Полвека в Туркестане. В. П. Наливкин: биография, документы, труды

HALFACENTURY

IN TURKESTAN

Vladimir Petrovich Nalivkin: Biography, Documents and Works

Mardjani Publishing House

Moscow 2015

Редакторы-составители:

С.Н. Абашин, Д.Ю. Арапов, В.О. Бобровников, Т.В. Котюкова, Е.И. Ларина, Н.С. Терлецкий

Научный редактор: В.О. Бобровников

© Издательский дом Марджани, 2015

© Коллектив авторов, 2015

© Чеботарев С.Н., дизайн обложки, 2015

Вводное слово

Жанр новой книги, изданной Фондом Марджани, не совсем обычный. Он сочетает в себе сразу две идеи. Первая заключается в том, чтобы познакомить читателя с историей и этнографией Средней Азии. В настоящей книге можно будет найти очень подробные и уникальные сведения о повседневной жизни этого региона, обычаях и нравах его населения, о тех социальных трансформациях, которые переживало среднеазиатское общество в конце XIX и начале XX в. Читатель сможет узнать об исламе, о месте женщины в мусульманском обществе, о представлениях и ритуалах, о многом другом, с лихвой восполнив пробелы в своих знаниях об азиатских республиках бывшего СССР. Вторая же идея состоит в том, чтобы рассказать о том, каким образом Россия взаимодействовала со Средней Азией, какое она оказала влияние на ее развитие, кем были и что думали те люди, которые приехали на отдаленную окраину сначала завоевывать ее, а потом изучать и просвещать.

Главный герой книги – Владимир Петрович Наливкин, человек, который прожил почти полвека в Туркестане, начиная с начала 1870-х и заканчивая 1917 г., когда его жизнь трагически оборвалась. За этот срок он дослужился от младшего офицера до должности главного начальника Туркестана, оставил после себя множество научных и публицистических трудов о Средней Азии и превратился в одного из самых популярных и известных деятелей этой российско-имперской окраины.

Однако в XX веке фигура Наливкина подверглась, можно сказать, двойному забвению. С одной стороны, история самого Туркестана и его основных деятелей оказалась на периферии советской и российской истории, не вызывала никогда особого интереса в СМИ и художественных произведениях, даже в научной историографии занимала очень скромное место. После распада СССР этот регион и вовсе стал таким далеким и экзотическим в восприятии большинства российского населения, что перестал восприниматься как часть «своей» истории и культуры. Из туркестанских деятелей повезло разве что Михаилу Скобелеву, но и его имя скорее связывается с подвигами на Балканах, нежели деятельностью, достаточно неоднозначной, в Средней Азии. Большинство остальных туркестанцев были словно вычеркнуты из общероссийской памяти вместе с самим Туркестаном как какие-то чужеродные и лишние эпизоды и элементы, несмотря на все безусловные подвиги и достижения, которыми можно было бы гордиться. Лишь в самой Средней Азии энтузиасты продолжают собирать и хранить информацию об этом периоде общей истории с Россией, спорят, издают статьи и книги, но эта работа, как правило, является региональной и не доходит до бывших имперских столиц, остается здесь неизвестной.

С другой стороны, посмертная память о самом Наливкине тоже сложилась неудачно. Будучи человеком прогрессивных взглядов, гуманистом и социалистом, Наливкин в последний этап своей жизни, когда он фактически возглавил администрацию Туркестана, вступил, не по своей инициативе, в острый конфликт с местными большевиками. Из-за этого за ним на долгие последующие годы закрепился ярлык «предателя» и «врага», а его имя если и не подвергалось цензуре, то не выпячивалось и не привлекало к себе позитивного, заинтересованного внимания. В результате уникальные исторические и этнографические работы Наливкина, которые, конечно, цитировались по дореволюционным публикациям, в советское время не переиздавались, не велась работа по сбору архивных материалов о его биографии и деятельности. Несколько заметок ташкентского собирателя истории Туркестана Б. Лунина не меняли общую погоду и не сделали Наливкина фигурой советского или общероссийского уровня, хотя по масштабу своей личности он вполне мог бы, при других политических обстоятельствах, на это претендовать.

После 1991 г. историографическая ситуация несколько изменилась. В Средней Азии имя Наливкина все чаще стало упоминаться в работах в благосклонном ключе, как пример дружбы и сотрудничества между русскими и местным населением. В Москве были изданы, правда очень малыми и недоступными тиражами, его труды «История Кокандского ханства» и «Туземцы раньше и теперь», в Омске были опубликованы воспоминания потомков Наливкина. Готовится к изданию перевод на английский язык основного этнографического труда, написанного совместно с супругой Марией Наливкиной, – «Очерки быта женщины оседлого туземного населения Ферганы». Означает ли это, что Наливкин по-настоящему вошел в российскую историю и культуру, что его имя заняло подобающее ему место? Увы, хотя некоторый рост интереса отрицать нельзя, было бы поспешным назвать возвращение этого имени состоявшимся. Возможно даже, что такое возвращение теперь уже невозможно и вовсе, при всей досаде и попытках переломить эту ситуацию со стороны отдельных ученых и общественных энтузиастов. Возможно, современная Россия вступила в период самоизоляции и самонационализации, где бывшее имперское прошлое во всей своей полноте является красивым, но бесполезным грузом, за исключением только громких военных побед.

Тем не менее вопреки этим пессимистическим прогнозам авторы и редакторы настоящего сборника, все, кто принимал решение, финансировал и участвовал в его создании, были движимы противоположной целью. Ее можно сформулировать таким образом: история Туркестана не должна быть вычеркнута из истории России, они не могут существовать отдельно друг от друга, они находились и продолжают находиться в тесном взаимодействии и взаимовлиянии, которые необходимо осмыслить и сохранить как важное историческое наследие и важную современную ценность. Из этого вытекает вывод, что такие фигуры, как Владимир Петрович Наливкин, должны быть широко известны российскому читателю, представлены в российской мысли и памяти, а может быть, что уже почти несбыточная мечта, отмечены и сохранены в памятниках и названиях городских улиц России.

Настоящий сборник, посвященный Наливкину, состоит из совокупности различных текстов, которые дают объемное представление о его деятельности. Прежде всего это некоторые, можно сказать ключевые, произведения, написанные им самим, – как научные работы, так и публицистика, воспоминания, докладные записки, письма. Далее это архивные материалы, которые характеризуют некоторые, опять же показательные, эпизоды из жизни героя книги. Кроме того, в сборник включены воспоминания о самом Наливкине, его послужной список, список опубликованных им работ, а также исследования о Наливкине, плюс глоссарий. Публикуемые тексты снабжены научными комментариями специалистов: дана информация об упоминаемых автором исторических фигурах и событиях, установлены цитируемые источники, приведены дополнительные сведения и библиография об обычаях и представлениях местного населения. Проделанная издательская и научная работа, таким образом, позволяет лучше понять контекст, в котором были написаны труды Наливкина, а также полнее оценить значение самих этих трудов, когда-то открывших повседневный мир Средней Азии русскому читателю и до сих пор остающихся уникальной энциклопедией региона.

Отдельно стоит сказать о фотографиях, использованных в книге. К сожалению, фотографий Наливкина и его близких сохранилось обидно мало. Они по крупицам собирались составителями в российских и зарубежных архивах– Центральном государственном архиве кинофотофонодокументов С.-Петербурга (ЦГАКФФД СПб), Центральном государственном архиве кинофотофонодокументов Республики Узбекистан (ЦГАКФФД РУз), личном архиве потомков Наливкина. Но хранящиеся в фондах Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН фотографические коллекции позволяют нам увидеть то, что видел сам Наливкин, – Среднюю Азию во всем ее культурном многообразии. В качестве иллюстраций в книге приводятся фотографии из коллекций № 255, № 1487, № 2258 и № 590.

Разумеется, включенными в книгу текстами рассказ о туркестанском ученом и политике не может ограничиться, за рамками осталось еще огромное множество разных сведений, произведений и документов, которые ждут своего открытия и новой публикации. И все-таки редакторы сборника надеются, что даже в таком ограниченном виде настоящий труд привлечет новое внимание как к судьбе Наливкина, так и к истории и культуре Туркестана.

Составители выражают признательность за помощь в подготовке к публикации текстов, уточнении и комментировании имен, понятий, сочинений и реалий дореволюционной Средней Азии Б.М. Бабаджанову, П.В. Башарину, Т.К. Кораеву, А.К. Муминову, Р.Р. Сулейманову. Отдельная благодарность Фонду поддержки научных и культурных программ имени Шихабутдина Марджани, без которого эта публикация была бы невозможна.

Владимир Петрович Наливкин (Биографическая справка)

Д.Ю. Арапов

Одним из лучших знатоков истории, жизни и быта народов Средней Азии являлся выдающийся русский исследователь Владимир Петрович Наливкин. Этнограф, историк, преподаватель, лингвист – в каждой из этих сфер научной и просветительской деятельности он оставил свой заметный след. Так сложилось, что основные вехи биографии Наливкина совпали с ключевыми этапами истории присоединения и пребывания Средней Азии в составе Российской империи.

Владимир Петрович родился в 1852 г. в Калуге в старинной дворянской семье, связанной с традицией военной службы в России. По воспоминаниям Наливкина, уже в шести-семилетнем возрасте он жадно слушал рассказы отца, заслуженного ветерана-кавказца, о сражениях с турками и «непокорными горцами». Таким образом, выбор Владимиром Петровичем военной стези был закономерным итогом полученного им домашнего воспитания. По окончании военной гимназии Наливкин в 1870 г. поступил в Павловское военное училище. Уже в годы учебы Владимир Петрович проявил замечательные лингвистические способности, овладев в совершенстве французским языком. Выпуск из училища в 1872 г. «по первому разряду» давал молодому офицеру право вступить в гвардию, но «неудержимое желание понюхать пороху» заставило Наливкина избрать службу в Туркестане.

К этому времени существовавшие русские владения в Средней Азии были объединены в образованное в 1867 г. Туркестанское генерал-губернаторство. Его администрация, в отличие от других районов империи, подчинялась в Петербурге не Министерству внутренних дел, а Военному министерству. Туркестанкий генерал-губернатор одновременно являлся командующим войсками Туркестанского военного округа. Представители общеимперских ведомств (иностранных дел, финансов, народного просвещения и др.) входили в особый совет при начальнике края и обязаны были согласовывать с ним свою деятельность. Генерал-губернатору подчинялись военные губернаторы областей края. Последние ведали областными правлениями, начальниками уездов (назначавшимися из числа русских офицеров и чиновников) и «туземной» администрацией, формируемой из представителей коренного населения, продолжавшего жить по законам адата и шариата. В первые годы пребывания Наливкина в Средней Азии тут действовал целый ряд «Временных правил» и «положений» по управлению покоряемыми одна за другой территориями Туркестана. На смену им в 1886 г. пришло единое «Положение об управлении Туркестанского края», регламентировавшее основные начала судебной системы, систем землевладения и землепользования, налогообложения, административно-политического устройства и др.

В первые годы своей службы в Туркестане Наливкин принимал активное участие в боевых действиях, за Хивинский 1873 г. и за Кокандский 1875 г. походы он был награжден орденами и внеочередным чинопроизводством. В то же время в воззрениях Владимира Петровича происходит серьезный перелом. Он глубоко разочаровался в военных способах реализации среднеазиатской политики империи и решил уйти из действующей армии. С 1876 г. Наливкин служил в системе гражданского (т. н. военно-народного) управления, где занимал должность помощника начальника Наманганского уезда Ферганской области, а затем в 1878 г. вообще вышел в отставку. К этому моменту он пришел к выводу о том, что для «введения основ русской гражданственности» среди местного населения русским людям надо прежде всего как следует познакомиться «с этим населением, с его языком, бытом и нуждами».

Именно поэтому Наливкин и его молодая жена, выпускница Саратовского женского института Мария Владимировна (урожденная Сарторий) приняли абсолютно неожиданное для их русского окружения решение. Супруги Наливкины поселились в кишлаке Нанай Наманганского уезда, где они могли непрерывно познавать «язык, земельный быт, религию и обычаи» коренного оседлого и кочевого населения «не по книжным источникам, а из самых источников народных».

Шесть лет жизни в подобных, достаточно трудных для европейцев условиях привели к блестящим научным результатам. Приобретенные обширные знания языков, быта и нравов ферганских узбеков, киргизов и таджиков позволили Наливкину составить и издать многочисленные пособия, словари и хрестоматии, имевшие целью облегчить изучение тюркских языков в России. Им была создана первая в русской и европейской науке, до сих пор сохраняющая свою познавательную ценность «Краткая история Кокандского ханства» (Казань, 1886). Тогда же и там же в свет вышло, пожалуй, наиболее выдающееся совместное научное произведение супругов Наливкиных – книга «Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы». Мария Владимировна Наливкина стала первой европейской женщиной-исследователем, попавшей на недоступную для посторонних мужчин женскую половину жилища коренных обитателей Средней Азии, где смогла увидеть и затем совместно с Владимиром Петровичем обобщить уникальнейшую этнографическую информацию. Содержание их совместного труда по сути своей гораздо шире его конкретного названия: Наливкины создали непреходящее по своей научной значимости фундаментальное исследование, раскрывающее самые различные стороны жизни и женского, и мужского коренного населения Туркестана. Данная работа супругов Наливкиных была высоко оценена русской научной общественностью, авторы ее были удостоены одной из самых почетных наград того времени – Большой золотой медали Русского географического общества.

В 1884 г. Владимир Петрович вернулся на государственную службу. Вплоть до 1890 г. он преподавал «туземные языки» в Туркестанской учительской семинарии и русско-туземной школе в Ташкенте, затем на протяжении почти десятилетия был инспектором мусульманских школ Сырдарьинской, Ферганской и Самаркандской областей. Нарастание мусульманского движения особенно события Андижанского восстания 1898 г. привели администрацию Русского Туркестана к пониманию необходимости более активно использовать знания Наливкина о «туземном населении». В 1899–1901 гг. Владимир Петрович являлся старшим чиновником для особых поручений при туркестанском генерал-губернаторе, выполнял ряд важных служебных заданий, в частности, некоторое время ведал делами «по дипломатической части» при начальнике края. В 1901–1904 гг. Наливкин занимал должность помощника военного губернатора Ферганской области и, при отъездах последнего, неоднократно замещал его. В июне 1906 г. Владимир Петрович «по собственному прошению» окончательно вышел в отставку в чине действительного статского советника (то есть штатского генерала). Чиновная карьера Наливкина внешне сложилась вроде бы удачно, но, по мнению исследователей его биографии, это было не совсем так. Анализ ряда документов, проведенный Н.М. Лукашовой, показал, что у Владимира Петровича неоднократно случались острые конфликты с видными туркестанскими администраторами. Весьма заметным было его столкновение в середине 90-х гг. с главным инспектором учебных заведений Туркестана Ф.М. Керенским (отцом А.Ф. Керенского), достаточно сложно складывались в 19011904 гг. отношения Наливкина с тогдашним ферганским губернатором Г.А. Арендаренко. Все эти годы Владимир Петрович продолжал вести активную научную и публицистическую деятельность, которая была высоко оценена выдающимся русским востоковедом академиком В.В. Бартольдом, считавшим Наливки-на «едва ли не лучшим знатоком языка и быта» коренного населения Туркестана. Особый интерес представляют наливкинские работы того времени, посвященные мусульманам и мусульманству.

Анализ истории жизни и судьбы Владимира Петровича невозможен без характеристики сформировавшейся у него к началу XX века весьма нетрадиционной для крупного царского чиновника тех лет мировоззренческой позиции. По мнению Б.В. Лунина, Наливкина можно рассматривать как носителя идей своеобразного утопического социализма. Либерально-демократические взгляды Владимира Петровича во многом восходили к традициям народничества, сильное воздействие на него оказало и учение Л.Н. Толстого. По словам Наливкина, чтобы достичь «правды», надо «смешаться с народом, научиться у него жить по простоте, не гнушаться никаким трудом в поте лица, есть трудом добытый хлеб, делясь с народом знаниями, культурностью, которые из поколения в поколение мы приобрели на трудовые деньги того же народа».

Подобные убеждения Владимира Петровича объясняют причины одного из самых известных поступков в его жизни. В начале 1907 г. он был избран депутатом II Государственной Думы от «нетуземной части населения» города Ташкента. В Думе отставной царский генерал Наливкин примкнул к парламентской фракции социал-демократов и в своих выступлениях резко критиковал политику исполнительной и судебной властей империи. После роспуска II Думы летом 1907 г. Владимир Петрович вернулся в Ташкент, где, будучи лишен властями за свою оппозиционность пенсии, вынужден был добывать средства к существованию литературным трудом.

Февральская революция 1917 г. привела к отстранению от должности последнего царского генерал-губернатора Туркестана, старого знакомого Наливкина, генерала А.Н. Куропаткина. Между Февралем и Октябрем Владимир Петрович занимал руководящие посты в органах управления краем, в июле-сентябре 1917 г. являлся председателем Туркестанского комитета Временного правительства, но еще до установления здесь власти большевиков отошел от дел. 20 января 1918 г. Наливкин покончил с собой на русском кладбище Ташкента недалеко от могилы ранее скончавшейся жены. Так драматически завершилась яркая жизнь этого незаурядного, к сожалению незаслуженно редко вспоминаемого, русского человека.

Публикуемая ниже работа Наливкина «Туземцы раньше и теперь» – это своеобразный итог сорокалетнего изучения Владимиром Петровичем жизни обитателей Туркестана. Выводы и оценки автора отличают высочайшая степень объективности, стремление вскрыть «язвы и пороки» всех без каких-либо исключений социальных и национальных групп и слоев общества дореволюционного Туркестана.

«Туземцы» Наливкина печатались отдельными выпусками в 1912–1913 гг. в газете «Туркестанский курьер» (Ташкент). В 1913 г. этот труд вышел в Ташкенте отдельным изданием, являющимся в наши дни библиографической редкостью. При подготовке текста к печати нами был использован экземпляр книги, хранящийся в Государственной публичной исторической библиотеке. Наши сноски, уточнения и дополнения к сноскам Наливки-на даются с пометкой «Примеч. сост.».

В. П. Наливкин: «…будет то, что неизбежно должно быть; и то, что неизбежно должно быть, уже не может не быть.»

С.Н. Абашин

Кризис ориентализма в Российской империи?[1]

В 2003 г. умер Эдвард Саид. Его книга «Ориентализм», которая вышла в свет в 1978 г., сразу после опубликования стала мировым интеллектуальным бестселлером.[2] Саид продемонстрировал, весьма ярко и убедительно, что знание о Востоке (научное, художественное, изобразительное и т. д.), последние столетия формировавшееся в европейских странах, никогда не было нейтральным по отношению к практике завоевания и подавления, которую Европа осуществляла во взаимоотношениях с «неевропейскими» (прежде всего восточными) культурами и территориями. Это знание, каким бы оно ни было – более правдивым или более ошибочным, более негативным или более положительным, всегда являлось инструментом колониального угнетения. Ориентализм как «способ мысли» был также «…западным способом доминирования, реструктуризации и властвования над Востоком…»[3]

Влияние книги Саида и его «языка» на развитие гуманитарных наук в целом и на колониальные и постколониальные исследования в частности переоценить невозможно. Но вместе с восхищением труд Саида встретил серьезную критику, которая не ослабевает вплоть до сегодняшнего дня. Оппоненты из разных идеологических и научных лагерей упрекают Саида за антизападничество и «поддержку» исламизма, за слишком упрощенное представление о «Западе» как однородной силе и культуре, за эссенциализацию границы между Западом и Востоком (вопреки заявленному намерению деконструировать эту границу), за прямолинейный детерминизм между знанием и властью и т. д. В этой критике, безусловно, оказалось много справедливого, что заставило Саида и его сторонников уточнить свои аргументы, более четко сформулировать некоторые ключевые тезисы, внести коррективы в отдельные определения[4]. Саидовская концепция оказалась вполне жизнестойкой, способной к развитию и самосовершенствованию.

Одним из направлений критики – и одновременно одной из попыток переосмыслить, обновить взгляды Саида – стал вопрос о применимости его выводов к разным историческим эпохам и разным странам. Саид изучал примеры «классических» империй – Великобритании и Франции, а также послевоенных Соединенных Штатов. Германия, Голландия, Испания, Португалия, Россия и пр., не говоря уже о весьма проблемных с точки зрения «ориентализма» Турции, Китае и Японии, по сути, выпали из саидовского анализа, вольно или невольно сузив тот горизонт, который самой концепцией был обозначен. У оппонентов Саида, таким образом, возник естественный соблазн проверить и опровергнуть его концепцию на нетипичных фактах и ситуациях.

В 2000 г. появилась статья Натаниэля Найта «Григорьев в Оренбурге, 1851–1862: «Русский ориентализм на службе Империи?»[5] Автор попытался, анализируя взгляды и научно-административную карьеру известного востоковеда В.В. Григорьева, оценить применимость и полезность теории ориентализма к контексту Российской империи. Найт обращает внимание на несколько вещей. Первое – Григорьев рассматривал изучение Востока не как постижение «далекого и экзотичного “другого”», а как познание самой России, которая сама включает в себя элементы Востока. Изучение Востока для Григорьева было стремлением к национальному самопознанию и национальному самоопределению России перед лицом европейского культурного влияния. Второе – Григорьев не ставил знак равенства между «цивилизаторской миссией» России на Востоке и завоеванием Востока. Для Григорьева «цивилизаторская миссия» была скорее культурным присвоением восточных обществ с помощью «примера» и «образования», причем русский ученый представлял этот процесс как взаимодействие культур, а не проникновение русской культуры в бескультурную «пустоту». Все это, как полагает Найт, не вполне соответствует саидовскому определению ориентализма.

Найт не видит, как сугубо востоковедческие занятия Григорьева могли влиять на проведение той или иной политики в регионе, более того, согласно найтовским изысканиям, взгляды Григорьева часто противоречили желаниям и действиям власти, были оппозиционными по отношению к последней. Найт говорит, что восточная политика менялась или не менялась, но не под влиянием знания, а из-за бюрократической инерции и политических интриг. «В случае с Григорьевым, – пишет Найт, – знание не было равно власти»[6]. Пример Григорьева, с точки зрения Найта, позволяет поставить под сомнение мысль Саида, что представление о «другом» обязательно подчиняет этого «другого». Другими словами, «…схема, выдвинутая Саидом для понимания западного ориентализма, должна с большой осторожностью применяться, – если это вообще следует делать, – для изучения России…» [7].

Свои возражения на выводы Найта изложил историк Адиб Халид, который попытался защитить концепцию Саида[8]. В аргументации оппонента он видит изъяны: тот факт, что Григорьеву не удалось сделать административную карьеру, не ставит под сомнение тот факт, что он «страстно» хотел этого и что он все-таки служил на границе империи; негативное отношение к завоеваниям само по себе не отрицает связи между знанием и властью, если только идеалом такой связи не представлять «востоковедов, которые отдавали приказы к выступлению войск». Халид отказывается рассматривать российский случай как нечто уникальное и приводит пример другого русского востоковеда – Н.П. Остроумова, который был создателем множества влиятельных научных текстов по этнографии и истории Средней Азии, исламоведению и пр. и одновременно занимал важные институциональные позиции внутри колониальной власти Туркестанского генерал-губернаторства, определяя и осуществляя политику управления в регионе. «…То, что Остроумов использовал авторитет своих востоковедческих знаний и сочетал их со службой империи, конечно, воскрешает в памяти работу Эдварда Саида, который утверждал, что между знанием и властью в империях существуют тесные связи…»[9]

Обе стороны в споре по-своему правы. Халид прав, утверждая, что русский ориентализм вполне вписывался в стандарты «классического» европейского ориентализма, использовал те же дискурсивные приемы описания «Востока» и пытался выступать в роли гегемона и лидера по отношению к «Востоку». Найт прав в том, что у русского ориентализма было много особенностей и внутренних противоречий, которые оставляют пространство для применения более гибких исследовательских приемов и более разнообразных оценок деятельности тех или иных персонажей и российской власти в целом.

Мне представляется важным тезис, с которым вроде бы соглашаются – каждый на свой манер – и Найт, и Халид, о том, что ориентализм, в том числе российский ориентализм, нельзя рассматривать как нечто монолитное и тотальное, неподвижное и неизменное, неспособное к диалогу с другими «способами мышления». Я, в частности, хочу отметить то часто упускаемое из виду обстоятельство, что осознание и описание «других» и собственное самоопределение «России» и «русских» происходило в рамках различных дискурсов – колониального (его частью был ориентализм[10]), национального, либерального, социалистического (с народнической ветвью) и пр., в которых были свои особые оппозиции «мы/ они» и формировались свои особые представления о культурных и социальных границах, о «русскости», об истории и о политическом будущем мира и России. Эти дискурсы пронизывали разные области знания и, подобно ориентализму, становились инструментами власти, борьбы за ресурсы и за влияние.

Конечно, ситуацию несколько запутывает то, что различные дискурсы не существовали независимо. Они оказывали взаимное влияние, конкурировали и сотрудничали, заимствовали аргументы и образы, пытались друг друга подчинить. Так, в русском ориентализме, который основан на идее «цивилизаторской миссии» России на Востоке, легко распознаются элементы социалистического (народнического, марксистского и др.) дискурса с его специфическими идеями освобождения от гнета правящих классов, формационных переходов, социально-экономической эволюции. В свою очередь, социализм, перемещаясь в азиатские регионы, все чаще обращался к ориенталистской риторике, указывая на европейское происхождение империализма и смешивая – осознанно или неосознанно – классовую эксплуатацию с колониальной. Это взаимодействие, которое можно в разных ситуациях и на разных этапах существования империи классифицировать и описывать как специфику русского ориентализма или как его кризис, должно стать предметом специального изучения и анализа, учитывая советско-марксистскую историю пространства бывшей Российской империи после 1917 г.[11]

В своей статье, используя все тот же небесспорный биографический жанр и ссылку на «некоего востоковеда девятнадцатого века», я хотел бы проследить историю русского ориентализма на примере судьбы русского ученого и чиновника Владимира Петровича Наливкина. Эта замечательная фигура дополняет тот ряд востоковедов, о которых писали Найт и Халид, а анализ его взглядов и жизненного пути дает пищу для размышлений о трансформации русского ориентализма, ставшей, помимо прочего, результатом его взаимодействия с другими дискурсами[12].

Славная судьба?

О В. П. Наливкине сказано много, хотя далеко не все эпизоды его жизни прописаны достаточно полно[13]. Повторю некоторые факты из опубликованных биографий Наливкина.

Владимир Петрович Наливкин родился в 1852 г. в г. Калуге в дворянской семье[14]. По словам самого Наливкина, он вырос «в военно-помещичьей среде», поэтому военная карьера молодого человека была предопределена. Закончив Первую Петербургскую военную гимназию, Наливкин поступает в престижное Павловское военное училище, где является одним из наиболее способных учеников в своем классе. В октябре 1872 г. Наливкин прибывает в Туркестан, где в это время идут активные военные действия. 21-летним юношей участвует в военном походе в Хиву в 1873 г. в чине хорунжего конно-артиллерийской бригады Оренбургского казачьего войска, в 1874 г. производится в чин сотника, участвует в Туркменской экспедиции, на рубеже 1875–1876 гг. – под началом М.Д. Скобелева – в Кокандском походе.

После женитьбы[15] и завершения Кокандского похода в судьбе Наливкина происходят изменения. В 1876 г. он переводится из действующих войск на службу в военно-народном управлении Туркестана, становится помощником (т. е. заместителем) начальника Наманганского уезда[16], короткое время служит членом Организационной (поземельно-податной) комиссии. При военном губернаторе А.К. Абрамове приказом от 29 мая 1878 г. 26-летний Наливкин увольняется со службы «по болезни» в чине штабс-капитана «с мундиром». Тогда же он с семьей селится в урочище Радван (недалеко от г. Намангана) среди кипчаков, а потом приобретает на средства, полученные женой в приданое, небольшой земельный участок в кишлаке Нанай, где проживает несколько лет, изучая язык и быт местного коренного населения. Чуть больше года молодая семья живет в центральной Фергане, где Наливкин, будучи членом специально созданной комиссии, изучает причины передвижения песков.

