии за 1896 г. вычисляет, по данным о паспортах, общее число месяцев отлучки отхожих рабочих. Оказывается, что оно равно 1491,6 тыс. месяцев; это, по разделении на 12, даёт 124,3 тыс. душ отсутствующего населения, т. е. «около 11% всего населения»! Прибавьте это население к городскому (1897 г.: 97,9 тыс.), и процент индустриального населения окажется очень значительным.

Конечно, известная часть отхожих неземледельческих рабочих регистрируется в числе наличного населения городов, а также входит в население тех негородских индустриальных центров, о которых было уже сказано. Но только часть, ибо при бродячем характере этого населения его трудно учесть переписью отдельных центров; а затем переписи населения бывают обыкновенно зимою, тогда как наибольшая часть промысловых рабочих уходит из дому весной. Вот данные об этом по одним из главных губерний неземледельческого отхода.[223]

Максимум числа выданных паспортов приходится повсюду на весну. След., из временно отсутствующих рабочих большая часть не попадает в переписи городов.[224]

Но и этих временных горожан с большим правом можно относить к городскому, чем к сельскому населению: «Семья, которая извлекает средства существования в течение года или большей его части из заработков в городе, с гораздо большими основаниями может считать местом осёдлости город, обеспечивающий её существование, чем деревню, с которой имеются связи только родственные и фискальные». Какое громадное значение имеют и поныне эти фискальные связи, видно, напр., из того, что из отхожих костромичей «редко хозяева получают за неё (землю) известную небольшую часть податей, а обыкновенно её сдают только за то, чтобы нанявшие городили вокруг неё огороды, а все подати платит сам хозяин» (Д. Жбанков). И в «Обзоре Ярославской губернии» мы встречаем неоднократные указания на эту необходимость для отхожих промысловых рабочих откупаться от деревни и от надела.

Как же велико число отхожих неземледельческих рабочих? Число рабочих, занятых всякими отхожими промыслами, составляет не менее 5-6 миллионов. В самом деле, в 1884 г. в Европейской России было выдано до 4,67 млн. паспортов и билетов, а паспортный доход возрос с 1884 по 1894 г. более чем на треть (с 3,3 до 4,5 млн. руб.). В 1897 г. выдано было всего по России паспортов и билетов 9495,7 тыс. (в том числе в 50 губ. Европейской России 9333,2 тыс.). В 1898 г. — 8259,9 тыс. (Европейской России 7809,6 тыс.). Число избыточных (по сравнению с местным спросом) рабочих в Европейской России г. С. Короленко определил в 6,3 млн. Выше мы видели (гл. Ill, § IX), что по 11 земледельческим губерниям число выданных паспортов оказалось превышающим расчёт г-на С. Короленко (2 млн. против 1,7 млн.). Теперь мы можем добавить данные о 6-ти неземледельческих губерниях: г. Короленко считает в них избыточных рабочих 1287,8 тыс. человек, а число выданных паспортов равно 1298,6 тыс. Таким образом, в 17 губерниях Европейской России (11 чернозёмных плюс 6 нечернозёмных) г. С. Короленко считал 3 млн. избыточных (против местного спроса) рабочих. А в 90‑х годах в этих 17 губерниях выдавалось 3,3 миллиона паспортов и билетов. В 1891 г. эти 17 губерний давали 52,2% всего паспортного дохода. След., число отхожих рабочих, по всей вероятности, превышает 6 млн. чел. Наконец, данные земской статистики (большей частью устаревшие) привели г-на Уварова к тому выводу, что цифра г-на С. Короленко близка к истине, а цифра 5 млн. отхожих рабочих — «в высшей степени вероятна».

Спрашивается теперь, как велико число неземледельческих и земледельческих отхожих рабочих? Г-н Н. —он очень смело и совершенно ошибочно утверждает, что «громаднейшее большинство крестьянских отхожих промыслов суть именно земледельческие». Чаславский, на которого ссылается г. Н. —он, выражается гораздо осторожнее, не приводя никаких данных и ограничиваясь общими соображениями о величине районов, отпускающих тех и других рабочих. Данные же г. Н. —она о пассажирском движении по жел. дорогам ровно ничего не доказывают, ибо неземледельческие рабочие уходят из дому тоже преимущественно весной и притом они в несравненно большей степени пользуются жел. дорогами, чем земледельческие. Мы полагаем, наоборот, что большинство (хотя и не «громаднейшее») отхожих рабочих составляют, вероятно, неземледельческие рабочие. Основывается это мнение, во-1‑х, на данных о распределении паспортного дохода и, во-2‑х, на данных г. Весина. Ещё Фле- ровский, на основании данных за 1862/63 г. о распределении дохода от «пошлин разных наименований» (более трети их давал паспортный доход), сделал тот вывод, что наибольшее движение крестьян на заработки направляется из губерний столичных и неземледельческих. Если мы возьмём те 11 неземледельческих губерний, которые были соединены нами выше (пункт 2 этого параграфа) в один район и из которых уходят в громадном большинстве неземледельческие рабочие, то мы увидим, что в этих губерниях находилось в 1885 г. лишь 18,7% населения всей Европейской России (в 1897 г. — 18,3%), тогда как паспортного дохода они давали 42,9% в 1885 г. (в 1891 г. — 40,7%).[225]

Неземледельческих рабочих отпускают ещё очень многие губернии, и мы должны поэтому думать, что земледельческие рабочие составляют менее половины отходников. Г-н Весин распределяет 38 губерний Европейской России (дающих 90% всего числа видов на отлучку) на группы по преобладанию разных видов отхода и сообщает такие данные:

«Эти цифры показывают, что отхожие промыслы сильнее развиты в первой группе, чем в третьей… Затем из приведённых цифр видно, что соответственно различию групп разнообразится и самая продолжительность отлучек на заработки. Там, где преобладают неземледельческие отхожие промыслы, продолжительность отлучек оказывается гораздо значительнее».

Наконец, указанная выше статистика производств, облагаемых акцизом и пр., даёт нам возможность распределить число выданных видов на жительство по всем 50 губерниям Европейской России. Внося указанные поправки в группировку г. Весина и распределяя по тем же трём группам недостающие за 1884 г. 12 губерний (к группе I — Олонецкую и Псковскую; к гр. II — Прибалтийские и Сев. -Западные, т. е. 9 губ.; к гр. III — Астраханскую), получаем такую картину:

Отхожие промыслы, по этим данным, значительно сильнее в I группе, чем в III.

Итак, не подлежит сомнению, что подвижность населения в неземледельческой полосе России несравненно выше, чем в земледельческой. Число неземледельческих отхожих рабочих должно быть выше, чем земледельческих, и составлять не менее трёх миллионов человек.

О громадном и всё усиливающемся росте отхода свидетельствуют все источники. Паспортный доход с 2,1 млн. руб. в 1868 г. (1,75 млн. руб. в 1866 г.) возрос до 4,5 млн. руб. в 1893/94 г., т. е. увеличился более чем вдвое. Число выданных паспортов и билетов увеличилось в Московской губ. с 1877 по 1885 г. на 20% (мужских) и на 53% (женских); по Тверской губ. с 1893 по 1896 г. на 5,6%; по Калужской губ. с 1885 по 1895 г. на 23% (а число месяцев отлучки на 26%); по Смоленской губ. со 100 тыс. в 1875 г. до 117 тыс. в 1885 г. и до 140 тыс. в 1895 г.; по Псковской губ. с 11 716 в 1865-1875 гг. до 14 944 в 1876 г. и до 43 765 в 1896 г. (мужских). По Костромской губ. в 1868 г. выдавалось 23,8 паспорта и билета на 100 мужчин, 0,85 на 100 женщин, а в 1880 г. — 33,1 и 2,2. И т. д. и т. д.

Подобно отвлечению населения от земледелия в города, неземледельческий отход представляет из себя явление прогрессивное. Он вырывает население из заброшенных, отсталых, забытых историей захолустий и втягивает его в водоворот современной общественной жизни. Он повышает грамотность населения и сознательность его[226], прививает ему культурные привычки и потребности. Крестьян влекут в отход «мотивы высшего порядка», т. е. большая внешняя развитость и вылощенность питерщика; они ищут «где лучше». «Питерская работа и жизнь считаются легче деревенской». «Все деревенские жители называются серыми и, что странно, нисколько не обижаются на это название, и сами называют себя таковыми, сетуя на родителей, не отдавших их учиться в С. -Петербург. Впрочем, нужно оговориться, что и эти серые жители деревни далеко не так серы, как в чисто земледельческих местностях: они невольно перенимают внешность и привычки от питерщиков, столичный свет косвенно проливается и на них». В Ярославской губернии (кроме примеров обогащения) «ещё другая причина гонит всякого из его дома. Это — общественное мнение, которое человеку, не жившему в Петербурге или где-нибудь, а занимающемуся земледелием или каким-нибудь ремеслом, присваивает на всю его жизнь название пастуха, и такому человеку трудно найти себе невесту». Отход в города повышает гражданскую личность крестьянина, освобождая его от той бездны патриархальных и личных отношений зависимости и сословности, которые так сильны в деревнях[227]…

«Первостепенным фактором, поддерживающим существование отхода, является рост самосознания личности в народной среде. Освобождение от крепостной зависимости, давнишнее уже общение наиболее энергичной части сельского населения с жизнью городской давно пробудили в ярославском крестьянстве желание отстоять своё «я», выбиться из бедственного и зависимого положения, на которое его обрекали условия деревенской жизни, к достаточному, независимому и почётному… Крестьянин, живя на заработках на стороне, чувствует себя свободнее, а также равноправнее с лицами прочих сословий, и потому сельская молодёжь всё сильнее и сильнее стремится в город» («Обзор Яросл. губ.»).

Отход в города ослабляет старую патриархальную семью, ставит женщину в более самостоятельное положение, равноправное с мужчиной. «Сравнительно с оседлыми местностями, солигалическая и чухломская семья» (самые отхожие уезды Костр. губ.) «гораздо менее крепка не только в смысле патриархальной власти старшего, но даже и в отношениях между родителями и детьми, мужем и женою. От сыновей, отправляемых в Питер с 12 лет, конечно, нельзя ожидать сильной любви к родителям и привязанности к родительскому крову; они становятся невольно космополитами: «где хорошо, там и отечество»» (там же). «Привыкшая обходиться без мужской власти и помощи, солигаличанка вовсе не похожа на забитую крестьянку земледельческой полосы: она независима, самостоятельна… Побои и истязания жён здесь редкое исключение… Вообще равенство женщины с мужчиной сказывается почти везде и во всём» («Юридический Вестник», 1890, № 9).

Наконец — last but not least (последнее по счёту, но не по значению. Ped.) — неземледельческий отход повышает заработную плату не только уходящих наёмных рабочих, но и остающихся.

Всего рельефнее выражается этот факт в том общем явлении, что неземледельческие губернии, отличаясь более высокой заработной платой, чем земледельческие, привлекают из последних сельских рабочих. Вот интересные данные по Калужской губ.:

«Эти цифры вполне поясняют… те явления, 1) что отхожие промыслы влияют на повышение заработной платы в сельскохозяйственном производстве и 2) что они отвлекают лучшие силы населения» («Стат, обзор Калужской губ. за 1896 г.»). Повышается не только денежная, но и реальная заработная плата. В группе уездов, дающих на 100 работников не менее 60 отходчиков, средняя плата годовому батраку — 69 руб. или 123 пуда ржи; в уездах с 40-60% отхожих рабочих — 64 руб. или 125 пуд. ржи; в уездах, дающих менее 40% отходчиков, — 59 руб. или 116 пуд. ржи. По этим же группам уездов процент корреспонденции с жалобами на недостаток рабочих правильно понижается: 58%—42%—35%. В обрабатывающей промышленности заработная плата выше, чем в земледелии, и «промыслы, по отзыву очень многих гг. корреспондентов, способствуют развитию в крестьянской среде новых потребностей (чай, ситцы, сапоги, часы и т. д.), повышают общий уровень последних и таким путём влияют на повышение заработной платы» (там же). Вот типичный отзыв одного корреспондента: «Недостаток» (в рабочих) «всегда полный, а причина та, что подгородное население избаловано, работают в мастерских железных дорог и служат там же. Близость Калуги и базары в ней постоянно собирают окрестных жителей для продажи яиц, молока и т. п., и затем огульное пьянство в трактирах; причина та, что всё население стремится к большому жалованью и ничегонеделанию. Жить в сельских рабочих считается стыдом, а стремятся в города, где и составляют пролетариат и золотые роты; деревня же страдает от неимения дельных и здоровых работников» (там же). Такую оценку отхожих промыслов мы с полным правом можем назвать народническою. Г-н Жбанков, напр., указывая, что уходят не лишние, а «необходимые» работники, замещаемые пришлыми земледельцами, находит «очевидным», что «такие взаимные замещения очень невыгодны» («Бабья сторона»). Для кого, о г. Жбанков? «Жизнь в столицах прививает многие культурные привычки низшего разбора и наклонность к роскоши и щегольству, что уносит напрасно (sic!!) много денег» (Жбанков «Влияние отхожих заработков и т. д.»); расход на это щегольство и пр. большею частью «непроизводителен» (!!) («Юридический Вестник», 1890, Nq9). Г. Герценштейн прямо вопит о «показной цивилизации», «широком разгуле», «бесшабашном кутеже», «диком пьянстве и дешёвом разврате» и пр. («Русск. Мысль», 1887, Nq9). Московские статистики из факта массового отхода выводят прямо необходимость «мер, которые бы уменьшили потребность в отхожих заработках» («Виды на жительство и т. д.»). Г-н Карышев рассуждает об отхожих промыслах: «Одно лишь увеличение крестьянского землепользования до размеров, достаточных для удовлетворения главнейших (!) потребностей семьи, может разрешить эту серьёзнейшую проблему нашего народного хозяйства» («Русское Богатство», 1896, Na7).

И никому из этих прекраснодушных господ не приходит в голову, что, прежде чем толковать о «разрешении серьёзнейших проблем», необходимо позаботиться о полной свободе передвижения для крестьян, свободе отказа от земли и выхода из общины, свободе поселения (без «откупных» денег) в какой угодно, городской или сельской, общине государства!

Итак, отвлечение населения от земледелия выражается в России в росте городов (затемняемом отчасти внутреннею колонизацией), пригородов, фабрично-заводских и торгово-промышленных сёл и местечек, а также и в неземледельческом отходе. Все эти процессы, быстро развивавшиеся и развивающиеся и вширь и вглубь в течение пореформенной эпохи, являются необходимой составной частью капиталистического развития и имеют глубоко прогрессивное значение по отношению к старым формам жизни.

III РОСТ УПОТРЕБЛЕНИЯ НАЁМНОГО ТРУДА

В вопросе о развитии капитализма едва ли не наибольшее значение имеет степень распространения наёмного труда. Капитализм, это — та стадия развития товарного производства, когда и рабочая сила становится товаром. Основная тенденция капитализма состоит в том, чтобы все рабочие силы народного хозяйства применялись к производству лишь после продажи-купли их предпринимателями. Как проявлялась эта тенденция в пореформенной России, мы старались подробно рассмотреть выше, и теперь должны подвести итоги по этому вопросу. Сначала подсчитаем вместе приведённые в предыдущих главах данные о числе продавцов рабочей силы, а затем (в следующем параграфе) обрисуем контингент покупателей рабочей силы.

Продавцов рабочей силы поставляет рабочее население страны, участвующее в производстве материальных ценностей. Считают, что это население составляет около 15% миллионов взрослых рабочих мужск. пола. Во II главе было показано, что низшая группа крестьянства представляет из себя не что иное, как сельский пролетариат; при этом было отмечено, что формы продажи рабочей силы этим пролетариатом будут разобраны ниже. Подведём теперь итог перечисленным в предыдущем изложении разрядам наёмных рабочих:

1. Сельскохозяйственные наёмные рабочие. Число их — около 3% млн. (по Евр. России).

2. Фабрично-заводские, горные и железнодорожные рабочие — около 1% млн. Итого пять миллионов профессиональных наёмных рабочих.

3. Далее, строительные рабочие — около 1 миллиона.

4. Рабочие, занятые в лесном деле (рубка леса и первоначальная обработка его, сплавка и т. д.), занятые земляными работами, сооружением железных дорог, работами по нагрузке и разгрузке товаров и вообще всякого рода «чёрными» работами в индустриальных центрах. Их около 2 млн.

5. Рабочие, занятые капиталистами на дому, а также работающие по найму в обрабатывающей промышленности, не причисляемой к «фабрично-заводской промышленности». Их — около 2 млн.

Итого — около десяти миллионов наёмных рабочих. Исключаем из них приблизительно % на женщин и детей, — остаётся 7% млн. наёмных рабочих из взрослых мужчин, т. е. около половины всего взрослого мужского населения страны, участвующего в производстве материальных ценностей.[228]

Часть этой громадной массы наёмных рабочих совершенно порвала с землёй и живёт исключительно продажей рабочей силы. Сюда относится громадное большинство фабрично-заводских (несомненно также горных и железнодорожных) рабочих, затем известная доля строительных, судовых рабочих и чернорабочих; наконец, немалая доля рабочих капиталистической мануфактуры и те жители неземледельческих центров, которые заняты домашней работой на капиталистов. Другая, большая, часть ещё не порвала с землёй, покрывает отчасти свои расходы продуктами своего земледельческого хозяйства на миниатюрном кусочке земли и образует, след., тот тип наёмных рабочих с наделом, который мы старались подробно обрисовать во II главе. В предыдущем изложении было уже показано, что вся эта громадная масса наёмных рабочих образовалась, главным образом, в пореформенную эпоху и что она продолжает быстро возрастать.

Важно отметить значение нашего вывода в вопросе об относительном перенаселении (или о контингенте резервной армии безработных), создаваемом капитализмом. Данные об общем числе всех наёмных рабочих во всех отраслях народного хозяйства с особенной наглядностью обнаруживают основную ошибку народнической экономии по этому вопросу. Как мы уже имели случай указать в другом месте, эта ошибка состоит в том, что экономисты-народники (гг. В. В., Н. —он и др.), много разговаривавшие об «освобождении» рабочих капитализмом, и не подумали исследовать конкретные формы капиталистического перенаселения в России; затем — в том, что они совершенно не поняли необходимости громадной массы резервных рабочих для самого существования и развития нашего капитализма. Посредством жалких слов и курьёзных расчётов по поводу числа «фабрично-заводских» рабочих они превращали одно из основных условий развития капитализма в доказательство невозможности, ошибочности, беспочвенности капитализма и пр. На самом же деле, русский капитализм не мог бы никогда развиться до современной высоты, не мог бы просуществовать и года, если бы экспроприация мелких производителей не создавала многомиллионной массы наёмных рабочих, готовых, по первому призыву, удовлетворить максимальный спрос предпринимателей в земледелии, в лесном и строительном деле, в торговле, в обрабатывающей, горной, транспортной промышленности и т. д. Мы говорим: максимальный спрос, — потому что капитализм может развиваться лишь скачками, а следовательно, количество нуждающихся в продаже рабочей силы производителей должно быть всегда выше среднего спроса капитализма на рабочих. Если мы подсчитали сейчас общее число разных разрядов наёмных рабочих, то этим мы отнюдь не хотели сказать, что капитализм в состоянии постоянно занимать всех их. Такого постоянства занятий нет и не может быть в капиталистическом обществе, какой бы разряд наёмных рабочих мы ни взяли. Из миллионов бродячих и оседлых рабочих известная доля постоянно остаётся в резерве безработных, и этот резерв то поднимается до громадных размеров в годы кризисов, или при упадке той или другой промышленности в известном районе, или при особенно быстром расширении машинного производства, вытесняющего рабочих, — то опускается до минимума, вызывая даже тот «недостаток» рабочих, на который нередко жалуются предприниматели отдельных отраслей промышленности в отдельные годы в отдельных районах страны. Определить хотя бы приблизительно количество безработных в средний год невозможно за полным отсутствием сколько-нибудь надёжных статистических данных; но несомненно, что число это должно быть очень велико: об этом свидетельствуют и те громадные колебания капиталистической промышленности, торговли и земледелия, на которые было неоднократно указываемо выше, и те обычные дефициты в бюджетах крестьян низших групп, которые констатирует земская статистика. Увеличение числа крестьян, выталкиваемых в ряды промышленного и сельского пролетариата, и увеличение спроса на наёмный труд, это — две стороны одной медали. Что же касается до форм наёмного труда, то они в высшей степени разнообразны в капиталистическом обществе, опутанном ещё со всех сторон остатками и учреждениями докапиталистического режима. Было бы глубокой ошибкой игнорировать это разнообразие, и в эту ошибку впадают те, кто рассуждает, подобно г. В. В., что капитализм «отмежевал себе уголок в один — полтора миллиона рабочих и не выходит из него». Вместо капитализма — здесь является уже одна крупная машинная индустрия. Но как произвольно и как искусственно выгораживаются здесь эти I !4> млн. рабочих в особый «уголок», ничем будто бы не связанный с остальными областями наёмного труда! На самом же деле связь эта очень тесна, и для характеристики её достаточно сослаться на две основные черты современного хозяйственного строя. Во-1‑х, в основе этого строя лежит денежное хозяйство. «Власть денег» проявляется с полной силой и в промышленности и в земледелии, и в городе и в деревне, но только в крупной машинной индустрии она достигает полного развития, вытесняет совершенно остатки патриархального хозяйства, концентрируется в небольшом числе гигантских учреждений (банков), связывается непосредственно с крупным общественным производством. Во-2‑х, в основе современного хозяйственного строя лежит купля-продажа рабочей силы. Возьмите даже самых мелких производителей в земледелии или в промышленности, и вы увидите, что исключением является такой, который, бы не нанимался сам или не нанимал других. Но опять-таки полного развития и полного отделения от прежних форм хозяйства эти отношения достигают только в крупной машинной индустрии. Поэтому тот «уголок», который кажется иному народнику таким незначительным, воплощает в себе, на самом деле, квинтэссенцию современных общественных отношений, а население этого «уголка», т. е. пролетариат, является, в буквальном смысле слова, одним только передним рядом, авангардом всей массы трудящихся и эксплуатируемых. Поэтому, лишь рассматривая весь современный хозяйственный строй под углом отношений, сложившихся в этом «уголке», получаешь возможность разобраться в основных взаимоотношениях между различными группами участвующих в производстве лиц, а, следовательно, и рассмотреть основное направление развития данного строя. Наоборот, кто отворачивается от этого «уголка» и рассматривает хозяйственные явления под углом отношений мелкого патриархального производства, того ход истории превращает либо в невинного мечтателя, либо в идеолога мелкой буржуазии и аграриев.

IV ОБРАЗОВАНИЕ ВНУТРЕННЕГО РЫНКА НА РАБОЧУЮ СИЛУ

Чтобы резюмировать те данные, которые были приведены по этому вопросу в предыдущем изложении, мы ограничимся картиной передвижения рабочих по Европейской России. Такую картину даёт нам издание департамента земледелия, основанное на показаниях хозяев. Картина передвижения рабочих даст общее представление о том, как именно складывается внутренний рынок на рабочую силу; пользуясь материалом названного издания, мы старались только различить передвижение земледельческих и неземледельческих рабочих, хотя на карте, приложенной к названному изданию и иллюстрирующей передвижение рабочих, и не приведено этого различия.

Главнейшие передвижения земледельческих рабочих следующие:

1. Из центральных земледельческих губерний на южные и восточные окраины.

2. Из северных чернозёмных губерний в южные чернозёмные губернии, из которых, в свою очередь, уходят рабочие на окраины (ср. гл.Ill, § IX и § X).

3. Из центральных земледельческих губерний в промышленные губернии (ср. гл.IV, § IV).

4. Из центральных и юго-западных земледельческих губерний в район свекловичных плантаций (сюда идут даже отчасти рабочие из Галиции).

Главнейшие передвижения неземледелъческих рабочих:

1. В столицы и в большие города главным образом из неземледельческих, но в значительной степени и из земледельческих губерний.

2. В промышленный район на фабрики Владимирской, Ярославской и других губерний из тех же местностей.

3. Передвижение к новым центрам промышленности или к новым отраслям её, к центрам промышленности нефабричной и пр. Сюда относится движение:

а) на свеклосахарные заводы юго-западных губерний;

б) в южный горный район;

в) на портовые работы (в Одессу, Ростов н/Д., Ригу и пр.);

г) на разработку торфа во Владимирской и других губерниях;

д) в Уральский горнопромышленный район;

е) на рыбные промыслы (в Астрахань, к Чёрному и Азовскому морям и пр.);

ж) на судовые, судоходные работы, на вырубку и сплав леса и т. и.;

з) на работы железнодорожные и т. д.

Таковы те главные передвижения рабочих, которые отмечаются корреспондентами-нанимателями, как оказывающие более или менее существенное влияние на условия найма рабочих в разных местностях. Чтобы яснее представить значение этих передвижений, сопоставим с ними данные о заработной плате в различных районах выхода и прихода рабочих. Ограничиваясь 28‑ю губерниями Европейской России, мы разделяем их на 6 групп по характеру передвижения рабочих и получаем такие данные:

Эта табличка наглядно показывает нам основу того процесса, который создаёт внутренний рынок на рабочую силу, а следовательно, и внутренний рынок для капитализма. Два главных района, наиболее развитые в капиталистическом отношении, привлекают массы рабочих: район земледельческого капитализма (южные и восточные окраины) и район промышленного капитализма (столичные и промышленные губернии). Заработная плата наиболее низка в районе выхода, в центральных земледельческих губерниях, отличающихся наименьшим развитием капитализма, как в земледелии, так и в промышленности[229]; в районах же прихода заработная плата повышается по всем видам работ, повышается и отношение денежной платы ко всей плате, т. е. усиливается денежное хозяйство на счёт натурального. Промежуточные районы, стоящие между районами наибольшего прихода (и высшей платы) и районом выхода (и низшей платы), показывают то взаимозамещение рабочих, на которое было указываемо выше: рабочие уходят в таком количестве, что на местах выхода образуется недостаток рабочих, привлекающий пришельцев из более «дешёвых» губерний.

В сущности, представленный на нашей таблице двусторонний процесс отвлечения населения от земледелия к промышленности (индустриализация населения) и развития торгово-промышленного, капиталистического земледелия (индустриализация земледелия) резюмирует всё изложенное выше по вопросу об образовании внутреннего рынка для капиталистического общества. Внутренний рынок для капитализма и создаётся параллельным развитием капитализма в земледелии и в промышленности, образованием класса сельских и промышленных предпринимателей, с одной стороны, — сельских и промышленных наёмных рабочих, с другой стороны. Главные потоки передвижения рабочих показывают главные формы этого процесса, но далеко не все его формы; в предыдущем изложении было показано, что формы этого процесса различны в крестьянском и в помещичьем хозяйстве, различны в различных районах торгового земледелия, различны на различных стадиях капиталистического развития промышленности и т. д.

До какой степени извращён и запутан этот процесс представителями нашей народнической экономии, это показывает особенно ясно § VI второго отдела «Очерков» г. Н. —она, носящий знаменательное заглавие: «Влияние перераспределения общественных производительных сил на хозяйственное положение земледельческого населения». Вот как представляет себе г. Н. —он это «перераспределение»: «В капиталистическом… обществе каждое увеличение производительной силы труда влечёт за собой «освобождение» соответственного числа рабочих, принуждённых искать себе какой-нибудь иной заработок; а так как это происходит во всех отраслях производства, и такое «освобождение» совершается по всей поверхности капиталистического общества, то им не остаётся иного выхода, как обратиться к тому орудию производства, которого они пока ещё не лишены, именно — к земле»… «Наши крестьяне земли не лишены, поэтому на неё-то они и направляют свои силы. Лишаясь работы на фабрике, или будучи принуждены бросить свои подсобные домашние занятия, они не видят другого исхода, как приняться за усиленную эксплуатацию земли. Все земские статистические сборники констатируют факт расширения запашек…».

Как видите, г. Н. —ону известен совсем особый капитализм, которого нигде никогда не было, которого не мог себе мыслить ни один из экономистов-теоретиков. Капитализм г. Н. —она не отвлекает населения от земледелия к промышленности, не разбивает земледельцев на противоположные классы. Совсем напротив. Капитализм «освобождает» рабочих из промышленности, и «им» ничего не остаётся, как обратиться к земле, ибо «наши крестьяне земли не лишены»!! В основании этой «теории», оригинально «перераспределяющей» в поэтическом беспорядке все процессы капиталистического развития, лежат общенароднические нехитрые приёмы, подробно разобранные в предыдущем изложении: смешение крестьянской буржуазии и сельского пролетариата, игнорирование роста торгового земледелия, подстановка сказок об оторванности «народных» «кустарных промыслов» от «капиталистической» «фабрично-заводской промышленности» на место анализа последовательных форм и разнообразных проявлений капитализма в промышленности.

V ЗНАЧЕНИЕ ОКРАИН. ВНУТРЕННИЙ ИЛИ ВНЕШНИЙ РЫНОК?

В первой главе было указано на ошибочность той теории, которая связывает вопрос о внешнем рынке для капитализма с вопросом о реализации продукта. Необходимость внешнего рынка для капитализма объясняется вовсе не невозможностью реализовать продукт на внутреннем рынке, а тем обстоятельством, что капитализм не в состоянии повторять одни и те же процессы производства в прежних размерах, при неизменных условиях (как это было при докапиталистических режимах), что он неизбежно ведёт к безграничному росту производства, перерастающему старые, узкие границы прежних хозяйственных единиц. При свойственной капитализму неравномерности развития, одна отрасль производства перегоняет другие и стремится выйти за пределы старого района хозяйственных отношений. Возьмём, напр., текстильную индустрию в начале пореформенной эпохи. Будучи довольно высоко развитой в капиталистическом отношении (мануфактура, начинающая переходить в фабрику), она вполне овладела рынком центральной России. Но крупные фабрики, которые росли так быстро, не могли уже удовлетвориться прежними размерами рынка; они стали искать себе рынка дальше, среди того нового населения, которое колонизовало Новороссию, юго-восточное Заволжье, Северный Кавказ, затем Сибирь и т. д. Стремление крупных фабрик выйти за пределы старых рынков несомненно. Означает ли это, что в районах, служивших этими старыми рынками, большее количество продуктов текстильной промышленности, вообще, не могло быть потреблено? означает ли это, что, напр., промышленные и центральные земледельческие губернии не могут уже, вообще, поглощать большего количества фабрикатов? Нет; мы знаем, что разложение крестьянства, рост торгового земледелия и увеличение индустриального населения продолжали и продолжают расширять внутренний рынок и этого старого района. Но это расширение внутреннего рынка задерживается многими обстоятельствами (главным образом, сохранением устарелых учреждений, задерживающих развитие земледельческого капитализма); и фабриканты не станут, конечно, ждать, чтобы другие отрасли народного хозяйства догнали в своём капиталистическом развитии текстильную индустрию. Фабрикантам нужен рынок немедленно, и если отсталость других сторон народного хозяйства суживает рынок в старом районе, то они будут искать рынка в другом районе или в других странах или в колониях старой страны.

Но что такое колония в политико-экономическом смысле? Было уже указано выше, что, по Марксу, основные признаки этого понятия следующие: 1) наличность незанятых, свободных земель, легко доступных переселенцам; 2) наличность сложившегося мирового разделения труда, мирового рынка, благодаря которому колонии могут специализироваться на массовом производстве сельскохозяйственных продуктов, получая в обмен за них готовые промышленные изделия, «которые, при других обстоятельствах, им пришлось бы изготовлять самим» (см. выше, прим., гл.IV, § II). О том, что южные и восточные окраины Европейской России, заселявшиеся в пореформенную эпоху, отличаются именно указанными чертами и представляют из себя, в экономическом смысле, колонии центральной Европейской России, — было уже говорено в своём месте. Ещё более приложимо это понятие колонии к другим окраинам, напр., к Кавказу. Экономическое «завоевание» его Россией совершилось гораздо позднее, чем политическое, а вполне это экономическое завоевание не закончено и поныне. В пореформенную эпоху происходила, с одной стороны, сильная колонизация Кавказа, широкая распашка земли колонистами (особенно в Северном Кавказе), производившими на продажу пшеницу, табак и пр. и привлекавшими массы сельских наёмных рабочих из России. С другой стороны, шло вытеснение туземных вековых «кустарных» промыслов, падающих под конкуренцией привозных московских фабрикатов. Падало старинное производство оружия под конкуренцией привозных тульских и бельгийских изделий, падала кустарная выделка железа под конкуренцией привозного русского продукта, а равно и кустарная обработка меди, золота и серебра, глины, сала и соды, кож и т. д.; все эти продукты производились дешевле на русских фабриках, посылавших на Кавказ свои изделия. Падала обработка рогов в бокалы вследствие упадка феодального строя в Грузии и её исторических пиров, падал шапочный промысел вследствие замены азиатского костюма европейским, падало производство бурдюков и кувшинов для местного вина, которое впервые стало поступать в продажу (развивая бочарное производство) и завоёвывало в свою очередь русский рынок. Русский капитализм втягивал таким образом Кавказ в мировое товарное обращение, нивелировал его местные особенности — остаток старинной патриархальной замкнутости, — создавал себе рынок для своих фабрик. Страна, слабо заселённая в начале пореформенного периода или заселённая горцами, стоявшими в стороне от мирового хозяйства и даже в стороне от истории, превращалась в страну нефтепромышленников, торговцев вином, фабрикантов пшеницы и табака, и господин Купон безжалостно переряживал гордого горца из его поэтичного национального костюма в костюм европейского лакея[230].

Рядом с процессом усиленной колонизации Кавказа и усиленного роста его земледельческого населения шёл также (прикрываемый этим ростом) процесс отвлечения населения от земледелия к промышленности. Городское население Кавказа возросло с 350 тыс. в 1863 г. до ок. 900 тыс. в 1897 г. (всё население Кавказа возросло с 1851 г. по 1897 г. на 95%). Нам нет надобности добавлять, что то же самое происходило и происходит и в Средней Азии, и в Сибири, и т. д.

Таким образом возникает естественно вопрос, где же граница между внутренним и внешним рынком? Взять политическую границу государства было бы слишком механическим решением, да и решение ли это? Если Средняя Азия — внутренний рынок, а Персия — внешний, то куда отнести Хиву и Бухару? Если Сибирь — внутренний рынок, а Китай — внешний, то куда отнести Маньчжурию? Подобные вопросы не имеют важного значения. Важно то, что капитализм не может существовать и развиваться без постоянного расширения сферы своего господства, без колонизации новых стран и втягивания некапиталистических старых стран в водоворот мирового хозяйства. И это свойство капитализма с громадной силой проявлялось и продолжает проявляться в пореформенной России.

Следовательно, процесс образования рынка для капитализма представляет две стороны, именно: развитие капитализма вглубь, т. е. дальнейший рост капиталистического земледелия и капиталистической промышленности в данной, определённой и замкнутой территории, — и развитие капитализма вширь, т. е. распространение сферы господства капитализма на новые территории. По плану настоящей работы мы ограничились почти исключительно первой стороной процесса, и поэтому считаем особенно необходимым подчеркнуть здесь, что другая сторона его имеет чрезвычайно важное значение. Сколько-нибудь полное изучение процесса колонизации окраин и расширения русской территории, с точки зрения развития капитализма, потребовало бы особой работы. Нам достаточно отметить здесь, что Россия находится в особенно выгодных условиях сравнительно с другими капиталистическими странами вследствие обилия свободных и доступных колонизации земель на её окраинах[231].

Не говоря уже об Азиатской России, мы имеем и в Европейской России такие окраины, которые — вследствие громадных расстояний и дурных путей сообщения — крайне ещё слабо связаны в хозяйственном отношении с центральной Россией. Возьмём, напр., «дальний север» — губернию Архангельскую; необъятные пространства земли и природных богатств эксплуатируются ещё в самой ничтожной степени. Один из главных местных продуктов, лес, шёл до последнего времени, главным образом, в Англию. В этом отношении, след., данный район Европейской России служил внешним рынком для Англии, не будучи внутренним рынком для России. Русские предприниматели, конечно, завидовали английским, и теперь, с проведением железной дороги до Архангельска, они ликуют, предвидя «подъём духа и предпринимательскую деятельность в разных отраслях промышленности края».

VI «МИССИЯ» КАПИТАЛИЗМА

Нам остаётся ещё в заключение подвести итоги по тому вопросу, который получил в литературе название вопроса о «миссии» капитализма, т. е. об его исторической роли в хозяйственном развитии России. Признание прогрессивности этой роли вполне совместимо (как мы старались подробно показать на каждой ступени нашего фактического изложения) с полным признанием отрицательных и мрачных сторон капитализма, с полным признанием неизбежно свойственных капитализму глубоких и всесторонних общественных противоречий, вскрывающих исторически преходящий характер этого экономического режима. Именно народники, которые тщатся из всех сил представить дело так, будто признавать историческую прогрессивность капитализма значит быть апологетом его, именно народники грешат недостаточной оценкой (а подчас и замалчиванием) наиболее глубоких противоречий русского капитализма, затушёвывая разложение крестьянства, капиталистический характер эволюции нашего земледелия, образование класса сельских и промысловых наёмных работников с наделом, затушёвывая полное преобладание низших и худших форм капитализма в пресловутой «кустарной» промышленности.

Прогрессивную историческую роль капитализма можно резюмировать двумя краткими положениями: повышение производительных сил общественного труда и обобществление его. Но оба эти факта проявляются в весьма разнообразных процессах в различных областях народного хозяйства.

Развитие производительных сил общественного труда наблюдается с полной рельефностью лишь в эпоху крупной машинной индустрии. До этой высшей стадии капитализма сохранялось ещё ручное производство и первобытная техника, которая прогрессировала чисто стихийным путём и с чрезвычайной медленностью. Пореформенная эпоха резко отличается в этом отношении от предыдущих эпох русской истории. Россия сохи и цепа, водяной мельницы и ручного ткацкого станка стала быстро превращаться в Россию плуга и молотилки, паровой мельницы и парового ткацкого станка. Нет ни одной отрасли народного хозяйства, подчинённой капиталистическому производству, в которой бы не наблюдалось столь же полного преобразования техники. Процесс этого преобразования по самой природе капитализма не может идти иначе, как среди ряда неравномерностей и непропорциональностей: периоды процветания сменяются периодами кризисов, развитие одной отрасли промышленности ведёт к упадку другой, прогресс земледелия захватывает в одном районе — одну, в другом — другую сторону сельского хозяйства, рост торговли и промышленности обгоняет рост земледелия и т. д. Целый ряд ошибок народнических писателей проистекает из их попыток доказать, что это непропорциональное, скачкообразное, азартное развитие не есть развитие.

Другая особенность развития капитализмом общественных производительных сил состоит в том, что рост средств производства (производительного потребления) далеко обгоняет рост личного потребления: мы указывали не раз, как проявляется это в земледелии и в промышленности. Эта особенность вытекает из общих законов реализации продукта в капиталистическом обществе и находится в полном соответствии с антагонистической природой этого общества.

Обобществление труда капитализмом проявляется в следующих процессах. Во-первых, самый рост товарного производства разрушает свойственную натуральному хозяйству раздроблённость мелких хозяйственных единиц и стягивает мелкие местные рынки в громадный национальный (а затем мировой) рынок. Производство на себя превращается в производство на всё общество, и чем выше развит капитализм, тем сильнее становится противоречие между этим коллективным характером производства и индивидуальным характером присвоения. Во-вторых, капитализм создаёт на место прежней раздроблённости производства невиданную раньше концентрацию его как в земледелии, так и в промышленности. Это — наиболее яркое и наиболее рельефное, но отнюдь не единственное проявление рассматриваемой особенности капитализма. В-третьих, капитализм вытесняет те формы личной зависимости, которые составляли неотъемлемую принадлежность предшествующих систем хозяйства. В России прогрессивность капитализма в этом отношении сказывается особенно резко, так как личная зависимость производителя существовала у нас (отчасти продолжает существовать и поднесь) не только в земледелии, но и в обрабатывающей промышленности («фабрики» с крепостным трудом), и в горнозаводской промышленности, и в рыбной промышленности, и пр. По сравнению с трудом зависимого или кабального крестьянина, труд вольнонаёмного рабочего представляет из себя во всех областях народного хозяйства явление прогрессивное. В-четвёртых, капитализм необходимо создаёт подвижность населения, которая не требовалась прежними системами общественного хозяйства и была невозможна при них в сколько-нибудь широких размерах. В-пятых, капитализм уменьшает постоянно долю населения, занятого земледелием (в котором всегда господствуют наиболее отсталые формы общественно-хозяйственных отношений), увеличивает число крупных индустриальных центров. В-шестых, капиталистическое общество увеличивает потребность населения в союзе, в объединении и придаёт этим объединениям особый характер, сравнительно с объединениями прежних времён. Разрушая узкие, местные, сословные союзы средневекового общества, создавая ожесточённую конкуренцию, капитализм в то же время раскалывает всё общество на крупные группы лиц, занимающих различное положение в производстве, и даёт громадный толчок объединению внутри каждой такой группы. В-седьмых, все указанные изменения старого хозяйственного строя капитализмом неизбежно ведут также и к изменению духовного облика населения. Скачкообразный характер экономического развития, быстрое преобразование способов производства и громадная концентрация его, отпадение всяческих форм личной зависимости и патриархальности в отношениях, подвижность населения, влияние крупных индустриальных центров и т. д. — всё это не может не вести к глубокому изменению самого характера производителей, и мы имели уже случай отметить соответствующие наблюдения русских исследователей.