После смерти в 1882 г. первого генерал-губернатора К.П. фон Кауфмана и назначения нового – М.Г. Черняева в Туркестане начинаются перемены и ротация кадров. В 1884 г., спустя 6 лет после своего увольнения, 32-летний Наливкин возвращается на службу в должности младшего чиновника особых поручений при военном губернаторе Ферганской области Н.А. Иванове. В это время Наливкин становится известным человеком, в частности в роли знатока местных языков, нравов и истории. В том же году Наливкина командируют в Ташкент в комиссию «по устройству быта туземцев». Его замечает новый генерал-губернатор Н.О. фон Розенбах. Наливкин читает для высших чиновников Ташкента несколько лекций о туземцах, а в конце 1884 г. по распоряжению Розенбаха переходит в систему Министерства народного просвещения, где работает на разных должностях вплоть до 1899 г.

В 1880-е гг. начинают выходить в свет многочисленные научные работы Наливкина по истории, этнографии, экономике, языкознанию туземного населения Туркестана. Первые статьи появляются в главной официальной газете края «Туркестанские ведомости»[17]. В 1884 г. издается написанный совместно с женой «Русско-сартовский и сартовско-русский словарь общеупотребительных слов, с приложением краткой грамматики по наречиям Наманганского уезда»[18], а четыре года спустя – две большие и самые известные работы «Краткая история Кокандского ханства» и «Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы»[19]. В 1889 г. «Краткая история» переиздается на французском языке. Будучи ученым-любителем, Наливкин быстро завоевывает репутацию человека, который обладает уникальными знаниями о Средней Азии. Он переписывается с известными востоковедами, на его книги пишутся рецензии в академических журналах. В 1886 г. «Очерк быта» удостаивается, по ходатайству известного востоковеда Н.и. Веселовского, Большой золотой медали Русского географического общества. В 1880-х гг. публикуются несколько небольших работ Наливкина по археологии края, а в 1888 г. он избирается членом-сотрудником Императорского Русского археологического общества.

На рубеже столетий административная карьера Наливкина очень быстро набирает обороты. В 1899 г. – при генерал-губернаторе С.М. Духовском – 47-летний Наливкин возвращается в очередной раз на военную службу и становится старшим помощником особых поручений при начальнике края, участвует в работе различных комиссий[20], какое-то время исполняет обязанности дипломатического чиновника. В 1901 г. новый генерал-губернатор Н.А. Иванов назначает Наливкина помощником (заместителем) военного губернатора Ферганской области. Тогда же Наливкин получает чин действительного статского советника (чин 4 класса, который соответствовал военному чину генерал-майора)[21]. В этой роли ему не раз приходится оставаться на должности исполняющего делами военного губернатора. В 1904 г. в результате конфликта с ферганским губернатором Г.А. Арендаренко Наливкин отзывается в Ташкент в распоряжение генерал-губернатора Н.Н. Тевяшова и работает в ряде комиссий[22].

В 1890-е и в начале 1900-х гг. исследовательская работа В. П. Наливкина продолжается. Из-под его пера выходит целый ряд статей по исламу: «Очерк благотворительности у оседлых туземцев Туркестанского края», «Ислам и закон Моисея», «Что дает среднеазиатская мусульманская школа в общеобразовательном и воспитательном отношениях?», «Положение вакуфного дела в Туркестанском крае до и после его завоевания» и др[23]. Под его руководством публикуется коллективная статья «Краткий обзор современного состояния и деятельности мусульманского духовенства, разного рода духовных учреждений и учебных заведений туземного населения Самаркандской области с некоторыми указаниями на их историческое прошлое», которая представляла собой первое систематическое обозрение среднеазиатского ислама[24]. В 1898 г. издается «Руководство к практическому изучению сартовского языка», в 1900 г. – «Руководство к практическому изучению персидского языка»[25]. В 1905 г. Наливкин был избран членом правления Ташкентского отделения Императорского Общества востоковедения.

В 1906 г., при генерал-губернаторе Д.И. Субботиче, 54-летний Наливкин по собственному прошению снова уходит в отставку, читает какое-то время лекции по мусульманскому праву на разного рода курсах, ведет уроки сартовского языка, активно сотрудничает с газетой «Русский Туркестан», которая считалась легальным органом местных социал-демократов[26]. В 1907 г., будучи «популярнейшим человеком в крае»[27], он избирается от «нетуземной части» жителей Ташкента депутатом II Государственной Думы, в которой примыкает к социал-демократической фракции[28]. После роспуска Думы летом того же года Наливкин возвращается в Ташкент, где власть в наказание за резкие оппозиционные высказывания лишает его пенсии. Большой отрезок его дальнейшей жизни, с 1907 по 1917 г., изучен мало. Отторгнутый властью и элитой, Наливкин, видимо, стал более тесно общаться с разного рода социалистами и с туземной интеллигенцией[29]. В этот период Наливкин продолжает, хотя и не очень активно, заниматься научной деятельностью[30]: в 1912 г. переиздается «Русско-сартовский и сартовско-русский словарь», в 1912–1913 гг. в газете «Туркестанский курьер» публикуется серия статей под заглавием «Туземцы раньше и теперь», а в 1913 г. выходит в свет книга с тем же названием[31].

После Февральской революции 1917 г. 65-летний Наливкин становится активным участником преобразований в Туркестане. В марте по поручению общественного Исполнительного комитета (вскоре переименованного в Ташкентский исполком Совета рабочих и крестьянских депутатов) он назначется редактором «Туркестанских ведомостей» и руководителем бывшей «Туркестанской туземной газеты», переименованной в «Наджат» (новым редактором, вместо ушедшего в отставку Н.п. Остроумова, стал джадид Мунавваркары Абдурашидханов)[32]. В течение двух первых апрельских недель, после отстранения от должности генерал-губернатора А.Н. Куропаткина и до приезда членов Туркестанского комитета Временного правительства во главе с Н.и. Щепкиным, Наливкин является одним из трех комиссаров по гражданскому управлению, к которым переходит бесхозная власть в крае. 19 июля 1917 г. Наливкин по рекомендации Советов и по решению российского премьера А.Ф. Керенского[33] избирается новым председателем Турккомитета, т. е. становится «первым лицом» в Туркестане. 28 июля он приступает к исполнению своих обязанностей. Фигура Наливкина в тот момент олицетворяет собой удачный, как казалось, компромисс между старой царской элитой, с которой он был хорошо знаком, социалистами и туземными лидерами. Он пытается примирить враждующие группировки и выступает в роли посредника между ними. Наливкин «…видоизменил Туркестанский комитет, сделав его коалицией разных партий и политических организаций…»[34]

12 сентября большевики и их союзники из других радикальных партий заявляют о переходе власти к Советам и создании Революционного комитета. Ими формируется новый состав исполкома Ташкентского совета рабочих и солдатских депутатов, объявляются назначения на ключевые военные должности. Против Ташкентского совета выступают Краевые Советы рабочих и солдатских депутатов, крестьянских депутатов, мусульман и др., которые продолжают сотрудничать с Турккомитетом. Наливкин характеризует действия своих недавних товарищей как мятеж и призывает главу Временного правительства прислать войска для его подавления. Переговоры между враждующими сторонами приводят к заключению 18 сентября соглашения между Турккомитетом и мятежниками, согласно которому взамен на некоторые уступки Наливкин обязуется сообщить Керенскому о мирном решении вопроса. Однако посчитав, что Ревком каким-то образом нарушил свои обещания, Наливкин это соглашение не выполняет и телеграмму об отзыве войск не отправляет, чем вызывает против себя яростное негодование радикалов. 24 сентября в Ташкент прибывает карательная экспедиция. 27 сентября генеральный комиссар Временного правительства и новый командующий туркестанскими войсками генерал П.А. Коровиченко отстраняет председателя Туркестанского комитета от должности.

В результате всех этих событий Наливкиным остаются недовольны и большевики, и противники большевиков. Уже через месяц ситуация меняется и власть в Ташкенте, как и в Санкт-Петербурге, полностью переходит к Советам. Большевики преследуют Наливкина, «он боялся, что его убьют, сбежал, скрывался»[35]. 20 января 1918 г. еще недавно самый популярный человек в Туркестане, которому было неполных 66 лет, рано уходит из своего ташкентского дома и в 9 часов утра выстрелом из револьвера кончает с собой у могилы жены[36]. В предсмертной записке он просит никого не винить в своей смерти и пишет о желании, «чтобы похороны были скромными, пролетарскими и гражданскими»[37]. Есть свидетельство, что в записке были и следующие слова: «…Я не могу согласиться (с тем), что делается, но быть врагом своего народа… я не могу и ухожу из жизни…»[38]

Местная газета написала: «Пришедших отдать покойному последний привет было до обидного мало»[39].

Блестящая и драматическая фигура В.П. Наливкина вызывает у историков самые разнообразные оценки. Вне какого-либо сомнения остается лишь научная деятельность Наливкина. Его исследования в языкознании, истории, этнографии признавались и признаются до сих пор совершенно уникальными. Безусловно, никто не решается оспаривать мнения В.В. Бартольда, что длясвоего времени Наливкин – «едва ли не лучший знаток языка и быта сартов из русских»[40].

Другое дело – общественная и политическая деятельность Наливкина. Как писал тот же Бартольд, «…Его дальнейшая жизнь, до его трагической смерти вскоре после революции, представляет обычную в истории русской интеллигенции картину неумения общества использовать исключительные знания и дарования своего члена и неумения самого деятеля найти свой настоящий путь…»[41]. Меж строк бартольдовских рассуждений о судьбе Наливкина читается недоумение по поводу его социалистических увлечений. Любопытно, что в издании 1963 г. бартольдовских трудов В.А. Ромодин комментирует слова российского востоковеда как оценку «с позиций буржуазных», а «…трагедия Наливкина как человека социалистических убеждений и крупного ученого-востоковеда состояла в том, что во время событий 1917 года, будучи комиссаром буржуазного Временного правительства в Туркестане, он оказался в лагере врагов революции…»[42].

То, что «буржуазный историк» Бартольд осуждал, у сторонников революции вызывало восхищение. Максим Горький в 1925 г. писал, упоминая в одном ряду Наливкина и миллионера Савву Морозова, что у таких людей «мозги набекрень», но они «настоящие красавцы и праведники»[43].

Своеобразную оценку Наливкину дал Заки Валиди Тоган, социалист и тюркский (башкирский) националист. В своих «Воспоминаниях» он писал, что познакомился с Наливкиным в 1913 г. в Самаре через Алихана Букейханова, бывшего депутата I Думы из числа казахов и одного из будущих лидеров «Алаш-орды». Заки Валиди Тоган упоминает научные труды Наливкина, в том числе говорит о книге «Туземцы раньше и теперь», «полной чувства любви к туркестанцам». По мнению мемуариста, «…Наливкин был социалист и хороший человек, он верил в право каждого на справедливость…»[44], но его ошибкой, которая многого стоила «туркестанской демократии», было стремление наладить сотрудничество с большевиками; «…трагедия этого советского генерал-губернатора, социалиста, оппортуниста не была случайной: мы и потом видели, как большевики возвышали влиятельных оппортунистов, использовали их в своих целях, а потом уничтожали…»[45].

Интерес представляет поворот в оценке колониальной политики Российской империи, который произошел в советской историографии (и идеологии) в начале 1950-х гг., когда была выдвинута концепция «наименьшего зла». Было признано, что наряду с реакционной политикой в Российской империи имело место прогрессивное влияние русской культуры на отсталые окраины, поэтому «зло» империализма меньше, чем, например, «зло» феодализма, отсталости, панисламизма. Проблема теперь заключалась в том, чтобы отделить «реакционность» от «прогрессивности», критерии которых были очень зыбкими и неясными. Эту неблагодарную работу по отношению к Наливкину взял на себя патриарх среднеазиатской историографии Б.В. Лунин. При этом его позиция претерпевала со временем некоторую эволюцию[46]. Попробую проследить эти изменения.

В одной из первых своих книг «Из истории русского востоковедения и археологии в Туркестане» (1958) Лунин был жесток и категоричен в оценке (далее везде курсив мой): «….Колебания и сомнения, склонность к демократии “вообще” не привели Наливкина в лагерь подлинных революционеров. Наоборот. Чем дальше, тем больше его… засасывало болото меньшевизма…»; будучи «человеком прогрессивных взглядов», он после февральской революции «оказался в числе агентов буржуазного Временного правительства…»; «…ход событий окончательно вовлек Наливкина в лагерь контрреволюции, и он оставил по себе самую недобрую память человека, ведшего активную вражескую борьбу против большевиков, против Советской власти. Самоубийство Наливкина явилось логичным завершением его жизненного пути и признанием полного краха враждебных народу меньшевистских иллюзий…»[47]

В книге «Средняя Азия в дореволюционном и советском востоковедении» (1965) Лунин поместил небольшой очерк о В. П. Наливкине в дополнения к примечаниям, снабдив его комментарием о том, что «долг советского историографа – не избегать решения сложных вопросов» и что «назрела необходимость объективной критической оценки жизни и деятельности Наливки-на», «ничего не приукрашивая и ничего не умаляя»[48]. Наливкин – «яркая, социально особенная сложная и противоречивая фигура, весьма “трудная” в плане историографического очерка о нем». На этот раз Лунин более выразительно подчеркивает личную драму Наливкина: с одной стороны, это человек «явно выраженных» прогрессивных взглядов, с другой – «одиозный» представитель «контрреволюционного лагеря» в 1917 г., «как сочетать одно с другим?»[49]. Историограф перечисляет «положительные» деяния Наливкина – осуждение кровавых расправ Скобелева над мирным коренным населением, уход из армии, сближение с «рядовыми тружениками», работа учителем в первой русско-туземной школе, научная и просветительская деятельность, «смелые, подчас революционного характера выступления», работа в социал-демократической фракции во II Думе. Далее Лунин воспроизводит осуждающие Наливкина фразы из книги 1958 г., но с некоторыми стилистическими изменениями: «…Склонность Наливкина к демократии “вообще” не выдерживала испытания в ходе суровой, не на жизнь, а на смерть, борьбы пролетариата за власть Советов, за торжество социалистической революции…»; «тщетно» он пытался «примирить непримиримое» и своей «вредной соглашательской деятельностью» оставил о себе «самую недобрую память человека, пытавшегося на склоне своих лет стоять на пути рабочего класса и трудящихся Туркестана в их борьбе за победу социалистической революции»[50]. Выражение «агент Временного правительства» в тексте заменено нейтральным «представитель». Безусловно, Лунин в новой редакции пытался, сохранив ту же идеологическую оценку, не вызывать у читателя однозначно негативного отношения к Наливкину.

В «Историографии общественных наук в Узбекистане» (1974) Лунин еще более смягчил форму своих высказываний о Наливкине. Он по-прежнему говорил о «нечеткости его революционных воззрений», «отсутствии твердой, до конца осознанной идейно-политической платформы», «налете толстовских воззрений», характеризовал позицию Наливкина как «мелкобуржуазную», которая неизбежно затягивает его «в болото контрреволюции», говорил о «вредной соглашательской деятельности» Наливкина в 1917 г., называл его идеи «своеобразно-утопическим социализмом», воспринятыми «сквозь призму взглядов, характерных для либерально-свободолюбивого интеллигента начала XX в.»[51]. Но про то, что Наливкин «оставил о себе самую недобрую память», уже ничего не говорилось. Ничего не говорилось и о меньшевизме.

В 1990 г. Лунин написал в популярном ташкентском журнале еще одну статью о Наливкине. Называлась она «Еще одна замечательная жизнь». Начав с того, что историю нельзя рисовать только в мрачных или только радужных тонах, Лунин предложил новую версию рассказа о «несправедливо забытом» Наливкине. Лунин описывает, что «молодой и восторженный офицер» подверг «серьезным и мучительным сомнениям» свою прежнюю веру в «миротворческие действия правительства» и в осуществление «благородной и цивилизаторской миссии “белого царя” и его войск»[52]. К прежнему портрету «прогрессивного» Наливкина Лунин добавляет в этой статье целый ряд новых ярких красок: он дружил с джадидами, защищал местных жителей от несправедливости, боролся с хищениями, незаконными поборами, взяточничеством и т. д. «…Наливкин не был, конечно, революционером… Тем не менее всю свою жизнь он ненавидел деспотизм, произвол и беззаконие, подавление человеческой личности, искренне сочувствовал трудовому народу»[53]. Лунин повторяет свою характеристику взглядов Наливкина, но без прежнего осуждения, без эпитетов о «мелкобуржуазности» и пр. Рассказывая историю 1917 г., Лутин говорит о попытке Наливкина примирить враждующие стороны, о том, что оказался «между двух огней», о том, что он увидел угрозу со стороны большевиков, но не мог ей противостоять: «…Наливкин проявлял нерешительность, колебания, сомнения…», но это «…не должно омрачить всю его славную жизнь…» [54].

В последней работе Лунина о Наливкине, которая была опубликована в 2003 г., следы идеологического осуждения исчезают вовсе[55]. Перед читателями возникает цельный образ защитника угнетенных, противника любого, в том числе большевистского, насилия, человека, достойного «доброй и долгой памяти и уважения».

Хождение в народ?

В советской историографии В. П. Наливкин предстает в качестве социалиста-народника или даже социал-демократа, человека, который, будучи знатоком Востока, не соглашался с властью, был в оппозиции к власти или же, находясь во власти, преследовал гуманные и прогрессивные цели. Примерно то же, если, конечно, убрать ссылки на социализм, писал Н. Найт о В.В. Григорьеве. Замечу, однако, что оценки фигуры Наливкина и его деятельности базируются в основном на документах и трудах, написанных начиная с 1906 г., когда он уже однозначно связал свою судьбу с социалистическим движением. Некоторая эволюция оценок, которая заметна при чтении работ Лунина, была связана с общими идеологическими сдвигами в советской историографии и с изменением отношения к революциям 1917 г. советской ортодоксальной историографии (Лунин образца 1958 и 1965 гг.). Вся судьба Наливкина характеризуется с точки зрения того факта, что в сентябре 1917 г. он вступил в конфликт с туркестанскими большевиками. Отсюда рассуждения о его «толстовстве», «меньшевизме», «мелкобуржуазности» и даже «реакционности». В менее ортодоксальной историографии (Лунин образца 1974 г.) события осени 1917 г. признаются досадной ошибкой, но в то же время подчеркивается прогрессивно-социалистический характер предыдущей деятельности Наливкина, его членство в думской социал-демократической фракции и знакомство с большевиками. И, наконец, в позднесоветской и постсоветской историографической традиции (Лунин образца 1990 г. и лунинская публикация 2003 г.) факт противодействия, пусть непоследовательного, большевикам является не минусом, а плюсом в биографии Наливкина.

Таким образом, на историографических весах, которые измеряли «реакционность» и «прогрессивность», главным фактором был 1917 г. Советские послевоенные историки предъявляли Наливкину одну-единственную претензию – поддержку политики Временного правительства[56]. Вся его предыдущая деятельность, в том числе и на самых высоких должностях колониальной администрации, характеризовалась либо положительно, либо нейтрально. Наливкин оказался историографически «запертым» в своих социалистических представлениях второй половины жизни. Эта оценка вольно или невольно экстраполируется и на первую половину его жизни, которая интерпретировалась то ли как неявное сочувствие к социалистическим (народническим) идеям, то ли как детерминированное формирование его социалистических убеждений.

В этом смысле наиболее показательным является объяснение, которое дают исследователи тому эпизоду из биографии Наливкина, когда он сначала (в 1876 г.) ушел с действующей военной службы в военно-народное управление, а потом (в 1878 г.) и вовсе уволился и поселился на несколько лет среди туземцев. Б.В. Лунин характеризует эти годы так: «…Находясь в рядах царских войск, Наливкин был очевидцем расправ с мирным безоружным населением, что глубоко потрясло его. Он принял решение покинуть армию и вскоре получил назначение на должность старшего помощника начальника Наманганского уезда. Под влиянием народнической идеологии “хождения в народ” Наливкин прервал служебную карьеру и вышел в отставку…»[57] Позднее Лунин усиливает эту фразу и пишет о «явном [курсив мой. – С. А.] влиянии народнической идеологии “хождения в народ”, проникшей и в среду прогрессивно настроенной части офицерства…»[58]. Не менее определенно пишет Н.М. Лукашова: «..Непосредственные впечатления от туркестанских кампаний сильно подорвали первоначальную веру молодого и восторженного офицера в то, что Россия осуществляет в Средней Азии благородную цивилизаторскую миссию…», «…Видимо, по этой причине в 1876 году Наливкин перешел на службу в Военно-народное управление…»[59]. Д.Ю. Арапов объясняет этот шаг «серьезным переломом» в воззрениях Наливкина[60].

Действительно ли переход в военно-народное управление в 1876 г. был протестом против власти, а решение поселиться в 1878 г. в туземном кишлаке – своеобразным «хождением в народ» (которое было популярно среди критически настроенной российской интеллигенции в середине 1870-х гг.)? Действительно ли Наливкин уже тогда был последовательным сторонником социалистов-народников?

Одним из первых сформулировал это предположение в качестве факта один из биографов и хороших знакомых Наливки-на – Ю.О. Якубовский[61]. Он писал в 1907 г., сразу после выборов Наливкина в Государственную думу: «…Не избежал В.П. и того увлечения, которому отдавались лучшие люди 60-х и 70-х годов, – хождения в народ. Под влиянием особых условий жизни и службы, молодой блестящий офицер… выходит в отставку… с целью окунуться в самую глубь народной жизни…», «…Он надел сартовский халат, она [жена Наливкина. – С.А.] накрылась чимбетом и паранджой…»[62] Наливкиным двигал, согласно Якубовскому, принцип «прежде чем учить чему-нибудь народ, надо

проникнуться его понятиями, научиться его жизни». Время появления этого объяснения говорит само за себя – в 1905–1907 гг. в российском общественном мнении преобладали социалистические и леволиберальные настроения, поэтому биография Наливкина должна была соответствовать ожиданиям «электората».

О 1870-х гг. Наливкин говорит сам в своих воспоминаниях, опубликованных в 1906 г. в социал-демократической газете «Русский Туркестан». В них нет ни слова о «хождении в народ» и картина выглядит гораздо более сложной, хотя, конечно, автор явно выделяет те эпизоды своей биографии, которые доказывают раннюю склонность к оппозиционной мысли. В статье «Мои воспоминания о Скобелеве» Наливкин писал о своем «крайнем милитаризме», которое было воспитано в нем с детства, и о своих сомнениях о пользе войны после того, как молодым офицером ему пришлось столкнуться с ее реалиями. Уже Хивинский поход был «если не ушатом, то, во всяком случае, стаканом очень холодной воды». «…Я возвращался в Ташкент, – вспоминал Наливкин, – в значительной мере разочарованным, но все же милитером…»[63] Наливкин откровенно писал, что новый поход в Коканд привел его в «тревожно-радостное, возбужденное состояние». Но на этот раз иллюзии были окончательно разрушены. Переломным моментом стал эпизод сражения у кишлака Гур-Тюбе, когда будущий герой балканских войн М.Д. Скобелев, под началом которого Наливкин служил, отдал приказ казакам рубить саблями убегающих безоружных мужчин, женщин и детей. Перед глазами Наливкина все последующие 30 лет стоял эпизод из того боя: «…Окровавленный ребенок судорожно вздрогнул и кончился. Сарт [отец. – С. А.] дико-блуждающими расширенными глазами бессмысленно смотрел то на меня, то на ребенка…»[64] «…Не дай Бог никому пережить такого ужаса, который я пережил в эту минуту… Везде трупы зарубленных или застреленных безоружных мужчин, женщин и детей… Какой ужас! Какой позор!.. Думы были невеселые, мрачные, скверные какие-то. Война, моя возлюбленная, которой я грезил, богиня, жрецом которой я хотел быть, стала казаться мне противной… Я понимал… что надо бежать, надо упасать свою душу. Таковы были мои думы тогда, 2-го декабря 1875 года…»[65] Наливкин дослужил до окончания Кокандского похода, за проявленную боевую храбрость получил благодарности и награды, а уже в январе 1876 г. подал рапорт о болезни и начал вести переговоры о переходе на службу по военно-народному управлению.

Правда, в книге «Туземцы раньше и теперь», которую Наливкин начал писать в 1905 г., будучи еще на службе, а опубликовал в 1913 г., характеристика этих событий выглядит несколько иначе: «…на самих нас, на выносливую и покладистую русскую душу, все эти и длинный ряд подобных им шероховатостей производили впечатление мелочей, о которых полезнее даже и умалчивать, дабы не вносить диссонанса в общую гармонию горделивого ликования торжествующих русских дружин и их маститых вождей…»[66] Наливкин упоминает эпизод «избиения в Гур-Тюбе безоружных жителей, женщин и детей», но называет это «явлением не особенно частым»[67]. Наливкин оценивает «представителей высших классов», т. е. офицеров, как «относительно добродушных и гуманных», туземцы часто находили у них «…защиту от разного рода насилий, производившихся нижними чинами наших войск…»[68]. Не отрицая того, что русские солдаты «беспощадно стреляли и кололи штыками», автор книги называет, тем не менее, период завоевания Средней Азии в 1870-е гг. без всякой иронии «героическим».

В текстах, написанных Наливкиным, такие противоречия можно встретить часто. То, что он говорил, будучи чиновником, обращаясь к власти, не всегда соответствовало тому, что он писал, находясь в открытой оппозиции или в опале. Когда он кривил душой – в первом случае, когда аккуратно следовал бюрократическим правилам служебной иерархии, или во втором, когда, подобно своим будущим историографам, пытался переосмыслить и переписать свою прежнюю жизнь?

Об особенностях наливкинского «пацифизма» и его взглядах 1870-х гг. говорит неизвестная историографам лекция, которую отставной штабс-капитан прочитал в марте 1882 г. на военном собрании расквартированного в г. Намангане 7-го Туркестанского линейного батальона. Лекция называлась весьма красноречиво «Жизненное значение войны и войск. Опыт историко-биологический»[69].

Констатировав, что война не является «безусловным добром», Наливкин задает себе и своим слушателям вопрос: «…неужели же война, практиковавшаяся с незапамятных времен в самых разнообразных формах, могла иметь одно лишь отрицательное значение?…» Ссылаясь на авторитеты Дарвина и Спенсера, докладчик пришел к следующему выводу: «…мы беремся утверждать, что война никогда не была и не могла быть результатом проявления одной только вполне свободной воли человека, мы глубоко убеждены в том, что она всегда являлась одним из тех орудий, при помощи которых природа достигала тех или других целей в отношении человечества, что она была одним из важнейших, хотя часто и временных, но зато сильных импульсов, толкавших человечество по пути цивилизации, прогресса…» Жертвы, даже уничтожение целых народов и стран – это неизбежное «очищение» от тех, «…которые в данный момент, стоя на ступени развития, лежащей далеко ниже современного общечеловеческого уровня, занимают такие территории, на которых может и должна проявляться деятельность других, более совершенных, более приспособленных ко времени наций…». Таковы «неумолимые» и «разумные» законы природы, «…разрешающей жить тем только организмам, которые приспособлены к условиям своего времени и которые не мешают, не становятся на дороге более развитых и приспособленных…». «…На первый взгляд все это может показаться слишком жестоким, несправедливым, похожим на самое грубое проявление права сильного, что не вяжется с представлением о нашей общей матери-природе. Но мы позволим себе сделать такой вопрос: что выгоднее для человечества – прежняя ли Америка, населенная охотничьими племенами индейцев и не вносившая ничего почти в общую сумму человеческого благосостояния, или Америка настоящего времени, обогащающая человечество новыми изобретениями, усовершенствованиями и массою продуктов современной человеческой жизни, добываемых теперь на той же самой почве, которая незадолго перед этим ничего этого не производила? Вероятно, каждый отдаст предпочтение настоящему перед прошлым…»[70]

Политические ограничения не позволяли Наливкину в том же духе говорить о завоевательной политике России, поэтому он использовал пример Америки. Однако контекст – город Наманган, только 6 лет тому назад завоеванный русскими; боевые офицеры, с оружием в руках совершившие не один поход в Средней Азии; взятие год назад Скобелевым укрепления Геок-тепе, тут же ставшее известным по всему миру из-за жестокого убийства сотен мирных туркмен; обострившееся соперничество с Британией на Среднем Востоке – не оставляет сомнения в том, что на самом деле имел в виду Наливкин. Довольно сумбурная смесь всяких идей, в том числе либеральных и народнических[71], которая была в голове начинающего востоковеда-любителя, не только не противоречила империалистической логике, но и непосредственным образом ее формировала.