Обращаясь к народнической экономии, с представителями которой нам приходилось постоянно полемизировать, мы можем резюмировать причины нашего разногласия с ними следующим образом. Во-первых, самое понимание того процесса, как именно идёт в России развитие капитализма, а равно и представление о том строе хозяйственных отношений, который предшествовал в России капитализму, мы не можем не признать у народников безусловно неправильным, причём особенно важным представляется, с нашей точки зрения, игнорирование ими капиталистических противоречий в строе крестьянского хозяйства (как земледельческого, так и промыслового). Далее, что касается до вопроса о медленности или быстроте развития капитализма в России, то всё зависит от того, с чем сравнивать это развитие. Если сравнивать докапиталистическую эпоху в России с капиталистической (а именно такое сравнение и необходимо для правильного решения вопроса), то развитие общественного хозяйства при капитализме придётся признать чрезвычайно быстрым. Если же сравнивать данную быстроту развития с той, которая была бы возможна при современном уровне техники и культуры вообще, то данное развитие капитализма в России действительно придётся признать медленным. И оно не может не быть медленным, ибо ни в одной капиталистической стране не уцелели в таком обилии учреждения старины, несовместимые с капитализмом, задерживающие его развитие, безмерно ухудшающие положение производителей, которые «страдают и от капитализма и от недостаточного развития капитализма» («Капитал»), Наконец, едва ли не самая глубокая причина расхождения с народниками лежит в различии основных воззрений на общественно-экономические процессы. Изучая эти последние, народник делает обыкновенно те или другие морализирующие выводы; он не смотрит на различные группы участвующих в производстве лиц, как на творцов тех или иных форм жизни; он не задаётся целью представить всю совокупность общественно-экономических отношений, как результат взаимоотношения между этими группами, имеющими различные интересы и различные исторические роли… Если пишущему эти строки удалось дать некоторый материал для выяснения этих вопросов, то он может считать свой труд не напрасным.

Вычитал: Моторин Андрей Николаевич, системный администратор Провершш: Туманова Татьяна Александровна, инженер Верстал: Евстигнеев Виталий Валерьевич

Владимир Ильич Ленин, февраль 1897 г. (Санкт-Петербург)

Младшая сестра и мать В. И. Ленина Мария Ильинична и Мария Александровна Ульяновы

© РИА НОВОСТИ

Старшая сестра В. И. Ленина

Анна Ильинична Елизарова-Ульянова

Репродукция картины Бориса Лебедева

«Спор В. И. Ленина с народником Н. К. Михайловским» из серии «Молодость Ильича»

Дом крестьянина Зырянова, в котором жил В. И. Ленин. Шушенский мемориальный историко-революционный музей-заповедник «Сибирская ссылка В. И. Ленина» (май 1897 г. - июль 1898 г.)

Дом зажиточной крестьянки Прасковьи Олимпиевны Петровой, в котором жил политический ссыльный

В. И. Ленин в Историко-этнографическом музее-заповеднике «Шушенское» (июль 1898 г. - январь 1900 г.)

© РИА НОВОСТИ

Воронцов Василий Павлович — русский экономист и публицист. Его работы Ленин разбирает в «Развитие капитализма в России»

Рабочий стол В. И. Ленина в доме, где он проживал с 1898 по 1900 гг. Историко-этнографический музей-заповедник "Шушенское"

© РИА НОВОСТИ

Сергей Николаевич Булгаков — русский философ, богослов, экономист

Карл Маркс, автор «Капитала». 1861 г. (Лондон)

© РИА НОВОСТИ

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие редакторской группы 3

1896-1899 гг.

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОШИБКИ

ЭКОНОМИСТОВ-НАРОДНИКОВ 5

РАЗЛОЖЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА 35

ПЕРЕХОД ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ ОТ БАРЩИННОГО

ХОЗЯЙСТВА К КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМУ 133

РОСТ ТОРГОВОГО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ 187

ПЕРВЫЕ СТАДИИ

КАПИТАЛИЗМА В ПРОМЫШЛЕННОСТИ 253

КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ МАНУФАКТУРА

И КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ РАБОТА НА ДОМУ 295

РАЗВИТИЕ КРУПНОЙ МАШИННОЙ ИНДУСТРИИ 353

ОБРАЗОВАНИЕ ВНУТРЕННЕГО РЫНКА 439

Владимир Ульянов (Ленин)

ОСНОВНОЕ В ЛЕНИНИЗМЕ

Печатается по Полному собранию сочинений В. И. ЛЕНИН, том 3 (1896-1899), изд. 5‑е издательство политической литературы Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Москва, 1971.

РЕДАКТОРСКАЯ ГРУППА:

Екатерина Богатырёва, Андрей Садовский, Марат Удовиченко, Ольга Мейер, Константин Черняховский, Юлия Опарина, Виталий Евстигнеев, Екатерина Симуни, Михаил Попов, Андрей Моторин, Татьяна Туманова, Валерий Берлетов.

Все права на данную книгу серии «СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ» журнала «КОРПОРАТИВНЫЕ УНИВЕРСИТЕТЫ» принадлежат ООО «ОБРАЗ» ПИ No ФС77 26294 от 23 ноября 2006 года и ИП УДОВИЧЕНКО М. С. ПИ No ФС77 69804 от 18 мая 2017, а также всем участникам редакторской группы книги.

ВИДЕОЗАПИСЬ БЕСЕДЫ ПО ТРЕТЬЕМУ ТОМУ https://youtu.be/B0-1U4 JKQ

АУДИОЗАПИСЬ ТРЕТЬЕГО ТОМА https://vk.com/redvector, https://vk.com/vector.biblioteca ВЕСЬ ЦИКЛ «ЧИТАЯ ЛЕНИНА» https://youtube.com/playlist? list=PL9W-bbpn8pL01UOffFuk7obdlxrjIwrXr

КОНТАКТЫ https://vk.com/communism.school, https://vk.com/free.time.group, https://t.me/narcompros, https://svremya.su, t.me/SVremya

Редакция не несёт ответственности за содержание рекламных материалов. Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов. Перепечатка и любые формы публикации материалов, опубликованных в книжной серии «СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ», допускаются только со ссылками на все редакционные ресурсы.

Подписано в печать 01.11.2021. Формат 60x88 1/16. Печать офсетная. Заказ NaOOOO Издатель Англинова Л. Н.

194358. Санкт-Петербург, ул.Николая Рубцова, д.9 Отпечатано в типографии ООО «Литография Принт» 191119, Санкт-Петербург, ул.Днепропетровская, д.8. оф.14 www.litobook.minfo@litobook.ni

+7 (812) 712-02-08

Примечания

1

Sic — латинское слово, сокращение от sic erat scriptum — так было написано.

2

Пользуясь сама «очень многочисленными» сельскими кассами и ссудо-сберегательными товариществами, которые приносят «существенную помощь» «крестьянам с достатком». «Крестьяне маломощные поручителей за себя не находят I и ссудами не пользуются» (Постников).

3

Данные из земско-статистического сборника.

4

Данные об аренде мы берём общие, соединяя надельную и вненадельную аренду.

Количество сданной земли определено нами приблизительно по числу дворов, сдающих весь надел. На основании полученных цифр определено уже и земле- I пользование каждой группы (надел + купчая земля + аренда — сдача).

5

Просим читателя не забывать, что теперь мы имеем дело не с абсолютными цифрами, а лишь с отношениями между высшим и низшим слоем крестьянства. Поэтому, например, мы берём теперь процентные отношения числа дворов с батраками (или с «заработками») не к числу дворов данной группы, а ко всему числу дворов с батраками (или с «заработками») в уезде, т. е. мы определяем теперь не то, насколько каждая группа пользуется наёмным трудом (или прибегает к продаже рабочей силы), а определяем лишь отношение между высшей и низшей группой по употреблению наёмного труда (или по участию в «заработках», в продаже рабочей силы).

6

И эта цифра (около 1/5 всех заведений), конечно, преувеличена, ибо в разряде несеющих и безлошадных и однолошадных крестьян смешаны сельскохозяйственные рабочие, чернорабочие и пр. с неземледельцами (лавочниками, ремесленниками и пр.).

7

Диаграмма построена участниками группы Свободное время

Сплошная линия показывает в процентах «среднюю» долю зажиточного крестьянства в общей сумме земли, посева, скота и т. д. Пунктирная линия показывает в процентах «среднюю» долю неимущего крестьянства в общей сумме земли, посева, скота и т. д.

8

Как изменяется в последнее время распределение лошадей в крестьянстве, об этом можно судить по следующим данным военно-конской переписи 1893- 1894 гг.. В 38 губерниях Евр. России было в 1893-1894 гг.: 8 288 987 крестьянских дворов, из них безлошадных — 2 641754, или 31,9%; однолошадных — 31,4%; двухлошадных — 20,2%; трёхлошадных — 8,7%; с 4‑мя лошадьми и более — 7,8%. Лошадей у крестьян было 11 560 358, из этого числа 22,5% было у однолошадных. 28,9% — у двухлошадных, 18,8% — у трёхлошадных и 29,8% — у многолошадных. Таким образом, у 16,5% зажиточных крестьян — 48,6% всего числа лошадей.

9

«Сборник» выделяет все «расходы на личные и хозяйственные нужды, кроме пищи», от расходов на содержание скота, причём в первой рубрике стоят рядом расходы, например, на освещение и на аренду. Очевидно, что это неправильно. Мы выделили личное потребление от хозяйственного («производительного»), относя к последнему расходы на дёготь, верёвки, ковку лошадей, ремонт строений, инвентарь, сбрую, на работников и сдельные работы, на пастуха, на аренду земли и на содержание скота и птицы.

10

«Остатки от прежних лет» состоят в хлебе (натурой) и в деньгах; здесь дана общая сумма, так как мы имеем дело с валовым, и натуральным и денежным, расходом и доходом. — Четыре рубрики «промыслов» списаны с заголовков «Сборника», который не даёт больше ничего о «промыслах». Заметим, что в группе д к промышленным предприятиям следует, видимо, отнести и извоз, который даёт двум хозяевам этой группы по 250 руб. дохода, причём один из этих хозяев держит батрака.

11

Мы заменяем теперь термин «барщина» термином «отработки», так как последнее выражение более соответствует пореформенным отношениям и пользуется уже в нашей литературе правом гражданства.

12

Обработка кругов — одна из форм отработок и кабальной аренды помещичьей земли крестьянами в пореформенной России. При такой форме отработок крестьянин обязывался за деньги, за зимнюю ссуду или за сданную в аренду землю обработать помещику своими орудиями и на своих лошадях «круг», т. е. одну десятину ярового, десятину озимого, а иногда и десятину покоса.

13

Замечательно, что всё гигантское разнообразие различных форм отработков в России, различных форм аренды со всяческими доплатами и проч. — всецело исчерпывается теми основными формами докапиталистических порядков в земледелии, которые установил Маркс в 47‑й главе III тома «Капитала». В предыдущей главе было уже замечено, что этих основных форм три: 1) отработочная рента; 2) рента продуктами или натуральная рента и 3) денежная рента. Вполне естественно поэтому, что Маркс хотел взять именно русские данные для иллюстрации отдела о поземельной ренте.

14

Скопщиной называлась в южных районах России натуральная кабальная аренда, когда арендатор уплачивал землевладельцу «скопны» определённую долю урожая (половину, а иногда и более) и сверх того обычно отдавал ему часть своего труда в виде разнообразных «отработок».

15

Смерды — феодально-зависимые крестьяне в древней Руси (IX—XIII вв.), работавшие на барщине в хозяйстве князя или других светских и духовных феодалов и платившие им оброк.

«Русская правда» — первый письменный свод законов и княжеских постановлений в древней Руси XI—XII вв. Статьи «Русской правды» направлены на защиту феодальной собственности и жизни феодалов. Они свидетельствуют о наличии ожесточённой классовой борьбы закрепощаемого крестьянства древней Руси с эксплуататорами.

16

Конская перепись 1893—1894 гг. в 48 губерниях обнаружила убыль лошадей у всех коневладельцев на 9,6%, убыль числа коневладельцев — на 28 321 человек. В губерниях: Тамбовской, Воронежской, Курской, Рязанской, Орловской, I Тульской и Нижегородской убыль лошадей с 1888 по 1893 г. составила 21,2%. В семи других чернозёмных губерниях убыль с 1891 по 1893 г. составила 17%. В 38 губерниях Европ. России в 1888—1891 гг. было 7 922 260 крестьянских дворов, из них лошадных — 5 736 436, в 1893—1894 гг. в этих губерниях было 8 288 987 дворов, из них лошадных — 5 647 233. След., число лошадных дворов убыло на 89 тысяч, число безлошадных увеличилось на 456 тысяч. Процент безлошадных с 27,6% поднялся до 31,9%. Выше мы показали, что по 48 губерниям Евр. России число безлошадных дворов возросло с 2,8 млн. в 1888—1891 гг. до 3,2 млн. в 1896—1900 гг. — т. е. с 27,3% до 29,2%. в 4‑х южных губерниях (Бессарабской, Екатеринославской, Таврической, Херсонской) число безлошадных дворов возросло с 305,8 тысяч в 1896 г. до 341,6 тыс. в 1904 г., т. е. с 34,7% до 36,4%.

17

Вот пример, отличающийся особенной рельефностью. Земские статистики объясняют сравнительную распространённость денежной и натуральной аренды в различных местах Бахмутского уезда Екатеринославской губернии следующим образом: «Местности наибольшего распространения денежной аренды лежат в районе каменноугольной и каменносоляной промышленности, а наименьшего — входят в состав степного и чисто земледельческого района. Крестьяне вообще неохотно идут на чужую работу, а на более стеснительную и недостаточно оплачиваемую работу в частных «экономиях» — в особенности. Работа в шахтах и вообще при рудничном и горнозаводском деле тяжела и вредит здоровью рабочего, но она, вообще говоря, лучше оплачивается и привлекает его перспективой ежемесячной или еженедельной получки денег, которых он обыкновенно не видит, работая в «экономии», так как или отрабатывает там «землицу», «соломку», «хлебец» или успел уже забрать все деньги вперёд на свои всегдашние нужды и т. п. Всё это побуждает рабочего уклоняться от работ в «экономиях», как он и делает, раз есть возможность заработать деньги помимо «экономии». А такая возможность представляется более всего именно там, где много шахт, на которых рабочим платят «хорошие» деньги. Заработав «гроши» на шахтах, крестьянин может арендовать на них землю, не обязываясь работой «экономии», и таким образом устанавливается господство денежной аренды». В степных же, не промышленных волостях уезда, устанавливается скопщина и отработочная аренда.

Итак, от отработков крестьянин готов бежать даже на шахты! Своевременная расплата чистыми деньгами, безличная форма найма и урегулированная работа «привлекают» его так, что он предпочитает даже подземные рудники — земледелию, тому земледелию, которое наши народники любят рисовать так идиллически. В том-то и дело, что крестьянин на своей шкуре знает, чего стоят те отработки, которые идеализируются аграриями и народниками, и насколько чисто капиталистические отношении лучше их.

18

«Говорят, что распространение отработочных аренд, взамен денежных… есть факт регрессивный. Да разве мы говорим, что это явление желательное, выгодное? Мы никогда не утверждали, что это прогрессивное явление», — заявлял г. Чупров от имени всех авторов книги «Влияние урожаев и пр.». Это заявление и формально неверно, ибо г. Карышев (см. выше) изображал отработки как «помощь» сельскому населению. По существу же дела, это заявление совершенно противоречит действительному содержанию всех народнических теорий I с их идеализацией отработков. Большую заслугу гг. Т. -Барановского и Струве составляет правильная постановка вопроса (1897 г.) о значении низких хлебных цен: критерий для оценки их должен быть тот, содействуют ли такие цены вытеснению отработков капитализмом или нет. Такой вопрос есть, очевидно, вопрос факта, и в ответе на него мы несколько расходимся с названными писателями. На основании данных, излагаемых в тексте, мы считаем возможным и даже вероятным, что период низких хлебных цен ознаменуется не менее, если не более быстрым вытеснением отработков капитализмом, чем предшествующий исторический период высоких хлебных цен.

19

Этот факт, что конкуренция дешёвого хлеба является побудительной причиной к преобразованию техники и, следовательно, к замене отработков вольным наймом, заслуживает особого внимания. Конкуренция степного хлеба сказывалась и в годы высоких цен на хлеб; период же низких цен сообщает этой конкуренции особенную силу.

20

Для суждения о том, как изменилось дело за последнее время, приводим данные из «Ежегодника России» за 1900—1903 годы. Производство с. -х. машин в империи определяется здесь в 12 058 тыс. руб., а ввоз из-за границы в 1902 г. — 15 240 тыс. руб., в 1903 году — 20 615 тыс. руб.

21

Крестьянское производство плугов в то же время падает, будучи вытесняемо заводским.

22

B 1879 г. производилось около 4,5 тыс. молотилок, в 1894—1895 — около 3,5 тыс. Последняя цифра не обнимает кустарного производства.

23

В 1893 г., например, «в Успенской экономии Фальц-Фейна (владелец 200 000 десятин) собралось 700 крестьянских машин с предложением своих услуг, и половина их ушла ни с чем, так как было нанято всего только 350». Но в других степных губерниях, особенно заволжских, жнейки распространены ещё слабо. Впрочем, в последние годы и эти губернии усиленно стремятся догнать Новороссию. Так, по Сызрано-Вяземской железной дороге было перевезено земледельческих машин, локомобилей и их частей в 1890 г. — 75 тыс. пудов, в 1891 г. — 62 тыс. пуд.; в 1892 г. — 88 тыс. пуд. в 1893 г. — 120 тыс. пуд. и в 1894 г. — 212 тыс. пуд., т. е. за какое-нибудь пятилетие перевозки возросли почти втрое. Станция Ухолово отправила земледельческих машин местного изделия в 1893 г. — около 30 тыс. пуд. в 1894 г. — около 82 тыс. пуд., тогда как до 1892 г. включительно отправки с. -х. машин с этой станции не достигали и 10 тыс. пуд. в год. «Из Ухолово отправляются преимущественно молотилки, изготовляемые в селе Канино, деревне Смыково и частью в уездном городе Сапожке Рязанской губернии. При селе Канино имеются три чугунолитейных завода, принадлежащих Ермакову, Кареву и Голикову и изготовляющих преимущественно части земледельческих машин. Окончательной же отделкой и сборкой машин занимаются оба вышеупомянутые поселения (Смыково и Канино) почти поголовно». Интересен в этом примере, во-первых, факт громадного роста производства именно в последние годы, годы низких хлебных цен, во-вторых, факт связи «фабрично-заводского» и так называемого «кустарного» производства. Последнее является просто-напросто «внешним отделением» фабрики.