Существует множество других, более «консервативных» объяснений, помимо пацифистского протеста и «хождения в народ», почему Наливкин захотел покинуть службу в действующей армии, а затем и службу как таковую. Уход в 1876 г. в военнонародное управление мог быть вызван не одной лишь неприязнью к войне, но и только что приобретенным новым семейным статусом, желанием создать семью. В «Моих воспоминаниях о Скобелеве» имеется собственный комментарий Наливкина по поводу мотивов, которые предшествовали отставке 1878 г.: «…Началась кипучая, а для меня лично новая и чрезвычайно интересная деятельность. Надо было вводить основы нашей гражданственности среди чуждого нам и чуждавшегося нас населения. Поэтому являлось необходимым, во-первых, знакомиться с этим населением, с его языком, бытом, и нуждами, а во-вторых, по возможности защищать его интересы, интересы нового русского гражданина и плательщика…»[72] Увидев во время своей работы в качестве помощника (заместителя) начальника уезда, что «господа, заседающие в этом [областном. – С. А.] правлении, не имеют решительно никакого представления о туземце и его быте», Наливкин пришел к выводу, что «знать надо очень и очень многое для того, чтобы не делать глупостей, за которые народ должен будет платиться своей шкурой». И далее: «…Хорошо было бы, думалось тогда мне, выйти на некоторое время [курсив мой. – С. А.] в отставку, надеть халат, уйти в народ и близко, близко с ним познакомиться…» В примечании к этой фразе Наливкин добавил: «…Чем дальше, эта мысль крепла во мне все сильней и сильней, и мне удалось наконец осуществить ее потом, весной 1878 года…»[73]

Несмотря на некоторые народнические аллюзии в этих объяснениях (которые могли быть привнесены автором уже спустя многие годы, либо вызваны романтическими и прогрессистскими настроениями молодого человека), Наливкин, судя по всему, не был в 1876–1878 гг. ни убежденным народником, ни социалистом. Не было никакого протеста или «хождения в народ», по крайней мере в том смысле, как это нередко понималось в советской историографии, – Наливкин не вел подрывную пропаганду среди населения, не пытался возбудить его недовольство против правительства, а занимался исключительно изучением языков, быта и обычаев, сбором рукописей, о чем говорят написанные им в это время статьи и книги. Не было, как я думаю, какого-то «кишлачного уединения» его семьи, едва ли не разрыва отношений с «обществом» (офицерской элитой), превращения русского дворянина в туземца, о чем писали многие историографы, явно окрашивая этот этап жизни Наливкина в романтические краски[74]. Продолжая активно сотрудничать с властью[75], он планировал вернуться на военную службу, вооружившись полученными знаниями для устройства колониального управления и приобщения туземцев к цивилизации. Что и было им сделано в 1884 г.[76]

На службе у империи?

Соответствует ли имиджу радикала, социалиста, оппозиционера административная карьера В. П. Наливкина начиная с 1884 и заканчивая 1906 г.? В историографических сочинениях акцент делается, как правило, на «прогрессивной», просветительской стороне деятельности Наливкина в этот период его жизни, а также скрупулезно подсчитываются все конфликты, которые он имел с вышестоящими чиновниками. Все это, как минимум, создает впечатление, что Наливкин был каким-то удивительным исключением, подобно В.В. Григорьеву, в ряду туркестанских чиновников.

Н.В. Лукашова пишет: «…у В. П. Наливкина часто происходили столкновения с администрацией края в лице ее многочисленных представителей. Недостаток материала не дает права делать вывод об оппозиционности В. П. Наливкина власти. Но его перемещения по службе и связанные с ними обстоятельства свидетельствуют о его “неугодности” власти…»[77] Лукашова перечисляет: уход в 1888 г. с должности заведующего русско-туземной школы был вызван конфликтом с вышестоящим лицом (имени не называет); переезд в 1896 г. в Самарканд произошел из-за личного конфликта с Ф.М. Керенским, главным инспектором училищ Туркестанского края[78]; возвращение в 1904 г. в Ташкент из Нового Маргелана было итогом развития враждебных отношений со «старым туркестанцем», губернатором Ферганской области и приятелем военного министра Г.А. Арендаренко[79].

Сам Наливкин, доказывая свою неуживчивость во взаимоотношениях с начальством, вспоминал о своей небольшой стычке со Скобелевым: осенью 1876 г. он был назначен комиссаром организационной (поземельно-податной) комиссии, в задачу которой входил сбор статистических сведений о населении и описание земель; столкнувшись с отсутствием знаний и возможностей для такой деятельности, Наливкин изложил свои соображения при личной доверительной встрече с военным губернатором Ферганской области, а вскоре с удивлением узнал, что Скобелев выдал все эти соображения за свои собственные; неприятно пораженный и уверенный в своей правоте по существу вопроса, Наливкин вышел из состава комиссии[80].

Существует ли доказательства, что все эти конфликты носили идеологический, а не служебный характер? Позволял ли Наливкин себе критику начальства, боролся ли с казнокрадством и авторитарным стилем руководства и т. д. – все это не говорит о его оппозиционности или неугодности, если только не предположить, что русская бюрократическая система была изначально порочна и в ней были невозможны в принципе добросовестные, честные люди. Определенная параллель с В.В. Григорьевым, как он описан у Найта, все-таки не дает оснований, вслед за Найтом, утверждать точно, что Наливкин был какой-то «аномалией», исключением, не подтверждающим саидовское правило.

С точки зрения дискуссий о русском ориентализме гораздо более интересным является анализ взглядов Наливкина в этот период и его практической деятельности по отношению к туземному населению. Это большая тема, которая требует специального и очень подробного исследования и которую трудно осветить в одной статье. Но даже предварительное изучение этого вопроса полностью опровергает устоявшиеся стереотипы относительно Наливкина и скорее заставляет вспомнить те характеристики, которые дал российскому ориентализму (в лице Н.П. Остроумова) Халид в споре с Найтом. Наливкин, безусловно, пример того, как ученый-востоковед предоставляет все свои уникальные знания о туземном населении Туркестана в распоряжение имперской власти. В качестве эксперта он писал служебные доклады, отчеты, записки, делал переводы важных документов, участвовал в разного рода комиссиях и заседаниях, его назначали на ключевые должности в системе отношений с туземцами[81]. Остановлюсь чуть подробнее на двух фактах.

Как я уже говорил, 15 лет после возвращения на государственную службу Наливкин служил в Министерстве народного просвещения. В 1884/85 г. Наливкин становится заведующим первой ташкентской русско-туземной школы («приходское училище для детей туземцев») и одновременно работает в качестве преподавателя сартовского и персидского языков в Туркестанской учительской семинарии, которая готовила учителей для работы с туземцами и переводчиков[82]. В 1886 г. им была составлена первая «Азбука для русско-мусульманских школ оседлого населения Туркестанского края», с помощью которой туземные дети могли обучаться русскому языку; год спустя на сартовском языке была издана «Сокращенная история России»[83]. С 1886 по 1888 г. Наливкин участвовал в качестве эксперта в развитии и распространении опыта устройства русско-туземных школ в различных регионах края. В августе 1888 г. Наливкин оставил должность в русско-туземной школе. В 1890 г. в Туркестане была учреждена должность 3-го инспектора народных училищ, в чьи исключительные обязанности входил надзор за всеми русско-туземными и – сделаю паузу, чтобы подчеркнуть – мусульманскими школами. Наливкин занял эту должность и проработал в ней до 1896 г., когда должность 3-го инспектора была упразднена. За это время он самым тщательным образом обследовал все мусульманские высшие школы в Туркестанском крае, описал их и предложил развернутый план реформирования. В 1896–1899 гг. Наливкин работает одним из трех районных инспекторов народных училищ в Самаркандской области, в его подчинение входят как туземные, так и русские школы учебного района.

Таким образом, Наливкин, у которого была заслуженная репутация «лучшего и почти единственного действительного знатока местного края»[84], несколько лет был именно тем человеком, который непосредственно руководил политикой русской власти в сфере туземного образования в масштабах всего Туркестанского генерал-губернаторства. В историографии деятельность Наливкина на этом поприще обычно характеризуется как «просветительская» и «прогрессивная»[85]. Однако саму образовательную политику российской власти историки характеризует часто как «великодержавно-шовинистическую» и «русификаторскую»[86]. Причем в этом несколько прямолинейном определении есть, безусловно, доля истины.

Наливкин, рассуждая в книге «Туземцы раньше и теперь» об этом периоде, пишет, что генерал-губернатор Розенбах создал секретную комиссию, чтобы выяснить, какой должна быть русская политика в сфере образования. Комиссия, в составе которой, судя по всему, был и Наливкин, пришла к выводу, что пока туземцы остаются мусульманами «успешная русификация» их невозможна, причем «не может быть даже и разговоров об обращении их в христианство», но, тем не менее, распространение знаний русского языка и общеобразовательных предметов желательно, так как оно послужит «постепенному интеллектуальному сближению с нами туземцев и к устранению предубеждений против нас». Однако, как признается Наливкин, «за спиной этих слов» все-таки стояли «надежды» некоторой части русского общества «…на возможность русификации инородцев путем распространения среди них знаний русского языка…»[87]. Наливкин вроде бы не был сторонником такой радикальной точки зрения, но его деятельность в качестве инспектора мусульманских учреждений и русско-туземных школ являлась, вне всякого сомнения, элементом колониальной политики. Будучи едва ли не единственным русским экспертом по мусульманскому образованию, он писал о его догматизме и схоластике, об отсутствии развивающих дисциплин и преподавательских методик, о примитивной организации учебного процесса и т. д.[88] В качестве администратора Наливкин, следуя своим прогрессистским взглядам, выступал за усиление контроля над мусульманской средней и высшей школой, введение русского языка и светских предметов как обязательных в программу обучения в них и постепенное преобразование мусульманских школ в русско-туземные[89]. Некоторые его предложения в этой области были даже отвергнуты начальством из-за боязни возможного возмущения мусульман[90].

В этот период своей службы Наливкин активно сотрудничал с выпускниками Казанской духовной академии – Н.п. Остроумовым[91] и М.А. Миропиевым. Последний, характеризуя Наливкина весьма положительно, писал об ошибочности его увольнения с должности 3-го инспектора и отказа от предлагаемых им реформ туземного образования[92]. Тот же Миропиев утверждал, что русские явились в Туркестан «…в качестве пионеров русской цивилизации, проводя в покоренную туземную народную массу разными путями русские взгляды, порядки, обычаи и привычки…», и считал необходимым «перевоспитание души» туземцев, не исключая превращение их в русских и православных[93].

В этой связи интерес представляет оценка, которую дал Наливкину историк П.П. Литвинов в книге «Государство и ислам в Русском Туркестане» (1998). Этот автор стоит несколько особняком в современной историографии, и пафос его исследования заключается скорее в том, чтобы защитить русскую колониальную политику в Средней Азии от несправедливых нападок и обвинений во всех смертных грехах. В литвиновском изображении Наливкин превращается в эффективного колонизатора, который благодаря своим знаниям языка, обычаев, психологии, своему опыту и связям среди туземцев сумел добиться снижения антирусских настроений, добиться соблюдения «требуемых от всех подданных» норм уважения к высшей власти, «примирить интересы российской государственности и мусульманской религиозной школы»[94]. Такое мнение вроде бы противоречит словам самого Наливкина, который позднее, в книге «Туземцы раньше и теперь», пишет о профанации образовательной политики русской власти в Туркестане и ее фактическом провале. Однако полное разочарование и переосмысление наступило только в тот момент, когда бывший заведующий всеми мусульманскими и русско-туземными школами оказался в роли радикального оппонента власти. В 18801890-е гг. Наливкин вряд ли был так категоричен, и его оценка Литвиновым выглядит вполне уместной.

Не менее интригующей для исследователей является деятельность Наливкина в 1899–1901 гг. на должности старшего помощника особых поручений при туркестанском генерал-губернаторе. Этот период, как правило, выпадает из историографических обзоров. Ни Лунин, ни Лукашова о нем почти ничего не говорят. Я думаю, дело здесь не только в том, что этот период в жизни Наливкина слишком непродолжительный, а скорее в том, что он совершенно не вписывается в тот портрет закоренелого «народника» и почти революционера, которые оба автора рисуют. Последние публикации на эту тему историка Д.Ю. Арапова проливают свет на деятельность Наливкина в эти годы.

В 1898 г. генерал-губернатора А.Б. Вревского сменил новый начальник Туркестанского края – С. М. Духовской. Эта смена совпала с событием, наложившим отпечаток на все недолгие годы правления Духовского, – Андижанским восстанием, которое произошло под знаменем мусульманского джихада. Многие прежние принципы политики в Туркестане были пересмотрены тогда в сторону ужесточения[95]. Одной из главных задач туркестанского генерал-губернатора стало определение отношения власти к исламу. В том же 1898 г. Духовской в «отзыве военному министру» высказался за усиление «надзора» за мусульманскими школами и вакуфными имуществами, для чего предлагал создать «Туркестанское духовное правление» во главе с председателем из русских, «знакомых с шариатом, тюркским и персидским языками»[96]. Генерал-губернатор не называл имен претендентов на эту должность, но с большой, почти стопроцентной, вероятностью можно утверждать, что речь шла о Наливкине, который считался лучшим знатоком местных языков и шариата, а к тому же был хорошо знаком с мусульманской элитой. Более того, похоже, что первый проект нововведений в исламскую политику составлялся при непосредственном участии Наливкина. Так, намерение усилить контроль за мусульманскими школами и вакуфами очень напоминал план реформ, который он составил, будучи 3-м инспектором народных училищ, а тот факт, что Министерство народного просвещения в «отзыве» Духовского не фигурировало, объясняется конфликтом Наливкина с главным инспектором края[97].

В 1899 г., как уже говорилось выше, Наливкин был назначен старшим чиновником особых поручений при Туркестанском генерал-губернаторе[98]. В конце 1899 г. им была подготовлена служебная записка «О возможных соотношениях между последними событиями в Китае и усилением панисламистского движения»[99]. Записка имела широкое хождение в коридорах российской власти. Что же предлагал царский администратор? Говоря о «пробуждении», под влиянием европейцев, мусульманского мира, Наливкин указывал: «…мусульманская культура, оставаясь мусульманской, никогда не может не только ассимилироваться, но и даже вполне примириться со всем вообще укладом жизни европейских народов…», а значит, по мере «все большего и большего наседания на них европейской культуры» у мусульман появляется все «более и более сильное желание сбросить с себя это ненавистное для них иго». Наливкин пугал высокопоставленных читателей столкновением «нас» («христианских народов») с «полудиким и фанатичным мусульманством», страшным «газаватом» против «европейской цивилизации», который «неизбежно вспыхнет», как только панисламизм объединится и окрепнет: «…Мы, несомненно, должны спокойно и обдуманно ждать общемусульманского газавата, наиболее тяжелая часть борьбы с которым выпадет, конечно, на долю России в силу особенностей ее географического положения…» И далее Наливкин делал вывод: «…прежде всего нельзя не признать безусловно желательными скорейшей постройки железной дороги от Оренбурга до Ташкента и постоянного нахождения в Туркестанском крае такого количества войск, которое могло бы быть достаточным на тот случай, если бы одновременно с открытием военных действий на южной и восточной границах края вспыхнули беспорядки среди местного мусульманского населения…» В этой записке можно увидеть очень консервативного деятеля, защитника устоев империи, почти реакционера.

Итак, в 1880-1890-е гг. Наливкин максимально приблизился к тем центрам, где вырабатывалась политика управления Туркестанским краем, и мог влиять на эту политику. При этом, что выглядит парадоксальным, но вполне закономерным, востребованность Наливкина с его прогрессистской и даже либерально-народнической позицией и хорошим знанием местных реалий совпала с ужесточением колониального режима. Изучая на протяжении многих лет роль ислама в жизни туркестанских туземцев, Наливкин пришел к выводу, что религия и «духовенство» оказывают негативное влияние на местное общество, сдерживая его развитие. Такая оценка лучшего знатока туземного быта полностью совпадала с провозглашенной Духовским новой политикой противодействия исламу.

Зададимся вопросом: подпадает ли деятельность Наливки-на в колониальной администрации в Туркестанском генерал-губернаторстве под саидовское определение «ориентализма»? Отвечу словами его современника – Ю.О. Якубовского, который в своем панегирическом очерке о Наливкине писал: «…Его, без преувеличения, можно назвать одним из настоящих завоевателей Туркестана. Этому завоеванию, замирению и устроению он способствовал не столько оружием, сколько пером и тесным общением с туземцами, изучая среди них язык, быт и историю края, и этим он сделал больше, чем то, что могли сделать пушки и пролитая кровь…»[100]

Кризис ориентализма?

Что же случилось с Наливкиным в 1906–1907 гг.? Как считает Д.Ю. Арапов, он «резко ушел “влево”»[101]. Почему это произошло? Как иначе сформулировал этот вопрос «старый туркестанец» Г.П. Федоров, лично знавший Наливкина, «как он мог оставаться вице-губернатором [в Ферганской области в 1901–1904 гг. – С. А.], будучи социалистом, или по каким соображениям он мог променять красную подкладку на красную гвоздику?»[102]. Федоров – и, видимо, многие бывшие сослуживцы Наливкина – был искренне поражен, что «этот добродушный, благожелательный человек, этот всегда аккуратный и исполнительный чиновник, этот лояльный [курсив мой. – С.А.] гражданин» вдруг стал социал-демократом, противником и яростным критиком власти[103].

Налицо кризис, который произошел в политических взглядах Наливкина[104]. Какими были его проявления?

Наливкин с большим воодушевлением принял перемены 1905 г. и активно включился в политическую жизнь. В июне 1906 г. не пожилой еще генерал по собственному прошению ушел в отставку. В 1907 г., как я уже упоминал, он стал депутатом «левой» II Государственной Думы и примкнул к радикальной и довольно многочисленной фракции социал-демократов. В своих предвыборных выступлениях Наливкин был весьма категоричен: «…Я – дворянин и поэтому иду в Думу для того, чтобы отречься от своего дворянства. Россия должны стать демократическим государством, служащим народу, не сословиям и кастам. Я – солдат и иду в Думу, чтобы приняться за прежнее свое дело – войну, войну с теми, кто давит и гнет народ, войну за народное благо и народную свободу…»[105]Правда, добавляя при этом, что «…война, какова бы она ни была, есть самое ужасное и отвратительное явление в жизни людей…»[106]. Газеты того времени называли Наливкина «старым оппозиционером местной администрации» и «крайним левым»[107].

II Государственная Дума просуществовала недолго и уже 3 июня 1907 г. была распущена Николаем II. Однако Наливкин успел публично выступить на одном из ее заседаний с крайне резкой, левой речью о российском правосудии[108]. Это выступление удивило и разочаровало многих туркестанцев. Как писал Бартольд, «…вместо того, чтобы воспользоваться своим исключительным знанием Туркестана на благо этого края, [Наливкин] произнес ничем не оправдываемую оскорбительную речь против русских судебных деятелей…»[109]. От Наливкина ждали, что он попытается обратить общественное мнение на проблемы Русского Востока, а он сам как будто о Востоке забыл. Логика поведения одного из самых известных востоковедов и туркестанцев явно противоречила ориенталистскому взгляду!

Свои изменившиеся убеждения Наливкин сформулировал в неопубликованной рукописи «Мое мировоззрение», которая датируется 1908 г.[110] Анализируя ее содержание, Лунин писал: «…На первый взгляд читателя подкупают некоторые места рукописи… говорящие о вступлении человечества в “фабричный период”, о приближении эры социализма, которая “освободит человека от рабства у «золотого тельца», у кумира собственности” и т. п. На самом же деле рукопись оказывается густо пропитанной идеологией толстовства, и ход рассуждений Наливкина сводится в основном лишь к мечтам о некоем расцвете “свободного индивидуализма”, об отказе людей от “имущества, которым они могут не обладать”, от следования “стезей наживы”, об их переходе к праведной жизни по принципу “все мое ношу с собой”, ибо всякое лишнее имущество “отнято или украдено у неимущих”, к рассуждениям о “преступлении и наказании” в духе философии “непротивления злу”, к абстрактной вере в торжество “добра и справедливости” и т. д.»[111]

«Мое мировоззрение», которое, кстати, развивает и продолжает многие темы лекции 1882 г., действительно производит странное впечатление. Исходя из тезиса о том, что «мировая материя проникнута мировой силой, мировой энергией, являющей собой основное свойство этой материи», Наливкин выстраивает довольную сложную цепочку умозаключений, которая должна объяснить тотальность и беспристрастность законов природы, с одной стороны, и необходимость-неизбежность вполне определенных социальных порядков и нравственных установлений – с другой. Подробные морализаторские рассуждения на самые разнообразные темы (о чистоплотности, умеренности, трудолюбии, аскетизме и пр.) легко уживаются с утверждением, что «каждое добро, будучи всегда относительным и условным, приводит в конце концов к относительному же злу, и наоборот». Доказывая закономерное вступление человечества в эпоху социализма, автор в то же время обращается к себе: «…Не отдавай резкого предпочтения никакому учению, никакой теории, никакой религии. Все они вышли из рук человека, все они не более как преходящие формы, а потому все они, в целом, а не в обломках, чем старше, тем сильнее распространяют яд трупного разложения…» Провозглашая свои оппозиционные политические предпочтения, он призывает: «…не будь рабом идеи или учения. Поэтому не принадлежи ни к какой секте, ни к политической, ни к религиозной, ибо каждая секта есть религия, а каждая религия есть секта, а сектантство развивает в человеке фанатизм, омрачающий его рассудок…» «…Ничем не дорожа, ни пред чем не преклоняясь и ничего не превознося, – пишет Наливкин, – человек получает возможность ничего особенно упорно и страстно не желать, ничем особенно не огорчаться и ничему особенно не радоваться, что, в свою очередь, открывает пред ним новый горизонт личной, ни для кого не опасной, никому не вредящей свободы…»[112] Наливкинский социализм нес на себе отпечаток не столько толстовства, как утверждает Лунин[113], сколько модного в свое время ницшеанства.

В этих отвлеченных рассуждениях заложены и те принципы, которые стали определять новый взгляд Наливкина на имперскую политику. Один из таких принципов, например, гласит: «…культурный человек не совершеннее некультурного, а лишь более последнего приспособлен к условиям переживаемого им культурного времени… Равным образом и сама культурность не совершеннее и не лучше некультурности, ибо и та, и другая являют собой не более как результат воздействия совокупности всех условий культурного и некультурного времени, разных эпох существования человечества, подобных эпохам геологическим, из коих ни одна ни лучше, ни хуже другой…»[114] Эволюционистская аргументация, основанная на фатальности происходящих перемен и безразличии к конкретным формам культуры, приводит к заключению, что все эти культурные формы равноправны и одинаково преходящи. За чем следует отрицание отношений соподчиненности между разными культурами.

Непосредственно к теме имперской политики Наливкин обратился в серии статей, опубликованных в «Русском Туркестане» в июне-июле 1906 г., некоторые из них я уже упоминал ранее. Эти статьи, как и сочинение «Мое мировоззрение», возвращают нас к лекции, прочитанной 30 лет тому назад на военном собрании в г. Намангане[115]. И не только потому, что в них изложены воспоминания о 1870-х гг., но и потому, что главной темой публикаций стала опять война и войска. В 1906 г., имея перед глазами унизительный опыт Русско-японской войны, который, судя по всему, он оценивал очень резко и болезненно, социалист Наливкин полностью переосмысливает и меняет свои прежние убеждения начала 1880-х гг.

В статье «Несколько слов о завоевательной политике» отставной генерал пишет: «…ныне никаких оправданий этих нападений [завоевательных войн. – С. А.] нет и не может быть, невзирая на разглагольствования дипломатов о культурных, якобы, миссиях народов, разбойничествующих, но считающих себя все-таки культурными…»[116] Автор повторяет свои рассуждения о политической смерти и исчезновении отдельных народов из-за «крайней некультурности» и «недостаточной наследственной культуроспособности», но уточняет их: «…народы, создавшие раньше относительно высокие цивилизации и затем отошедшие ко сну, к состоянию необходимого для них покоя, отдохнув в достаточной мере и пробуждаясь постепенно, всегда в большей или меньшей мере имеют шансы на новый период бодроствования, на новый период культурной жизни, ибо внутри себя они носят уже наследственные потенциальные задатки культурной жизнеспособности…»[117] Дальше – больше. Наливкин раскритиковал «европейскую цивилизацию» за построение здания, которое поражает своей «вычурностью» и «неконструктивностью», «алчной погоней за внешним блеском», которая ведет к «нравственной распущенности», к «истощению нравственной, нервной силы». По мнению автора, Европа ворвалась в мир Востока, стала «бесцеремонно будить и тормошить», «нагло требуя отвечать на бесконечные вопросы», стала силой насаждать европейскую культуру, что привело к «озлоблению» мусульманского Востока против европейской цивилизации и неизбежному «тяжкому реваншу» под знаком «могучего и жизнеспособного ислама». «…Мусульманство… не замедлит выдвинуть из своих недр то или другое подобие Японии…»[118]

Наливкин повторяет почти один к одному все свои тезисы, изложенные в записке 1899 г., но вывод делает абсолютно противоположный – европейская цивилизация должна отступить, отказаться от своей мессианской идеологии, признать другие цивилизации равноправными себе, направить свою энергию на собственную внутреннюю трансформацию. По форме это все еще ориентализм, который апеллирует к «Европе» и «Востоку» как отдельным мирам и использует имперские метафоры «сна» и «пробуждения». По содержанию же это попытка по-новому интерпретировать взаимоотношения «Европы» и «Востока», направить взгляд с границ «европейской цивилизации» на его центр [119].

Итак, генерал и активный деятель имперской власти становится социалистом, чье мировоззрение представляет собой довольно хаотическую смесь либерально-социалистических и ницшеанско-толстовских идей. Переосмыслил ли Наливкин свое представление о роли России в Средней Азии?

Я уже упомянул вышедшую в 1913 г. книгу «Туземцы раньше и теперь». Написана она была, по словам автора, в первой половине 1905 г., т. е. до появления Манифеста Николая II, по просьбе туркестанского генерал-губернатора Н.Н. Тевяшова и представляла собой первоначально своего рода обращение к царскому чиновнику. В тексте книги можно обнаружить самые разные ипостаси Наливкина.

Наливкин-колонизатор отмечает положительные результаты русского завоевания – прекращение междоусобиц и водворение относительного порядка, ознакомление туземцев с основами русской «гражданственности и культуры». Наливкин упоминает почту и телеграф, которые производили «неотразимое впечатление», казначейства и банки, суд, введение выборного начала и реорганизацию податного дела, повышение материального достатка населения, развитие экономики, освобождение от древнего домостроя, возможность ездить по миру. Все это пробило брешь в стене, отделявшую «полусонный, замкнутый мирок от неугомонно-шумного мира европейской цивилизации»[120]. В этой части рассуждений прочитываются ориенталистские представления. Но Наливкин-социалист идет дальше – он показывает и негативную сторону. Мужчины шли в «открывшиеся нами питейные заведения» и спивались там, женщины «охотно шли на содержание к русским» [121]. В этом автор видел не саму «свободу», а ликование «раба, почуявшего свободу». Наливкин пишет о взяточничестве и продажности русских чиновников, в том числе самых высокопоставленных, об «этнографическом завоевании» (т. е. переселении русских), которое превратилось в насильственное отбирание земли у туземцев. Наливкин говорит и о продажности народного суда, и утрате авторитета русского суда, о возрастании повинностей.

Наливкин-колонизатор откровенно пишет о попытке «возможно широкого распространения среди туземцев знаний русского языка, русской грамоты и др. предметов нашего школьного преподавания», за которой прятались «смутные и тщательно маскировавшиеся негласные надежды на возможность русификации туземного населения»[122]. «Большинство интеллигентных русских людей» были «искренне убеждены» в необходимости распространения знаний государственного языка среди «инородцев» и верили, что русификация туземцев вполне возможна. Наливкин-социалист признается, что «нравственные» результаты «практики» русско-туземных школ были «очень скверные»[123].

Наливкин-социалист беспощадно критикует имперскую практику и расхожие «знания» о туземцах. Русские, по его мнению, не хотели ничего знать о жизни местного населения, не изучали их языки, «пытались в своих канцеляриях решить административное уравнение с тысячью неизвестных»[124], довольствуясь «противоречивыми восклицаниями» «самозваных знатоков»[125]; «…мы постепенно привыкли к нему, привыкли думать, что все-таки кое-что знаем и смыслим… и чем дальше, тем все больше и больше запутывались в хаосе, возникшем на почве наших собственных – невежества, малой культурности и самомнения…»[126]. Наливкин-социалист видит и «другую сторону». Он пытается анализировать, какие представления о русских были у туземцев, как туземцы изучали русских. Наливкин вновь, как и в записке 1899 г. (повторяя ее отдельными кусками), говорит о «пробуждении» панисламизма, который, «протирая глаза после многовековой спячки», собирается противостоять «христианской (европейской) культуре». Однако в отличие от той своей записки, в которой он предлагал после Андижанского восстания 1898 г. увеличить количество войск в Туркестане, Наливкин пишет: «…Мы много говорили и писали об идущих и не идущих к делу вещах: о косности туземцев; о мусульманском фанатизме; о происках Англии и Турции; о панисламизме; о неблагодарности туземцев, якобы облагодетельствованных Россией; о чрезмерном, якобы, увеличении народного благосостояния, дающего возможность туземцам заниматься не общеполезными делами, а разными глупостями; о необходимости держать туземное население в ежовых рукавицах, и т. д. Мы договорились и дописались даже до таких нелепостей, как необходимость время от времени, периодически, проходить по краю с огнем и мечом, дабы производить на полудиких азиатов должное впечатление…»[127] Главная, «наиболее существенная» же причина восстания – «тяжкие, хронические недуги нашей официальной жизни»[128].

Совершенно новая мысль Наливкина-социалиста: главное в преобразовании «туземного» мира – преобразовать самих себя! Наливкин не стесняется писать: «…Таким образом, отрешившись от наших обыденных, иногда несколько узких и не совсем правильных взглядов на способ оценки чуждых и несвойственных нам форм общественной и иной жизни, мы должны будем признать, что ко времени завоевания нами Туркестанского края туземное, сартовское общество стояло уже на относительно высокой ступени общественности и культурности…»; Наливкин увидел в этом обществе свои «идеалы» и даже элементы «либерализма»[129], по его мнению, во многих отношениях «эти полудикие азиаты» были «неизмеримо культурнее нашего народа»[130]. Чтобы выйти из тупика взаимного недоверия и отчуждения, Наливкин-социалист предлагает «забыть старые счеты» и «дружно, весело, рука об руку идти далее по широкому пути общечеловеческого прогресса и обнечеловеческого единения»[131].

Весь ход рассуждений в книге «Туземцы раньше и теперь» основан, вне всякого сомнения, на антиориенталистской логике, хотя, конечно, в авторском словаре все еще сохраняется ориенталистская лексика. Последняя большая работа Наливки-на – это признание кризиса ориентализма, т. е. признание того, что попытки обрусения туземцев, в смысле привития им русской (европейской?) культуры и русской гражданственности, потерпели неудачу.

Наливкин-социалист пытается перекодировать прежнюю ориенталистскую оппозицию «Европа / мусульманский Восток» в новую, антиориенталистскую оппозицию «эксплуататоры / пролетарии», видя в ней и подлинную причину конфликтов, и способ решения проблем. В 1906 г. в «Русском Туркестане» он опубликовал статью «Туземный пролетариат», которая еще раз увидела свет в 1917 г. – в «Туркестанских ведомостях»[132]. Туземный пролетариат («…Туземная беднота! Имя тебе легион…»), согласно Наливкину, – это отдельная социальная общность, не равная туземцам вообще[133], и именно она должна «играть немаловажную роль в грядущей жизни края»[134]. Завершает статью Наливкин пожеланием русским социалистам помочь туземному пролетариату с пока «недостаточно проясненным» сознанием «проснуться»[135]. Нетрудно заметить, что автор по-прежнему пользуется ориенталистской риторикой и воспроизводит прежнюю схему патронажа передовой русской культуры (социалистов) над отсталыми окраинами («непроснувшиеся» пролетарии). Но это уже вовсе не тот ориентализм, который оставлял за собой исключительное право говорить о «Востоке» и от имени «Востока», а антиориенталистская модификация ориентализма, которая предполагает объединение интересов русских социалистов и туземных пролетариев, их общую идентичность[136].

* * *

Необычная судьба Наливкина – вовсе не исключение в истории Русского Туркестана. Данный случай нельзя назвать «аномалией» в том смысле, как н. Найт оценивает В.В. Григорьева, хотя между двумя русскими востоковедами можно найти явные сходства. Пример Наливкина (да и Григорьева) как раз достаточно типичен. Значительное число туркестанских интеллектуалов, в том числе находящихся на государственной службе, сочувствовало идеям прогресса, конституционализма, либерализма и пр.[137] Какое-то их число поддерживало социалистические (не обязательно в марксистской интерпретации) или близкие к ним оппозиционные взгляды. Среди них было много бывших уастников революционного движения, неблагонадежных, находящихся под негласным надзором, кого власть ссылала или отправляла на окраины в надежде избавиться от опасного «элемента».

Определенное вольнодумство проникало и в самые верхи туркестанской власти. Военный министр А. Редигер в своих воспоминаниях описывает историю пребывания на должности туркестанского генерал-губернатора в 1906 г. Д.И. Субботича (сына сербского поэта и политика Йована Субботича), члена Военного совета и георгиевского кавалера. Назначенный в Туркестан в качестве человека, который должен был быть «твердым» и «даже жестоким», Субботич по приезде выступил с «крайне либеральной» речью и стал проводить весьма мягкую по отношению к левым политику. «…Нам и в голову не приходило, – писал Редигер, – что он может оказаться либералом и, если не крайне левым, то по малой мере “кадетом”… кому могло прийти в голову усомниться в этом отношении в старом и заслуженном генерале?..»[138]

Даже наиболее консервативная часть колониальной элиты позволяла себе вполне либеральные рассуждения о «прогрессе, основанном на науке и истинном просвещении»[139].

Скажу больше: некоторые реформы, которые власть проводила в Туркестанском крае, выглядели более либеральными, чем аналогичные преобразования в самой России. Аграрная реформа, которая фактически уничтожила крупное частное землевладение и передала землю без выкупа в наследственную собственность крестьян, напоминала «земельный передел», о котором грезили российские народники. Власть ограничила активность православной церкви и заняла относительно мягкую позицию по отношению к «туземным евреям», которые, в отличие от своих европейских собратьев, не были поражены в правах. Конечно, я упомянул эти примеры не для того, чтобы доказать, будто правительственная политика в Туркестане не носила имперского и подавляющего характера. Дело в другом. Российская власть ощущала себя на азиатских окраинах «Европой» (как это очень точно сформулировал Ф.М. Достоевский в своем дневнике) в гораздо большей степени, чем это она могла себе позволить в Центральной России, и в гораздо большей степени подчинялась логике прогрессистского мессианства, которое, как власти казалось, совпадает с имперскими интересами государства. Кроме того, власть смотрела на присоединенные территории как на «белый лист», на котором можно рисовать что угодно, и у нее были в большей степени развязаны руки для самых различных социальных экспериментов.

Вряд ли нужно доказывать или оспаривать тот факт, что цивилизаторская миссия, которой империя оправдывала свое завоевание Средней Азии, основывалась не только и не столько на идеологии подавления, уничтожения «низших» рас и народов (хотя, конечно, и она имела своих поклонников) или их христианизации и русификации, сколько – в какой-то момент – на идеологии просвещения и окультуривания «отсталых» обществ. Во второй половине XIX в. идея человеческого прогресса не только не вступала в противоречие с имперской политикой, но была ее составной частью, я бы сказал ее центральным нервом, поэтому успешная карьера человека с либеральными и даже народническими убеждениями, каковым был В. П. Наливкин, в административных структурах Туркестанского генерал-губернаторства не была чем-то странным. Известная доля романтизма и гуманизма вполне органично могла присутствовать в колониальной политике, придавая империи нравственные черты и компенсируя ее репрессивные действия[140].

Другими словами, превращение генерала Наливкина в товарища Наливкина оказывается не таким удивительным и неожиданным, как это кажется на первый взгляд. В политической и идеологической системе координат он, безусловно, довольно резко передвинулся из верхушки административной элиты в оппозицию. Но этот сдвиг стал результатом всего предыдущего опыта Наливкина в аппарате колониального управления[141]. Итогом карьеры человека, дослужившегося до чина гражданского генерала, стало разочарование в тех целях, которые ставила перед собой имперская власть в Туркестане, и в тех средствах, которые она использовала для их достижения. Туземцы, которых «законы природы» должны были заставить принять более высокую культуру, не только не желали изучать русский язык и приобщаться к российской гражданственности, но и все больше тяготели к исламу и к оппозиции по отношению к России. Вину Наливкина возложил на саму Россию и в ее лице – на всю «:европейскую цивилизацию», которая так и не смогла стать по-настоящему нравственным примером для туземцев, погрязнув в коррупции, невежестве и прочих пороках[142]. Вслед за этим последовал радикальный вывод о том, что субъектами взаимодействия в дальнейших прогрессивных преобразованиях должны быть не «Европа» и «Восток», отношения между которыми носят характер господства и подчинения, а социалисты и пролетариат, между которыми неизбежно подлинное партнерство[143]. Наливкин не только предложил разрушить представление о «Востоке» как едином целом, но и отказался от своей «европейской» идентичности, заменив ее на социалистическую идентичность.

У кризиса ориентализма в России были свои специфические причины. Это и неясное промежуточное положение Российской империи между «Западом» и «Востоком», и политический кризис устаревшего царизма, и проблемы экономической модернизации в аграрной стране, и пр. Перефразируя слова Ленина, можно сказать, что Россия была слабым звеном в цепи ориентализма. Однако в данной статье я стремился отметить прежде всего конфликты внутри самого ориенталистского дискурса. Поднятая на самый высокий уровень мера осознания цивилизаторской миссии русского человека неизбежно обнаружила противоречия ориентализма как идеи и практики, что, в свою очередь, должно было, видимо, столь же неизбежно привести к отказу от ориенталистского взгляда и к замене его альтернативной идеологической схемой. Получилось ли это у Наливкина или не получилось – другой вопрос. Но сама попытка преодолеть ориенталистский тупик была сделана и это заставляет нас посмотреть на ориентализм как на сложный, изменяющийся и даже способный к отрицанию себя самого «способ мышления».

Повесть о том, как поссорился Владимир Петрович с Федором Михайловичем и Георгием Алексеевичем…

Т.В. Котюкова

Дело Наливкин-Керенский

В воспоминаниях о деде Иван Борисович Наливкин отмечает, что биография его изобилует различными столкновениями и конфликтами. Наиболее крупных и имевших резонанс далеко за пределами Туркестана было три: столкновение с генералом М.Д. Скобелевым, главным инспектором училищ края Ф.М. Керенским и военным губернатором Г.А. Арендаренко. Все они были непосредственными начальниками Владимира Петровича. Но если свое отношение к деятельности генерала Скобелева Наливкин изложил в прижизненных воспоминаниях, то конфликты с Керенским и Арендаренко сохранили для нас архивные документы.

Но обо всем по порядку.

Федор Михайлович Керенский, отец будущего главы Временного правительства Александра Керенского, родился в 1842 г. в семье приходского священника Керенского уезда Пензенской губернии. Выйдя из стен Пензенской духовной семинарии, стал учителем приходской школы. По воспоминаниям А.Ф. Керенского, когда в результате изнурительного труда он сумел накопить достаточно денег, то поступил в Казанский университет, считавшийся одним из лучших в России[144]. Не чувствуя призвания к церковному служению, он посвятил себя педагогике и классической филологии. В 39 лет Федор Михайлович возглавил мужскую гимназию и среднюю школу для девочек в Симбирске.

В начале 1889 г. Керенский получил назначение в Туркестан на должность главного инспектора училищ края. За четырнадцать лет пребывания Керенского на этом посту к 1903 г. в Туркестанском крае насчитывалось 12 средних учебных заведений, 19 городских училищ, одно ремесленное училище, 80 русско-туземных школ и 800 медресе[145].

Прослужив в крае без малого 22 года, в 1910 г. Федор Михайлович вышел в отставку в чине действительного статского советника. Он не принадлежал к плеяде так называемых «старых туркестанцев», не был востоковедом, свою карьеру после окончания университета начинал в Европейской России. Возможно, потому его отношения с подчиненными складывались не всегда гладко. Наиболее отчетливо это проявилось в случае с Владимиром Петровичем Наливкиным и Николаем Петровичем Остроумовым[146].

В 1927–1928 гг. Остроумов по материалам своих дневниковых записей 1889–1910 гг. написал две работы мемуарного характера: «Общие замечания об учебно-административной деятельности Ф.М. Керенского как главного инспектора учебных заведений в Туркестанском крае»[147] и «Федор Михайлович Керенский. Третий главный инспектор училищ в Туркестанском крае»[148], которые дают представление о взаимоотношениях не только Керенского и Остроумова, но и других сотрудников учебного ведомства Туркестана. Характеристики Остроумова хлестки – «опытный службист», «в инородческом (мусульманском) образовании был некомпетентен». Последнее в «деле Наливкин-Керенский», будет иметь решающее значение.

Как личный докладчик туркестанским генерал-губернаторам всех распоряжений Министерства народного просвещения и представлений начальников учебных заведений в крае, он пользовался авторитетом и был властным руководителем, особенно при бароне А.Б. Вревском и генерале Н.А. Иванове. Как известно, немаловажным условием карьерного роста или карьерной устойчивости любого чиновника, является «расположение» вышестоящего начальства. По воспоминаниям сослуживцев, Керенский ревниво «ограждал» директоров училищ от прямого контакта с генерал-губернатором, хотя последний, по закону, являлся и главным начальником по учебной части в крае в том числе. Таким образом, в руках Керенского сосредоточилась власть, которая и не снилась его коллегам на аналогичных постах в других регионах империи[149]. Это обстоятельство также сыграет в «деле Наливкин-Керенский» свою не последнюю роль.

И, пожалуй, еще одну важную для нас деталь подметил Остроумов: у Керенского не было печатных трудов, кроме его студенческой работы об апокрифах в древней русской литературе. Вообще, в вопросах преподавания русской литературы и русского языка Федор Михайлович разбирался прекрасно, а вот с опытом французского правительства в Алжире и английского в Индии Керенский не был знаком и потому к «русской государственной задаче образования туркестанских туземцев относился пассивно, доверяясь ближайшим руководителям этого своеобразного дела, но позволял себе повертывать пресловутое дышло существующего закона в ту сторону, чтобы в итоге хорошо вышло, что, однако, не всегда достигалось»[150].

С самых первых дней своего управления учебными заведениями Туркестана Керенский откровенно выражал недовольство существующими в крае учебными порядками и кадровым составом. Возникший в 1894 г. конфликт Керенского с директором Ташкентской учительской семинарии М.А. Миропиевым[151] повлек за собой в том же году ревизию учительской семинарии и ослабил на некоторое время позиции Керенского.

В том же году достоянием общественности стала неприглядная история, произошедшая между Керенским и другим его подчиненным – инспектором мусульманских школ Владимиром Петровичем Наливкиным. Конфликт вызревал не один год, но неприятности, связанные с Миропиевым и приезд в Ташкент ревизоров, стали его катализатором.

В 1892 г. в «Журнале Министерства народного просвещения» за авторством Ф.М. Керенского вышла статья «Наши учебные заведения. Медресе Туркестанского края»[152]. Текст статьи был написан человеком, прекрасно разбирающимся в предмете. Таких «экспертов» в Туркестане было двое – Н.п. Остроумов и В.П. Наливкин. По манере и стилю коллеги даже за пределами края без труда узнали «руку» Наливкина, хотя имя последнего нигде в статье не упоминалось.

В это время Владимир Петрович был уже признанным и авторитетным знатоком края, вышли в свет его крупные научные труды, многие из которых были единственными и даже уникальными в своем роде. Так Н.Ф. Петровский [153], первый генеральный консул Российской империи в Кашгаре, в письме к видному чиновнику Министерства финансов Д.Ф. Кобеко[154] писал 16 ноября 1885 г. из Ташкента: «Глубокоуважаемый Дмитрий Фомич. Послал я Вам учебники – все, какие здесь были. Есть еще словарь Наливкина сартовского языка (интересный как материал, а не как словарь), изданный в Казани…»[155]

Ежегодно инспектора всех учебных заведений Туркестана представляли главному инспектору отчеты. Готовил их и Наливкин по конфессиональным мусульманским учебным заведениям (мактабам и медресе). Очередной такой отчет лег в основу статьи Керенского в 1892 г., но назвал Керенского «литературным вором» Владимир Петрович спустя два года – в 1894 г. Почему спустя два года? В результате проведенного нами исследования, это обстоятельство «дела Наливкин-Керенский» так и осталось для нас загадкой. Произошедший конфликт, как ни странно, не имел для главного инспектора училищ Туркестана никаких последствий. Видимо «расположение» главного начальника края барона А.Б. Вревского сыграло свою решающую роль, и Остроумов в своей оценке («опытный службист») оказался абсолютно прав.

Этой «неэтичной историей» заинтересовался граф К.К. Пален[156], проводя в 1909 г. ревизию Туркестанского края. В результате сенатской проверки на свет появилось около десятка томов «Отчетов», посвященных различным вопросам экономики и управления (переселение, горное дело, городское самоуправление, краевое управление и др.). Отдельного «Отчета», касающегося ситуации в сфере народного образования Паленом подготовлено не было, но в фонде ревизии, хранящемся в Российском государственном историческом архиве (РГИА), сохранилось дело с двумя докладами князя Константина Моисеевича Аргутинского-Долгорукова[157]. Первый посвящен в целом анализу ситуации в сфере образования в Туркестане[158], а второй – «делу о столкновении между инспектором народных училищ Ферганской области В.П. Наливкиным и главным инспектором училищ Ф.М. Керенским»[159].

Князь в 1895–1900 гг. был директором Ташкентского реального училища. Он, так же как и Наливкин, работал под руководством Керенского. И, так же как Остроумов, оставил о Федоре Михайловиче отзыв нелестного содержания, как о «человеке характера властного, притом лживого и крайне неразборчивого в средствах»[160]. Непосредственным свидетелем конфликта Аргутинский-Долгоруков не был, но лично был знаком с обоими «фигурантами дела». В 1909 г. он жил в Варшаве. У него удивительным образом сохранились важные документы, проливавшие свет на историю пятнадцатилетней давности.

В 1894 г. ревизию Ташкентской учительской семинарии проводил тайный советник Кирилл Петрович Яновский[161], попечитель

Кавказского учебного округа. Он не ограничился расследованием инцидента между Керенским и Миропиевым и решил также разобраться с «делом Наливкин-Керенский». Копии отчетов ревизии Яновского и собранные им материалы, в том числе рапорты и докладные записки Наливкина, в которых он обличал самоуправство и некомпетентность Керенского, и ответы последнего на выдвигаемые обвинения, каким-то образом оказались в личном архиве Аргутинского-Долгорукова. Все это князь собрал, проанализировал, добавил личных впечатлений, и получился документ, который позволяет нам лучше проникнуть в детали «дела Наливкин-Керенский». При его внимательном изучении становится понятно, что история с плагиатом уходит на второй план, и, возможно, Наливкин так и не дал бы этому обвинению против Керенского «законного хода», если бы не целый ряд грубейших нарушений и злоупотреблений служебным положением со стороны главного инспектора училищ Туркестанского края, бросавших тень на безупречную репутацию Наливкина.

Доклад по делу о столкновении между инспектором народных училищ Ферганской области В. П. Наливкиным и Главным инспектором училищ Ф.М. Керенским князя К.М. Аргутинского-Долгорукова

Тайный советник Яновский в своем отчете по обозрению училищ г. Ташкента донес министерству, что хотя г. Наливкин был настолько деликатен, что не заявил ему своей жалобы, но до сведения его дошло, что г. Керенский задерживает представления г. Наливкина и не дает им должного движения. По отзыву тайного советника Яновского, такое отношение к работе человека, заслуживающего всякой поддержки, вредит делу и водворяет нежелательные какие-то личные отношения и счеты.

Из имеющихся налицо документов видно, что г. Наливкин после неоднократных письменных представлений и словесных объяснений, в средних числах декабря 1894 г. доложил г. Керенскому, что «дальнейшее оставление без движения его представлений может однажды привести к весьма нежелательным результатам». К такому резкому объяснению г. Наливкин был вынужден, помимо интересов службы, еще и необходимостью оградить свою честь, ибо оставленные управлением округа без движения его представления, в числе коих имелись касающиеся разных денежных злоупотреблений на значительную сумму, подавало повод к возникновению среди мусульман несправедливых обвинений в покрытии им этих преступных деяний из корыстных видов. После этого г. Керенский предложением от 10 декабря 1894 г. предписал г. Наливкин доставить список неисполненных управлением округа рапортов его.

При рапорте от 15 декабря г. Наливкин представил список 24 наиболее важных рапортов его из числа оставшихся продолжительное время (за исключением двух, представленных 10 декабря) неисполненными. Результатом этих объяснений было исполнение г. Керенским 8 из упомянутых рапортов 14 декабря, одного 15 декабря и двух 16 декабря, одного – 24 декабря и одного – 26 декабря, а остальные были исполнены в следующем, т. е. 1895 г. Исполнениями этими г. Наливкин остался недоволен, равно как и дальнейшим отношением г. Керенского к его последующим представлениям, и, как видно из объяснения г. Керенского, в представлении г. Главному начальнику края[162] от 12 августа 1895 г. за № 1797, 10 июня сего года «в самых резких угрожающих выражениях высказал ему недовольство им и засим в письменной жалобе обвинил его в служебной неисполнительности». Далее и.д. Туркестанского генерал-губернатора 16-го же июня передал ему перечень рапортов г. Наливкина, на которые, по словам последнего, не последовало ответов, прося дать им объяснения. По представлении этих объяснений генерал-лейтенант граф Ростовцев[163], по словам г. Керенского, объявил ему словесно, что он находит данные объяснения совершенно достаточными. Инспектор Наливкин подал генерал-лейтенанту графу Ростовцеву рапорт от 21 июня за № 825, в котором он жалуется на неправильное действие по службе г. Керенского по отношению к нему, Наливкину, и просит таковой рапорт представить в Министерство народного просвещения, если со стороны его сиятельства не встретится к тому препятствий. По тому рапорту, по словам г. Керенского, объяснений от него не было потребовано, и на нем рукой его сиятельства 27 июня 1895 г. положена следующая резолюция: «Ввиду разъяснений, представленных г. Керенским, рапорт оставить без движения».

Вслед засим, при рапорте от 5 июля за № 871, г. Наливкин препроводил в Департамент народного просвещения копию упомянутого выше рапорта за № 825, по объяснению его, «единственно с тою целью, чтобы безупречная до сего времени деятельность не подвергалась когда-либо каким-либо нареканиям перед Министерством народного просвещения». Ввиду сего г. министр народного просвещения[164], предположением от 5 августа за № 16874, просил г. исправляющего должность Туркестанского генерал-губернатора уведомить, «какие распоряжения сделаны его сиятельством по поводу означенного рапорта Наливкина за № 825», и на это генерал-лейтенант граф Ростовцев донес министерству, что ввиду представленных г. Керенским разъяснений дело оставлено без движения, а ввиду истребованных г. генерал-губернатором от г. Керенского по телеграфу объяснений представленное последним объяснение, равно как и рапорт Наливкина, находятся в рассмотрении г. генерала-губернатора. По сему ныне Министерство народного просвещения ожидает отзыва Его Высокопревосходительства.

По получении г. туркестанским генерал-губернатором сведений об упомянутых выше жалобах г. Наливкина Его Высокопревосходительство изволил телеграммой от 4 августа просить генерал-лейтенанта графа Ростовцева «сообщить заключение по жалобам Наливкина на Главного инспектора училищ». Граф Ростовцев телеграммой от 5 августа донес: «нахожу действия Главного инспектора неодобрительными нравственно и парализующими служебную энергию подчиненного».

Следует заметить, что этот отзыв графа Ростовцева последовал почти спустя два месяца после положенной его сиятельством резолюции на рапорт г. Наливкина об оставлении такового без движения и после того, как оставшимся без исполнения представлениям г. Наливкина было, по распоряжению графа Ростовцева, дано должное направление. Из этого явствует, что граф Ростовцев оставлял «без движения» собственно вопрос о неправильных служебных действиях г. Керенского, полагая, по известным его сиятельству соображениям, более удобным решение этого дела предоставить усмотрению г. Главного начальника края. По получении означенной телеграммы графа Ростовцева г. Главный начальник Туркестанского края изволил телеграфировать г. Главному инспектору училищ: «Прошу по всем жалобам Наливкина прислать мне ваши подробные объяснения».

Ныне г. Главный инспектор в представлении от 12 августа за № 1797 дает рассматриваемые ниже объяснения.

В первом пункте своего рапорта от 21 июня за № 825 Наливкин доносит, что он «получил совершенно официальное заявление о том», «что часть вакуфного имущества Ташкентского медресе Ходжа Ахрар Вали[165] была незаконно продана частным лицам за 1200 рублей и деньги эти присвоены старшим мударрисом и старшим аксакалом о чем и донесено было г. Главному инспектору рапортом от 1 февраля 1891 г. за № 4 с просьбой принять меры к удовлетворению поступившего к нему ходатайства мулл о возвращении медресе означенных денег». По объяснению г. Наливкина, это ходатайство «никакого законного движения не получило: рапорт не был внесен в Попечительский комитет; по нему, насколько ему известно, не делалось письменного доклада г. Главному начальнику края, а лишь спустя почти 4 года, после повторения рапортом от 1 октября 1894 г. за № 1575, г. Главный инспектор училищ предписанием от 14 декабря за № 2879 предложил г. Наливкину обратиться в Сырдарьинское областное правление».

По объяснению г. Главного инспектора по этому пункту, г. Наливкин в данном случае поступил неправильно, ибо обнаружил преступление, чего, по мнению г. Керенского, г. Наливкин не имел права делать. Оставляя вопрос о том, имел ли г. Наливкин право обнаруживать преступные деяния, имевшие последствием расхищение имущества, принадлежащего вверенному его управлению учебному заведению, нельзя не указать на то обстоятельство, что г. Наливкин не «обнаруживал» преступление, а сделал донесение на основании формального заявления его подчиненного об упомянутом преступлении. Г. Наливкин не имел права не принять заявления его подчиненного об упомянутом преступлении.

Г. Керенский знал, что оставленние им без движения этого донесения г. Наливкина влекло за собою распространение среди туземного населения толков о том, что якобы г. Наливкин покрывает это дело из корыстных видов. Ввиду ст. 267 Положения об управлении Туркестанским краем г. Главный инспектор обязан был тогда же войти в сношение с Сырдарьинским областным правлением о принятии необходимых по этому делу мер. Хотя г. Керенский и доносит, что до получения им разъяснения Совета туркестанского генерал-губернатора по вопросу о том, имеют ли областные правления право принимать соответствующие меры к устранению обнаруженных злоупотреблений по управлению вакуфами, он не знал, как поступить с данным вопросом, но это объяснение едва ли возможно считать удовлетворительным, ибо, во-первых, он мог возбудить своевременно ходатайство о разъяснении встреченного недоразумения, а во-вторых, получив это разъяснение в марте месяце, не следовало во всяком случае откладывать исполнение бумаг до декабря, когда оно последовало лишь после настояния г. Наливкина. Что касается заявления г. Наливкина о том, что этому делу не было сделано письменного доклада г. Главному начальнику края, то такого г. Керенский не опровергает, но упоминает лишь о словесных докладах Его Высокопревосходительству. Столь важное дело, казалось бы, требовало письменного доклада либо испрошения резолюции Его Высокопревосходительства, тем более что г. Керенский встречал недоразумения при решении этого дела.

В пункте 2-м своей жалобы г. Наливкин пишет следующее:

«На основании инструкции в конце 1890–1891 учебного года при рапорте от 12 июня за № 22 мною был представлен Главному инспектору училищ отчет о состоянии туземных медресе Сырда-рьинской области, заключающий в себе кроме подробных статистических сведений о медресе этой области еще и подробнейшее описание всего вообще быта туземных медресе как в педагогическом, так равно материальном и в иных отношениях. Этот отчет, равно как и последующие мои отчеты за 1891 гражданский год, за 1893–1894 учебный год, за 1893 гражданский год и за 1894 гражданский год, не вносился в Попечительский комитет и до сего времени остался не представленным в Министерство народного просвещения. По всем вышеперечисленным отчетам никаких распоряжений и замечаний не последовало, невзирая на то, что в заключительной главе каждого указывался ряд таких мероприятий, которые, по моему мнению, должны были бы считаться совершенно необходимыми.