24

Ср. корреспонденцию из Перекопского уезда Таврической губ. в «Русских Ведомостях» от 19 августа 1898 г. (No 167). «Полевые работы, благодаря большому распространению среди наших земледельцев жатвенных машин и паровых и конных молотилок, подвигаются чрезвычайно быстро. Старый способ молотьбы «катками» отошёл в область прошлого. Крымский земледелец с каждым годом всё более и более увеличивает площадь посевов, так что поневоле ему приходится прибегать к помощи усовершенствованных земледельческих орудии и машин. В то время как катками можно вымолотить не более 150—200 пудов зёрна в день, паровая молотилка 10-сильная вымолачивает 2000—2500 пудов в день, а конная — 700— 800 пудов за день. Вот почему с каждым годом спрос на земледельческие орудия, жатки и молотилки увеличивается до того, что заводы и фабрики земледельческих орудии, как то случилось и в настоящем году, оказываются без запаса товаров и не могут удовлетворить требованиям земледельцев». Одной из важнейших причин распространения улучшенных орудий надо считать падение хлебных цен, которое заставляет сельских хозяев понижать стоимость производства.

25

«В последние два года под влиянием низких цен на хлеб и необходимости во что бы то ни стало удешевить производство сельскохозяйственных работ, — жатвенные машины настолько быстро начали распространяться, что склады вовремя не в состоянии удовлетворить все требования». Современный сельскохозяйственный кризис есть кризис капиталистический. Как и все капиталистические кризисы, он разоряет фермеров и хозяев одной местности, одной страны, одной I отрасли земледелия, давая в то же время гигантский толчок развитию капитализма в другой местности, в другой стране, в других отраслях земледелия. В непонимании этой основной черты современного кризиса и его экономической природы состоит главная ошибка рассуждений на эту тему господ Н. —она, Каблукова и пр. и пр.

26

Г-н В. В. выражает эту истину (что существование среднего крестьянства обусловливается в значительной степени существованием отработочной системы хозяйства у помещиков) следующим оригинальным образом: «Владелец, так сказать, участвует в издержках по содержанию его (крестьянина) инвентаря». «Выходит, — справедливо замечает на это г. Санин, — что не рабочий работает I на землевладельца, а землевладелец на рабочего».

27

Вряд ли требуется пояснять, что в стране с массой крестьянства абсолютное увеличение числа с. -х. наёмных рабочих вполне совместимо только с относительным, но и с абсолютным уменьшением сельского населения.

28

Уже Чаславский указал, что в местностях прихода рабочих процент крепостных был 4—15%, а в местностях выхода — 40-60%.

29

Есть ещё один способ проверить цифру г-на С. Короленко. Из вышецитированных книг гг. Тезякова и Кудрявцева мы узнаём, что число сельских рабочих, пользующихся при своём движении на «заработки» хотя отчасти железной дорогой, составляет около 1/10 всего числа рабочих (соединяя данные обоих авторов, получаем, что из 72 635 опрошенных рабочие только 7827 ехали хоть часть пути по жел. дороге). Между тем, число рабочих, перевезённых в 1891 г. тремя главнейшими жел. дорогами рассматриваемого направления, не превышает 200 тыс. чел. (170—189 тыс.) — как сообщает г. Шаховской (по данным жел. дорог). Следовательно, всё число уходящих на юг рабочих должно принять около 2‑х млн. человек. Кстати, ничтожная доля сельских рабочих, пользующихся железной дорогой, указывает на ошибочность мнений г-на Н. —она, который полагал, что основной тон пассажирскому движению наших железных дорог дают земледельческие рабочие. Г-н Н. —он упустил из виду, что неземледельческие рабочие, получая более высокую плату, пользуются в большем размере жел. дорогами, а время отхода этих рабочих (например, строительных, землекопов, грузчиков и мн. др.) тоже приходится на весну и лето.

30

В эту цифру не входит, следовательно, масса крестьян, для которых земледельческие работы по найму составляют не главнейшее, а столь же существенное занятие, как и их собственное хозяйство.

31

К «промыслам» относятся, как указывает и г. Руднев, все виды всяческих занятий крестьян, кроме земледелия, на своих, купчих и арендованных землях. Несомненно, что большинство этих «промышленников» — наёмные рабочие в земледелии и промышленности. Мы обращаем поэтому внимание читателя на близость этих данных к нашему определению количества сельских пролетариев: во II главе было принято, что последние составляют около 40% крестьян. Здесь мы видим 55% «промышленников», из которых, вероятно, больше 40% заняты всяческими работами по найму.

32

Деньги на дорогу добываются продажей имущества, даже пожитков, закладом надельной земли, залогом вещей, одежды и пр., даже займом денег под отработки «у священников, помещиков и местных кулаков» (Шаховской).

33

Г-н Шаховской указывает и другую форму соединения земледельческого и неземледельческого труда. По Днепру идут в низовые города тысячи плотов. На каждом плоту бывает 15—20 рабочих (плотовщиков) — по большей части белорусов и великорусов Орловской губернии. «Получают они за всё время плавания буквально гроши», рассчитывая главным образом успеть наняться на жатву и молотьбу. Расчёты эти оправдываются только в «хорошие» годы.

34

Такими же чертами характеризуют «казаков» Кубанской области: «Понизить цену на рабочие руки казак старается всяческими способами, действуя отдельно и целыми обществами» (sic! жаль, что у нас нет более подробных сведений об этой новейшей функции «общины»!): «нажимками на пище, работе, при расчётах задержанием паспортов рабочих, постановлением общественных приговоров, которые обязывают отдельных хозяев не нанимать рабочих, под опасением I штрафа, выше известной платы и т. п.»

35

Заметим кстати, что эта операция — молотьба — особенно часто производится вольнонаёмными рабочими. Можно судить поэтому, как велико должно быть I число молотильщиков во всей России!

36

Ibid — от латинского слова ibidem — там же, в прежде цитированном месте.

37

Для периода 1883—1887 гг. взято население 1885‑го года; прирост принят = 1,2%. Разница между данными губернаторских отчётов и данными д-та земледелия, как известно, незначительна. Цифры за 1905 г. вычислены переводом пудов на четверти.

38

Чистый сбор картофеля, по расчёту на 1 душу населения, увеличился по всем без исключения районам Евр. России с 1864-1866 по 1870-1879 гг. С 1870- 1879 по 1883-1887 гг. увеличение произошло в 7 районах из 11 (именно: в прибалтийском, западном, промышленном, северо-западном, северном, южном степном, нижневолжском и заволжском).

В 1871 г. в 50 губ. Евр. России было под картофелем 790 тыс. дес., в 1881 г. — 1375 дес., в 1895 г. — 2154 тыс. дес., т. е. за 15 лет увеличение на 55%. Принимая сбор картофеля в 1841 г. за 100. получаем для позднейшего времени такие цифры: 1861 — 120:1871 — 162:1881 — 297.1895 — 530.

39

Ср. также «Сельское и лесное хозяйство России», здесь добавляется ещё табачный район. На картах, составленных гг. Д. Семёновым и А. Фортунатовым, отмечены районы по различию преобладающих в полевой культуре растений, например, район ржано-овсяно-льняной, Псковская и Ярославская губернии, район ржано-овсяно-картофельный, Гродненская и Московская губернии, и т. д.

40

Кроме Саратовской губ. с 14,3% пшеничных посевов в остальных названных губерниях мы видим 37,6%—57,8% пшеничных посевов.

41

Ср. Marx. «Das Kapital», III, — одним из основных признаков капиталистической колонии является обилие свободных земель, легкодоступных переселенцам. Также см. III, — громадный избыток хлеба в земледельческих колониях объясняется тем, что всё население их занято сначала «почти исключительно сельским хозяйством и специально массовыми продуктами его», которые и обмениваются на продукты промышленности. «Современные колонии получают, чрез посредство мирового рынка, готовыми те продукты, которые при других I обстоятельствах им пришлось бы изготовлять самим».

42

Сборник по Новоузенскому у. — Арендованная земля взята вся: и казённая, и частновладельческая, и надельная. Вот перечень улучшенных орудии у русских хуторян: 609 железных плугов, 16 паровых молотилок, 89 конных молотилок, 110 косилок, 64 конных грабель, 61 веялка и 64 жатвенных машины. В число нанятых рабочих не вошли подёнщики.

43

В других областях России скотоводство имеет другое значение. Напр., на крайнем юге и юго-востоке утвердилась самая экстенсивная форма скотоводства, именно нагульное мясное скотоводство. Севернее рогатый скот получает значение рабочей силы. Наконец, в средней чернозёмной полосе он становится «машиной, производящей навозное удобрение».

44

«Неделя», 1896 г., № 3. Молочное дело так выгодно, что на него бросились городские торговцы, вносящие, между прочим, такие приёмы, как расплату товарами. Один местный землевладелец, имеющий крупный завод, устраивает I артель с «своевременной выдачей денег за молоко» для освобождения крестьян от кабалы скупщиков и для «завоевания новых рынков». Характерный пример, показывающий настоящее значение артелей и пресловутой «организации сбыта», «освобождение» от торгового капитала посредством развития промышленного капитала.

45

До 1882 г. сепараторов почти не было в России. С 1886 г. они распространились так быстро, что вытеснили окончательно старый способ. В 1890‑х годах появились даже сепараторы-маслоэкстракторы.

46

И этот вопрос поставлен был г. Распопиным (едва ли не впервые в нашей литературе) на правильную, теоретически выдержанную точку зрения. Он отмечает с самого начала, что «повышение производительности скотоводства» —в частности, развитие молочного хозяйства, — идёт у нас капиталистическим путём и служит одним из важнейших показателей проникновения капитала в земледелие.

47

Д-р Жбанков говорит в своём «Санитарном исследовании фабрик и заводов Смоленской губ, что «число рабочих, занятых собственно сыроварением, очень незначительно. Гораздо больше вспомогательных рабочих, которые одновременно необходимы для сыроварни и для ведения сельского хозяйства, это — пастухи, доильщицы коров и др., этих рабочих на всех [сыроваренных] заводах в два, три и даже четыре раза больше, чем специальных сыроваров». Заметим кстати, что, по описанию д-ра Жбанкова, условия работы здесь очень антигигиеничны, рабочий день чрезмерно продолжителен (16—17 часов) и т. д. Таким образом и для этого района торгового земледелия оказывается неверным традиционное I представление об идиллической работе земледельца.

48

Рынок для торгового скотоводства создаётся главным образом ростом индустриального населения, о котором мы будем говорить подробно ниже (гл. VIII, § II). По вопросу о внешней торговле ограничимся следующим замечанием: вывоз сыра в начале пореформенной эпохи был гораздо меньше ввоза, но в 90‑х годах почти сравнялся с ним (за 4 года, 1891—1894, ввоз — 41,8 тыс. пуд., вывоз — 40,6 тыс. пуд. в среднем за год, в пятилетие 1886—1890 гг. вывоз был даже больше ввоза). Вывоз масла коровьего и овечьего всегда был гораздо больше ввоза, размер этого вывоза быстро растёт: в 1866—1870 гг. вывозилось в среднем I 190 тыс. пуд. в год, а в 1891—1894 гг. — 370 тыс. пуд. («Произв. силы»).

49

В I группу (район капиталистического зернового хозяйства) вошли 8 губерний: Бессарабская, Херсонская, Таврическая, Екатеринославская, Донская, Самарская, Саратовская и Оренбургская. Во II группу (район наименьшего развития капитализма) — 12 губерний: Казанская, Симбирская, Пензенская, Тамбовская, Рязанская, Тульская, Орловская, Курская, Воронежская, Харьковская, Полтавская и Черниговская. В III группу (район капиталистического молочного хозяйства и промышленного капитализма) вошли 10 губерний: Московская, Тверская, Калужская, Владимирская, Ярославская, Костромская, Нижегородская, С. -Петербургская, Новгородская и Псковская. Цифры, определяющие величину заработной платы, — средние из погубернских цифр. Источник — издание I д-та земледелия: «Вольнонаёмный труд и т. д.».

50

Однородный вывод делает г. Руднев: «В местностях, где сравнительно высоко ценится труд годового работника, заработная плата летнему работнику более приближается к половинной годовой плате. Следовательно, наоборот, в западных губерниях и почти во всех густонаселённых центральных чернозёмных губерниях труд рабочего в летнее время ценится весьма низко».

51

Вот два отзыва о жизненном уровне и условиях жизни русского крестьянина вообще. М. Б. Салтыков в «Мелочах жизни» пишет о «Хозяйственном мужичке»… «Мужичку всё нужно, но главнее всего нужна… способность изнуряться, не жалеть личного труда… Хозяйственный мужичок просто-напросто мрёт на ней» (на работе). «И жена и взрослые дети, все мучатся хуже каторги».

52

Положение крестьянина в капиталистическом обществе, действительно, безвыходное и «естественно» приводит в общинной России, как и в парцелльной Франции, к неестественному… не «решению вопроса», конечно, а к неестественному средству отсрочить гибель мелкого хозяйства.

53

Данные земской статистики по «Сводному сборнику» г-на Благовещенского. Около 14 тыс. дворов в этих 18 уездах не распределены по коровности: всего не 289 079, а 303 262 двора. У г. Благовещенского приведены такие же сведения ещё по 2‑м уездам чернозёмных губерний, но эти уезды, видимо, нетипичны. По 11 уездам Тверской губернии процент бескоровных среди надельных дворов не высок (9,8), но в руках 21,9% дворов с 3 и более коровами сосредоточено 48,4% всего числа коров. Процент безлошадных — 12,2%; дворов с 3 и более лошадьми только 5,1%, и у них лишь 13,9% всего числа лошадей. Заметим кстати, что меньшая концентрация лошадей (сравнительно с концентрацией коров) наблюдается и в других нечернозёмных губерниях.

54

Существенное улучшение в содержании крупного рогатого скота отмечено только там, где развился сбыт молока на продажу.

55

Отметим кстати, что разнообразие «промыслов» честного крестьянства побудило г. Бычкова выделить два типа промышленников по величине заработка.

Оказалось, что менее 100 руб. получают 3251 чел. (27,4% населения), их заработок = 102 тыс. руб., по 31 руб. на одного. Свыше 100 руб. получают 454 чел. (3,8% населения): их заработок = 107 тыс. руб., по 236 руб. на одного. В первую группу вошли преимущественно всяческие наёмные рабочие, во вторую — торговцы, сенопромышленники, лесопромышленники и пр.

56

Вот характерный отзыв г. Старого Маслодела: «Кто видал и знает современную деревню, да припомнит деревню 40—50 лет тому назад, тот поразится их различием. В старых деревнях дома всех хозяев были однообразные и по наружному виду и по внутренней отделке; теперь же рядом с лачугами стоят расписанные хоромы, рядом с нищими живут богачи, рядом с униженными и оскорблёнными — пирующие и ликующие. В прежние времена мы часто встречали такие селения, где не было ни одного бобыля, теперь же в каждой деревне их не менее пяти, а то и целый десяток. И надо правду сказать — маслоделие много повинно в таком превращении деревни. За 30 лет маслоделие многих обогатило, выкрасило их дома, многие крестьяне — поставщики молока — за период развития маслоделия увеличили своё благосостояние, завели более скота, целыми обществами и в одиночку накупили земель, но ещё более их обеднело, в деревнях появились бобыли и нищие».

57

Среднее за 1893—1897 гг. даёт 26 291 тыс. пуд., по данным Центр, стат, комитета. За прежнее время статистические данные о производстве льна отличались большой неточностью, почему мы и предпочли взять приблизительные расчёты, основанные на сопоставлении специалистами самых разнообразных источников. По отдельным годам размеры производства льна значительно колеблются. Поэтому, например, г. Н. —он, пустившийся делать самые смелые выводы об «уменьшении» производства льна и о «сокращении льняных посевов» по данным за какие-нибудь шесть лет, и впал в самые курьёзные ошибки. Добавим к сказанному в тексте, что по данным, приводимым у г. Н. —она, максимальный размер льняных посевов в 1880‑х годах был 1372 тыс. дес., а сбор волокна — 19 245 тыс. пуд., тогда как в 1896—1897 гг. посев достиг 1617—1669 тыс. дес., а сбор волокна — 31 713—30 139 тыс. пуд.

58

Из 1399 тыс. дес. льняного посева 745400 дес. приходится на нечернозёмную полосу, где лишь 13% принадлежит владельцам. В чернозёмной полосе из 609 600 дес. посева 44,4% принадлежит владельцам.

59

Отход мужчин в Псковской губ. возрос, по данным статистики, с 1865—1875 гг. по 1896 г. почти в 4 раза.

60

Закон 4‑го июня 1890 года установил следующие признаки сельскохозяйственного винокурения: 1) время производства винокурения, именно с 1‑го сентября по 1‑е июня, когда нет полевых работ; 2) соответствие между количеством выкуренного спирта и числом десятин пахотной земли в имении. Заводы, которые производят частью сельскохозяйственное, частью промышленное винокурение, называются смешанными.

61

Отбросы винокуренного производства (барда) утилизируются нередко (даже коммерческими, а не только сельскохозяйственными заводами) для ведения торгового мясного скотоводства.

62

Четверть — старинная русская мера объёма, равная для сыпучих веществ 209,91 л., для жидкостей — 3,0748 л.

63

С какой гигантской быстротою возрастало именно в центральных земледельческих губерниях употребление картофеля на винокурение, это видно из следующих данных. В 6 губерниях — Курской, Орловской, Тульской, Рязанской, Тамбовской и Воронежской — перекуривалось в среднем за 1864/65—1873/74 гг. —407 тыс. пуд. картофеля в год; за 1874/75—1883/84 гг. — 7482 тыс. пуд.; за 1884/85— 1893/94 гг. — 20 077 тыс. Для всей Европейской России соответствующие цифры будут: 10633 тыс. пуд., 30599 тыс. пуд. и 69 620 тыс. пуд. Число заводов, употреблявших для винокурения картофель, было в указанных губерниях в среднем за 1867/68—1875/76 гг. — 29 в год; за 1876/77—1884/85 гг. — 130; за 1885/86—1893/94 гг. — 163. Для всей Евр. России соответствующие цифры: 739-979-1195.

64

В 1867 г. в Евр. России считали 52 660 рабочих на винокуренных заводах («Военно-стат. сборник». В VII главе мы покажем, что этот источник вообще в громадной степени преувеличивает число фабрично-заводских рабочих), а в 1890 г. — 26 102 (по «Указателю» Орлова). Рабочие, занятые собственно винокуренным производством, немногочисленны и притом мало отличаются от сельских рабочих. «Все рабочие деревенских заводов, — говорит, напр., д-р Жбанков, — и притом действующих не постоянно, так как рабочие на лето уходят на полевые работы, резко отличаются от постоянных фабричных рабочих: они ходят в крестьянской одежде, сохраняют деревенские привычки и не приобретают особого лоска, свойственного фабричным рабочим».

65

Рабочий день на крестьянских заводиках равен 13—14 час., а на крупных заводах той же отрасли промышленности (по Дементьеву) преобладает 12-часовой I рабочий день.

66

B 60‑х годах ввозилось около 1 млн. пудов; в 1878—1880 гг. — 3,8 млн. пуд., в 1886—1890 — 2.6 млн. пуд.; в 1889—1893 — 2 млн. пудов.

67

И здесь наблюдается характерная специализация земледелия: «Замечательно, что в местах, где огородный промысел сделался специальным занятием части населения, другая часть крестьян почти вовсе не разводит никаких овощей, I а покупает их на базарах и ярмарках» (С. Короленко).

68

Тверской уезд: перепись 1886—1890 гт. насчитала здесь у 174 крестьян и 7 частных владельцев более 4426 рам, т. е. в среднем на 1 хозяина — ок. 25 рам. «В крестьянском хозяйстве он (промысел) служит значительным подспорьем, но только для зажиточных крестьян. Если теплицы свыше 20 рам, I нанимаются рабочие».

69

Посевы арбузов требуют лучшей обработки почвы и делают её более производительной при последующем посеве хлебов.

70

Сошлёмся, для иллюстрации, на вышецитированные «Материалы» о крестьянском хозяйстве Петербургского уезда. Разнообразнейшие виды торгашества приняли здесь форму различных «промыслов»: дачного, квартирного, молочного, огородного, ягодного, «конных заработков», питомнического, ловли раков, рыбного и т. д. Совершенно однородны промыслы подгородных крестьян Тульского уезда.

71

«Хорошие дороги, каналы и судоходные реки, сокращая издержки перевозки, ставят отдалённые части страны на один уровень с окрестностями города».