Вместе с тем в 1892 г. в ноябрьской книжке журнала Министерства народного просвещения появилась статья Ф.М. Керенского “Медресе Туркестанского края”. Вся эта статья, за исключением 72 строк, принадлежащих перу Ф.М. Керенского, состоит частью из дословных, а частью из перефразированных выдержек, заимствованных из моих трех первых отчетов, причем в означенной статье не только не упоминается мое имя, но даже не сказано, какими именно официальными сведениями пользовался Ф.М. Керенский (см. начало статьи).

Ввиду того, что в данном случае Ф.М. Керенский действовал не как Главный инспектор училищ, а как совершенно частное лицо, как случайный сотрудник журнала, вышеупомянутый поступок его должен считаться плагиатом, деянием, предусмотренным законом».

Г. Керенский по этому пункту жалобы пишет, что означенные четыре отчета за учебные годы, т. е. те из двух, из числа которых он составил напечатанную в журнале Министерства народного просвещения статью, не были представлены в министерство, «так как представление их никакими инструкциями не требуется». Между тем на основании циркулярного предложения г. министра народного просвещения от 12 сентября 1884 г. представление этих отчетов вместе с заключением окружного начальства обязательно, и г. Керенский, руководствуясь этим циркуляром, отчеты двух других инспекторов училищ представлял ежегодно. Что касается неисполнения мероприятий, предлагавшихся г. Наливкиным в своих отчетах, то это подтверждает и сам г. Керенский, ибо говорит, что «мероприятия проводились в исполнение по особым каждый раз и по каждому делу рапортам инспектора».

По поводу обвинения г. Наливкиным г. Керенского в плагиате последний пишет следующие: «Вследствие состоявшегося 2 ноября 1890 г. распоряжения коллежским советником Наливкиным были представлены в Управление учебными заведениями “Сведения о состоянии туземных медресе Сырдарьинской области в 1890–1891 гг. и Ферганской – в 1891–1892 г.” Располагая главным образом этими сведениями и ознакомясь сверх того с делом о предполагавшемся в 1871 г. преобразовании одного из ташкентских медресе в училище для обучения туземцев по-русски, а также имея несколько заметок, сделанных мною при личном осмотре медресе в Самарканде, Ташкенте, Туркестане, Хиве и Бухаре, я счел нужным напечатать вышеуказанную статью в журнале Министерства народного просвещения (ноябрь 1892 г.), в отделе “Современная летопись”, где обыкновенно печатаются извлечения из отчетов и другие сведения о состоянии учебных заведений. Сообщением в печати сведения о туркестанских медресе я, по долгу службы, желал содействовать уяснению вопроса о введении в них уроков русского языка. При этом в самом начале статьи мною заявлено, что сведения о медресе заимствованы, одни, наиболее подробные, – из официальных данных, другие – из частных сообщений, проверенных личным наблюдением.

Под официальными данными разумелись прежде всего “сведения” о медресе, представленные 3-м инспектором в Управление учебными заведениями. Указывать на то, какими именно официальными сведениями я пользовался или называть лицо, представившее их по служебной своей обязанности, я считаю излишним. Названной статьею предполагалось познакомить с туземной школой лиц, близко стоящих к учебному делу и к делу обучения туземцев, в частности. С этою целью мною лично представлены были Вашему Высокопревосходительству экземпляр означенной статьи, в коем указывалось на предполагаемое введение в медресе русского языка. Указанная статья имела до некоторой степени официальное значение. Поэтому исправляющий должность военного губернатора Сырдарьинской области статский советник Хомутов[166] прямо указывает на нее в своем отзыве от 6 июля 1893 г. № 6883 по вопросу об открытии русских классов при медресе. Несмотря на это 3-й инспектор народных училищ Наливкин, вознегодовав на меня за указанную статью, спустя почти три года по напечатании ее называет мой поступок плагиатом, деянием, предусмотренным законом. Такое название по меньшей мере неверно. Ибо плагиат есть присвоение чужой собственности в области литературы и искусств, когда писатель или художник выдает чужое произведение за свое.

Между официальными данными, представленными 3-м инспектором в Управление учебными заведениями, и произведениями литературы и искусств, а также между писателем или художником и в данном случае мною как должностным лицом, печатающим статью об учебных заведениях, общего ничего нет. Нет поэтому ни малейшего основания называть недостойным именем поступок, заключающийся в заявленном мною в самом начале статьи заимствовании для нее потребных сведений из официальных данных о состоянии училищ».

По поводу этого объяснения г. Керенского следует прежде всего заметить, что он не отрицает указания г. Наливкиным на то обстоятельство, что ему принадлежит лишь 72 строки из своей статьи, напечатанной в журнале, и что все остальное, по объяснению г. Наливкина, «состоит частью из дословных, а частью из перефразированных выдержек, заимствованных из трех первых отчетов» г. Наливкина. Что касается объяснения г. Керенского относительно осмотра медресе в Самарканде, Ташкенте, Туркестане, Хиве и Бухаре, то по сему предмету г. Наливкин в рапорте от 5 июля 1895 г. за № 871 доносит, что Ф.М. Керенский не имеет права утверждать это, ибо до появления статьи «Медресе Туркестанского края», он, как это ему достоверно известно, «имел случай лишь мельком видеть одно медресе в Хиве и одно или два – в Бухаре. После появления упомянутой статьи он посетил три больших медресе в Самарканде (всех медресе там 26) и еще позже, осенью 1893 г., одно или два медресе в Коканде (всех медресе там 36) в сопровождении заведующего Кокандской русско-туземной школой Васильева[167]. Что касается медресе, находящихся в Ташкенте, то ни в одном из них Ф.М. Керенский ни в качестве Главного инспектора училищ, ни в качестве исследователя быта в учебное время до сих пор не был».

Далее следует заметить, что в отделе журнала Министерства народного просвещения «Современная летопись» печатаются и оригинальные статьи, а по собранным в редакции сведениям, оказывается, что статья г. Керенского прислана как его личное произведение, а не как официальнее сообщение или извлечение из такового. Ввиду этого г. Керенскому уплачен за статью гонорар в размере 64 рублей, чего ни гг. попечителям, ни вообще другим должностным лицам ни за сообщения официального характера, ни за извлечения из таковых не платят.

По настоящему пункту жалобы г. Наливкина следует заметить также, что напечатанная г. Керенским статья и по своему внутреннему содержанию нисколько не походит на извлечения из официальных отчетов, печатаемые в журнале Министерства народного просвещения, и представляют собой весьма ценное этнографическое исследование. По поводу этой статьи г. попечитель Кавказского учебного округа[168] в конфиденциальном донесении г. министру народного просвещения от 28 декабря 1894 г. за № 9311 пишет следующее: «Статья имеет общий интерес и обличает в авторе знатока дела, но она целиком принадлежит перу г. Наливкина. Вся работа Ф. Керенского состояла в незначительной перестановке и в сокращении текста отчета г. Наливкина за 1890–1891 и 1891–1892 учебные годы, что легко можно усмотреть из сличения статьи Ф. Керенского с отчетами г. Наливкина. Пользуясь не только данными отчета, но и формою изложения г. Наливкина, взяв буквальный текст отчетов, Ф.М. Керенский ничем не указал на г. Наливкина. Такой поступок не соответствует ни литературным приличиям, ни положению г. Керенского и Наливкина. Естественно, статья Ф. Керенского произвела на г. Наливки-на и на его товарищей неблагоприятное впечатление».

В пункте 3-м рапорта за № 825 г. Наливкин жалуется, что он еще в отчетах за 1890–1891 гг. и 1891–1892 гг. (вошедших в статью Ф. Керенского) указывал на настоятельную необходимость упразднения крайне вредного и совершенно незаконного обычая купли и продажи келий в некоторых медресе. Независимо от этого об искоренении этого зла он ходатайствовал рапортами от 9 ноября 1892 г. за № 96, 8 мая 1893 г. за № 236 и 14 октября 1894 г. за № 1578. Помимо словесных ходатайств об исполнении этих рапортов г. Наливкин указывал на них также и в представленном 15 декабря 1894 г. г. Главному инспектору перечне рапортов, оставшихся неисполненными, но по ним до особого распоряжения генерал-лейтенанта графа Ростовцева, последовавшего вслед за истребованием от г. Главного инспектора объяснения по переданному графом 16 июня 1895 г. списку неисполненных бумаг, разрешения не последовало.

Г. Наливкин в рапорте от 5 июля 1895 г. за № 871 объясняет, что уже после подачи им г. и.д. туркестанского генерал-губернатора жалобы г. Главный инспектор училищ предписанием от 21 июня 1895 г. за № 1366 известил его, что по докладу г. и.д. туркестанского генерал-губернатора как вышеупомянутых так и некоторых других рапортов по тому же предмету его сиятельство сделал распоряжение об отмене обычая продажи келий.

Промедление г. Керенский объясняет тем, что «к этому важному вопросу необходимо было приступить исподволь», но почему не было об этих рапортах своевременного доложено г. Главному начальнику края, в объяснении ничего не сказано.

В пункте 4-м рапорта за № 825 инспектор Наливкин жалуется, что от 1 июля 1892 г. за № 57 он просил об утверждении представленных им правил к руководству при открытии инородческих училищ, но на это ответа до сих пор не последовало. Рапорт этот также вошел в список неисполненных бумаг, представленных г. Наливкиным г. Главному инспектору 15 декабря 1894 года. В объяснении по списку 15 декабря 1894 г. г. Керенский пишет, что исполнения по означенному рапорту последовали 6 июля 1892 г. за № 1430 и 17 июля 1895 г. за № 1559–1561, а в объяснении по списку, переданному графом Ростовцевым, г. Керенский относительно того же рапорта пишет следующее:

«Не было доклада потому, что необходимо было разрешить сперва вопрос о введении в медресе преподавания русского языка, ибо в правилах этих ставится условием при открытии училищ введение русского языка и другие подробности, требующие всестороннего обсуждения и соглашения с гг. военными губернаторами, коими даны были отзывы по введению русского языка почти отрицательные. Несмотря на это 17 декабря 1894 г. были заготовлены бумаги и мною подписаны, с препровождением проекта правил на заключение, но не отправлены в ожидании, пока ташкентская дума не ассигнует денег хотя бы на одно медресе для введения русского языка. В управу написано 30 марта 1894 г. за № 541 и повторено 15 августа 1894 г. за 1990, но отчета еще нет».

По поводу этого объяснения, независимо от противоречия в данных относительно времени исполнения бумаг, следует заметить: I) Правила следовало внести на рассмотрение Попечительского комитета, но этого не сделано, 2) относительно введения русского языка следовало бы проявить более энергии, 3) до введения этого языка следовало все-таки дать какие-либо правила и 4) о столь важном вопросе следовало представить доклад г. Главному начальнику края.

В пункте 5 рапорта за № 825 инспектор Наливкин объясняет следующее: «Шестого апреля 1894 г. мною было получено донесение старшего мударриса Кокандского медресе Дастурханчи о том, что из доходов от вакуфных имуществ этого училища мутаваллием последнего растрачено 4682 руб. 17 к. Об этом я донес Главному инспектору училищ рапортом от 8-го того же апреля за № 643, прося зависящих распоряжений Его Превосходительства о привлечении упомянутого мутаваллия к законной ответственности. Ввиду того, что в течение нескольких месяцев со стороны ученого начальства по делу о сей растрате никаких распоряжений и сношений с администрацией Ферганской области не последовало, старший мударрис без моего разрешения, на свой страх, обратился к начальнику Кокандского уезда, по распоряжению которого мутаваллий, совершивший растрату и был привлечен к законной ответственности».

По этому пункту жалобы г. Керенский никакого объяснения не дает, хотя пишет, что объяснения по этому пункту имеются в прилагаемом перечне рапортов инспектора Наливкина.

В пункте 6-м рапорта за № 825 г. Наливкин пишет: «Получив в декабре 1894 г. донесение старшего мударриса вышеупомянутого медресе Дастурханчи о том, что по производству расследования, мутаваллий уличен в растрате 4682 р. 17 к., я рапортом от 10-го того декабря за № 1819 имел честь просить ходатайства г. Главного инспектора училищ перед г. Главным начальником края об обращении упомянутых денег в фонд проектированного мною вакуфного капитала, проценты с которого могли бы употребляться на нужды туземных медресе, а главным образом на открытие при некоторых из них курсов русского языка.

На сей мой рапорт до сего времени никакого ответа или возражения не последовало, невзирая на то, что в январе текущего, 1895 г. состоялось разрешение г. туркестанского генерал-губернатора на учреждение вышеупомянутого капитала».

По этому поводу г. Главный инспектор объясняет, что 10 января 1895 г. за № 82 предложено г. военному губернатору Ферганской области[169] вытребовать эти деньги и внести их в Ташкентское казначейство для записи их в депозиты Главного инспектора. Но г. Керенский не объясняет, почему эти деньги было предложено внести в депозиты Главного инспектора, а не в специальные средства – в фонд запасного вакуфного капитала, а равно почему он не поставил инспектора Наливкина в известность о сделанных им распоряжениях.

В пункте 7-м рапорта за № 825 инспектор Наливкин пишет следующее: «Возбужденный мною вопрос об открытии при некоторых медресе курсов русского языка до сего времени не мог получить практического разрешения ввиду отсутствия денежных средств. Озабочиваясь изысканием последних, я получил между прочим сведения о том, что в 1876 г., вслед за занятием нашими войсками г. Коканда, там, по распоряжению русского начальства, была уничтожена основанная Худояр-Ханом даляиль-хана (школа, учебная программа которой исчерпывается заучиванием наизусть особых молитв, даляиль-и-хайрат, причем доходами вакуфных имуществ этой упраздненной школы, простирающимися до 4700 рублей в год, до сего времени незаконно пользуются бывшие преподаватели и мутаваллии упраздненной даляиль-ханы).

Ввиду этого рапортом от 10 мая 1894 г. за № 722 я просил Главного инспектора училищ ходатайствовать перед г. Главным начальником края о передаче упомянутых имуществ на законном основании в непосредственное заведование уездной администрации и об обращении доходов с этих имуществ на общие нужды туземного народного образования, а главным образом – на предмет открытия при некоторых медресе курсов русского языка. На этот рапорт до сего времени никакого ответа не последовало».

По этому пункту жалобы г. Керенский объясняет, что 15 декабря 1894 г. за № 2891 упомянутое представление г. Наливкина было препровождено г. военному губернатору Ферганской области на заключение для доклада г. Главному начальнику края, но ответа еще нет.

Следует заметить, что если г. Керенский признал необходимым предварительно доклада г. Главному начальнику края по сему предмету иметь мнение г. военного губернатора, то об этом последнему следовало писать своевременно, т. е. тотчас по получении рапорта г. Наливкина, а не спустя семь месяцев, да и то лишь после упомянутой выше угрозы со стороны г. Наливкина и представления им списка неисполненных бумаг. Независимо от того следует заметить, что, не получая от г. военного губернатора ответа более шести месяцев, надо было либо написать повторение, либо доложить г. Главному начальнику края. Ввиду же важности настоящего дела, казалось бы, правильно было об этом деле доложить г. Главному начальнику края по получении рапорта г. Наливкина, не входя ни в какие предварительные письменные сношения ни с кем.

В пункте 8-м рапорта за № 825 инспектор Наливкин заявляет следующее: «Поставленный вышеописанными отношениями Главного инспектора училищ к моим представлениям в положение, близкое к безвыходному, я позволил себе в декабре прошлого года устно доложить Его Превосходительству, что дальнейшее оставление без движения дел, подобных ходжа-ахрарскому, однажды может привести к весьма нежелательным результатам, и усерднейше просил дать ход хоть бы некоторым из находившихся в Управлении учебными заведениями моих представлений. Лишь после этого, предписанием от 10 декабря 1894 г. за № 2804, Главный инспектор училищ предложил мне представить перечень тех моих представлений, начиная с 1891 г., по коим до того времени никаких распоряжений не последовало. Перечень 24 таких представлений, помимо вышеперечисленных отчетов, был представлен мною при рапорте от 16 декабря 1894 г. за № 1843. Из числа рапортов, значившихся в этом перечне, двух в делах управления учебными заведениями совсем не оказалось, вследствие чего Главный инспектор училищ предписанием от 14 декабря 1894 г. за № 2880 потребовал от меня дубликаты этих представлений.

Позволяю себе ограничиться изложением вышеприведенных фактов, так как целый ряд других, менее крупных, не может уже иметь решающего значения при установлении взгляда на те особенности, которыми Главный инспектор училищ обставлял до сего времени ведение дел вверенной мне инспекции».

По этому пункту жалобы г. Главный инспектор делает следующее объяснение: «Озабочиваясь, чтобы рапорты 3-го инспектора не были перепутаны вследствие разнородности, сложности и спешности возбужденных им ходатайств, при трудности для чинов канцелярии Управления учебными заведениями вести делопроизводство по делам о мусульманских школах, я действительно потребовал для пользы дела представить в Управление перечень неисполненных рапортов с отзывом о том, какие из них за изданием к тому времени инструкции 3-му инспектору и старшим мударрисам не подлежали еще разрешению. При сем представляется означенный перечень 24 рапортов с указанием времени исполнения каждого из них. Исполнение нескольких рапортов, десяти из 24, замедлялось не по моей вине, а вследствие невозможности исполнить их скоро по самому характеру дел и по продолжительности письменных по этим делам сношений с военными губернаторами и с другими должностными лицами. К настоящему времени все эти рапорты исполнены.

Напрасно также г. Наливкин жалуется на мое требование от него двух дубликатов рапортов за №№ 55 и 56, укоризненно заявляя, что их совсем не оказалось в Управлении. Из приложенного к своей жалобе в копии моего требования за № 2880 он должен был видеть причину такого требования, именно: при моем докладе рапорты те были оставлены Вашим Высокопревосходительством у себя для передачи в генерал-губернаторскую канцелярию. В Управлении учебными заведениями требовались дубликаты.

Что касается заключительного указания в рапорте коллежского советника Наливкина на какие-то особенности которыми будто бы я обставлял до сего времени ведение дел его канцелярии, то и это указание лишено истины. Как доказательство позволяю себе представить подлинное письмо Наливкина от 7 декабря 1894 г. за № 1778 и в копии ответ мой на это письмо от 9 января 1895 г. за № 68. Между прочим я писал, что приносимые на него туземцами кляузные жалобы не должны его беспокоить и ослаблять его энергию, что и на будущее время он найдет во мне в деле упорядочения медресе всегдашнюю готовность действовать единодушно, помогать и поддерживать. Несмотря на это инспектор Наливкин после 6-летних вполне согласных и доброжелательных отношений между нами 10 июня сего года совершенно неожиданно и в самых резких угрожающих выражениях высказал мне недовольство мною и засим в письменной жалобе обвинил меня в служебной неисполнительности».

По поводу приведенного объяснения г. Керенского по 8-му пункту жалобы инспектора Наливкина можно заметить следующее.

1) Требование Главным инспектором списка неисполненных бумаг, дабы устранить возможность перепутать их, свидетельствует о беспорядках в его канцелярии.

2) Если действительно канцелярия Главного инспектора так завалена делами, что для выяснения, какие из входящих бумаг остаются неисполненными, является необходимостью в истребовании списка их от лиц, писавших эти бумаги, то едва ли представляются достаточными основания разрешать чинам канцелярии занимать по две и даже три должности. Секретарь Управления в то же время состоит, за особое вознаграждение, секретарем Попечительского комитета при учительской семинарии, занимает также должность и надзирателя этой квартиры. Помощник секретаря Сперанский занимает в то же время должность эконома при учительской семинарии, и лишь только второй помощник секретаря Глотов, недавно назначенный на эту должность, сколько известно, другой должности не занимает.

В видах облегчения канцелярии Главного инспектора установился в оной обычай препровождать г. генерал-губернатором циркуляры Министерства народного просвещения не в копиях одновременно во все подлежащие учреждения, а в подлиннике поочередно в каждое из этих учреждений с обязательством снять с этого циркуляра копию, а подлинный возвратить в канцелярию. Это влечет за собою излишнее замедление в делопроизводстве канцелярии Главного инспектора и неподлежаще обременяет подведомственные канцелярии учебных заведений и должностных лиц.

3) По бумагам, поименованным в перечне 15 декабря 1894 г., исполнения в 14 случаях из 24 помечены последовавшим днем представления списка г. Наливкина, кануном или следующими за представлением днями. Столь быстрое исполнение этих бумаг после произведенного г. Наливкиным давления свидетельствует, что исполнение их не представляло особых затруднений и могло иметь место в свое время. Часть остальных бумаг (6) вошедшая также и в список 16 июня 1895 г., исполнена лишь по приказанию генерал-лейтенанта графа Ростовцева. По некоторым бумагам окончательного решения и доселе нет.

4) Оставление г. Главным инспектором у г. генерал-губернатора бумаг для передачи Его Высокопревосходительством в свою канцелярию не освобождало г. Главного инспектора от обязанности узнать, какое дано движение этим бумагам и в случае оставления их без исполнения или замедления, в особенности ввиду непрерывных напоминаний г. Наливкина, принять меры к ускорению движения этих дел. О бумагах, оставленных у г. генерал-губернатора в 1891 г., г. Керенский вспоминает лишь в конце 1894 г., а именно 14 декабря, т. е. накануне представления ему г. Наливкиным упомянутого выше списка. Независимо того, ввиду признанной г. генерал-губернатором необходимости передать эти бумаги в канцелярию, г. Керенскому не следовало обременять Его Высокопревосходительство оставлением у него таковых, а следовало препроводить их от себя в канцелярию при отношении, во исполнение приказаний г. генерал-губернатора.

5) Тайный советник Яновский в конфиденциальном донесении в Министерство народного просвещения за № 311 заявляет, что «нельзя не пожалеть, что г. Керенский поступает по отношению к г. Наливкину не вполне правильно… Такое отношение к работе человека, заслуживающего всякой поддержки, вредит делу и водворяет нежелательные какие-то личные отношения и счеты».

Действительный статский советник

князь Аргутинский-Долгоруков

РГВИА. Ф. 1396. Оп. 1. Д. 337. Л. 47–57. Копия. Машинопись.

Дело Наливкин-Арендаренко

Эпизод 1

То, что произошло в 1904 г. между Владимиром Петровичем Наливкиным и Георгием Алексеевичем Арендаренко, с одной стороны – редкий случай, когда два винтика одного и того же административного механизма не просто не сработались, а один из них попытался посягнуть на святое – корпоративную этику и устои бюрократической субординации; с другой – даже после тщательного изучения сохранившихся архивных документов остается загадкой: действия, предпринятые Наливкиным, – это верность убеждениям или месть за конфликт, который, предположительно (а это лишь предположение, основанное на косвенных фактах), произошел много лет назад?

Делая попытку разобраться в этой человеческой истории, мы практически не располагаем «неформальными источниками» – мемуарами и воспоминаниями участников событий[170]. Все наше исследование построено на официальных документах – докладах и донесениях. Но даже они дают представление о нешуточном накале межличностной борьбы, порой с использованием эмоциональных и далеко не дипломатичных выражений, между военным губернатором Ферганской области и его помощником.

Тем не менее эта история осталась запечатленной в нескольких абзацах воспоминаний Георгия Павловича Федорова – управляющего Канцелярией туркестанского генерал-губернатора[171].

5 марта 1901 г. Высочайшим приказом по военному ведомству прежний помощник военного губернатора Ферганской области полковник Ф.Н. Васильев был назначен командиром 110-го пехотного Камского полка. Через год, став генералом, Васильев будет назначен начальником Азиатской части Главного Штаба, а в 1904 г. именно он приедет в край по поручению военного министра разбираться в конфликте между Наливкиным и Арендаренко.

Но это случится позже. А тогда, желая как можно скорее найти подходящего человека на освободившуюся должность, Туркестанский генерал-губернатор Н.А. Иванов, несмотря на желание отдать предпочтение кому-либо из опытных уездных начальников, не смог остановить своего выбора ни на одном из них. Поэтому принял решение назначить на пост помощника состоявшего при нем старшего чиновника особых поручений статского советника Николая Петровича Наливкина.

Наливкин служил в крае с 1871 г. В конце 70-х гг. XIX столетия по распоряжению генерал-адъютанта К.П. фон Кауфмана в Туркестане была учреждена комиссия для подробного исследования песков Ферганской области и борьбы с ними. В ее состав включили Наливкина. В 1881 г. комиссия была упразднена, а продолжение ее работы было поручено Кауфманом Наливкину единолично. Поводом к избранию последнего для выполнения этой работы послужило личное знакомство бывшего главного начальника края со статьями Наливкина по сельскохозяйственным вопросам и ходатайство военного губернатора Ферганской области генерал-лейтенанта А.К. Абрамова.

Самостоятельные работы Наливкина по изучению ферганских песков продолжались более двух лет, причем он числился на службе по вольному найму, получая 100 руб. жалованья в месяц. Результатом трудов стал обширный отчет, научная и практическая ценность которого справедливо характеризуется следующей выдержкой из донесения генерала Абрамова генерал-губернатору М.Г. Черняеву: «До настоящего времени исследованием песков Ферганской области занимался отставной есаул артиллерии Наливкин… Человек этот очень больших способностей, прекрасно развитой, образованный, с большой энергией и вообще очень даровитый и талантливый. Занимаясь исследованием песков, он представил о своих работах отчет весьма замечательный, как по массе труда, положенного им в это дело, так и по строго добросовестному полному и всестороннему изучению этого вопроса»[172].

В октябре 1883 г. по распоряжению генерала Черняева работы по исследованию ферганских песков были прерваны, а в июле 1884 г. Наливкин вновь поступил на государственную службу чиновником особых поручений к военному губернатору Ферганской области. В то время эту должность занимал генерал-майор Н.А. Иванов. Служба под началом генерала Иванова продолжалась недолго, так как вновь назначенный Туркестанский генерал-губернатор генерал-адъютант Н.О. Розенбах признал энергию и редкие (особенно в то время) познания Наливкина в «туземных наречиях» особенно ценными для образования и настоял на переходе его в ведомство народного просвещения. Николай Петрович подчинился этому требованию, несмотря на то, что, покидая службу по военному ведомству, он лишался весьма существенного для него права на эмеритальнуо, т. е. дополнительнуо, негосударственную, пенсию.

На новом поприще Наливкин также блестяще проявил себя. В это время правительство было крайне озабочено выработкой такого типа низшей школы для коренного населения, которая, с одной стороны, служа противовесом мактабам, с другой – не вызвала бы нежелательных подозрений относительно намерения русского правительства вторгнуться в сферу религиозных убеждений. Наливкин в качестве первого заведующего первой русско-туземной школой в крае (в Ташкенте. – Т. К.) выработал такой тип на практике.

27 марта 1901 г. Наливкин был назначен на должность помощника ферганского губернатора А.П. Чайковского. Но спустя несколько месяцев, в мае 1901 г., Чайковский получает новое назначение и покидает Туркестан. Новым губернатором Ферганской области становится генерал-майор Григорий Алексеевич Арендаренко.

Арендаренко родился в 1846 г. в Черниговской губернии. В 1863 г. окончил Полтавский кадетский корпус, а в 1866 г. – Михайловское артиллерийское училище. Участвовал в военных кампаниях 1866, 1875 и 1876 гг. в Туркестане.

Генерал Арендаренко по Туркестанскому стрелковому батальону был сослуживцем генерала А.Н. Куропаткина. И не просто сослуживцем. Их связывала серьезная дружба. Еще во времена К.П. Кауфмана Арендаренко поступил на службу по гражданскому управлению в Зеравшанский округ (позднее округ вошел в состав Самаркандской области). Занимая самостоятельную должность начальника отдела, Арендаренко вышел в отставку тотчас после административного объединения округа с Самаркандской областью в 1887 г., возможно, потому, что не мог примириться с тем, что из почти самостоятельного управляющего должен был превратиться в уездного начальника. Когда Куропаткин был назначен начальником Закаспийской области, он пригласил Арендаренко на службу и поручил ему управление очень серьезным пограничным с Афганистаном Мервским уездом. В 1899 г. Арендаренко был назначен генералом для поручений при командующем войсками Туркестанского военного округа.

Назначение Куропаткина военным министром также отразилось на карьерном росте Арендаренко, который получил место военного губернатора Ферганской области.