72

На игнорировании указанного обстоятельства построено, между прочим, излюбленное экономистами-народниками положение, что «русское крестьянское хозяйство в большинстве случаев есть хозяйство чисто натуральное». Стоит только взять «средние» цифры, сливающие вместе и сельскую буржуазию в сельский I пролетариат, — и подобное положение сойдёт за доказанное!

73

Именно такими данными ограничиваются, например, авторы книги, названной в предыдущем примечании, когда они говорят о «крестьянстве». Они допускают, что каждый крестьянин сеет именно те хлеба, которые потребляет, сеет все те виды хлебов, которые он потребляет, сеет их именно в той пропорции, в которой они идут на потребление. Не требуется уже особенного труда, чтобы из таких «допущений» (которые противоречат фактам и игнорируют основную черту пореформенной эпохи) сделать «вывод» о преобладании натурального хозяйства.

В народнической литературе можно встретить также следующий остроумный приём рассуждения: каждый отдельный вид торгового земледелия является «исключением» — по сравнению со всем сельским хозяйством в его целом. Поэтому и всё торговое земледелие вообще надлежит-де считать исключением, а общим правилом должно признать натуральное хозяйство! В гимназических учебниках логики, в отделе о софизмах, можно найти много параллелей такому рассуждению.

74

Напр., московская санитарная статистика насчитала в этой губернии 114381 фабрично-заводского рабочего; это — наличное число, наибольшее = 146338, наименьшее — 94 214. В процентах: 128%-100%-82%. Увеличивая вообще колебания числа рабочих, капитализм сглаживает и в этом отношении различия между промышленностью и земледелием.

75

Напр., по поводу английских земледельческих отношений Маркс говорит: «Сельских рабочих всегда оказывается слишком много для средних потребностей земледелия и слишком мало для исключительных или временных его потребностей», так что, несмотря на постоянное «относительное перенаселение», деревня оказывается недостаточно населённой. По мере того, как капиталистическое производство овладевает земледелием, — говорит Маркс в другом месте, — образуется, избыточное сельское население. «Часть сельского населения всегда находится в состоянии переходном, готовая превратиться в городское или мануфактурное население»; эта часть населения вечно страдает от безработицы; занятия её в высшей степени нерегулярны и наиболее дурно оплачиваются (напр., домашняя работа на магазины и пр.).

76

Близость ремесла к натуральному хозяйству крестьян вызывает иногда с их стороны попытки организовать ремесленный труд для всего селения: крестьяне дают ремесленнику содержание, обязывая его работать на всех жителей данного селения. В настоящее время подобный строй промышленности можно встретить лишь как исключение или в наиболее захолустных окраинах (напр., в некоторых деревнях Закавказья организован таким образом I кузнечный промысел).

77

Напр., обмен гончарной посуды на зерновой хлеб и пр. При дешёвом хлебе эквивалентом горшка считалось иногда столько хлеба, сколько войдёт в горшок. Ср. «Отч. и иссл.», «Пром. Влад, губ.», «Труды куст, ком.»

78

Чувствуя, что конкуренция его погубит, мелкий буржуа стремится задержать её, — точно так же, как его идеолог, народник, чувствует, что капитализм губит милые его сердцу «устои», и потому стремится «предотвратить», не допустить, задержать и пр., и пр.

79

Вот интересный пример того, как в одной и той же губернии, в одно и то же время, в одном и том же промысле совмещаются два эти различные процесса. Самопрялочный промысел (в Вятской губ.) является дополнением домашнего производства тканей. Развитие этого промысла знаменует зарождение товарного производства, охватывающего изготовление одного из орудий производства тканей. И вот мы видим, что в глухих местах губернии, на севере её, самопрялка почти не известна («Материалы по описанию промыслов Вятской губ.»), и там «промысел мог бы вновь возникнуть», т. е. мог бы пробить первую брешь в патриархальном натуральном хозяйстве крестьян. Между тем в других частях губернии промысел этот уже падает, и вероятной причиной упадка исследователи считают «всё больше и больше распространяющееся в крестьянской среде употребление фабричных хлопчатобумажных тканей»). Здесь, следовательно, рост товарного производства и капитализма проявляется уже в вытеснении мелкого промысла фабрикою.

80

Напр., то же явление констатируют в цветильном промысле Московской губ. («Пром. Моск, губ.»), в шляпном (ibid.), в скорняжном (ibid.), в павловском ста- I леслесарном (Григорьев) и др.

81

Диаграмма построена участниками группы Свободное время

Сплошная линия указывает в процентах долю высшего, третьего, разряда кустарей в общей сумме числа заведений, рабочих и т. д. по 33‑м промыслам.

Пунктирная линия указывает в процентах долю низшего, первого, разряда кустарей в общей сумме числа заведений, рабочих и т. д. по 33‑м промыслам.

82

По крахмальному промыслу, вошедшему в наши таблицы, есть данные о продолжительности рабочего периода в заведениях разных размеров. Оказывается (как мы видели выше), что и в одинаковый период один рабочий в крупном заведении доставляет большее количество продукта, чем в мелком.

83

Мелкий производитель борется с этими неблагоприятными условиями, удлиняя рабочий день и усиливая напряжённость труда. При товарном хозяйстве мелкий производитель и в земледелии, и в промышленности держится лишь посредством понижения потребностей.

84

Чистая форма торгового капитала состоит в покупке товара для продажи с барышом этого же товара. Чистая форма промышленного капитала — покупка товара для продажи его в переработанном виде, следовательно, покупка сырых материалов и пр. и покупка рабочей силы, подвергающей материал переработке. Создаётся капиталистическая работа на дому. В мелких промыслах она встречается более или менее спорадически; массовое же применение её относится к следующей высшей стадии капиталистического развития.

85

Заметим, что приведённое графическое изображение является типичным изображением всех вообще русских промыслов, организованных по типу капиталистической мануфактуры: везде мы видим во главе промысла крупные заведения (относимые иногда к «фабрикам и заводам»), и полное подчинение им массы мелких заведений, одним словом, капиталистическую кооперацию, основанную на разделении труда и ручном производстве. Неземледельческий центр мануфактура образует точно так же не только здесь, но и в большинстве других промыслов.

86

Работают нагие, в температуре 22°—24° R. В воздухе носится тонкая и нетонкая пыль, шерсть и всякая дрянь из неё. Пол на «фабриках» земляной (именно в стирнях) и т. д.

87

Небезынтересно отметить здесь особый жаргон красносельцев; это — характерная черта территориальной замкнутости, свойственной мануфактуре. «В селе Красном фабрики по-матройски называются поварнями… Матрой- ский язык принадлежит к числу многочисленных ветвей офеньского, из которых главных три: собственно офеньский, употребляющийся преимущественно во Владимирской губернии, галивонский — в Костромской и матройский — в Нижегородской и Владимирской губерниях» («Труды куст, ком.», V, стр.465). Только крупная машинная индустрия вполне разрушает земляческий характер общественных связей и ставит на их место национальные (и интернациональные) связи.

88

Напр., во главе хомутинного промысла стоит 13 крупных хозяев, имеющих по 10—30 наёмных рабочих и по 5—10 рабочих на стороне. Крупные рукавичники кроят рукавицы в своих мастерских (с 2—3 наёмными рабочими) и раздают их шить на сторону 10—20 женщинам, эти последние делятся на палъчильщиц и тачалок, первые берут работу от хозяев и раздают вторым, эксплуатируя их I при этом (свед. 1879 г.)

89

Вот сведения о «кустарях», относящиеся к 1894 году «Шитьём выделанных беличьих мехов занимаются беднейшие мещане г. Каргополя и крестьянки Павловской волости. Платят им самую дешёвую цену», так что швея зарабатывает в месяц лишь 2 р 40 к — 3 руб. на своём содержании, и должна для такой выработки (плата сдельная) сидеть, не разгибая спины, по 12 час. в сутки. «Работа очень изнуряет силы чрезвычайной напряжённостью и усидчивостью» Число швей теперь до 200.

90

См. «Стат, временник Росс, империи». Материалы для изучения кустарной промышленности и ручного труда в России. Обраб. Л. Майковым. Статья В. А. Плетнёва. Эта работа — лучшая по ясности описания всей организации промысла. Позднейшие работы дают ценные статистические и бытовые данные, но менее удовлетворительно разъясняют экономический строй этого сложного промысла. См., далее, «Труды куст, ком.», выл. VIII, статья г. Покровского. — «Отчёты и исследования», т. I.

91

Ср. «Отч. и иссл.»: 7 групп промышленников: 1) торговцы кожев. товаром; 2) скупщики обуви; 3) хозяева крупных мастерских (5—6 чел.), которые производят заготовку и раздают товар на дом; 4) хозяева мелких мастерских с наёмн. раб.; тоже раздают работу на дома; 5) одиночки работающие либо на рынок, либо на хозяев (под 3 и 4); 6) наёмные рабочие (мастера, подмастерьи, мальчики); 7) «колодочники, насекалы, а также хозяева и рабочие мастерских посадочных, смазочных и клеёночных». Число жителей в с. Кимрах, по переписи 1897 года, — 7017.

92

«Пильщик» пилит колодки для щёток, «вертел» провёртывает в них дырочки, «чистил» чистит щетину, «кустарник» «сажает» щетину, «столяр» наклеивает I фанеры на щётки («Сборник стат. свед. по Моск. губ.»).

93

Заметим, что в этом промысле, равно как и в вышеописанных ткацких промыслах, капиталистическая мануфактура представляет из себя, собственно, экономику вчерашнего дня. Пореформенная эпоха характеризуется превращением этой мануфактуры в крупную машинную индустрию. Число гжельских заводов, применяющих паровые двигатели, составляло в 1866 г. — 1, в 1879 г. — 2, в 1890 г. — 3 (по данным «Ежег. мин-ва фин.» и «Указ.» за 1879 и 1890 гг.).

94

Писцовые книги — основные документы для податного обложения жителей городов, сёл и деревень, в которых указывался характер земель, достаток жителей, описывались улицы, слободы, монастыри, укрепления и т. п. Опись производилась на местах «писцами» — особыми комиссиями из центра. Наиболее древние писцовые книги относятся к концу XV века, но больше всего их сохранилось за XVII век.

95

Приведённые данные выражают это главенство далеко не в полной степени: излагаемое в тексте ниже показывает, что кустари, работающие на базар, ещё более подчинены капиталу, чем работающие на хозяев, а эти последние ещё более, чем наёмные рабочие. Павловские промыслы особенно рельефно показывают ту неразрывную связь торгового и промышленного капитала, которая свойственна вообще капиталистической мануфактуре в её отношении к мелким производителям.

96

По закону 2 июня 1897 года был установлен рабочий день для промышленных предприятий и железнодорожных мастерских в 11 ½ часов (10 часов для ночных работ). До этого закона рабочий день в России не был ограничен и доходил до 14—15 часов и более. Царское правительство вынуждено было издать закон 2 июня 1897 года под нажимом рабочего движения, руководимого ленинским «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса». Подробный разбор закона и критику его Ленин дал в брошюре «Новый фабричный закон».

97

Канительный промысел — изготовление тонких серебряных или золотых нитей для золотошвейных работ.

98

«Каждый род и даже каждая часть изделий между красносельскими кустарями имеет своих мастеров, и потому весьма редко можно встретить, чтобы в одном доме работали кольца и серьги, браслеты и брошки и т. п; обыкновенно одно какое-либо изделие приготовляется по частям рабочими-специалистами, живущими не только в разных домах, но даже и в разных селениях».

99

Тульский кузнец Никита Демидов Антуфьев приобрёл расположение Петра Великого, устроив завод против г. Тулы, и получил в 1702 году Невьянский завод. Потомки его — известные уральские горнопромышленники Демидовы.

100

До 1864 года тульские оружейники являлись крепостными, казёнными (государственными) оружейниками и жили в особых слободах (казённая кузнецкая слобода и др.). Они разделялись на цехи: ствольный, ложевой, замочный, приборный и т. д. Для выполнения подсобных работ к тульским заводам были приписаны крепостные крестьяне нескольких деревень. Эти крестьяне готовили для оружейников древесный уголь, охраняли леса, приписанные к заводам, работали на заводских дворах. Ко времени освобождения от крепостной зависимости в Туле всего насчитывалось около 4 тысяч оружейных мастеров, из них 1276 мастеров работали на заводах и 2362 мастера — на дому; вместе с семьями I оружейники составляли свыше 20 тысяч человек населения.

101

Развитие гармонного производства интересно также, как процесс вытеснения первобытных народных инструментов и процесс создания широкого, национального рынка: без такого рынка не могло бы быть детального разделения труда, а без разделения труда не достигалась бы дешевизна продукта. «Благодаря дешевизне (своей) гармонии почти повсеместно вытеснили первобытный струнный народный музыкальный инструмент — балалайку» («Труды куст. ком.»).

102

Почему мог создать эту связь только капитал? Потому что товарное производство порождает, как мы видели, раздроблённость мелких производителей и полное разложение их, потому что мелкие промыслы оставили в наследство мануфактуре капиталистические мастерские и торговый капитал.

103

Очень метко характеризует это явление термин: «оптовые ремесла». «С XVII века — читаем у Корсака — сельская промышленность стала заметнее развиваться: целые деревни, особенно подмосковные, лежащие на больших дорогах, занялись производством одного какого-либо ремесла; жители одних сделались кожевниками, других — ткачами, третьих — красильщиками, тележниками, кузнецами и т. п. К концу прошлого столетия этих оптовых ремёсл, как называют их некоторые, развилось в России очень много».

104

Так характеризует г. Григорьев павловских кустарей. «Мне встретился один из таких рабочих, работающий 6 лет у одних и тех же тисков и простоявший своей голой левой ногой углубление больше чем в полтолщины половой доски; он с горькой иронией говорил, что хозяин хочет прогнать его, когда он простоит I доску насквозь».

105

Важность этого факта заставляет нас дополнить приведённые в § II данные ещё нижеследующими. Слобода Бутурлиновка Бобровского уезда Воронежской губ. — один из центров кожевенного производства. Дворов 3681, из них 2383 не занимаются земледелием. Жителей более 21 тыс. чел. Дворов с грамотными 53% против 38% по уезду (земско-стат, сборник по Бобровскому уезду). Слобода Покровская и село Балаково Самарской губ. имеют каждое свыше 15 тыс. жит., из которых особенно много сторонних. Бесхозяйных 60% и 42%. Грамотность выше среднего. Статистика отмечает, что торгово-промышленные селения вообще отличаются большей грамотностью и «массовым появлением бесхозяйных дворов» (земско-стат. сборники по Новоузенскому и Николаевскому уездам). — О более высоком культурном уровне «кустарей» ср. ещё «Труды куст, ком.», III, с. 42; VII, с. 914, Смирнов, 1. с., с 59, Григорьев, 1. с, с. 106 и сл; Анненский, 1. с., с. 61, «Нижегородский сборник», т. II с. 223—239, «Отч. и иссл », II, с. 243; III, 151. Затем «Пром. Влад. губ.». III, с. 109 — живая передача того разговора, который вёл исследователь, г. Харизоменов, со своим возницей — ткачом шёлка. Ткач этот жестоко и резко нападал на «серую» жизнь крестьян, на низкий уровень их потребностей, на их неразвитость и пр. и закончил восклицанием: «Эх, господи, подумаешь, из-за чего только люди живут!» Давно уже замечено, что русский крестьянин всего более беден сознанием своей бедности. О мастеровом капиталистической мануфактуры (не говоря уже о фабрике) приходится сказать, что в этом отношении он — человек сравнительно очень богатый.

106

Вот пример для иллюстрации сказанного в тексте. В селе Негине Трубчевского уезда Орловской губ. есть маслобойный завод с 8 раб., с суммой произв. 2 тыс. руб. («Указ » за 1890 г.). По-видимому, этот маленький заводик указывает на то, что роль капитала в местном маслобойном производстве очень слаба. Но слабое развитие промышленного капитала означает лишь громадное развитие торгового и ростовщического капитала. Из земско-стат. сборника мы узнаём о данном селении, что из 186 дворов — 160 совершенно закабалены местным заводчиком, который даже платит за них всех подати, ссужает им всё необходимое (и это в течение многих и многих лет), получая в уплату долга коноплю по пониженной цене и в подобной же кабале находится масса крестьян Орловской губ. Можно ли при таких условиях радоваться слабому развитию промышленного капитала?

107

И в Западной Европе, как известно, мануфактурный период капитализма отличался широким развитием работы на дому, напр., в ткацких промыслах. Интересно отметить, что, описывая, как классический пример мануфактуры, часовое производство, Маркс указывает, что циферблат, пружинка и ящик часов редко изготовляются в самой мануфактуре, что вообще детальный рабочий нередко работает на дому («Das Kapital»).

108

Поэтому, между прочим, фабрика и ведёт борьбу против подобных посредников, напр., против «штучников» — рабочих, от себя нанимающих подручных рабочих. Ср. Кобеляцкий. «Справочная книга для фабрикантов и пр.». СПБ. 1897, стр.24 и следующие. Фактами, свидетельствующими о безмерной эксплуатации кустарей посредниками при раздаче работы на дома, кишит вся литература о кустарных промыслах. Укажем для примера на общий отзыв Корсака, 1. с., с. 268, на описания «кустарного» ткачества (цит. выше), на описания женских промыслов в Моск. губ. («Сборник стат. свед. по Моск. губ.») и мн. др.

109

Примеры задолженности рабочих хозяевам в щёточном промысле Московской губ. («Сборник стат. свед. по Моск, губ.»), в гребённом, в игрушечном, в камушном и т. д. и т. д. В шёлковом промысле ткач кругом в долгу перед фабрикантом, который платит за него подати и вообще «берёт ткача в аренду, как арендуют землю» и пр.

110

Конечно, во всяком капиталистическом обществе всегда будет сельский пролетариат, соглашающийся брать домашнюю работу на самых худших условиях, но устарелые учреждения усиливают область применения домашней работы и затрудняют борьбу с ней. Ещё Корсак в 1861 г. указывал на связь громадного I распространения у нас домашней работы с нашими аграрными порядками.

111

Эта ошибка народников тем грубее, что большинство из них хочет следовать теории Маркса, который в самых решительных выражениях подчеркнул капиталистический характер «современной домашней работы» и специально указал на то, что эти домашние рабочие составляют одну из форм относительного перенаселения, свойственного капитализму («Das Kapital»).

112

Один примерчик. В Моск. губ. широко распространён портняжный промысел (всего в губернии земская статистика считала в конце 1870‑х годов 1123 местных портных и 4291 отхожих), причём большая часть портных работает на московских торговцев готовым платьем. Центр портняжного промысла — Перхушевская волость Звенигородского у. Особенно хороши были дела у перхушевских портных во время войны 1877 года. Работали военные палатки, по заказу особых подрядчиков, и мастерки получали при этом «пользы» 5—6 руб. в день — при 3‑х швейных машинах и 10 подёнщицах. Подёнщицам платили по 20 коп. в день. «Говорят, что в это горячее время в Шадрине (главное село Перхушевской волости) жило подёнщиц из разных окрестных селений более 300 человек» («Сборник стат. свед. по Моск. губ.»). «В это время перхушевские портные, собственно владельцы мастерских, успели заработать так много, что почти все отлично обстроились» (там же). Эти сотни подёнщиц, занятые, может быть, раз в 5—10 лет горячей работой, должны быть постоянно наготове, в рядах резервной армии пролетариата.

113

В число «кустарей» вошли здесь и ремесленники (25%). Исключая ремесленников, получим 29.3% наёмных рабочих да 29,5% работающих на скупщика, т. е. 58,8% капиталистически употребляемых рабочих.

114

Напр., в конфекционной индустрии капиталистическая работа на дому особенно развита, а эта индустрия быстро развивается. «Спрос на такой предмет первой необходимости, как готовое платье, с каждым годом увеличивается» («Вести. Фин.»). Только с 80‑х годов это производство развилось в громадных размерах. В настоящее время в одной Москве производится готового платья на сумму не менее 16-ти млн. руб., при числе рабочих до 20 тыс. чел. Во всей России производство это, предполагают, достигает суммы 100 млн. руб. В С. -Петербурге перепись 1890 г. насчитала в конфекционном производстве 39 912 чел., считая I и семьи промышленников, в том числе 19 тыс. рабочих, 13 тыс. одиночек с семьями. По переписи 1897 года всего в России считается занятых производством одежды 1 158 865 чел., при них членов семей 1 621 511; итого 2 780 376 чел.