По воспоминаниям Федорова, Арендаренко был человеком неглупым, энергичным, опытным, прекрасно знакомым со Средней Азией. Но у него был один крупный недостаток: он был сильно влюблен в самого себя. Не признавая ничьего мнения, он считал свой авторитет непогрешимым. Будучи сам безупречно честным человеком, он считал, что всякий чиновник прежде всего – взяточник, и отталкивался от этого тезиса в своей внутренней политике. Он был нетерпим в своих отношениях к подчиненным, и вся область, за исключением двух-трех любимчиков, его ненавидела[173].

Вновь назначенному губернатору оставалось только с доверием отнестись к своему помощнику. Но Георгий Алексеевич желал видеть в своем помощнике только исполнителя своих распоряжений. На такую роль Владимир Петрович с его независимым характером не мог согласиться. Тем более что и закон предоставлял вице-губернатору известную самостоятельность[174].

С первых дней вступления Арендаренко в должность у него с Наливкиным установились натянутые отношения. Отношения эти, по воспоминаниям очевидцев, при ежедневных служебных встречах со временем перешли в открытую неприязнь[175]. Оба противника стали засыпать жалобами генерал-губернатора. Генерал-губернатор Иванов направил в Новый Маргелан управляющего своей канцелярией Федорова лично удостовериться, нельзя ли найти какую-нибудь почву для примирения. В течение трех дней Федоров наблюдал за отношениями между военным губернатором и его помощником и пришел к выводу, что никакие компромиссы невозможны. По оценке Федорова, Арендаренко почти всегда был не прав, но старался настоять на своем, а Наливкин в своих отношениях к губернатору был очень несдержан, а иногда даже груб, что было недопустимо в отношениях подчиненного к начальнику вообще, а в военном ведомстве – тем более[176].

18 мая 1904 г. генерал-губернатор Туркестанского края Н.А. Иванов скоропостижно скончался в Ташкенте. Он не смог принять никаких мер к примирению сторон. Тем более что, по доходившим до него сведениям, неприязнь развилась на почве личных, а не служебных отношений.

27 мая 1904 г., исполняющий обязанности туркестанского генерал-губернатора генерал Е.О. Мациевский получил рапорт Наливкина, в котором он жаловался на незаконные действия Арендаренко, выразившиеся в издании (вопреки закону) распоряжения по жалобе на преступные действия туземного должностного лица, не дождавшись решения Общего присутствия Областного правления, журнал которого от 18 мая губернатор не возвратил в правление.

Рапорт аналогичного содержания Наливкин направил на имя военного министра В.В. Сахарова, хотя по закону подобного рода жалоба должна была быть направлена в I департамент Сената. В этой деликатной ситуации генерал Мациевский решил подстраховаться и, прежде чем отправить рапорт Наливкина военному министру, попросил генерал-майора Арендаренко представить свое объяснение.

10 июня Арендаренко подготовил ответ. Подробно, со ссылками на законодательство, Арендаренко объяснял, что «действовал по закону», правда, приводимые аргументы были слабыми и в основном этического характера, со ссылкой на личную неприязнь: «…если, с одной стороны, всякое незаконное действие влечет за собой ответственность… то, с другой стороны, каждый донос на незаконные действия должен быть доказан, а при недоказанности он почитается ложным и доноситель подлежит ответственности»[177].

29 июля генерал Арендаренко подготовил рапорт о нарушениях со стороны своего помощника [178]. Согласно закону, именно помощник военного губернатора области отвечал за правильное ведение дел в Областном правлении а значит, даже если военный губернатор не отдавал по какой-то причине специальных распоряжений относительно секретного делопроизводства, существовали стандартные правила ведения подобного рода документации. И помощнику губернатора, т. е. Наливкину, подобная практика, несомненно, должна была быть известна. Кроме того, в ревизионном приказе по области от 14 апреля 1904 г. № 154 генералом Арендаренко было обращено внимание «на незаконное, небрежное обращение с секретной перепиской распорядительного отделения Областного правления»[179].

Эпизод 2

Весной 1903 г. во время четырехмесячного отпуска генерала Арендаренко Ферганское областное правление в составе помощника губернатора Наливкина и советников Дмитриевского и Архангельского почти одновременно возбудило уголовное преследование против трех участковых приставов: Резника, Руки-на и Каретникова по обвинению их в вымогательстве. Генерал Арендаренко, по возвращении из отпуска узнав об этом, выразил, мягко говоря, свое неудовольствие таким распоряжением Областного правления. Когда же в пререканиях по этому поводу и по другим аналогичным делам с Наливкиным, Дмитриевским и Архангельским он оказался бессильным, то, чтобы настоять на своем, он восстановил Резника и Рукина в должностях, несмотря на то, что отстранение Рукина последовало по приказанию самого туркестанского генерал-губернатора.

Сохранение при подобных обстоятельствах обвиняемых Резника, Каретникова и Рукина в должностях: первых двух – участкового, а последнего – полицейского пристава в пределах Андижанского уезда, где главным образом сосредоточивалась их преступная деятельность, являлось распоряжением не только незаконным, но и опасным, в смысле возможного давления со стороны обвиняемых на свидетелей из числа коренного населения. В рамках широких полномочий, которыми, согласно ст. 64 Туркестанского положения, пользовались чины русской администрации по отношению к «туземцам», положение последних при их желании дать откровенные обвинительные показания становилось более чем критическим.

Поэтому бывший прокурор Ташкентской Судебной палаты А.А. Чебышев, предъявил Арендаренко решительное требование о немедленном устранении Резника и Рукина от должностей, предупреждая, что в противном случае последние будут заключены под стражу. Это возымело действие – Резник и Рукин вновь были отстранены от должности.

Во время предварительного следствия, когда проживающие в Андижанском уезде свидетели стали давать показания, изобличавшие приставов в целом ряде вымогательств, по распоряжению Арендаренко, совершенно неожиданно в июне 1903 г. в Андижанский уезд была экстренно направлена военная команда, в числе 60 казаков для усмирения якобы готовящегося восстания[180]. В действительности никаких признаков восстания не существовало, поэтому войска по распоряжению туркестанского генерал-губернатора вскоре были отозваны.

Даже временное пребывание военного отряда, который по приказанию Арендаренко был передан в распоряжение еще одного обвиняемого, Каретникова, успело произвести «известное воздействие» на результаты следствия, так как после ухода войск, большинство свидетелей отказались от своих прежних показаний.

Состоялся суд, который признал обвиняемых виновными. Однако уже 1 августа 1903 г. от жителей города Намангана на имя военного губернатора поступила телеграмма следующего содержания: «Не найдете ли Вы со своей стороны возможным каким-либо образом оказать содействие к облегчению участи Резника, давно нам известного с хорошей стороны»[181]. Телеграмма представляла собою не что иное, как протест против приговора Судебной палаты и солидарность с приставом, осужденным, между прочим, за взяточничество и вымогательство.

Несмотря на то, что телеграмма была подписана лицами, не принимавшими лично никакого участия в деле Резника и даже не знакомыми с его обстоятельствами, генерал-майор Арендаренко, признал возможным не только дать ей дальнейшее движение, но и открыто присоединиться к ней, официально выразив свое соболезнование осужденному и лицам, подписавшим телеграмму. На коллективнуо телеграмму, под которой стояло 18 подписей, генерал Арендаренко ответил следующее: «Сожалея со своей стороны о постигшем капитана Резника несчастье – осуждении, – единственно, что могу сделать, – представить копию телеграммы этой генерал-губернатору, прося ходатайствовать своевременно о смягчении наказания»[182].

Еще удивительнее после суда сложилась судьба другого обвиняемого и признанного виновным – пристава Каретникова: несмотря на то, что согласно указу Правительствующего Сената он был предан суду за вымогательства, после суда он около года оставался участковым приставом в том же Андижанском уезде, продолжая «пользоваться доверием» военного губернатора Ферганской области Арендаренко[183].

Из дел Ферганского областного правления и полицейских арестных домов видно, что в период пребывания генерала Арендаренко на посту губернатора области была выработана своеобразная система подвергать коренное население аресту за подачу жалоб на чиновников администрации или по распоряжению губернатора, или же по распоряжению даже участковых приставов[184].

Из тех же документов очевидно, что за прежнее время по Андижанскому уезду за лицами полицейско-административного управления образовался громадный недочет в служебных денежных суммах: так, например, за одним лишь бывшим помощником уездного начальника подполковником Микасским недочет этот составлял около 15 000 руб. Выяснить причины такого недочета уже в 1904 г. было невозможно, поскольку по распоряжению генерал-майора Арендаренко дела Андижанского уездного управления были уничтожены, а точнее сожжены, под благовидным предлогом: документы якобы пострадали от землетрясения, произошедшего в 1902 г. При этом совершенно непонятно, почему дела именно полицейского управления оказались настолько поврежденными землетрясением, что их потребовалось уничтожить, тогда как дела других правительственных учреждений (почты, казначейства, мировых судей, нотариуса и др.) остались после землетрясения в полной целости и сохранности. В результате лица, на руках у которых остались казенные и общественные деньги, стали утверждать, что деньги ими были израсходованы по назначению, а соответствующие отчеты представлены в уездное управление[185] и хранились как раз в «пострадавшем» архивном фонде.

Бывший Туркестанский генерал-губернатор Иванов признал, однако, что Областное правление не доложило своевременно Арендаренко о некоторых законах, регламентирующих процедуру хранения архивных документов и указал Наливки ну, как помощнику, и советникам правления, чтобы они относились внимательнее к исполнению своих служебных обязанностей. Правда, Иванова тоже удивило, что доклад в Общем присутствии Областного правления о состоянии архива был представлен уже после того, как архив был сожжен[186].

Эпизод 3

22 июня 1904 г. в край был назначен новый генерал-губернатор – н.н. Тевяшов. По прибытии в Ташкент ему пришлось обратить самое серьезное внимание на крайне враждебные отношения, установившиеся между Арендаренко и Наливкиным. Тевяшов, не считая возможным терпеть такой ненормальный порядок, просил военного министра командировать кого-нибудь из Главного Штаба для расследования всех обстоятельств конфликта.

26 августа 1904 г. военный министр генерал-адъютант Сахаров отдал приказ о командировке начальника Азиатского отдела[187]Главного Штаба генерал-майора Васильева в Ферганскую область для внеплановой ревизии, направив рапорты Наливкина для рассмотрения в Правительствующий Сенат[188].

Генерал Васильев пользовался в крае и в Главном Штабе безупречной репутацией. «Если многие заявления о незаконных действиях со стороны генерал-майора Арендаренко подтверждаются фактами, – сообщалось в его докладе, – то с другой стороны, в сообщениях действительного статского советника Наливкина нельзя не усмотреть истолкования некоторых случаев под влиянием личного неуважения к губернатору»[189].

Действительно, вместо по-военному сдержанного доклада и констатации фактов по существу в рапорте Наливкина мы читаем об Арендаренко: «бравирует своим пренебрежительным отношением к обязанностям»; «не стесняется извращать факты»; «старается обратить Областное правление в свою личную канцелярию»; «склонен отдавать предпочтение лицам с темным прошлым и заведомо небезупречной нравственностью» и т. д.

Азиатский отдел, проанализировав рапорты Наливкина, нашел в них признаки «неформальных и предвзятых отношений» губернатора и его помощника, длившихся практически три года. Арендаренко уверял, что в таком сложном деле, как управление областью, у него могли быть ошибки, но они могли быть исправлены и личными и письменными докладами помощника, коих он не получал. Наливкин же утверждал, что всячески старался личными докладами, в том числе и бывшему генерал-губернатору Иванову, «направить Арендаренко на путь истинный»[190].

Но в делах Канцелярии Туркестанского генерал-губернатора в рамках запроса, сделанного военным министерством, этих докладов обнаружить не удалось[191], из чего действующий генерал-губернатор Н.Н. Тевяшов делал единственный неутешительный вывод – Наливкин и Арендаренко не могут работать вместе. Азиатский отдел признал, что генерал Арендаренко в управлении областью допускал неправильные и незаконные действия, а его помощник позволил себе представить некоторые факты неточно и неоднократно допускал неисполнение своих служебных обязанностей[192].

Генерал-майор Ф.Н. Васильев провел в 1904 г. тщательное должностное расследование и на основании изученных материалов сделал вывод: «…Что касается рапорта и заявлений действительного] с[татского] советника] Наливкина, то в них прежде всего нельзя не усмотреть несомненных признаков болезненного, – нервного, – раздражения человека, потерявшего необходимый для военнослужащего такт по отношению к начальнику, … а также недостаток сознания своих обязанностей как помощника губернатора, прямое назначение которого быть непосредственным помощником и сотрудником начальника губернии по всем частям управления»[193].

Обратим внимание на следующий, как нам представляется, важный нюанс: судя по документам, это был не просто конфликт Наливкин-Арендаренко или Арендаренко-Наливкин. По одну сторону баррикад с помощником губернатора Ферганской области выступали и члены Областного правления, и советники Арендаренко, и бывший прокурор Ташкентской Судебной палаты Чебышев. Именно это, по мнению Васильева, представляло «крайнюю опасность и вредное для интересов службы явление», требующее скорейшего устранения[194].

Позволим привести себе две выдержки из обширного доклада генерала Васильева, в которых он дает личные характеристики Арендаренко и Наливкина:

«Генерал-майор Арендаренко прослужил в крае 36 лет и, занимая административные должности уездного начальника, обладает выдающимся опытом; особенно строгим отношением к службе подчиненных; постоянным стремлением не только поддерживать в их глазах предоставленную ему власть; не лишен сердечной доброты, но не равно благожелателен; в отношении к вызвавшим хотя бы временное с его стороны нерасположение может быть суровым и мстительным до преследования; энергичный, но в действительности своей не охватывает явлений во всей их полноте; не вполне правдив; не всегда достаточно тактичен; не обладает прозорливостью в правильной оценке людей; не общителен и не пользуется любовным расположением общества; тверд и спокоен в решительных испытаниях».

«Действительный] с[татский] советник] Наливкин – … обладая высоконравственными качествами, по характеру безгранично добр, пользуется любовью и уважением подчиненных, к которым относится с сердечною отзывчивостью; трудолюбив и работоспособен, но идеалист и несколько прямолинеен и поэтому подвергается нервным состояниям, теряя выдержку характера»[195].

Генерал-губернатор Тевяшов был ознакомлен с результатами ревизии, проведенной генералом Васильевым, и от себя дал следующее заключение: «…я усматриваю, что начальник Ферганской области и его помощник не могут без вреда для дела и края оставаться на занимаемых ими должностях и впредь занимать административные и ответственные должности в крае не должны»[196]. Но несмотря на это Тевяшов просил военного министра, учитывая многолетнюю безупречную службу обоих, подыскать и Наливкину и Арендаренко за пределами края новые, соответствующие их статусу должности.

Военный министр решили наказать обоих и назначить их в распоряжение Туркестанского генерал-губернатора, правда, с сохранением на год получаемого денежного содержания, если за это время не получат нового назначения. Относительно Арендаренко была сделана уточняющая ремарка: «Иное назначение генералу Арендаренко предоставить затруднительно»[197]. 13 ноября 1904 г. император утвердил это решение.

Но генерал Арендаренко сам подал прошение об отставке 9 ноября 1904 г.[198] 5 декабря 1904 г. Николай II дал свое согласие на отставку[199]. Примечателен тот факт, что рапорт об отставке Арендаренко (как, впрочем, и решение государя), был принят как случай экстраординарный, выходящий за рамки действующего законодательства. Шла Русско-японская война, поэтому уволить офицера, тем более генерала, из армии могли только по болезни, но для Арендаренко сделали исключение.

Уже выйдя в отставку 13 января 1905 г. Арендаренко написал письмо Туркестанскому генерал-губернатору, в котором он упрекал управляющего Канцелярией генерал-губернатора Г.П. Федорова в том, что он не ознакомил покойного генерал-губернатора Иванова с печальной историей столкновения Наливкина и Керенского, поскольку конфликт между Наливкиным и самим Арендаренко (набор предъявляемых обвинений в нарушении закона, некомпетентности и т. д., а главное сама манера подачи компрометирующего материала на своего непосредственного начальника) вызывал неприятное ощущение deja vu.

Федоров пытался оправдаться и направил генералу Васильеву копии двух приказов, из которых следовало, что Федоров не мог поставить генерал-губернатора Иванова в известность, поскольку Наливкин был назначен на должность в мае 1901 г., а сам Федоров – в октябре [200].

Эпилог

Спустя год, 25 октября 1905 г., генерал-губернатор Тевяшов докладывал военному министру: «… за время состояния действительного] с[татского] советника] Наливкина в распоряжении Туркестанского генерал-губернатора Главным начальником края неоднократно возлагалось выполнение весьма сложных поручений. В настоящее время Главный начальник края предполагает командировать д[ействительного] с[татского] с[оветника] Наливкина в Семиреченскую область для расследования дела о размере душевого надела у семиреченских казаков»[201]. 28 ноября Тевяшов вновь просил военного министра сохранить за Наливкиным содержание, пока вопрос с распределением земли в Семиречье не будет решен окончательно. Император продлил срок «распоряжения» еще на 6 месяцев, до 27 мая 1906 г.[202]

22 декабря (4 января) 1906 г. Арендаренко напишет письмо военному министру, которое начнет словами: «Год тому назад я имел несчастье попасть в какой-то поток интриг, приведший меня к вынужденному оставлению службы. Почему все так сложилось, в чем моя вина, по каким “известным” обстоятельствам Туркестанский генерал-губернатор генерал Тевяшов считал нужным просить военного министра ген-адъютанта Сахарова об увольнении меня в отставку (по прошению) в военное время…»[203]. Аналогичное письмо было направлено на Высочайшее имя, в котором, оправдываясь в обстоятельствах, повлекших увольнение в отставку, Арендаренко просил дать ему «справедливое удовлетворение», т. е. повысить пенсию [204].

Начальник Азиатского отдела Генерального штаба генерал-майор Васильев, давая разъяснения министру, считал, что раз отставка последовала по собственному желанию, то ни о каком пересмотре пенсии речи быть не может[205]. Но пенсию, в размере 1250 руб. в год, Арендаренко все же заменили на «усиленную» -2500 руб.

20 мая 1906 г. Наливкин подал прошение об увольнении со службы по семейным обстоятельствам «с мундиром и пенсионом». Генерал-губернатор Тевяшов ходатайствовал о награждении его «мундиром и пенсионом» в размере 2250 руб. Но по расчету, сделанному в Генштабе, Наливкин состоял на службе по военно-народному управлению всего 24 года 1 месяц и 8 дней. Поэтому его пенсия, как не выслужившего 25-летний срок, была назначена в размере половины оклада получавшегося по службе жалованья – т. е. 1125 руб.[206], в два раза меньше, чем у Арендаренко.

Приводимые ниже документы сохранились в двух объемных делах, хранящихся в Российском государственном военно-историческом архиве. Мы сознательно не делаем выводов и не даем оценок описанных событий, предоставляя эту возможность каждому, кого заинтересует эта история.

14 августа 1903 года г.

Новый Маргелан

Его Превосходительству губернатору Ферганской области помощник губернатора Ферганской области действительный статский советник Наливкин

Доклад

Со времени пребывания в должности военного губернатора Ферганской области генерал-лейтенанта Чайковского по Ферганскому областному правлению установился обычай доклада дел военному губернатору на дому помощником губернатора или начальниками отделений.

Порядок этот я нахожу не только незаконосообразным, но и вредным для дела, за что говорит и опыт. Доклады бумаг помощником губернатора в отсутствие начальника подлежащего отделения, ответственного за направление дела, или сим последним в отсутствие помощника губернатора, имеющего по закону общий надзор за ходом дел Областного правления, лишь создают почву для нежелательных явлений.

Ввиду сего считаю долгом представить Вашему Превосходительству – не найдете ли необходимым восстановить порядок, соответствующий духу закона, – доклад военному губернатору дел и бумаг в Ферганском областном правлении начальниками подлежащих отделений в присутствии помощника губернатора.

Вопрос этот, по моему мнению, чрезвычайной важности, так как от решения его зависит степень нравственной и юридической ответственности членов Областного правления за направление и исполнение находящихся в их ведении дел, а потому если у Вашего Превосходительства является сомнение в правильности моего доклада, то я усерднейше прошу не отказать представить его на благоусмотрение Главного начальника края.

Подлинное подписал: помощник военного губернатора Ферганской области действительный статский советник Наливкин

С подлинным верно.

Сверял: и.д. делопроизводителя[207]

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3272. Л. 5656 об. Копия. Машинопись.

6 сентября 1903 года г.

Новый Маргелан

Помощнику губернатора Ферганской области губернатор Ферганской области генерал-майор Арендаренко

Ответ

Вашему Превосходительству известно, что последние два года дело поставлено так, что мне вовсе не приходится отрывать господ] советников для личных докладов. Я не вижу в этом надобности исключая дел общего присутствия и на будущее время, имея в особенности ввиду с. 489 и 501 т. II, ч. I.

По установленному мною порядку каждая бумага, на другой же день от получения, поступает в областное правление с полной моей резолюцией, требующей исполнения, или с условием «к исполнению», «в журнал», «исполнить по закону», затем по особым вопросам службы мною требуются справки или письменные доклады советников, что и устраняет выслушивание докладов настолько, что и Ваше Превосходительство посвящаете им, и то очень редко, всего 5-15 мин (от 12 часов) дважды в неделю, когда доставляются мне бумаги для подписи. Этот порядок я и оставлю впредь, не желая отвлекать от дела словесными докладами ни Вас, как ведающего все делопроизводство, ни советников. Само собой разумеется, что ни Ваше Превосходительство, ни господа] советники не лишаетесь возможности, по надобности, делать мне доклады, как в самом Областном правлении, так и на дому, куда и впредь присылать мне бумаги на подпись по вторникам и субботам при общем докладе таковых. Не делая обязательным, считаю полезным для успеха делопроизводства и правильного направления дела – присутствие Ваше при докладах советников по разным возникающим в делах сомнениям. Но повторяю, что краткие письменные доклады советника с моей резолюцией на них служат большей гарантией правильного ведения дела, чем доклады словесные, что и прошу принять к исполнению в ответ на Ваш доклад от 14 августа.

Затем настоятельно прошу обратить Ваше внимание на делопроизводство хозяйственного отдела, которое по-прежнему признано крайне неуспешным без уважительных к тому причин.

Подлинное подписал: военный губернатор генерал-майор Арендаренко

С подлинным верно: советник[208]

Сверял: и.д. делопроизводителя [209]

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3272. Л. 57–57 об. Копия. Машинопись.

22 мая 1904 г.

г. Новый Маргелан

Господину военному министру помощника губернатора Ферганской области действительного статского советника Наливкина

Донесение

Представляя при этом копию журнального постановления Общего присутствия Областного правления от 18 мая сего года по жалобе туземца Урунбаева на действия шахристанского народного судьи, на основании ст. ст. 76, 503, 505 и 507 т. 2 Св. Зак. Общ. Губ. Учр. и ст. 49 Положения об УТК[210], имею честь донести, что я не могу согласиться с правильностью распоряжений военного губернатора Ферганской области по этому судному делу по следующим причинам: на основании 495 ст. т. 2 дела судные решаются не иначе, как по большинству голосов, причем военному губернатору было доложено решение Правящего Сената, указывающее, что дела по жалобам на должностных лиц составляют предмет ведения Общего присутствия Областного правления, тем не менее военным губернатором, господином] Арендаренко, отданы распоряжения по делу Урунбаева, не выжидая решения Общего присутствия, вопреки докладам Областного правления и моего, хотя ст. 524 т. 2 рекомендует губернаторам не стеснять мнения членов правления даже преждевременными резолюциями по судебно-полицейским делам, а не решать их собственной властью. В означенном распоряжении я вижу полное нарушение основного порядка рассмотрения судных дел в Областном правлении коллегиальным порядком, а не единичной властью.

Ведение переписки военного губернатора по предметам ведения Областного правления, особенно по судным делам, не по канцелярии Областного правления, а по домашней канцелярии Его Превосходительства, считаю совершенно неправильным и неудобным как могущим повести к весьма нежелательным явлениям.

Арестование в административном порядке лиц, подающих жалобы на должностных лиц, считаю неправильным и нежелательным, особенно ввиду причин, которые указаны в журнале Обществешюго присутствия, тем более что уже имел место случай резкого выражения протеста туземцев против объявленного им воспрещения военного губернатора возобновлять жалобу (распоряжение Арендаренко уездным начальникам от 9 ноября 1903 года за № 9436).

Журнальное постановление (ст. 513 т. 2 Св. Зак. Общ. Губ. Уч-режд.) по делу Урунбаева от военного губернатора еще в Областное правление не поступило, следовательно, надо считать его еще неутвержденным, но так как распоряжения, с которыми я согласиться не могу, расходящиеся и с мнением Общего присутствия, военным губернатором уже сделаны, то я считаю законным и необходимым ныне же представить изложенное выше мое мнение[211].

Помощник военного губернатора Ферганской области действительный статский советник Наливкин

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3272. Л. 1–2. Подлинник. Машинопись. Автограф.

5 июня 1904 г. г.

Новый Маргелан.

В собственные руки

Господину] исправляющему должность[212]туркестанского генерал-губернатора помощника военного губернатора Ферганской области д[ействительного]с[статского]с[оветника] Наливкина[213]

Рапорт

Дело управления Ферганской областью находится, по моему мнению, в положении, столь далеком от основных указаний и требований закона, что я по долгу службы считаю себя обязанным донести Вашему Высокопревосходительству о нижеследующем.

Господин] военный губернатор области генерал-майор Арендаренко по вступлении его в означенную должность во время служебных разговоров со мной в тех случаях, когда мне приходилось докладывать Его Превосходительству закон, касающийся того или иного текущего дела, неоднократно указывал мне на то, что в нашей административной деятельности «нужны не закон, а энергия».

На мои доклады о несоответствии закону того или другого его распоряжения Его Превосходительство многократно останавливал меня фразой: «Потрудитесь приказать вашим чиновникам писать то, что я приказываю».

Вообще с первого же дня своего вступления в должность генерал-майор Арендаренко не только стал явно выказывать пренебрежительное отношение к закону и распоряжениям высших властей, но и как бы старался выставить это на вид своим подчиненным.

Так, например, ради облегчения себе труда подписания бумаг, генерал-майор Арендаренко заказал себе штемпель, который и прикладывает к бумагам вместо подписи. В 1902 г., во время нахождения Его Превосходительства в отпуске в Европейской России и за границей, был получен циркуляр Главного штаба, от 14 августа того же года за № 177, о том, чтобы чины военного ведомства подписывали бумаги собственноручно и разборчиво, причем генерал-губернатором было предложено преподать этот циркуляр к руководству чинам административно-полицейского управления области. Когда, по возвращении генерал-майора Арендаренко из отпуска, во время первого же доклада бумаг по Областному правлению, Его Превосходительство вознамерился по примеру прежнего времени вновь прикладывать к бумагам штемпель вместо собственноручной подписи, а я доложил о получении и распубликовании вышеприведенного циркуляра, Его Превосходительство в ответ на это взял принесенные мною к подписи бумаги и с усмешкой стал прикладывать к ним штемпель.

Почти одновременно с этим, невзирая на мои[214] неоднократные словесные доклады, генерал Арендаренко стал требовать от служащих в Областном правлении, чтобы черновых отпусков по исходящим бумагам не оставлялось. В начале 1903 г., не доверяя моим докладам по означенному делу, Его Превосходительство обратился к состоящему при мне старшему чиновнику особых поручений, коллежскому советнику Пашкевичу. Когда последний тоже доложил генералу Арендаренко, что закон категорически требует оставления в делах отпусков, Его Превосходительство сказал: «Если есть такой дурацкий закон, то пусть его исполняют чиновники Областного правления».

Бравируя своим пренебрежительным отношением к обязательным для всех вообще служащих правилам, генерал Арендаренко вместе с тем весьма враждебно относился к тем из чинов Областного правления, которые по долгу службы решаются докладывать ему о незаконности тех иди иных его распоряжений, причем явно их преследует[215], что вызвало, например, в начале текущего года со стороны советника Архангельского даже обращение к туркестанскому генерал-губернатору с просьбой о назначении дознания.

Вместе с тем генерал Арендаренко в тех слушях, когда его действия приводили к несовсем желательным для него последствиям, не стеснялся утверждать, что ему не докладывали о надлежащем направлении дела, хотя в действительности было совершенно иначе.