115

Желание удержать термин «кустарничества» для научного определения форм промышленности повело в нашей литературе к чисто схоластическим рассуждениям и дефинициям этого «кустарничества». Один учёный «понимал» под кустарями только товаропроизводителей, другой включал ремесленников; один считал необходимым признаком связь с землёй, другой допускал исключения; один исключал наёмный труд, другой допускал в числе, напр., до 16 рабочих и т. д. и т. д. Само собою разумеется, что от подобных рассуждений (вместо исследования разных форм промышленности) никакого толку и быть не могло. Заметим, что живучесть особого термина «кустарничество» объясняется более всего сословностью русского общества: «кустарь» — это промышленник низших сословий, которого можно опекать и насчёт которого можно, без стеснения, прожектёрствовать; форму промышленности при этом не различают. Купца же и дворянина (хотя бы они были и мелкими промышленниками) «к кустарям» редко когда отнесут. «Кустарные» промыслы — это обыкновенно всяческие крестьянские и только крестьянские промыслы.

116

Этот термин «капитализация», излюбленный гг. В. В. и Н. —оном, допустим в газетной статье, для краткости, — но совершенно неуместен в экономическом исследовании, вся цель которого состоит в том, чтобы проанализировать различные формы и стадии капитализма, их значение, их связь, их последовательное развитие. Под «капитализацией» можно разуметь, что угодно: и наём одного «работничка», и скупку, и паровую фабрику. Извольте-ка потом разобрать что-нибудь, если всё это свалено в одну кучу!

117

Обстоятельный обзор источников нашей фабрично-заводской статистики см. в «Статистическом временнике Росс, империи», серия II, выл. 6. СПБ. 1872. «Материалы для статистики ф. -з. промышленности в Европейской России за 1868 г.». Обработаны г. Боком. Введение, стр.I—XXIII.

118

Что касается до уменьшения фабрикантами в их показаниях числа рабочих и суммы производства, то в этом отношении названные выше источники дают два интересных опыта проверки. Тимирязев сравнил показания более сотни крупных фабрикантов для официальной статистики с их же показаниями для выставки 1865 г. Последние цифры оказались выше первых на 22%. В 1868 году Центральный стат, комитет произвёл в виде опыта особое обследование ф. -з. промышленности в губ. Московской и Владимирской (в этих 2‑х губ. была сосредоточена в 1868 г. почти половина всех ф. -з. рабочих и всей суммы производства фабрик и заводов Европейской России). Выделяя производства, о которых есть данные и мин-ва фин. и Центр, стат, комитета, получаем такие цифры: по свед. мин-ва фин. считалось 1749 фабрик, 186521 рабочий, сумма произв. 131 568 тыс. руб., а по обследованию Центр, стат, комитета — 1704 фабрики, 196315 рабочих в заведении плюс 33485 раб. на стороне и сумма произв. 137 758 тыс. руб.

119

Как широко применял «Военно-стат, сборник» понятие фабрики, это особенно рельефно видно из следующего: статистику «Ежегодника» он называет «статистикой крупных наших заведений» (стр. 319, курсив авторов). Как мы видели, Уз из этих «крупных» заведений имеют сумму производства менее 1000 рублей!! Мы опускаем более подробные доказательства того, что цифрами «Военно-стат, сборника» непозволительно пользоваться для сравнения с современными данными ф. -з. статистики, так как эта задача уже исполнена г. Туган-Барановским (см. его книгу «Фабрика и т. д.»).

120

Само собою разумеется, что данные об этих мелких заведениях чисто случайны: в одних губерниях и в одни годы их считают сотни и тысячи, в других — десятки и единицы. Напр., в Бессарабской губ. с 1887 по 1890 г.: 1479—272—262—1684, в Пензенской — с 1885 по 1891 г.: 4-15-0—1127—1135-2148—2264 и т. д. и т. п.

121

«Таким образом У4 последнего» (всего годового производства) «доставляются предприятиями сравнительно мелкого типа. Корни этого явления могут лежать во многих существенно важных элементах русского народного хозяйства. Сюда следует отнести, между прочим, земельное устройство массы населения, живучесть общины (sic!), оказывающей посильные препятствия развитию у нас профессионального класса фабрично-заводских рабочих. Вместе с этим комбинируется (!) и распространённость домашней формы переработки продуктов именно в той самой (средней) полосе России, которая является главнейшим местонахождением наших фабрик и заводов» (ibid, курсив Карышева). Бедная «община»! Она одна должна отвечать за всё, даже за статистические ошибки её учёных поклонников!

122

По подсчёту г-на Карышева, итог данных «Перечня» по отношению к Европейской России таков: 14 578 фабрик с 885 555 рабочими и с суммой произв. 1 345 346 тыс. руб.

123

В сводах отчётов фабричных инспекторов, издаваемых мин-вом торговли и промышленности (за 1901—1903 годы), есть сведения о числе фабрик и заводов, а также рабочих на них (64 губ. России), с распределением фабрик и заводов на группы по числу рабочих (до 20, 21—50, 51—100, 101—500, 501—1000; свыше 1000). Это — крупный шаг вперёд нашей ф. -з. статистики. Данные о крупных мастерских (21 и более рабочих), вероятно, хоть сколько-нибудь надёжны. Данные о «фабриках» с числом рабочих менее 20 явно случайны и никуда не годны. Напр., за 1903 г. в Нижегородской губ. показано 266 фабрик с числом рабочих менее 20; рабочих в них — 1975, т. е. в среднем менее 8‑ми рабочих. В Пермской — 10 таких фабрик с 159 рабочими! Разумеется, смешно. Итог за 1903 год по 64 губерниям: 15 821 фабрика с 1 640 406 рабочими, а если выкинуть фабрики и заводы с числом рабочих менее 20, то получим 10 072 фабрики и завода с 1 576 754 рабочими. (Прим, к 2‑му изд.)

124

Ср. «Вести. Фин.», 1896 г., N» 35 Отчёты о докладах и прениях на Нижегородском съезде. Г-н Михайловский очень рельефно охарактеризовал хаотическое состояние фабрично-заводской статистики, описав, как странствует запросный лист «включительно до нижнего полицейского чина, который, наконец, водворяет под расписку, конечно, по тем промышленным заведениям, которые ему представляются стоящими внимания, а чаще всего по тем из них, которым и в прошлый год он уже рассылал», — как заполняется этот лист ответами, либо написанными «как прошлый год» — (стоит просмотреть «Своды» д-та торг, и мануф. по отдельным производствам в отдельных губерниях, чтобы убедиться в справедливости этого) — либо написанными совершенно без всякого смысла, и т. д.

125

Данные относятся ко всем производствам (т. е. включая акцизные), кроме горных. За 1879, 1890 и 1894/95 гг. данные подсчитаны нами из «Указателей» и «Перечня». Из данных «Перечня» исключены типографии, которые раньше не считались фабрично-заводской статистикой. За 1866-ой год имеем, по данным «Ежегодника» о 71 производстве, 1861 заведение с 16 и более рабочими из всего числа 6891 заведения, в 1890 г. эти 71 производство давали около % всего числа заведений с 16 и более рабочими. Взятый нами признак понятия «фабрика» мы считаем наиболее точным, так как принадлежность заведений с 16 и более рабочими к числу фабрик стояла вне сомнения для самых различных программ нашей фабрично-заводской статистики и для всех производств. Несомненно, что ф. -з. статистика никогда не могла и теперь не может зарегистрировать все заведения с 16 и более рабочими (см. примеры в VI главе, § II), но у нас нет никаких основании думать, что пропусков было прежде больше, чем теперь. За 1903 г. — данные из «Свода отчётов фабр. инсп.». По 50 губ. Европейской России 8856 фабрик и заводов I с числом рабочих более 20.

126

Во всех случаях, где нет особых оговорок, мы берём за 1866 г. — данные «Ежегодника», за 1879 и 1890 гг. — данные «Указателей» — «Ист. -стат, обзор» даёт погодные сведения о суконном производстве с 1855 по 1879 г., вот среднее число рабочих по пятилетиям с 1855—1859 по 1875-1879: 107 433, 96 131, 92 117, I 87 960 в 81458.

127

См. «Обзор различных отраслей мануфактурной промышленности в России», т. I, СПБ. 1862, особенно стр.165 и 167. Ср. также «Военно-стат, сборник», стр.357 и следующие. В настоящее время в списках суконных фабрикантов редко встретишь те знаменитые дворянские фамилии, которые составляли подавляющее большинство в 1860‑х годах.

128

Вот парочка примеров из земской статистики. О суконной фабрике Н. П. Гладкова в Вольском уезде Сар ат. губ. (в 1866 г. — 306 рабочих) мы читаем в земско-стат. сборнике по этому уезду, что крестьян заставляли работать на фабрике барина. «На фабрике работали до женитьбы, а потом поступали в тягловые». В с. Рясах Раненбургского уезда Рязанской губ. была в 1866 г. суконная фабрика с 180 рабоч. Крестьяне отбывали барщину работой на фабрике, которая закрылась в 1870 году.

129

Ср., Т. -Барановский, 1. с., с. 420. — Всё число ручных ткачей, занятых капиталистами по сёлам, Семёнов определял приблизительно в 1859 г. в 385857 чел., к ним он прибавлял ещё 200 тыс. рабочих, занятых по деревням «другими фабричными производствами». В настоящее время, как мы видели выше, число капиталистически занятых домашних рабочих несравненно значительнее.

130

К светёлкам отнесены заведения с суммой произв. менее 2000 руб. В данных специального обследования фабрик и заводов Московской и Владимирской губ., произведённого в 1868 г. Центр, стат, комитетом, указывается не раз, что сумма производства мелких ткацких заведений есть просто плата за работу. К конторам отнесены заведения, раздающие работу по домам. За 1866 г. число этих заведений указано далеко не полное, вследствие явных пропусков по Московской губ.

131

B шёлкоткачестве в 1879 г. было 495 механических ткацких станков и 5996 ручных («Ист. -стат. обзор»), а в 1890 г. первых — 2899, вторых — более 7^1/2 тыс.

132

Hanp.. в 1879 г. считали 729 фабрик в этих производствах, из них 466 фабрик имело 977 раб. и сумму произв. 170 тыс. руб. Можно и теперь насчитать много подобных «фабрик» — напр., в описании кустарных промыслов Вятской и Пермской губ.

133

Напр., из 91 рогожной фабрики в 1879 г. 39 имели сумму производства менее 1000 руб. В смоло-дегтярном производстве считали в 1890 г. 140 заводов, все с суммой произв. выше 2 тыс. руб.; в 1879 г. считали 1033 завода, на коих 911 имели сумму произв. менее 2‑х тыс. руб.; в 1866 г. считали 669 заводов (по империи), а «Военно-стат, сборник» даже 3164!!

134

«Военно -стат, сборник», «Ист. -стат, обзор» и «Произв. силы» — Число рабочих в 1866 г. — 5645, в 1890 — 25 471; в 1875 — 1878 гг. — 38 механ. зав. с 34 пар. маш. в 332 лош. силы, а в 1890 г. —141 мех. зав. с 208 пар. маш. в 3319 лош. сил.

135

Ср. «Указ.» 1879 и 1890 гг. о поташном производстве. Производство селитры сосредоточено теперь на одном заводе в С. -Петербурге, тогда как в 60‑х и 70‑х годах существовало буртовое селитрование (бурты — кучи навоза).

136

В число заводов включалась и здесь в 60‑х и 70‑х годах масса мелких заведений.

137

В 1875 г. проф. Киттары в своей «Карте кожевенного производства в России» насчитал 12 939 зав. с суммой произв. 47/4 млн. руб., а фабрично-заводская статистика считала 2764 зав. с суммой произв. 26^1/г млн. руб. («Ист. -стат, обзор»). В другом производстве данного отдела, скорняжном, наблюдается такое же смешение фабрик с мелкими заведениями, ср. «Указ.» за 1879 и за 1890 гг.

138

Если распределить показанные в «Указ.» за 1890 г. заводы по времени основания, то получим, что из 1506 заводов основаны неизвестно когда — 97, до 1850 г. — 331; в 1850‑х годах — 147; в 60‑х — 239, в 70‑х — 320, в 80‑х — 351, в 1890 г. — 21. В каждое последующее десятилетие основывалось больше заводов, чем в предыдущее.

139

Мелкие заведения в этих производствах относятся ныне к кустарным. «Ежегодник мин-ва фин.» отказался подвести итоги по этим производствам вследствие явного преувеличения данных. Прогресс статистики с того времени состоит в увеличении смелости и беззаботности насчёт достоинства материала.

140

И кроме того 32957 «мелких мельниц», не сосчитанных в числе «фабрик и заводов».

141

Крупные водяные мельницы носят, разумеется, тоже характер фабрик, но для выделения их из числа мелких у нас нет данных. По «Указ.» за 1890 г. мы насчитали 250 водяных мельниц с 10 и более раб. На них было 6378 рабочих.

142

« Военно-ст ат. сборник», «Указатели» и «Свод». По «Перечню» за 1894/95 г. насчитывается 1192 паровые мельницы в Европейской России. Статистика паровых двигателей считала в 1875—1878 гг. 294 паровые мельницы в Европейской России.

143

«Ежег. мин-ва фин.». Число всех заводов (и не действовавших в том числе) было 4737 и 4646.

144

Hanp., в Симбирской губ. «Военно-стат, сборник» считает 218 заводов (!) с 299 раб., суммой произв. 21,6 тыс. руб. (По «Ежегоднику» в этой губ. было 7 заводов). Вероятно, это мелкие домашние или крестьянские заведения.

145

«Ежег. мин-ва фин.», с. 61. Ср. «Обзор мануфакт. пром.» (т. II, СПБ. 1863), где даны подробные сведения за 1861 г.: 534 фабрики с 6937 раб., а в Бессарабской губ. 31 фабрика с 73 раб. Число табачных фабрик сильно колеблется по годам.

146

Если брать валовые данные по всем производствам и за большие промежутки времени, то преувеличение, происходящее от указанной причины, будет невелико, ибо мелкие заведения дают небольшой процент всего числа рабочих и всей суммы производства. Разумеется, при этом предполагается сравнение данных, взятых из одинаковых источников (о сравнении сведений мин-ва фин. с сведениями губернаторских отчётов или сведениями «Военно-стат, сборника» не может I быть и речи).

147

Источники. Семёнов. «Изучение ист. свед. о росс. торг, и промышл.». Т. III. СПБ. 1859, с. 323—339. — «Военно-стат, сборник», отдел о горном промысле. — «Ежегодник мин-ва фин.», в I. СПБ. 1869. — «Сборник стат. свед. по горной части на 1864—1867 гг.». СПБ. 1864—1867 (изд. учёного ком-та корпуса горных инженеров). — И. Боголюбский. «Опыт горной статистики Росс, империи». СПБ. 1878. — «Историко-статистический обзор промышленности России». СПБ. 1883, т. I (статья Кёппена). — «Сборник стат. свед. о горнозав. промышленности России в 1890 г.». СПБ. 1892. — То же за 1901 (СПБ. 1904) и за 1902 г. (СПБ. 1905) — К. Скальковский. «Горнозаводская производительность России в 1877 г.». СПБ. 1879 г. — «Горнозаводская промышленность в России». Изд. горн, д-та для выставки в Чикаго. СПБ 1893 (сост. Кёппеном). — «Сборник свед. по России за 1890 г.». Изд. Центр, стат. к-та. СПБ 1890. — То же за 1896 г. СПБ. 1897 — «Произв. силы России». СПБ. 1896, отд. VII. — «Вести, фин.» за 1896—1897 гг. — Сборники земско-стат. свед. по Екатеринбургскому и Красно-уфимскому уездам Пермской губ. и др.

148

При освобождении крестьян уральские горнопромышленники особенно настаивали и настояли на сохранении закона, запрещающего открытие в заводских I округах огне действующих заведений.

149

Уральский рабочий «является наполовину земледельцем, так что горная работа служит ему хорошим подспорьем в хозяйстве, хотя оплачивается ниже, чем в остальных горнозаводских районах» («Вести. Фин.», 1897). Как известно, условия освобождения уральских крестьян от крепостной зависимости были сообразованы именно с отношением крестьян к горной работе; горнозаводское население делилось на мастеровых, которые, не имея земли, должны были весь год заниматься заводской работой, и на сельских работников, которые, имея надел, должны были исполнять вспомогательные работы. В высшей степени характерен тот термин, который сохранился поныне по отношению к уральским рабочим, именно, что они «задолжаются» на работах. Когда читаешь, напр., в земской статистике «сведение о рабочей команде, находившейся в задолжении при цеховых работах Артинского завода», то невольно оглядываешься на обложку и справляешься с датой: неужели это в самом деле девяносто четвёртый, а не какой-нибудь сорок четвёртый год?

150

«Труды комиссии по иссл. куст. пром.». Вып. XVI. Тот же автор толкует ниже о «здоровой народной» промышленности!

151

Ср. описание этого сплава в рассказе «Бойцы» г. Мамина-Сибиряка. В произведениях этого писателя рельефно выступает особый быт Урала, близкий к дореформенном}, с бесправием, темнотой и приниженностью привязанного к заводам населения, с «добросовестным ребяческим развратом» «господ», с отсутствием того среднего слоя людей (разночинцев, интеллигенции), который так характерен для капиталистического развития всех стран, не исключая и России.

152

В горной статистике под «Южной и Ю. -З. Россией» разумеют губернии Волынскую, Донскую, Екатеринославскую, Киевскую, Астраханскую, Бессарабскую, Подольскую, Таврическую, Харьковскую, Херсонскую и Черниговскую. К ним и относятся приводимые цифры. Всё, относящееся ниже к Югу, можно бы сказать (с небольшими изменениями) и о Польше, образующей другой, выдающийся в пореформенное время горный район.

153

«Вести, фин», 1897 г., No 16: никополь-мариупольское общество заказало в Америке и перевезло оттуда в Россию трубопрокатный завод.

154

Само собой разумеется, что уральские горнопромышленники изображают дело несколько иначе. Вот как красноречиво плакались они на прошлогодних съездах: «Исторические заслуги Урала всем известны. В течение двухсот лет вся Россия пахала и жала, ковала, копала и рубила изделиями его заводов. Она носила на груди кресты из уральской меди, ездила на уральских осях, стреляла из ружей уральской стали, пекла блины — на уральских сковородках, бренчала уральскими пятаками в кармане. Урал удовлетворял потребление всего русского народа…» (который почти не потреблял железа. В 1851 г. считали потребление чугуна в России ок. 14 фунтов на жителя, в 1895 г. — 1,13 пуда, в 1897 г. — 1,33 пуда) « … изготовляя продукты применительно к его надобностям и вкусу. Он щедро (?) расточал свои природные богатства, не гоняясь за модой, не увлекаясь фабрикацией рельсов, каминных решёток и монументов. И за эту его вековую службу он был в один прекрасный день забыт и заброшен» («Вести, фин.», 1897, No 32: «Итоги горнопромышленных съездов на Урале»). В самом деле, какое пренебрежение к «освящённым веками» устоям! Виною тут всё этот злокозненный капитализм, внёсший такую «неустойчивость» в наше народное хозяйство. То ли бы дело жить по-старине, «не увлекаться фабрикацией рель- I сов» и печь себе блины на уральских сковородках!

155

Г-н Боголюбский считает, что в 1868 г. в горном деле употреблялось 526 паровых машин в 13 575 сил.

156

Число рабочих в железном производстве было на Урале в 1886 г. 145 810 чел., в 1893 г. — 164 126, а на Юге — 5956 и 16467. Увеличение на Vs (приблиз.) и в 2% раза. За 1902 год нет данных о числе паровых машин и сил. Число же горнорабочих (кроме занятых добычей соли) было в 1902 г. во всей России 604 972, в том числе на Урале 249 805, а на Юге 145 280.

157

«Вести фин.». 1897 г.. No 21. В 1863 г. в Баку было 14 тыс. жит.. в 1885 г. — 45,7 тыс.

158

В 1882 г. свыше 62% паровозов отапливались дровами, а в 1895/96 г. — дровами 28,3%, нефтью — 30%, кам. углём — 40,9% («Произв. силы»). Завоевав внутренний рынок, нефтяная промышленность бросилась на поиски внешних рынков, и вывоз нефти в Азию растёт очень быстро («Вести. Фин.»), вопреки априорным предсказаниям некоторых русских экономистов, любящих толковать об отсутствии внешних рынков для русского капитализма.

159

Данные взяты из перечня копей в «Сборнике свед. о горнозав. пром, в 1890 г.».

160

Из данных Н. С. Авдакова! «Краткий статистический обзор донецкой каменноугольной промышленности». Харьков, 1896 г.

161

В последнее время и Урал начинает преобразовываться под влиянием новых условий жизни, и это преобразование пойдёт ещё быстрее, когда его теснее свяжут с «Россией» рельсовые пути. В этом отношении особенно важное значение будет иметь предполагаемое соединение жел. дорогой Урала с Югом для обмена уральской руды на донецкий каменный уголь. До сих пор Урал и Юг почти не конкурируют друг с другом, работая на различные рынки и живя главным образом казёнными заказами. Но обильные дожди казённых заказов не вечны.

162

Напр., г. Н. —он направил все свои сетования исключительно на капитализм (ср. в частности о южных горнопромышленниках, стр.211 и 295 «Очерков») и таким образом совершенно извратил отношение русского капитализма к докапиталистическому строю нашей горнопромышленности.

163

«Сборник свед. и материалов по ведомству мин-ва фин.», 1867, No 6. Выше было уже показано, что для сравнения с современными данными можно брать только I данные того же источника, т. е. данные мин-ва финансов.

164

В пивоваренном производстве 6825 чел.; преувеличение есть и здесь, но для исправления нет данных; в свеклосахарном — 68 334 (по «Ежег. мин-ва фин.»), в табачном — 6116 (исправлено) и по винокуренному — 46 660 (исправлено).

165

Г-н Т. -Барановский приводит за 1866 г. цифру г. Вешнякова — 493 371 чел. Мы не знаем, каким путём получена эта цифра, отличие которой от приводимой I нами весьма незначительно.

166

По «Указ.» за 1890 г. Из итога, 875 764 чел., надо вычесть рабочих, повторённых в горной статистике, именно: 291 в асфальтовом производстве, 3468 в солеваренном и 32 275 в рельсовом.

167

См. о числе горнорабочих в 60‑х годах: «Стат, временник», I, 1866 г. — «Ежегодник мин-ва фин.», I. — «Сборник стат, сведений по горной части» за 1864— 1867 гг. СПБ. 1864—1867. изд. горн. учен, ком-та.

168

«Сборник стат. свед. о горнозав. пром, в 1890 г.». СПБ. 1892. Итог по этому «Сборнику» — 342 166 рабочих в Европейской России, а за вычетом рабочих на керосиновых заводах (считанных в «Указателе») и за исправлением некото- I рых мелких ошибок — 340 912 чел.

169

Из числа остальных горных производств есть такие, в которых число рабочих, вероятно, возросло слабо (добыча соли), есть такие, в которых число рабочих должно было возрасти очень сильно (каменноугольное, каменоломное), есть I и такие, которых вовсе не было в 1860‑х годах (напр., добыча ртути).

170

«Статистический обзор железных дорог и внутренних водных путей». СПБ. 1893, с. 22. Изд. мин-ва путей сообщения. К сожалению, мы не имели, данных для выделения одной Европейской России. Жел. -дорожных рабочих мы считаем не только постоянных, но и временных (10447 чел.) и подённых (74 504). Среднее содержание в год временного рабочего стоит 182 руб., подённого — 235 руб. Средняя подённая плата — 78 коп. След., и временные, и подённые рабочие заняты большую часть года, а потому опускать их, как делает г. Н. —он, неправильно.

171

На 1 версту приходилось жел. -дорожных рабочих в 1886 г. — 9,0, в 1890 г. — 9,5; в 1893 г. — 10,2; в 1894 г. — 10,6; в 1895 г. — 10,9; таким образом, число это имеет явную тенденцию к возрастанию. См. «Сборник свед. по России» за 1890 и 1896 гг. и «Вестник фин.», 1897, Nq39. — Оговоримся, что в настоящем параграфе мы имеем дело исключительно с сравнением данных за 1865 и 1890 гг., поэтому совершенно безразлично, возьмём ли мы число жел. -дорожных рабочих во всей империи или в одной Европейской России, возьмём ли мы по 9 чел. на 1 версту или меньше; возьмём ли мы все отрасли горной промышленности, или только те из них, о которых есть данные за 1865 год.

172

B Европейской России было в 1863 г. 6,1 млн. городского населения, а в 1897 г. — 12,0 млн.

173

Новейшие данные о числе рабочих в крупных каниталистических предприятиях таковы. За 1900 г. есть данные о числе ф. -з. рабочих в предприятиях, не обложенных акцизом, за 1903 г. — о предприятиях акцизных. О горнорабочих за 1902 г. число ж. -д. рабочих можно определить, считая по 11 чел. на 1 версту (свед. к 1 янв. 1904 г.). См. «Ежег. России», 1906, и «Сборник свед. о горнозав. пром.» в 1902 г.

Сводя эти данные, получаем в 50 губ. Европейской России в 1900—1903 гг. ф. -з. рабочих — 1 261 571, горных — 477 025, ж. -д. —468941. Итого 2 207 537. Во всей Российской империи ф. -з. — 1509516; горных рабочих — 626929, ж. -д. — 655929. Итого 2 792374. Сказанное в тексте вполне подтверждают и эти цифры.

174

«С. -Петербург по переписи 1890 г.». СПБ. 1893 г. Взят итог групп П-XV промысловых занятий. Всего промысловыми занятиями занято 551 700 чел., из них 200 748 чел. в торговой, перевозочной и трактирной промышленности. — Под «одиночками» разумеются мелкие производители, не имеющие наёмных рабочих.

175

«Общий свод по империи результатов разработки данных первой всеобщей переписи населения 28/1 1897 г.». Изд. Центр, стат. ком. Группы занятий у меня составлены так: а) 1, 2 и 4; б) 3 и 5-12: в) 14 и 15: г) 16 и 63-65, д) 46-62; I с) 41 45; ж) 13; з) 17-21; и) 22-40.

176

Здесь не место входить в подробности относительно той статистики рабочих и прислуги, которой пользовался г. Лосицкий. Статистика эта, по всей видимости, грешит весьма значительным преуменьшением числа рабочих.

177

Из 13 групп производств выкидываем, для сравнения с 1892 г., группы: I (сельское хозяйство). XII (типо- и литографии) и XIII («водопроводы» и пр.). Локомобили сосчитаны вместе с паровыми машинами.

178

Мы соединяем эти губернии вместе ввиду изменения их границ после 1878 года.

179

Как далеко ушло вперёд применение паровых двигателей в России после 1892 г., видно из того, что в 1904 г., по отчётам фабричных инспекторов, считалось по 64 губерниям 27 579 фабрично-заводских паровых котлов, всего же кроме I сельскохозяйственных 31 887 паровых котлов.

180

Напр., за 1866 г. в разряд А вошло 17 сахарорафинадных заводов, в которых на 1 рабочего приходится около 6 тыс. руб. годового производства, тогда как на текстильных фабриках (вошедших в высшие разряды) приходится 500- 1500 руб. годового производства на одного рабочего.

181

Итоговые данные о нашей фабрично-заводской промышленности по «Указателям» и «Перечню» были приведены выше, в § II. Заметим, что увеличение I процентного отношения числа крупных фабрик ко всему числу «фабрик и заводов» указывает прежде всего на постепенное сужение этого последнего понятия в нашей статистике.

182

Данные подсчитаны из «Сборника стат. свед. о горнозав. пром, в 1890 г.», причём исключены заводы, вошедшие в «Указатель». От этого исключения итог горнорабочих в Европейской России уменьшится на 35 тыс. (340 — 35 = 305 тыс.).

183

Промышленная перепись 1895‑го года насчитала в Германии во всей промышленности, считая и горную строительную, которая в России не регистрируется. — 248 заведений с 1000 и более рабочих, рабочих в этих заведениях было 430 286. Следовательно, русские крупнейшие фабрики крупнее германских.

184

«Русск. Богатство», 1984, № 6. Приведённые нами данные о крупных фабриках свидетельствуют тоже о меньшем проценте возрастания за 1879—1890 гг. сравнительно с 1866—1879 гг.

185

См., напр., суконное производство — усиленная выделка армейских сукон, кожевенное производство — громадное оживление, изделия из кожи — крупная фабрика производит за 2,5 млн. руб. «для военного ведомства». Ижевский и Сестрорецкий заводы производят артиллерийских изделий на 7 ½ млн. руб. против 1 ¼  млн. руб. в 1890 г. В медном производстве обращает внимание выделка изделий для войск и военных приборов, пороховые заводы работают вовсю и т. д.

186

«…По территории уездов (Московской губернии) фабрики и заводы распределяются далеко неравномерно в весьма промышленных уездах наряду с местностями, которые, по более или менее значительному скучению в них фабричных заведений, могут быть названы настоящими фабричными центрами, встречаются целые волости, почти лишённые всякой фабричной промышленности, — и наоборот, в уездах, вообще бедных фабриками и заводами, бывают районы, в которых в более или менее значительной степени развился тот или другой промысел, I причём рядом с кустарными избами и светёлками возникли и более крупные I заведения, со всеми атрибутами крупного производства» («Сборник стат. свед. по Моск. губ.»). Это издание, лучшее в современной литературе фабрично-заводской статистики, иллюстрирует размещение крупной промышленности посредством обстоятельно составленной карты. Для полной картины размещения фабрично-заводской промышленности недостаёт только группировки центров по числу фабрик, рабочих и по сумме производства.

187

В таблицу вошли лишь заведения с суммой произв. не менее 2‑х тыс. руб., а из мельниц лишь паровые. Рабочие на стороне исключались, где имелись указания на их включение в число фабричных, такие исключения отмечены звёздочкой (*). Подъём промышленности в 1879 г. не мог не сказаться и на этих данных.

188

«…Большое подмосковное село Черкизово представляет, по словам местных жителей, одну большую фабрику и является, в буквальном смысле этого слова, продолжением Москвы… Тут же рядом, за Семёновской заставой… ютится опять-таки множество разнообразных фабрик… На недалёком же расстоянии отсюда мы видим село Измайлово со своими ткацкими заведениями и с огромной Измайловской мануфактурой». Это к северу от Москвы. К югу, «за Серпуховской заставой мы встречаемся прежде всего с огромной Даниловской мануфактурой, которая одна представляет целый городок… далее, на небольшом расстоянии друг от друга находится целое кольцо крупных кирпичных заводов» и т. д. В действительности, след., концентрация фабрично-заводской промышленности значительнее, чем мы могли представить в нашей таблице.

189

B 1879 г. здесь считали только 10,9 тыс. Очевидно, применялись различные приёмы регистрации.

190

Перепись населения 28 января 1897 г. вполне подтвердила этот вывод. Городское население во всей империи определилось в 16 828 395 чел. об. пола. Торгово-промышленное население, как мы показали выше, 21,7 миллиона.

191

«В местечке Кривой Рог население возросло с 1887 по 1896 г. с 6000 до 17 000 душ, на Каменском заводе Днепровского общества с 2000 душ до 18 000, около станции Дружковки, где ещё в 1892 г. были одни станционные постройки, ныне выросло селение в 6000 душ, на гданцевском заводе ок. 3500 душ, около ст. Константиновки, где построен целый ряд заводов, образуется новый населённый пункт, в Юзовке образовался город с 29000 населением, …в Нижне-Днепровске, под Екатеринославом, на пустынной, песчаной местности, где ныне ряд заводов, образовалось новое поселение в 6000 душ. Завод в Мариуполе привлекает новое поселение в 10000 душ и т. д. На каменноугольных копях образуются населённые центры» («Вести, фин.»). По сообщению «Русск. Вед.» Бахмутское уездное земское собрание ходатайствует о преобразовании торговых посёлков с 1000 населением в местечки, а с 5000 населением — в города. «У нас наблюдается беспримерный рост торговых и заводских посёлков… Всего насчитывается уже до 30-ти посёлков, возникающих и растущих с чисто американскою быстротой… В Волынцеве, где устраивается и в первых числах ноября будет I пущен в ход грандиозный металлургический завод с 2 доменными печами, сталелитейной и рельсопрокатной, насчитывается до 5—6 тысяч населения, застраивающего ещё недавно почти безлюдную степь. С приливом рабочего населения наблюдается и наплыв торговцев, ремесленников, вообще мелких промышленников, рассчитывающих на лёгкий и быстрый сбыт рабочему населению всевозможных товаров».

192

«Фабрика ищет дешёвого ткача, и такого она находит в родной деревне. Фабрика должна идти вслед за ткачом» («Пром. Влад. губ.»).

193

«Произв. силы». Внешн. торговля России, стр.39. Вывоз лесных материалов в 1902 г. — 55,7 млн. руб., в 1903 г. — 66,3 млн. руб.

194

Полагая приблизительно ок. 1/5 всех ж. -дор. грузов («Военно-стат, сборник»).

195

«Сборник стат. свед. по Моск. губ.». Зачастую у нас и в лесном деле не отличают строго хозяев и рабочих, называя последних тоже лесопромышленниками.

196

«Труды куст. ком». «Благодаря требованиям лесопромышленности в Тихвинском уезде развилось кузнечное, кожевенное, скорняжное и частью сапожное производство, первое доставляет багры, а вторые — сапоги, полушубки и рукавицы». Между прочим, мы видим здесь пример того, как изготовление средств производства (т. е. рост I подразделения в капиталистическом хозяйстве) даёт толчок изготовлению предметов потребления (т. е. II подразделению). Не производство идёт за потреблением, а потребление за производством.

197

«Труды куст. ком.». Ср. многочисленные указания в земском сборнике по Трубчевскому уезду Орловской губ на то, что «земледелие имеет второстепенное значение», главная же роль принадлежит промыслам, особенно лесному («Сборник I стат. свед. по Трубчевскому уезду»).

198

Вот иллюстрация этого из данных «Отчёта членов комиссии по исследованию фабрично-заводской промышленности в Царстве Польском». Каменный уголь в Польше вдвое дешевле, чем в Москве. Средний расход топлива на 1 пуд пряжи в Польше — 16—37 коп., а в Московском округе — 50—73 коп. Запасы топлива в Московском округе делают на 12—20 месяцев, а в Польше не более, как на 3 месяца, а большей частью на 1-4 недели.

199

Г-н Н. —он, коснувшись вопроса о смене лесопромышленности каменноугольной промышленностью («Очерки»), ограничился, как и обыкновенно, одними сетованиями. Того маленького обстоятельства, что позади капиталистической каменноугольной промышленности стоит капиталистическая же лесопромышленность, отличавшаяся несравненно худшими видами эксплуатации, наш романтик старается не заметить. Зато вот насчёт «числа рабочих» он распространился! Что значат какие-нибудь 600 тыс. английских углекопов в сравнении с миллионами безработных крестьян? — говорит он. Мы ответим на это: образование относительного перенаселения капитализмом не подлежит сомнению, но г. Н. —он совершенно не понял связи этого явления с потребностями крупной машинной индустрии. Сравнение числа крестьян, занятых хотя бы и временно и нерегулярно различными работами, с числом специалистов-рудокопов, занятых только добычей кам. угля, есть приём совершенно бессмысленный. Подобными приёмами г. Н. —он пользуется лишь для того, чтобы затушевать разрушающий его теорию факт быстрого роста в России и числа фабричных и горных рабочих, и всего торгово-промышленного населения вообще.

200

Как мы уже имели случай заметить выше, констатирование этой эволюции затрудняется тем, что в нашей литературе строительных рабочих вообще называют часто «ремесленниками», подводя совершенно неправильно под эту категорию и наёмных рабочих. — Об аналогичном развитии организации строительной промышленности на Западе см., напр., Webb. «Die Geschichte des britischen I Trade Unionismus» (Вебб. «История британского тред-юнионизма»).

201

Напр., в Ярославской губ. печниками, штукатурами и каменщиками особенно славится Даниловский уезд, причём различные волости его отпускают преимущественно мастеров одной из этих профессий. Маляров отпускает особенно много заволжский район Ярославского уезда, плотников — средний район Мологского уезда и т. д. («Обзор Яросл. губ.»).

202

В конце 50‑х годов из Аргунского района (Аргунская волость — центр промысла) выходило около 10 000 плотников. В 60‑х годах из 548 деревень Покровского I уезда 503 было занято плотниками («Пром. Влад. губ.»).

203

Однородную характеристику дают и другие источники.

204

Источники, кроме названных в предыдущем примечании, — земские сборники. Г-н В. В. («Очерки куст, пром.») приводит данные о 13 уездах губерний Полтавской, Курской и Тамбовской. Строительных рабочих — (г. В. В. напрасно относит всех их к «мелким промышленникам») — всего 28 644, от 2,7% до 22,1% всего взрослого мужского населения уездов. Если бы взять средний процент (8,8%) за норму, то для Европейской России получили бы 1/3 миллиона строительных рабочих (считая 15 млн. взрослых рабочих муж. пола). А названные губернии занимают середину между губерниями с наиболее и губерниями с наименее развитыми строительными промыслами.

205

Перепись 28 января 1897 г. («Общий свод», 1905 г.) считает во всей империи самостоятельное население (добывающее само средства к жизни) в строительной промышленности в 717 тыс. чел. плюс 469 тыс. человек земледельцев, занятых I этой промышленностью побочно.

206

Для суждения о размерах строительной промышленности могут служить отчасти данные о стоимости страхуемых от огня строений. В 1884 г. эта стоимость составляла 5968 млн. руб., в 1893 г. — 7854 млн. руб. («Произв. силы»). Это даёт ежегодно прирост в 188 млн. руб.

207

Напр., в Ярославской губ. уходит насторону 11—20% всего населения, т. е. 30—56% рабочих мужчин; 68,7% уходящих отсутствуют круглый год («Обзор Яросл. губ.»). Очевидно, что всё это — «крестьяне только по официальному наименованию.

208

Hanp., в Рязанской губ., «на одну Хлудовскую фабрику» (1894/95 г.: 4849 раб., 6 млн. руб. производства) «в зиму возкою дров занято до 7000 лошадей, большая часть которых принадлежит крестьянам Егорьевского уезда» («Труды куст, ком.»).

209

В статистике торфяного производства царит тоже хаос. Обыкновенно его не относят к «фабрично-заводским» производствам, но иногда и относят, напр., «Перечень» считает 12 разработок с 2201 раб. во Владимирской губ. и только в одной этой губернии, хотя торф добывается и в других губерниях. По Свирскому («Фабрики и заводы Влад, губ.») в 1890 г. было занято добычей торфа во Влад, губ. 6038 чел. Всего в России число рабочих, занятых разработкой торфа, должно быть во много раз больше.

210

В Пермской губ., около гор. Кунгура, в Тверской — в селе Кимрах и пр.

211

По «Перечню» мы насчитали 16 фабрик, имеющих по 1000 и более рабочих в заведении, которые имеют также рабочих на стороне в числе 7857 чел. На 14 фабриках с 500—999 рабочими — 1352 рабочих на стороне. Регистрация «Перечнем» работы на стороне чисто случайна и содержит бездну пробелов. «Свод отчётов фабричных инспекторов» считает за 1903 год 632 раздаточные конторы с 65 115 рабочими. Данные эти, конечно, крайне неполны, но характерно всё же, что громадное большинство этих контор и занятых ими рабочих падает на центры фабричной промышленности (Моск, округ: 503 конторы, 49345 рабочих. Сарат. губерния — сарпинка — 33 конторы, 10 000 рабочих).

212

«Лекции по экономии сельского (sic!) хозяйства», издание для студентов. Может быть, учёный статистик считает возможным отнести к «сравнительно небольшим исключениям» 85% всех случаев (см. ниже в тексте)?

213

Г-н Жбанков в своём «Санитарном исследовании фабр, и завод. Смоленской губ.» определяет число рабочих, уходящих на полевые работы, лишь приблизительно в 10—15% для одной Ярцевской мануфактуры (на Ярц. мануфактуре считалось в 1893/94 г. 3106 рабочих из 8810 фабрично-заводских рабочих Смол, губернии). Непостоянных рабочих на этой фабрике — 28% мужчин (на всех фабриках — 29%) и 18,6% женщин (на всех фабриках — 21%). Необходимо заметить, что к непостоянным рабочим причислены: 1) те, которые поступили на фабрику менее года; 2) которые уходят на летние работы; 3) которые «вообще прекращали работу на заводе по каким-либо причинам на несколько лет».