Так было, например, с сожжением по его приказу «бумажной массы» после уничтожения землетрясением Андижанского уездного правления, когда генерал Арендаренко в своей резолюции на журнале Общего присутствия уклонился от истины[216] и представил все дело туркестанскому генерал-губернатору в неверном освещении[217].

Бывали случаи, когда генерал-майор Арендаренко распоряжения высшей власти, несогласные с его взглядами, вовсе не передавал в Областное правление и последнее узнавало о них случайно.

Генерал-майор не стесняется извратить факты даже в делах особо большой важности. Так, например, в 1902 году, собираясь в 4-месячный отпуск, не дождавшись донесения о результатах работ по уничтожению саранчи от всех начальников уездов, не имея сведения о пространствах, занятых новыми отложениями кубышек в текущем году, и игнорируя донесения начальника Наманганского уезда (№ 3656) о том, что в Чустском участке осталось значительное количество неуничтоженной саранчи, 25 мая того же 1902 года издал приказ по области (№ 197), в котором значится, между прочим, что неуничтоженнои саранчи осталось не более 1 %. В действительности же это оказалось совсем не так, ибо оставшаяся неистребленной в 1902 году саранча заложила кубышек на пространстве 19 322 десятин, чего не могло бы быть при поражении 99 % и при предшествовавшем заложении на пространстве 21 584 десятин, ибо саранча кладет от 25 до 30 ячеек. От оставшегося 1 % могло находиться лишь 25 % или 30 % прошлогоднего количества, а потому и площадь заложения кубышек в этом условии не могла превысить 5000 или 7000 десятин, а она, как указано выше, достигла 19 322 десятин. Во всеподданнейшем отчете за 1903 год, невзирая на донесения некоторых уездных начальников, значится, что «саранча истреблена почти без остатка, так что в будущем (1904) году работы (по истреблению) не предвидится». Вместе с тем по донесениям маргеланского уездного начальника (27 мая 1904 г. № 5478) в одном только Маргеланском уезде в текущем году на работы по уичтожению саранчи было наряжено 21 450 рабочих.

В том же отчете приведены заведомо неверные данные о чрезмерно низком якобы обложении туземного населения земельной собственностью в Ферганской области, невзирая на то, что журналы Общего присутствия по делам этого рода утверждаются самим губернатором, от которого до сего времени ни по одному из них протеста не последовало, причем сами эти журналы отнюдь не дают оснований к подобным заявлениям.

Важное в том же отчете и неизвестно на чем основанное мнение генерал-майора Арендаренко о том, что туземное население чрезвычайно богато, вероятно, само по себе, побуждает Его Превосходительство к таким мероприятиям, которые ложатся не вполне законным бременем на население. Так, например, на устройство дамбы и мостов на разливах Сары Су, в Язъяванской степи, был ассигнован кредит и произведены торги, на выполнение названных работ. Ввиду незначительной уступки на торгах, генерал-губернатор приказал произвести работы хозяйственным способом через одного из техников строительного отделения.

Рапорт, от 18 мая 1901 года за № 10925[218], военный губернатор области доносил генерал-губернатору о невозможности выполнить работы за сметную сумму, между прочим, ввиду назначения сметою на рабочего по 63 коп. в день, почему проектировалось уменьшение объема работ для избежания необходимости в доас-сигновании кредита, что было разрешено. Тем не менее в июле 1901 года по распоряжению генерала Арендаренко, без донесения генерал-губернатору, был сделан наряд рабочих от соседних волостей за плату, значительно меньше той, которая стояла в то время на рынке.

Кроме того, весной 1902 года названную плотину размыло, ремонт ее, для восстановления временного сообщения, был вновь возложен на население, причем по счету, представленному последним через начальника Маргеланского уезда, вместо требовавшихся 970 руб. 50 коп. было уплачено лишь 323 руб. 50 коп.

Такое направление, принятое, господином] военным губернатором, а равно и не совсем осторожные беседы Его Превосходительства с некоторыми из членов уездной администрации на тему о том, что печальна участь лиц, которые оставляют службу, имея одну лишь пенсию, что благоразумие заставляет заботиться об упрочении своего благосостояния во время прохождения службы, не замедлили весьма вредно отразиться на деятельности некоторых из названных чинов, начавших смело злоупотреблять своею властью с корыстными целями, причем жалобы населения на такого рода злоупотребления в некоторых случаях вели к аресту просителей.

Резолюция военного губернатора по жалобам населения – «отказать и впредь не обращаться», иногда касательно ареста в настоящем или в будущем, стали явлением обычным, причем два дела о крупных преступлениях по должности участковых приставов Каретникова и Резника удостоверяют арестование потерпевших в административном порядке по распоряжению как военного губернатора, так равно и чинов уездной администрации.

Попытки Областного правления направить дела на законный путь почти каждый раз вызывали со стороны генерала Арендаренко явное раздражение, которое особенно усилилось после того, как я, исправляя, во время нахождения генерала Арендаренко в отпуску, должность военного губернатора, был поставлен в необходимость привлечь к ответственности за преступления по должности, главным образом с некорыстными целями, нескольких чинов уездной администрации.

Несколько позже генерал Арендаренко делал также попытку к восстановлению в должности находившихся под следствием участковых приставов Рукина и Резника и отменил уже отданные им приказы по области лишь по требованию прокурора Судебной палаты, выразившего мне при этом свое удивление по случаю того, что Областное правление, невзирая на ясный смысл 436 и 437 ст. II тома Св[ода] законов] Российской] империи] (а равно и 48 ст. Пол. об упр. Турк. краем), вполне индифферентно якобы относится к своим прямым обязанностям высшего в губернии учреждения.

Вышеизложенное отношение господина] военного губернатора к интересам населения и к оказанию ему законной защиты не могли, конечно, укрыться от внимания туземцев в области, что и нашло себе выражение в весьма нежелательных толках среди последних, доходивших, между прочим, и до сведения прокурора Ново-Маргеланского окружного суда во время его поездки на место, для выяснения дела, возникшего по поводу будто бы состоявшейся сходки для подготовления восстания в 1903 году.

Действия господина] военного губернатора в этом деле вызвали личный доклад прокурора местного окружного суда господину] начальнику края.

В судных делах вообще генерал Арендаренко не находил нужным соблюдать законом установленные формы. Между прочим, в 1903 году в Общем присутствии областного Правления рассматривалось заключение прокурора окружного суда по обвинению сельского старшины Максумбая Мухаммадкульбаева в незаконных действиях самого губернатора, и следствие подтвердило данные, добытые дознанием.

В заседании общего присутствия военный губернатор стал настаивать на признании Мухаммадкульбаева невиновным в возводившихся на него обвинениях, но члены Присутствия высказали, что у них нет в виду никаких данных для опровержения заключения прокурора. Военный губернатор не высказал никакого мнения, а впоследствии выяснилось, что после заседания, вместо требования о доследовании дела, если в том встречалась необходимость, Его Превосходительство, уже после окончания следствия и заключения прокурорского надзора, административным путем собирал данные, в которые областное правление было посвящено лишь резолюцией губернатора на журнале. Хотя обвиняемый впоследствии и был признан судом невиновным, тем не менее это явилось последствием данных, обнаружившихся на судебном разбирательстве, причем административное расследование, после того как дело находилось уже на производстве следователя, явилось, несомненно, незаконной поверкой действий сего последнего.

И ныне господин] военный губернатор, при несогласии Областного правления с каким-либо его мнением, сводит вопрос принципа на почву личных недоразумений, довольно ясно давая понять, расспросами в моем присутствии советника распорядительного отделения, что последний журнал по делу Мухаммадкульбаева, по которому мое мнение представлено Вашему Высокопревосходительству и господину военному министру, трактуется им как установление областного Правления над его, военного губернатора, действиями, совершенно игнорируя то, что по закону члены Присутствия ответственны за национальное направление рассматриваемых им дел и что донесение вменяется им в обязанность.

В деле Мухаммадкульбаева Общее присутствие не настаивало на назначении дознания непременно через чиновника особых поручений, а высказав, что считает это необходимым, указало на невозможность для него распоряжений, согласно указу Сената (по назначению для дознания кого-либо из находящихся в его распоряжении лиц), так как военный губернатор делал уже по этому предмету предписание. Равным образом Общее присутствие не присваивало себе надзора за губернатором, как это ныне угодно понимать Его Превосходительству, но указывало на нелегальность ареста просителей, упоминало о случае, известном Общему присутствию из рассмотренного им следственного дела, бывшего генерал-губернатора и находящегося ныне в Правительствующем Сенате, следовательно, о факте, известном и высшей власти. Раз Общее присутствие считало себя обязанным, согласно Указу Сената, заниматься в будущем рассмотрением жалоб, оно должно было высказаться по этому поводу, так как и в рассматривавшемся им деле пришлось считаться с этой мерой, применение которой в области является ныне как бы устаревшим направлением.

Исчерпав все находившиеся в моем распоряжении средства для согласования действий Областного правления по требованиям генерала Арендаренко с законом, причем в видах достижения этой целия терпеливо относился не только к явно оскорбительному отношению г[осподина] военного губернатора к личному составу Областного правления, но даже к его попытке дискредитировать это высшее в области учреждение в глазах местного общества[219], я не могу не видеть всей бесплодности этих моих стараний, так как в настоящее время каждое действие мое или Областного правления, в тех случаях когда г[осподин] военный губернатор не разделяет докладываемого ему взгляда на дело, трактуется Его Превосходительством как попытка к ограничению его власти. Поэтому, будучи ответственным за ход дел в Областном правлении, я, не вдаваясь более в подробное описание фактов, которые могут быть выяснены во всей их полноте надлежащей ревизией, считаю себя обязанным доложить о вышеизложенном на благоусмотрение и зависящее рассмотрение Вашего Высокопревосходительства, ввиду 76 и 396 ст. Тома II Свода] законов] Российской] империи] (общее учреждение губерний), ходатайствуя о доведении до сведения господина] военного министра настоящего моего рапорта или о поставлении меня в известность для непосредственного донесения.

Помощник военного губернатора Ферганской области действительный] с[татский] советник] Наливкин

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 9-16. Подлинник. Рукопись.

10 июня 1904 года г.

Новый Маргелан

Господину] исправляющему должность туркестанского генерал-губернатора помощника военного губернатора Ферганской области д[ействительного]с[статского]с[оветника] Наливкина[220]

Рапорт

Представляя Вашему Высокопревосходительству 22 мая сего года копию моего доклада г[осподину] военному губернатору Ферганской области по поводу порядка докладывания дел по Областному правлению, я просил распоряжения об указаниях по сему предмету.

Ныне обстоятельства заставляют меня вновь донести по этому вопросу нижеследующее.

Доклады по Областному правлению со времени вступления генерал-майора Арендаренко в должность военного губернатора области очень часто являлись ближайшим поводом к тем выражениям неудовольствия Его Превосходительства против Областного правления, которые с течением времени стали проявляться чаще и чаще в отношении как названного учреждения, так равно и некоторых чинов его личного состава, чаще других соприкасающихся по службе с господином] военным губернатором.

В частности, одним из непосредственных поводов к вышеуказанным неудовольствиям служили и служат такие резолюции генерал-майора Арендаренко, которые ставят подлежащих должностных лиц в необходимость обращаться к господину] военному губернатору за совершенно неизбежными поправками или разъяснениями, вызывающими со стороны Его Превосходительства дальнейшие неудовольствия и раздражения против названных лиц, причем попытки избежать этого рода докладов и объяснений, при посредстве заготовления исполнительных бумаг не по резолюциям, очевидно ошибочным, тоже всегда вызывали неудовольствия, раздражения и обвинения Областного Правления в нарушении правил служебной этики.

Считаю необходимым привести несколько примеров резолюций вышесказанной категории.

1) Землемер ферганской поземельно-податной комиссии Пикашев подал прошение о зачислении ему в государственную службу времени, проведенного в занятиях по вольному найму.

Генерал Арендаренко положил резолюцию: «Вакансий нет и не предвидится».

2) Господину] военному губернатору был представлен доклад об отказе высшей власти в крае в выдаче оружия переселенцам, причем было упомянуто, что вопрос о снабжении их же патронами уже разрешен изданием правил об устройстве складов при уездных управлениях.

На докладе генерал-майором Арендаренко положена пространная резолюция о необходимости возбудить ходатайство перед высшим правительством о снабжении переселенцев патронами и о собрании сведений о том, не имеется ли запаса патронов у местных торговцев и не могут ли они выписывать их для поселенцев.

Об оружии, о котором только и возникал вопрос, не сказано ни слова.

3) Канцелярией генерал-губернатора был потребован отчет с оправдательными документами в израсходовании 500 руб., отпущенных на секретные разведки. Резолюция: «документ от меня “израсходовано… на секретные разведки пятьсот руб.”».

Но когда канцелярия Вашего Высокопревосходительства документом этим не удовлетворилась и потребовала сведения, кому именно выданы деньги, генерал Арендаренко выразил удивление по адресу, очевидно, Областного правления, что деньги, еще не израсходованные, почему-то показаны израсходованными. Это обычный способ Его Превосходительства выходить из затруднительного положения.

Составление исполнительных бумаг вопреки явно ошибочных резолюций, как уже сказано выше, генерал Арендаренко считает нарушением служебной этики; доклады же о несообразности той или другой резолюции приводят его в раздражение, которое, как показал опыт, весьма небезопасно для тех служащих, против коих это последнее направлено.

Когда, ко всему этому, делом об андижанском архиве документально выяснилась наклонность генерал-майора Арендаренко извращать факты даже пред высшей властью и возводить на служащих в Областном правлении несправедливые обвинения, я почел не только неудобным, но даже и опасным для дела, дальнейшее производство мною докладов Его Превосходительству с глазу на глаз, на его квартире, что вместе с тем и совершенно неправильно, так как мне приходится в таких случаях быть истолкователем мыслей и заявлений того или другого начальника отделения, который, как имеющий право голоса и ответственный за направление дела, не может быть игнорирован. Кроме того, не всегда взгляды начальников отделений совпадают со взглядами помощника губернатора. Поэтому, если я, передавая в Областное правление к исполнению некоторые распоряжения губернатора, явно не соответствующие положению дела, не становился в положение, способное компрометировать авторитет помощника губернатора, то этим обязан лишь твердо вкоренившейся в Областном правлении служебной дисциплине, которую не поколебало даже вышеуказанное прискорбное положение вещей.

Этими обстоятельствами был вызван мой доклад от 14 августа 1903 года.

После возвращения из последней поездки в г. Ташкент, г[осподин] военный губернатор в Областном правлении, в присутствии моем и старшего чиновника особых поручений, дважды имел беседы с советником распорядительного отделения, но они преимущественно касались дела Урунбаева, о котором мною было донесено Вашему Высокопревосходительству и господину] военному министру; обычные же доклады два раза в неделю по-прежнему делаются мною на дому у военного губернатора с тою лишь разницею, что ныне Его Превосходительство категорически требует прекращения представления ему письменных докладов, как излишней работы, упуская из виду, что представлением этих докладов лишь исполняется его прежнее требование, изложенное в предписании на мое имя, от 6 сентября 1903 года за № 14222.

Таким образом, начальники отделений по-прежнему остаются в стороне, а я, имея по закону лишь общее наблюдение за ходом дел по Областному правлению, поставлен в необходимость фактически заведовать делами отделений, отнюдь не будучи гарантированным от разного рода случайностей, уже имевших место в течение трехлетней практики и являющихся в результате келейных докладов с глазу на глаз.

Вместе с тем подлежащие статьи закона, не давая мне права умалчивать о вышеизложенном положении дел в Областном правлении, категорически требуют, чтобы указанные в них дела точно определенных категорий разрешались бы в коллективном порядке, причем на практике всякие отступления от уставов и их нарушения, даже и в тех случаях, когда они происходят без вреда для дела, вводят в соблазн низших агентов службы, порождая произвол, и являются источником нежелательных для власти толков среди населения.

Вышеизложенное представляю на благоусмотрение Вашего Высокопревосходительства.

Помощник военного губернатора Ферганской области, действительный статский советник Наливкин

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 17–19. Подлинник. Машинопись. Автограф.

10 июля 1904 года № 15

г. Новый Маргелан

Копия постановления помощника военного губернатора Ферганской области

Мною получено от военного губернатора Ферганской области от 8 июня сего года за № 205 предложение следующего содержания: «Сегодня распорядительным отделением Областного правления было прислано ко мне особо важное секретное дело об известном вам индийце. Дело было доставлено в портфеле, открыто, без всякого конверта сторожем Областного правления туземцем. Считаю такую пересылку секретных бумаг неправильной и небезопасной, прошу Ваше Превосходительство принять теперь же меры к тому, чтобы секретные бумаги и дела хранились в установленном законом порядке и подобные важные секретные дела, бумаги присылались ко мне не иначе, как в портфеле за печатью.

Считаю нужным пояснить, что упомянутое секретное дело, доставленное вами вчера мне по поводу известной вам телеграммы, передано мною советнику Лейбину сегодня лично в Областном правлении.

Исследовав указанный в губернии случай, я со своей стороны не нахожу возможным на сей раз винить кого-либо из господ] служащих Областного правления за посылку на подпись военному губернатору секретной бумаги с джигитом Областного правления (неграмотный) не в запечатанном портфеле, так как такой порядок существовал с давнего времени, и во все время управления областью военным губернатором генерал-майором Арендаренко, и каких-либо отменявших сей порядок приказаний со стороны Его Превосходительства еще не получалось. На будущее время прошу, однако, исполнять в точности данные ныне указания военного губернатора о посылке секретных дел и бумаг».

Подлинное за надлежащими подписями […]

Представляя эту копию губернатору Ферганской области для сведения, прошу указания Его Превосходительства, какой именно порядок хранения секретных дел и бумаг надлежит ввести по Ферганскому областному правлению, так как никаких законоположений по сему поводу мною не найдено.

Наливкин

В отношении заведения хранения и рассылки секретных дел и бумаг предлагаю руководствоваться 430, 431 и 580 ст. 2 т. 1 ч. Общегубернских учреждений и вообще порядком, установленным для дел и бумаг, подлежащих тайне.

Генерал-майор Арендаренко

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 26 об. Копия. Машинопись.

23 сентября 1904 года

г. Новый Маргелан

Помощник военного губернатора Ферганской области действительный статский советник Наливкин Записка об особенностях положения дел по управлению той же областью за время нахождения оной под управлением военного губернатора генерал-майора Арендаренко

Вслед за назначением генерал-майора Арендаренко на должность военного губернатора Ферганской области, я не мог не заметить его крайней нетерпимости в отношении туземного населения, причем из его слов и некоторых действий явствовало, что в его представлении чины администрации и туземная масса являются как бы двумя непримиримо-враждебными лагерями.

Это сказалось, между прочим, и при нижеследующих обстоятельствах.

Вслед за прибытием к месту нового служения генерал Арендаренко предпринял поездку в г. Старый Маргелан, предложив мне и бывшему своему письменному переводчику, коллежскому регистратору Оракулову, сопутствовать ему в этой поездке.

На границе туземного города нас встретил полицейский пристав Юдин, а на некотором расстоянии отсюда ожидали заранее собранные туземцы в числе нескольких сот человек. Взойдя на особо устроенное для него возвышение, генерал Арендаренко обратился к туземцам с довольно продолжительной речью, содержание которой в общих чертах было таково: «Я давно служу в крае и давно знаю туземцев; я знаю их нужды, знаю их язык. Мой дом в 8 верстах отсюда. Каждый, кто придет ко мне по своему делу, будет мною выслушан; но я буду карать тех, кто станет жаловаться на волостных управителей, старшин и казиев[221]».

Я не мог не заметить, что конец речи произвел весьма выгодное впечатление на слушателей, причем со своей стороны не мог не пожалеть о том, что новый губернатор открывает свою деятельность актом, не могущим установить доверия и расположения к нему народа, находящегося под его управлением.

Тем не менее я льстил себя надеждой, что это первое неблагоприятное впечатление (Арендаренко на Наливкина) со временем может легко сгладиться ожидавшимися тогда фактами благой активной деятельности, являвшейся сугубо нужной ввиду Андижанского инцидента 1898 г. Кроме того, я утешал себя мыслью, что неосторожная угроза, быть может, явилась лишь в результате несколько предвзятых отношений господина] Арендаренко к населению Ферганы, что постепенно пройдет по мере его ознакомления с народом.

Вскоре в Общем присутствии Областного правления последовательно составлялось несколько журналов о предании суду лиц туземной администрации. При вручении мною в докладные дни этих журналов губернатору на его утверждение[222] генерал Арендаренко каждый раз выражал мне – сначала сожаление по поводу, якобы, легкомысленных отношений к данному делу со стороны Присутствия, а затем уже и заявления о том, что далее он не позволит Присутствию отдавать под суд чинов местной администрации и народного суда[223].

На это я, в свою очередь, докладывал, что я не могу ничего изменить в редакции уже подписанного журнала, но что военный губернатор, имея юридические основания для несогласия с доводами прокурорского надзора и с постановлением Присутствия, может изложить это в своей резолюции на журнале, причем каждый раз старался убедить губернатора в том, что Областное присутствие, обязанное строго согласовать свои действия с указаниями и требованиями закона, не имеет возможности оставлять безнаказанными те преступные деяния, наличность которых доказывается предварительным следствием.

Однако же такие мои доклады, которыми я надеялся убедить генерала Арендаренко в правильности действий Областного присутствия и в неизбежности, в надлежащих случаях, привлечения к ответственности чинов туземной администрации, приводили к совершенно обратным результатам: генерал Арендаренко приходил в еще большее раздражение, давая мне понять, что в моих действиях и в действиях Областного присутствия он видит сопротивление его власти.

Это обстоятельство, а впоследствии и постепенно выяснявшаяся склонность генерала Арендаренко отказываться от своих слов и действий, заставила меня уклониться от личных переговоров с ним без свидетелей и искать возможности переводить все на бумагу.

Тем временем в местных газетах все чаще и чаще стали появляться корреспонденции, обличавшие администрацию Андижанского уезда в разного рода неблаговидных делах. Корреспонденции эти вызывали со стороны губернатора взрывы негодования, а со стороны генерал-губернатора запросы, на которые давались ответы успокоительного характера и главным образом со слов или по показаниям Андижанского же уездного начальства.

17 апреля 1902 года, являясь губернатором по случаю возвращения из командировки в г. Коканд, я увидел в прихожей какого-то сарта с окровавленным лицом. Впоследствии оказалось, что это был Наср-эддин, подавший прошение о незаконных действиях пристава Рукина. (Это прошение впоследствии повлекло пристава на скамью подсудимых.) Лишь 13 мая губернатором было дано предписание (№ 6276 дело распорядительного отделения след. ст. № 23 1902 г.) старшему чиновнику особых поручений, коллежскому советнику Пашкевичу произвести дознание; но ехать туда генерал Арендаренко разрешил господину] Пашкевичу лишь 9-го июня, сам отправляясь в четырехмесячный отпуск, хотя за этот промежуток времени господин] Пашкевич не имел других таких поручений, которые могли бы помешать его поездке в Андижанский уезд.

Таким образом, генерал Арендаренко, и раньше всегда противившийся привлечению к законной ответственности лиц, служащих по администрации, дал приставу Рукину около двух месяцев срока для улажения дела и сокрытия следов преступления; но господин] Рукин, как это выяснено потом дознанием и следствием, воспользовался этим сроком для того, чтобы совершить новое преступление: превышение власти с корыстной целью, причем принудил народного судью Тайлякова сделать подлог.

Здесь же упомяну о том, что постановлением от 27 января сего года за № 5 военный губернатор признал Тайлякова невиновным, а почти вслед за этим прокурор Судебной палаты привлек названного народного судью к ответственности за подлог. Предписание генерал-губернатора, от 10/11 апреля сего года за № 3616. Упомяну так же и о том, что, уезжая в июне 1902 года в отпуск, невзирая на вышеупомянутые корреспонденции и на возникшее уже дело Рукина, генерал Арендаренко нашел возможным особым письмом утвердить генерал-губернатора в том, что в области все обстоит совершенно благополучно. Об этом мне говорил покойный генерал Иванов, прибыв в Фергану в конце августа того же 1902 года. Само же письмо, по всей вероятности, хранится в делах канцелярии генерал-губернатора.

Вслед за делом пристава Рукина возникли дела по злоупотреблениям пристава Резника и Каретникова. По делу пристава Резника уже состоялся обвинительный приговор суда, а дело Каретникова было в Правительствующем Сенате, который определил предать названного пристава суду.

Относясь особенно покровительственно к приставам Рукину и Резнику, из коих первый был отчислен от должности по распоряжению генерал-губернатора, а второй откомандирован по журналу Общественного присутствия согласно указанию, данному тоже генерал-губернатором, генерал Арендаренко весной 1903 года сделал попытку восстановить обоих в должностях, но должен был отменить свои отданные уже приказы по настоянию прокурора Судебной палаты. (Приказы 1903 года за №№ 195, 215 и 216.) Вместе с тем пристав Резник, прикомандированный к Областному правлению, согласно журналу Общего присутствия, губернатором откомандирован в Андижанский уезд, где до последнего времени принимал непосредственное, активное участие в делах управления.

Почти одновременно с этим выяснилась особая склонность генерала Арендаренко при замещении вакантных должностей отдавать предпочтение лицам с темным прошлым и заведомо небезупречной нравственностью. Так, например, невзирая на предъявленную мною своевременную корреспонденцию (Русский Туркестан № 270. 8 декабря 1902 года. Стр. 3. Письмо в редакцию), рекомендующую господина] Николаева, как человека недобросовестно относящегося к чужой собственности, исключенный из службы подпоручик Николаев был назначен на должность начальника Ново-Маргеланской тюрьмы. Когда же впоследствии Областное правление усмотрело в действиях названного лица следы незаконности и после того, как вследствие жалоб арестантов и заявления прокурора были произведены дознания, указавшие на несомненную незаконность действий начальника тюрьмы, генерал Арендаренко в своей резолюции на одном из рапортов господина] Пашкевича нашел возможным заявить, что в действиях господина] Николаева (ныне находящегося под следствием) он не усматривает чего-либо преступного, но находит, что ошибки[224], сделанные Николаевым, происходят по вине Областного правления, которое якобы не направляет действий названного лица на должный путь.

Находящийся под следствием капитан Вышевский[225] был назначен на должность землемера поземельно-податной комиссии. Уволенного за пьянство из Новомаргеланского полицейского управления (как мне о том лично докладывал полицмейстер, ротмистр Полюдов) канцелярского служителя Соколова генерал Арендаренко настоятельно желал назначить на какую-либо должность по административно-полицейскому управлению области. (Дело распорядительного отделения № 38/1903 г., вход. №№ 6902 и 6170, дело того же отделения № 149/1903 г., резолюция на вход. № 7619.) Водящийся за господином] Соколовым «небольшой грех периодического выпивания с горя» был известен губернатору, о чем свидетельствует его резолюция на прошении г-жи Соколовой. (Дело распорядительного отделения № 41/1903 г., вход. № 8037.)

Чиновника Павлова, как оказалось впоследствии, по словам полковника Дзердьевского, уволенного из Ходжентского уездного управления, генерал Арендаренко «очень»[226] рекомендовал начальнику Кокандского уезда на должность секретаря или письмоводителя. (Дело распорядительного отделения № 38/1903 г., исход. № 7875.)

В недавнем времени особые симпатии генерала Арендаренко к лицам вышеуказанной категории получили выражение в нижеследующем факте.

После того как в Намангане на заседании сессии суда был объявлен обвинительный приговор по делу пристава Резника, несколько представителей Наманганского русского общества прислали губернатору коллективную телеграмму, в коей, выразив удивление по поводу суровости упомянутого приговора, просили генерала Арендаренко принять участие в г[осподине] Резнике, которого они, манифестанты, всегда знали с самой хорошей стороны.

Генерал Арендаренко, в начале текущего года арестовавший несколько полудиких кетменьтюбинских киргиз за подачу коллективного прошения по их собственному делу, не только не усмотрел в упомянутой телеграмме нарушения 112 ст. Устава о предпр. пресеч. преступлений, но наоборот, официально выразив через уездного начальника (лицам, подписавшим телеграмму, но в деле не участвовавшим) свое полное сочувствие господину] Резнику, сделал даже распоряжение о представлении генерал-губернатору копии упомянутой телеграммы и свои резолюции.