214

Напомним, что разряд А заключает фабрики с 100—499 раб., В — с 500-999 и С — с 1000 и более.

215

Ограничиваясь, как было указано в предисловии, пореформенной эпохой, мы оставляем в стороне те формы промышленности, которые основывались I на труде крепостного населения.

216

По данным «Указателя» на фабриках и заводах Европейской России было занято в 1890 г. всего 875 764 рабочих, из них 210207 (24%) женщин. 17 793 (2%) мальчиков и 8216 (1%) девочек.

217

«Бедная женщина-ткачиха идёт на фабрику за отцом и мужем, работает наряду с ними и независимо от них. Она такой же кормилец семьи, как и мужчина». «На фабрике… женщина является совершенно самостоятельным производителем помимо своего мужа». Грамотность фабричных работниц возрастает особенно быстро («Пром. Влад. губ.»). Вполне справедлив следующий вывод г. Харизоменова: промышленность уничтожает «хозяйственную зависимость женщины от семьи… и от хозяина… На чужой фабрике женщина сравнивается с мужчиной, это — равенство пролетария… Капитализация промышленности играет видную роль в борьбе женщины за её самостоятельность в семье». «Промышленность создаёт для женщины новое и совершенно независимое от семьи и мужа положение». В «Сборнике стат. свод, по Моск, губ.» исследователи сравнивают положение работницы в ручном и машинном производстве чулок. Заработок в день при ручном производстве — ок. 8 копеек, при машинном — 14—30 коп. В машинном производстве положение работницы описывается так: «…Перед нами уже девушка свободная, не стеснённая никакими преградами, эмансипировавшаяся от семьи и от всего, что составляет условия существования женщины-крестьянки, девушка, которая в каждую данную минуту может перекочёвывать с места на место, от хозяина к хозяину, и может в каждую данную минуту оказаться без работы, без куска хлеба… При ручном производстве вязея имеет самый скудный заработок, заработок, не хвативший бы на покрытие расходов на харчи, заработок, возможный только при условии, что она, как член хозяйской семьи, имеющей надел, пользуется отчасти продуктами этой земли; при машинном производстве мастерица, кроме харчей и чая, имеет заработок, позволяющий ей жить вне семьи, и не пользоваться уже доходом семьи от земли. В то же время заработок мастерицы при машинном производстве, при существующих условиях, более обеспечен».

218

B менее промышленной Смоленской губернии опрос пяти тысяч ф. -з. рабочих показал, что из них 80% — уроженцы Смоленской же губернии (Жбанков).

219

Изложенные в трёх последних главах данные показывают, по нашему мнению, что классификация капиталистических форм и стадий промышленности, данная Марксом, более правильна и более содержательна, чем та, распространённая в настоящее время, классификация, которая смешивает мануфактуру I с фабрикой и выделяет работу на скупщика в особую форму промышленности (Гельд. Бюхер). Смешивать мануфактуру и фабрику — значит брать в основу классификации чисто внешние признаки и просматривать те существенные особенности техники, экономики и бытовой обстановки, которые отличают мануфактурный и машинный период капитализма. Что касается до капиталистической работы на дому, то она, несомненно, играет очень важную роль в механизме капиталистической промышленности. Несомненно также, что работа на скупщика особенно характерна именно для домашинного капитализма, но встречается она (и в немалых размерах) в самые различные периоды развития капитализма. Понять значение работы на скупщика нельзя, не поставив её в связь со всем строем промышленности в данный период или на данной стадии развития капитализма. И крестьянин, плетущий корзины по заказу деревенского лавочника, и павловский черенщик, изготовляющий дома черенки для ножей по заказу Завьялова, и работница, шьющая платье, обувь, перчатки, клеющая коробки по заказу крупных фабрикантов или торговцев, всё это — работающие на скупщика, но капиталистическая работа на дому имеет во всех этих случаях различный характер и различное значение. Мы отнюдь не отрицаем, конечно, заслуги, напр., Бюхера в исследовании докапиталистических форм промышленности, но его классификацию капиталистических форм промышленности считаем неправильною. — Со взглядами г. Струве мы не можем согласиться постольку, поскольку он принимает теорию Бюхера (в указанной её части) и прилагает её к русскому «кустарничеству». (С тех пор, как писаны эти строки — 1899 г. — г. Струве успел закончить цикл своего научного и политического развития. Из колеблющегося между Бюхером и Марксом, между либеральной и социалистической экономией, он сделался чистейшим либеральным буржуа. Пишущий эти строки гордится тем, что по мере сил способствовал очищению социал-демократии от подобных элементов.

220

B 1904 г. — 54878 километров в Европейской России (с Царством Польским, Кавказом и Финляндией) и 8351 в Азиатской России.

221

Ласт — единица измерения водоизмещения торговых судов России, применявшаяся до начала XX века; ласт объёмного водоизмещения равен 5,663 м3, весового — около 2 тонн.

222

Постоянное население городов, по переписи 1897 г., равно 11 830,5 тыс., т. е. 12,55%. Мы взяли наличное население городов. — Заметим, что за полную однородность и сравнимость данных за 1863—1885—1897 гг. нельзя поручиться. Поэтому мы ограничиваемся сравнением лишь наиболее общих отношений и выделяем данные о крупных городах.

223

Ошибки в процентах по Моск. губ. не могли быть исправлены, ибо не дано абсолютных данных. — По Костр. губ. есть лишь поуездные данные и только в процентах: нам пришлось взять поэтому средние из поуездных, вследствие чего мы и отделяем особо данные по Костр. губ. По Яросл. губ считают, что из отхожих промышленников круглый год отсутствуют 68,7%; осень и зиму — 12,6%, весну и лето — 18,7%. Заметим, что данные по Яросл. губ. не сравнимы с предыдущими, ибо основаны на показаниях священников и пр., а не на данных о паспортах.

224

Известно, что, напр., в пригородах С. -Петербурга летом население возрастает в весьма значительной степени.

225

B 1885 г. пасп. доход в Европейской России составлял 37 руб. на 1000 жителей; в 11-ти неземледельческих губерниях — 86 руб. на 1000 жителей.

226

«Грамотные питерщики положительно лучше и сознательнее лечатся», так что заразные болезни действуют среди них не так гибельно, как в волостях «малокультурных».

227

Напр., костромских крестьян побуждает переписываться в мещане, между прочим, «возможное телесное наказание, которое для расфранчённого питерщика ещё ужаснее, чем для серого обитателя» («Бабья сторона»).

228

Оговоримся, во избежание недоразумений, что мы отнюдь не претендуем на точную статистическую доказательность этих цифр, а хотим лишь примерно показать разнообразие форм наёмного труда и многочисленность его представителей.

229

Таким образом, крестьяне массами бегут из местностей с наиболее патриархальными хозяйственными отношениями, с наиболее сохранившимися отработками и примитивными формами промышленности, в местности, отличающиеся полным разложением «устоев». Они бегут от «народного производства», не слушая несущегося им вдогонку хора голосов из «общества». А в этом хоре явственно выделяются два голоса: «Мало привязаны!» — угрожающе рычит черносотенец Собакевич. — «Недостаточно обеспечены наделом», — вежливо поправляет его кадет Манилов.

230

«Господин Купон» — образное выражение, принятое в литературе 80‑х и 90‑х годов XIX в. для обозначения капитала и капиталистов. Выражение «господин I Купон» пустил в ход писатель Глеб Успенский в очерках «Грехи тяжкие».

231

Указанное в тексте обстоятельство имеет также другую сторону. Развитие капитализма вглубь в старой, издавна заселённой, территории задерживается вследствие колонизации окраин. Разрешение свойственных капитализму и порождаемых им противоречий временно отсрочивается вследствие того, что капитализм легко может развиваться вширь. Напр., одновременное существование самых передовых форм промышленности и полусредневековых форм земледелия представляет из себя, несомненно, противоречие. Если бы русскому капитализму некуда было расширяться за пределы территории, занятой уже в начале пореформенного периода, то это противоречие между капиталистической крупной индустрией и архаическими учреждениями в сельской жизни (прикрепление крестьян к земле и пр.) должно было бы быстро привести к полной отмене этих учреждений, к полному расчищению пути для земледельческого капитализма в России. Но возможность искать и находить рынок в колонизуемых окраинах (для фабриканта), возможность уйти на новые земли (для крестьянина) ослабляет остроту этого противоречия и замедляет его разрешение. Само собою разумеется, что такое замедление роста капитализма равносильно подготовке ещё I большего и более широкого роста его в ближайшем будущем.

Content

ОСНОВНОЕ В ЛЕНИНИЗМЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА I ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ОШИБКИ ЭКОНОМИСТОВ-НАРОДНИКОВ

I ОБЩЕСТВЕННОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА

II РОСТ ПРОМЫШЛЕННОГО НАСЕЛЕНИЯ НА СЧЁТ ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКОГО

III РАЗОРЕНИЕ МЕЛКИХ ПРОИЗВОДИТЕЛЕЙ

IV НАРОДНИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ О НЕВОЗМОЖНОСТИ РЕАЛИЗОВАТЬ СВЕРХСТОИМОСТЬ

V ВЗГЛЯДЫ А. СМИТА НА ПРОИЗВОДСТВО И ОБРАЩЕНИЕ ВСЕГО ОБЩЕСТВЕННОГО ПРОДУКТА В КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМ ОБЩЕСТВЕ И КРИТИКА ЭТИХ ВЗГЛЯДОВ У МАРКСА

VI ТЕОРИЯ РЕАЛИЗАЦИИ МАРКСА

VII ТЕОРИЯ О НАЦИОНАЛЬНОМ ДОХОДЕ

VIII ПОЧЕМУ НЕОБХОДИМ ДЛЯ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ НАЦИИ ВНЕШНИЙ РЫНОК?

IX ВЫВОДЫ ИЗ I ГЛАВЫ

ГЛАВА II РАЗЛОЖЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА

I ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ О НОВОРОССИИ

II ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО САМАРСКОЙ ГУБЕРНИИ

III ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО САРАТОВСКОЙ ГУБЕРНИИ

IV ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО ПЕРМСКОЙ ГУБЕРНИИ

V ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО ОРЛОВСКОЙ ГУБЕРНИИ

VI ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО ВОРОНЕЖСКОЙ ГУБЕРНИИ

VII ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ ПО НИЖЕГОРОДСКОЙ ГУБЕРНИИ

VIII ОБЗОР ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИХ ДАННЫХ ПО ДРУГИМ ГУБЕРНИЯМ

IX СВОДКА ВЫШЕРАЗОБРАННЫХ ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИХ ДАННЫХ О РАЗЛОЖЕНИИ КРЕСТЬЯНСТВА

X ИТОГОВЫЕ ДАННЫЕ ЗЕМСКОЙ СТАТИСТИКИ И ВОЕННО-КОНСКОЙ ПЕРЕПИСИ

XI СРАВНЕНИЕ ВОЕННО-КОНСКИХ ПЕРЕПИСЕЙ ЗА 1888-1891 И 1896-1900 ГОДЫ

XII ЗЕМСКО-СТАТИСТИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ О КРЕСТЬЯНСКИХ БЮДЖЕТАХ

XIII ВЫВОДЫ ИЗ II ГЛАВЫ

ГЛАВА III ПЕРЕХОД ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ ОТ БАРЩИННОГО ХОЗЯЙСТВА К КАПИТАЛИСТИЧЕСКОМУ

I ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ БАРЩИННОГО ХОЗЯЙСТВА

II СОЕДИНЕНИЕ БАРЩИННОЙ СИСТЕМЫ ХОЗЯЙСТВА С КАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ

III ХАРАКТЕРИСТИКА ОТРАБОТОЧНОЙ СИСТЕМЫ

IV ПАДЕНИЕ ОТРАБОТОЧНОЙ СИСТЕМЫ

V НАРОДНИЧЕСКОЕ ОТНОШЕНИЕ К ВОПРОСУ

VI ИСТОРИЯ ХОЗЯЙСТВА ЭНГЕЛЬГАРДТА

VII УПОТРЕБЛЕНИЕ МАШИН В СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ

VIII ЗНАЧЕНИЕ МАШИН В СЕЛЬСКОМ ХОЗЯЙСТВЕ

IX НАЁМНЫЙ ТРУД В ЗЕМЛЕДЕЛИИ

X ЗНАЧЕНИЕ ВОЛЬНОНАЁМНОГО ТРУДА В ЗЕМЛЕДЕЛИИ

ГЛАВА IV РОСТ ТОРГОВОГО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

I ОБЩИЕ ДАННЫЕ О ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКОМ ПРОИЗВОДСТВЕ В ПОРЕФОРМЕННОЙ РОССИИ И О ВИДАХ ТОРГОВОГО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

II РАЙОН ТОРГОВОГО ЗЕРНОВОГО ХОЗЯЙСТВА

III РАЙОН ТОРГОВОГО СКОТОВОДСТВА ОБЩИЕ ДАННЫЕ О РАЗВИТИИ МОЛОЧНОГО ХОЗЯЙСТВА

IV ПРОДОЛЖЕНИЕ. ЭКОНОМИКА ПОМЕЩИЧЬЕГО ХОЗЯЙСТВА В ОПИСЫВАЕМОМ РАЙОНЕ

V ПРОДОЛЖЕНИЕ. РАЗЛОЖЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА В РАЙОНЕ МОЛОЧНОГО ХОЗЯЙСТВА

VI РАЙОН ЛЬНОВОДСТВА

VII ТЕХНИЧЕСКАЯ ОБРАБОТКА СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫХ ПРОДУКТОВ

1. Винокурение

2. Свеклосахарное производство

3. Картофельно-крахмальное производство

4. Маслобойное производство

5. Табаководство

VIII ПРОМЫШЛЕННОЕ ОГОРОДНИЧЕСТВО И САДОВОДСТВО; ПОДГОРОДНОЕ ХОЗЯЙСТВО

IX ВЫВОДЫ О ЗНАЧЕНИИ КАПИТАЛИЗМА В РУССКОМ ЗЕМЛЕДЕЛИИ

X НАРОДНИЧЕСКИЕ ТЕОРИИ О КАПИТАЛИЗМЕ В ЗЕМЛЕДЕЛИИ «ОСВОБОЖДЕНИЕ ЗИМНЕГО ВРЕМЕНИ»

XI ПРОДОЛЖЕНИЕ. ОБЩИНА. ВЗГЛЯДЫ МАРКСА НА МЕЛКОЕ ЗЕМЛЕДЕЛИЕ. МНЕНИЕ ЭНГЕЛЬСА О СОВРЕМЕННОМ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОМ КРИЗИСЕ

ГЛАВА V ПЕРВЫЕ СТАДИИ КАПИТАЛИЗМА В ПРОМЫШЛЕННОСТИ

I ДОМАШНЯЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ И РЕМЕСЛО

II МЕЛКИЕ ТОВАРОПРОИЗВОДИТЕЛИ В ПРОМЫШЛЕННОСТИ ЦЕХОВОЙ ДУХ В МЕЛКИХ ПРОМЫСЛАХ

III РОСТ МЕЛКИХ ПРОМЫСЛОВ ПОСЛЕ РЕФОРМЫ. ДВЕ ФОРМЫ ЭТОГО ПРОЦЕССА И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ

IV РАЗЛОЖЕНИЕ МЕЛКИХ ТОВАРОПРОИЗВОДИТЕЛЕЙ. ДАННЫЕ ПОДВОРНЫХ ПЕРЕПИСЕЙ КУСТАРЕЙ В МОСКОВСКОЙ ГУБЕРНИИ

V КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ ПРОСТАЯ КООПЕРАЦИЯ

VI ТОРГОВЫЙ КАПИТАЛ В МЕЛКИХ ПРОМЫСЛАХ

VII «ПРОМЫСЕЛ И ЗЕМЛЕДЕЛИЕ»

VIII «СОЕДИНЕНИЕ ПРОМЫСЛА С ЗЕМЛЕДЕЛИЕМ»

IX НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ О ДОКАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИКЕ НАШЕЙ ДЕРЕВНИ

ГЛАВА VI КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ МАНУФАКТУРА И КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ РАБОТА НА ДОМУ

I ОБРАЗОВАНИЕ МАНУФАКТУРЫ И ЕЁ ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ

II КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ МАНУФАКТУРА В РУССКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

1. Ткацкие промыслы

2. Другие отрасли текстильной индустрии. Валяльное производство

3. Шляпное и шапочное, пеньковое и верёвочное производства

4. Производства по обработке дерева

5. Производства по обработке животных продуктов. Кожевенное и скорняжное

6. Остальные производства по обработке животных продуктов

7. Производства по обработке минеральных продуктов

8. Производства по обработке металлов. Павловские промыслы

9. Другие производства по обработке металлов

10 Ювелирное, самоварное и гармонное производства

III ТЕХНИКА В МАНУФАКТУРЕ. РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ

IV ТЕРРИТОРИАЛЬНОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА II ОТДЕЛЕНИЕ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ ОТ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

V ЭКОНОМИЧЕСКИЙ СТРОЙ МАНУФАКТУРЫ

VI ТОРГОВЫЙ II ПРОМЫШЛЕННЫЙ КАПИТАЛ В МАНУФАКТУРЕ. «СКУПЩИК» II «ФАБРИКАНТ»

VII КАПИТАЛИСТИЧЕСКАЯ РАБОТА НА ДОМУ, КАК ПРИДАТОК МАНУФАКТУРЫ

VIII ЧТО ТАКОЕ «КУСТАРНАЯ» ПРОМЫШЛЕННОСТЬ?

ГЛАВА VII РАЗВИТИЕ КРУПНОЙ МАШИННОЙ ИНДУСТРИИ

I НАУЧНОЕ ПОНЯТИЕ ФАБРИКИ И ЗНАЧЕНИЕ «ФАБРИЧНО-ЗАВОДСКОЙ» СТАТИСТИКИ

II НАША ФАБРИЧНО-ЗАВОДСКАЯ СТАТИСТИКА

III РАЗБОР ИСТОРИКО-СТАТИСТИЧЕСКИХ ДАННЫХ О РАЗВИТИИ КРУПНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

1. Производства текстильные

2. Производства по обработке дерева

3. Производства химические, по обработке животных продуктов и керамические

4. Производства металлургические

5. Производства питательных продуктов

6. Производства акцизные и остальные

7. Выводы

IV РАЗВИТИЕ ГОРНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

V УВЕЛИЧИВАЕТСЯ ЛИ ЧИСЛО РАБОЧИХ В КРУПНЫХ КАПИТАЛИСТИЧЕСКИХ ПРЕДПРИЯТИЯХ?

VI СТАТИСТИКА ПАРОВЫХ ДВИГАТЕЛЕЙ

VII РОСТ КРУПНЫХ ФАБРИК

VIII РАЗМЕЩЕНИЕ КРУПНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

IX РАЗВИТИЕ ЛЕСОПРОМЫШЛЕННОСТИ II СТРОИТЕЛЬНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

X ПРИДАТОК ФАБРИКИ

XI ПОЛНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ПРОМЫШЛЕННОСТИ ОТ ЗЕМЛЕДЕЛИЯ

XII ТРИ СТАДИИ РАЗВИТИЯ КАПИТАЛИЗМА В РУССКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ

ГЛАВА VIII ОБРАЗОВАНИЕ ВНУТРЕННЕГО РЫНКА

I РОСТ ТОВАРНОГО ОБРАЩЕНИЯ

II РОСТ ТОРГОВО-ПРОМЫШЛЕННОГО НАСЕЛЕНИЯ

1. Рост городов

2. Значение внутренней колонизации

3. Рост фабричных и торгово-промышленных местечек и сёл

4. Отхожие неземледельческие промыслы

III РОСТ УПОТРЕБЛЕНИЯ НАЁМНОГО ТРУДА

IV ОБРАЗОВАНИЕ ВНУТРЕННЕГО РЫНКА НА РАБОЧУЮ СИЛУ

V ЗНАЧЕНИЕ ОКРАИН. ВНУТРЕННИЙ ИЛИ ВНЕШНИЙ РЫНОК?

VI «МИССИЯ» КАПИТАЛИЗМА

Примечания