В конце июня 1903 года, какого именно числа, теперь не помню, генерал Арендаренко, по-видимому на основании донесения Ошского уездного начальника, шифрованной телеграммой[227] донес генерал-губернатору, что в ночь, кажется, на 27 того же июня, насколько помню, на урочище Суфи Курган Андижанского уезда[228] состоялось сходбище[229] туземцев с целью обсуждения плана восстания.

Соседним губернаторам, а равно и местным начальникам гарнизонов было сообщено о готовящемся якобы восстании и о том, что сделаны распоряжения о поимке главарей и участников состоявшейся сходки 30 июня.

Подняв такую тревогу по всему краю, причем в Фергане все гарнизоны были подняты на ноги, и невзирая на важность события, официально трактовавшегося, как уже несомненно совершившееся, генерал Арендаренко, тем не менее, не нашел нужным лично отправиться на место, невзирая даже на телеграмму генерал-губернатора, который писал ему: «Весьма полезно, если найдете возможным выехать лично, это подействует успокоительно». (Тел. от 30 июня за № 572.)

Далее переписка по этому делу (секретное дело распорядительного отделения ст. 1 № 5/1903 г., рапорт начальника Андижанского уезда 2 июня № 52 и его же телеграмма от 4 июля) свидетельствует о том, что факт сходки решительно ничем не подтвержден. Тем не менее в Андижанском уезде были посланы казачьи команды, причем наибольшая, под началом подследственного пристава Каретникова, была направлена в Базар-Курганскую волость, место жительства наибольшей части свидетелей по делу пристава Рукина, что вызвало крайне неудобные для губернаторской власти разговоры о попытке губернатора этим путем покарать туземцев, дававших показания против Рукина. Все это было известно прокурору Окружного суда, который был вынужден поехать в Ташкент и доложить о происшедшем как прокурору Судебной палаты, так и главному начальнику края[230].

Упомянув о покровительственном отношении генерала Арендаренко к чинам административно-полицейского управления области, не отличавшихся безупречной нравственностью, считаю невозможным обойти молчанием и нижеследующий факт, характеризующий отношение Его Превосходительства к таким уголкам народной жизни, которые при условии малейшего послабления легко превращаются в арену проявления произвола, распущенности и разнузданной алчности административных лиц.

Попутно с оживлением в Фергане торговли привозной шелковичной греной, гренеры[231], торговавшие не всегда доброкачественной греной или привозившие ее в чрезмерно больших количествах, которых не мог поглотить местный рынок, стали обращаться к волостным управителям и сельским старшинам с просьбами взять на комиссию более или менее значительную партию товара и с предложением за это весьма высокого комиссионного гонорара.

Чины туземной администрации, принимавшие на себя такого рода услуги, пользуясь своим положением служащих, а потому и власть имеющих лиц, насильственно навязывали подведомственному им населению коробки с греной, зачастую совершенно ненужной тому иди другому туземцу[232].

Эти проделки в свое время, до прибытия в Фергану генерала Арендаренко, вызывали со стороны местного начальства распоряжения о воспрещении лицам туземной администрации заниматься вышеуказанными комиссионерскими операциями подобно тому, как чинам (русского) административно-полицейского управления края воспрещено в подведомственных им районах приобретение земли и занятия коммерческими операциями. (Циркуляр ген. Чайковского от 13 фев. 1901 г. за № 6716. Дело по делопр. МЗем № 32/1900 года.)

В сентябре того же 1901 г. генерал Арендаренко «в развитие этого (вышеупомянутого) приказа» издал свой, которым фактически отменял распоряжение своего предшественника, признав за лицами туземной администрации право на участие в указанного рода операциях. (Приказ по обл. от 29 сен. 1901 г. Дело делопр. МЗем № 23/1901 г.)

В половине октября 1901 года Ферганскую область посетил бывший Военный министр генерал Куропаткин.

В конце того же октября генерал Арендаренко обратился к указанному начальнику с нижеследующим циркулярным письмом (дело распоряд. отд. № 303/ 1901 г. конф. письмо от 30 ок. 1901 г. за № 19810-19814).

«Во всех уездах, оказывается[233], население в душевном восторге от посещения области военным министром, изъявляет желание увековечить это доброе событие учреждением при Маргеланской мужской гимназии одной стипендии – для ученика из туземцев Ферганы, имени А.Н. Куропаткина. Полагаю, что это похвальное желание населения легко осуществимо отчислением, по приговорам, из сумм общественных, по 2 тыс. руб единовременно. Имеющая поступить с 5 уездов сумма в 10 тыс. и послужит процентом для означенной стипендии. Благоволите озаботиться исполнением означенного желания населения и мне донести».

Каким образом генерал Арендаренко осведомлен о вышеозначенном желании населения 5 уездов области, из коих в Наманганском, Андижанском и Ошском генерал Куропаткин даже не был, и каким способом Его Превосходительство удостоверился в действительном существовании такого желания если не у всего, то по крайней мере у большинства населения области, неизвестно, и в деле документов, могущих выяснить это вопрос, не имеется.

При этом, делая вышеприведенное распоряжение, генералу Арендаренко было не безызвестно о том, что общественные суммы имеются в наличии не во всех уездах области. Начальник Андижанского уезда, очевидно, поставленный в невозможность исполнить требование губернатора, рапортом от 10 ноября за № 13730 представил Прошение главным образом лиц туземной администрации и народного суда, просил разрешения составить, согласно этого Прошения, приговоры о сборе с населения 2700 руб. на стипендию имени генерала Куропаткина. На этом рапорте губернатор наложил резолюцию «разрешаю».

Частью в том же, а частью в начале следующего года распоряжение губернатора было исполнено и требовавшиеся им суммы были доступны подлежащим уездным начальникам.

Летом 1902 г., во время нахождения генерала Арендаренко в отпуске, при рассмотрении мною последних представлявшихся коллежским советником Пашкевичем дознаний в числе документов, приложенных к одному из них, насколько помню, к дознанию по делу присяжного Каретникова, оказалась копия приказа одного из волостных управителей Андижанского уезда, в коем значится, что такому-то сельскому старшине, согласно приказа, предлагается собрать с жителей подлежащего старшинства (вместе с податями), насколько помню, 125 руб. – «для военного министерства»[234].

Когда же я обратил внимание господина] Пашкевича на упомянутый документ, то он сообщил мне, что, судя по всем тем податным книгам, которых ему пришлось просмотреть по надобностям производства им дознания, во всем Андижанском уезде наложенная губернатором на этот уезд сумма для образования стипендии была не отчислена из общественных сумм, которых не существовало, а собрана с населения вместе с податями.

Таким образом, под давлением неосторожного требования губернатора, уездная администрация, присвоив себе право верховной власти, установила новый вид налога[235].

В августе того же 1902 г., во время приезда в Фергану бывшего генерал-губернатора Иванова, докладывая ему о положении дел в области, я указал также и на все вышеприведенное, заявив о необходимости принять меры к предотвращению на будущее время возникновения таких же или подобных этому фактов.

Здесь же считаю необходимым упомянуть о нижеследующем:

На урочище Куйган-Яр Андижанского уезда через р. Кара-Дарью с давних пор имеется мост, сооруженный и ежегодно ремонтируемый самим населением.

Вследствие недостаточной прочности и конструктивности этой туземной постройки моста, а равно значит ширины реки, быстрого ее течения и чрезвычайно сильного напора талых вод, мост этот ежегодно сносило. Поэтому население во избежание лишних расходов на стройматериалы обыкновенно поступало так: перед наступлением половодья мост, насколько оказывалось возможным, разбирался, а после спада вод вновь восстанавливался натуральной повинностью.

Ввиду того, что мост этот имеет весьма важное значение, еще в 1897 г. был возбужден вопрос о производстве изысканий на постройку мостов через Кара-Дарью на урочище Минг-Булак; средства же на эти изыскания были ассигнованы только в 1901 г. (Дело строительного отделения № 44/1901 г.)

Вскоре же по прибытии в область генерал Арендаренко предпринял поездку в г. Наманган, возвратясь оттуда сообщил мне, что он решил построить на Сыр-Дарье плашкоутный мост[236], сделал уже на месте некоторые распоряжения и намерен быстрыми шагами идти к намеченной цели.

Мой словесный доклад о том, что устройство плашкоутного моста, как о том известно из слушанных в военном училище лекций по фортификации, по многим причинам не удобоприменимо на р. Сырдарья, был по обыкновению игнорирован.

Предписанием от 29 июля того же 1901 года за № 14507 (Дело Хоз. отд. № 227/1901 г.) начальнику Наманганского уезда было предложено немедленно подыскать искусных плотников и в сообществе с ними составить проект и смету. На это 25 августа за № 7003 начальник уезда, представляя проект, донес, что плотников он еще не подыскал, а за неимением их проект составил со сведущими лицами (Дело строит. отд. № 44/1901 г.).

В августе того же года бывший проездом в г. Намангане генерал Топорнин в моем присутствии частным образом сообщил губернатору, что дело с постройкой моста через Дарью в ходу и что начальник уезда успел уже собрать с населения на эту постройку около 40 тыс. руб.

Запрошенный по этому поводу начальник уезда рапортом, от 25 августа за № 7002, донес, что деньги им еще не собирались, а лишь составлены списки желающих пожертвовать[237] на постройку моста (в общей сложности 20 тыс. руб.) (Дело Хоз. отд. № 227/1901 г.).

Посетив затем Андижанский уезд, генерал Арендаренко решил строить такой же плашкоутный мост и почему-то непременно из тала и на Кара-Дарье, на урочище Куйган-Яр. Я вновь докладывал, что если такой мост не годится для Сырдарьи, то для Кара-Дарьи и тем паче, но решение губернатора в то время было непоколебимым.

В собственнорно заготовленном им письме начальнику Андижанского уезда значится: «В случае если удастся построить плашкоутный мост в Куйган-Яре, что очень желательно и возможно, рекомендую делать плашкоуты – каюки из талового дерева, как очень пригодные и предпочтительные в особенности для подводной части, в чем вам помогу советом и техникой. О способах укрепления плашкоутов можно полить указания от специалистов строительного отделения. Все дело в мастерах, а лес и средства даст охотно население, которому мост на Кара-Дарье очень нужен. О том, как начнется и пойдет дело, прошу донести. Если требуется заключение о возможности постройки, обратитесь к специалистам и к заведующему ирригацией» (10 мая 1902 г. № 6162).

Так как специалисты отказались засвидетельствовать возможность строительства такого моста, то дело не началось и не пошло. Поэтому в июне того же года (и опять собственноручно) губернатор писал уездному начальнику: «На основании компетентных органов приходится отказаться от постройки плашкоутного моста на Куйган-Яре. Но по тем же отзывам там можно устроить деревянный свайный мост, забивкой свай копром. Вероятно[238], такой мост обойдется не более 15 тыс. руб. Прошу, не приступая к сбору капитала, донести мне, можно ли рассчитывать на такую сумму из общественных капиталов, но при этом отнюдь не стесняться в отрицательную сторону и стеснять в том же общество» (7 июня 1902 г. № 7300).

Ответ был получен уже по отъезде генерала Арендаренко в отпуск, а потому и оставлен мной до его возвращения. (Лишь копия была представлена генерал-губернатору ввиду представления ему же протоколов техников по производившимся в то же время изысканиям на постройку мостов).

Начальник уезда доносил, что население согласно дать, но не 15 тыс, а только 12 737 руб. (18 июня 1902 г. № 5805, вход. 7960).

В августе 1903 г. последний, как я имею основание думать, под давлением самого губернатора, ходатайствовал начальнику Андижанского уезда о разрешении привести в исполнение представляемые проект и смету на 2500 руб. «на восстановление разрушенной части Куйган-Ярского моста» (20 августа 1903 г. № 6718, вход. № 13301).

На этом рапорте губернатором положена резолюция: «Теперь же дать испрашиваемое разрешение с тем, чтобы позаимствование (из общественных сумм) было бы положено по приговорам».

Проект моста в строительном отделении утвержден не был.

17 ноября 1903 г. (№ 9691, вход № 18234) начальник уезда донес, что с производством расхода в 3567 руб. 55 коп. (в числе коих 930 руб. пожертвованы[239] торговыми фирмами), «мост построен крепко и хорошо»[240], причем он ходатайствовал о поощрении служащих лиц, принимавших участие в производстве работ по постройке этого моста.

Согласно резолюции губернатора на упомянутом рапорте, в строительном отделении был заготовлен благодарственный приказ, который однако же был дополнен губернатором замечаниями на тему о том, что благодаря энергии полковника Корытова и капитана Каретникова всего за три с половиной тыс. выстроен прекрасный, вполне надежный мост, который при постройке его по смете, составленной техниками, обошелся бы не менее 30 или 40 тыс. руб.

Усмотрев в этом хулу, которую техники строительного отдела отнюдь не заслужили, и.д. областного инженера с моего разрешения ходил к губернатору и просил его отказаться от такой редакции. В измененной редакции благодарственный приказ был отдан 29 ноября 1903 г. за № 590.

Летом текущего года «крепко и хорошо» построенный мост был снесен Кара-Дарьей совершенно так же, как прежде ею же сносился мост туземной постройки, но прежде работы, производимые туземцами их собственными весьма экономными приемами, стоили сравнительно гроши, тогда как мост, построенный в прошлом году уездной администрацией, с забивкой свай не копрой, а ручным способом, обошелся населению не менее 10–12 тыс. руб., если перевести на деньги наряд рабочих, взятых от того же населения на осуществление этого эфемерного предприятия.

Ввиду данных трехлетней практики я позволяю себе утверждать, что, приступая к этим и другим подобным им предприятиям, генерал Арендаренко, преследуя свои личные цели, ничем не вызывавшееся угождение вам, искание репутации деятельного и умелого администратора и т. п., отнюдь не останавливается над вопросом о неизбежных последствиях, о том как его предприятия отзовутся в конце концов на престиже русской власти, на благополучии населения и на его платежной способности.

Только такого же рода побуждениями можно объяснить решимость генерала Арендаренко помещать во всеподданнейших отчетах заведомо неправильные сведения, каковы представленные им сведения о борьбе с саранчой, о якобы непомерно низком обложении земель туземного населения и о восстановлении ирригационных сооружений в долине реки Кугарта.

Осенью 1901 г. под предлогом сокращения излишней переписки генерал Арендаренко предложил начальникам уездов прекратить представление ведомостей о штрафах, налагаемых администрацией на туземцев, на основании ст. 64 Положения об управлении Туркестанским краем (предписания от 26 октября 1901 г. за № 19430-19435. Дело распорядительного отдела № 76/1901 г.).

Летом 1902 г., при рассмотрении в Областном присутствии (по распоряжению генерал-губернатора) дознания по делу пристава Резника, выяснилось, между прочим, что последним были арестованы туземцы, подав на него жалобу уездному начальнику.

То же имело место и в деле пристава Каретникова, где туземцы были арестованы по распоряжению губернатора.

Затем на подававшихся туземцами прошениях все чаще стали появляться резолюции губернатора, воспрещавшие подателям прошений вновь обращаться к нему с просьбами по данному делу, причем иногда к этому присоединялась угроза подвергнуть аресту в том случае, если проситель осмелится вновь обратиться по этому же делу. Когда одна из таких резолюций была объявлена просителям в Андижанском уезде, они заявили, что считают себя вправе подавать прошения. За это они были арестованы под предлогом грубости тона, коими они выразили свой протест. (Рапорт Андижанского уездного начальника от 9 ноября 1903 г. (л. 40) за № 9436).

Были случаи, когда генерал Арендаренко, желая покарать туземцев за подание ими жалобы, признавал последнюю кляузой и арестовывал просителя за кляузничество, что законом ему не предоставлено (например, дело распорядительного отдела № 30/1902 г., вход. № 12762 от 8 октября 1902 г.).

По аналогичному делу Герасимовой Правительствующий Сенат определил, что «никаким законом не возбранено частным лицам обращаться к подлежащим властям с прошениями в неопределенном числе» (Указ Правительствующего] Сената] по 1 общ. собр. 2 октября 1896 года, № 4885).

Так как генерал Арендаренко по делам управления областью сносится иногда с уездными начальниками и приставами помимо Областного правления, по своей домашней канцелярии, а ведомости об вышеуказанных арестованных из уездов более не представляются, то многие случаи арестования туземцев за подание ими жалоб на русскую и туземную администрацию остаются, конечно, неизвестными Областному правлению. Но и тех документов, которые поступили в последнее время, достаточно для того, чтобы сказать, что аресты туземцев-просителей получили ныне в Фергане характер системы, при посредстве которой население терроризируется ради ограждения чинов администрации от возможности быть привлеченными к ответственности за те или другие незаконные действия, причем аресты производятся не только губернатором, но даже и приставами.

Жители селения Задиан Кокандского уезда в прошении от 12 июня сего года (вход. № 337) заявляют, что Бачкирский участковый пристав, за подачу ими жалобы Заведующему ирригацией области, 4 из них арестовал на 7 суток, а 7 оштрафовал, каждого на 10 руб.

Таким образом, ныне права, предоставленные русской администрацией края 44-й и 64-й статьями Положения, в Ферганской области являются орудием сокрытия незаконных действий административных лиц, средством к терроризированию населения.

Однако же, невзирая на принятие такого рода мер, некоторые факты все-таки обнаруживаются и доходят до сведения Областного правления. Так, например, в самом недавнем времени, через посредство камеры мирового судьи, обнаружилось дело полицейского пристава Колесникова, обвиняемого в шантаже и вымогательстве.

Вместе с тем не следует упускать из виду, что вышеуказанные действия направлены против населения, выставившего в течение 1902, 1903 и 1904 гг. 1 651 986 рабочих (по наряду) на одни только работы по уничтожению саранчи, вынесшего на своих плечах тяжкую борьбу с селями в 1902 году и утратившее за последние два года от чумы немалое количество рогатого скота.

Не следует упускать из виду и того, что то же население из года в год с чувством затаенной злобы по пальцам считает те копейки и рубли, которые взимаются с него заведомо вопреки закону в качестве разного рода якобы добровольных сборов, вроде вышеупомянутых стипендий имени генерала Куропаткина.

Принимая все это во внимание, я не могу игнорировать доходящие за последнее время до меня слухи о том, что ныне среди туземного населения начинает уже раздаваться глухой стон обиженного, не находящего правосудия там, где оно должно бы царить; что через 1,5–2 года, если обстановка дел по управлению областью не изменится, этот стон неминуемо перейдет в ропот, за которым могут последовать события, вроде имевших место в Андижане в мае 1898 года.

Если же это случится, от чего да хранит нас Бог, прежде всего администрация области будет повинна в том, что она своими собственными руками подготовила почву народного бедствия.

Повторяю еще раз: я многократно старался отклонять генерала Арендаренко от разного рода задумывавшихся им предприятий, которые по тем или др. причинам, по моему разумению, не только не могли служить интересам русского дела в крае, но, наоборот, грозили в большей или меньшей мере нежелательными последствиями. Но я виноват в том, что эти мои доклады не только не имели успеха, но, наоборот, трактовались губернатором лишь как дерзкое с моей стороны и со стороны Областного правления сопротивление его власти. Я не виноват и в том, что на мои словесные доклады о положении дел в области бывшему генерал-губернатору при каждом его посещении Ферганы, ни даже письмо, посланное в июле 1903 года не привели к желательному результату: направить деятельность генерала Арендаренко на законный путь.

Во всем этом деле я готов признать себя виновным лишь в одном: в том, что, придя к убеждению в невозможности направить дела по управлению области на законный путь без вмешательства высшего правительства, я, по излишней осторожности, которая ныне может быть признана малодушием, не исполнил немедленно возложенную на меня законом обязанность, не представил по назначению составленный мной в марте сего года и хранящийся у меня[241] рапорт на имя господина военного министра.

Действительный статский советник Наливкин

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 9-41. Подлинник. Машинопись. Автограф.

25 сентября 1904 года

г. Новый Маргелан

Дополнения

к тем пунктам рапорта от 5 июня 1904 года на имя и.д. туркестанского генерал-губернатора и записки о положении дел по управлению области, в коих упоминается о наложении штрафов на туземцев за подачу ими жалоб на администрацию

По 1-му столу распорядительного отделения.

1901 год.

Входящий (по общему журналу) № 14617; резолюция губернатора: «Оставить без последствий и взыскать в штраф 5 руб. за ложную жалобу и заведомо неправильное домогательство отмены решения съезда».

Входящий № 15236. Жалоба на сельского старшину. Резолюция: «За наглое домогательство сместить старшину без всякого основания, предлагаю Кокандскому уездному начальнику выяснить ответственность подателей прошения и оштрафовать каждого от 1 до 5 руб., а составителя прошения арестовать на 1 месяц».

1902 год.

Исходящий № 2354. Кокандскому уездному начальнику предложено объявить просителям, «что за домогательство и неосновательные жалобы на бездействие администрации» будет наложено взыскание.

Входящий № 2308. На прошении, коим туземец жалуется на отнятие у него земли волостным управителем, губернатором положена резолюция: «Если земля отказная (т. е. если население отказалось от нее при производстве поземельно-податных работ), то и отказать, взыскав 5 руб. в штраф за ложную просьбу».

Входящий № 6850. Резолюция: «За явно ложную жалобу с целью повредить волостному управителю арестовать Осман-Али на 15 дней».

По судному столу распорядительного отделения.

1902 год.

Входящий (по регистратуре стола) № 2. Резолюция «За подачу жалобы от общества без уполномочия арестовать на 15 дней, объявив, что просителям не возбраняется жаловаться на неправильные действия старшины от себя лично».

Входящий № […]. Резолюция: «За явно ложную жалобу с целью повредить служебному положению чустского народного судьи, предлагаю наманганскому уездному начальнику арестовать туземца Умар-ходжа Волиходжаева на один месяц».

Входящий № 218. Резолюция: «За явно ложную жалобу с целью повредить старшине, арестовать Ишанкула на 15 дней».

Входящий № 222. На прошении туземца о понуждении волостного управителя отдать следуемую часть риса и пшеницы, посеянных на земле просителя, положена резолюция: «Маргелан-скому уездному начальнику на распоряжение и донести, выяснив также, кто же ведет интригу против волостного управителя и кто же пишет все эти прошения. Интригана придется наказать, как причиняющего беспокойство всем».

1903 год.

Входящий № 29. Резолюция: «Объявить еще раз этому туземцу, что по жалобе его на (побои) пристава последовало соответствующее решение, которое и станется, а если он не успокоится на этом и станет утруждать властей – будет строго наказан».

Входящий № 47. Резолюция: «За подачу неосновательных жалоб, порочащих судей и за неисполнение приказания не возобновлять жалобы, – арестовать на 15 дней».

Входящий № 49. На прошении доверенного от жителя № 1 аула Узгенской волости, Якуба Атакулова, на незаконные действия волостного управителя и народного судьи положена резолюция: «Андижанскому уездному начальнику арестовать киргиза Атакулова на один месяц за агитацию против административных лиц и за подание прошений от общества без уполномочия».

Входящий № 146. Резолюция: «Жалобу, как явно недобросовестную, оставить без последствий и предлагаю арестовать Шакира на 15 дней за кляузничество с целью повредить народному судье по службе».

Входящий № 498. Жалоба на волостного управителя. Резолюция: «Прошение оставить без последствий, как повторенную кляузу, за которую проситель был уже арестован на 15 дней».

1904 год.

Входящий № 142. Жалоба на неправильное производство выборов должностных лиц. Резолюция: «Оставить без последствий и просителя арестовать на 15 дней за подачу прошения от общества без уполномочения».

Входящий № 286. Резолюция: «Предложить Андижанскому уездному начальнику выдержать арестом Мирзабая Раджаббаева 15 дней за сутяжничество и лживые жалобы на волостного управителя после прекращения дела и объявления о том».

Поземельно-податной комиссар господин] Шпилев может подтвердить, что года полтора тому назад он был свидетелем такой сцены: при выходе военного губернатора из областного правления, какой-то туземец обратился к нему с прошением. Генерал Арендаренко, едва выслушав его, закричал: «Ты опять с жалобой! Отвести его под арест!» Один из сторожей Областного правления тотчас же повел этого туземца в Полицейское управление.

Наливкин

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 42–43. Подлинник.

Машинопись.

Автограф.

22 декабря/ 4 января 1906 года.

Берлин, Курфюрштендам, 38-99

Господину военному министру

Год тому назад я имел несчастье попасть в какой-то поток интриг, приведший меня к вынужденному оставлению службы. Почему все так сложилось, в чем моя вина, по каким «известным» обстоятельствам туркестанский генерал-губернатор генерал Тевяшов считал нужным просить военного министра ген-ад. Сахарова об увольнении меня в отставку (по прошению) в военное время, – остается для меня загадкой до сих пор, несмотря на запрос мой господину] Тевяшову письмом от 13 (возможно, 9) января с. г.

3,5 года я начальствовал Ферганской областью с теми результатами, которые изложены в письме моем к Тевяшову и, конечно, известны Главному Штабу: предупреждал возможные беспорядки вообще, предупредил в октябре прошлого года ограбление на миллионы андижанского казначейства, собрал на нужды армии и флота четверть миллиона руб., двинул значительно вперед благоустройство области, поставил на правильный путь деятельность администрации. И как бы по какой-то иронии, за все мною сделанное, за мои […] труды […], кому-то надо было опорочить мою службу, и я вынужден был подать в отставку, узнав, что меня предложено отчислить от должности военного губернатора в распоряжение генерал-губернатора, но с сохранением губернаторского содержания. Считаю, что поступить иначе я не мог, во-первых, потому что я не мог оставаться […], будучи отчисленным без вины от должности военного губернатора, во-вторых, потому, что меня не могло соблазнить получение, в военное время, 11,5 тыс. руб. за ни что не делание и виде какой-то милости (за счет государственного казначейства). Покойный генерал Тевяшов, очевидно, смотрел иначе и, представляя поспешно мою отставку, не счел даже нужным просить о награждении меня следующим чином, как прослужившего в чине генерал-майора 4 года. Совершенно непонятное озлобление на меня господина] Тевяшова зашло так далеко, что он не счел даже нужным напутствовать меня […] за прослуженные 38 лет в Туркестане, где служба моя высоко ценилась всеми генерал-губернаторами.

Если моя служба боевая, административная ценилась такими вождями и администраторами, как Кауфман, Черняев, Розенбах, Куропаткин, Иванов, обращавших внимание на выдающуюся деятельность, на административные труды мои, то как и чем объяснить такое исключительное отношение ко мне генерала Тевяшова, при котором я оставался в […] всего полтора месяца.

На запрос мой письмом […] января (имеется в Главном Штабе со всеми приложениями) генерал Тевяшов ответил мне, что обстоятельствами, послужившими увольнению меня в отставку было то, что я три года(!) терпел неприязненное отношение ко мне помощника Наливкина. Но если даже допустить такую наличность моего великодушия, то разве же это составляет такое преступление, за которое следовало карать губернатора, не испросив объяснений, отчислением от должности, увольнением от службы и лишением при отставке чина. Разве редки у нас и везде примеры неладов, неприязни между начальниками и их помощниками. Разве моя вина – допустим, снисхождения и терпеливости – такова, что не погашается ни выдающимися заслугами […] в Фергане (хотя бы взять андижанское землетрясение), ни 38-летней работой в Туркестане, ни даже […] манифестом 11 августа 1904 года.

Если я оказался виновным в том, что терпел Наливкина, то почему этого не терпел мой чиновник, через год после отчисления от должности помощника губернатора, награждая в декабре с. г. орденом Владимира 3 ст. и оставляя в распоряжении генерал-губернатора с содержанием помощника. Значит, признано, что Наливкин не только терпим, но и […], хоть ряд моих донесений генерал-губернатору указывал на противозаконное, вредное для службы, отношение его к власти, которое имело место и ранее, за что он уволен был от службы по учебному ведомству.

Таким образом, по сложившимся фактам выходит, что я один пострадал за это […], что не требовал официально, за […] избавления меня от помощника Наливкина. Очевидно, слишком поспешно, еще до отъезда генерала Тевяшова из Петербурга, было поставлено такое решение. Рядом фактов, письмами ко мне, как к губернатору, генерала Иванова я доказал, что все то, что требовалось законом, мною сделано, а именно: генерал-губернатор был осведомлен о неприязненных отношениях ко мне помощника и готовился устранить их, но так сложилось, что он не успел этого сделать, на пятый день после кончины генерала Иванова Наливкин послал на меня серию доносов. Чем же я-то тут виноват? Всем известно и самому генерал-адъютанту Сахарову, через генерал-майора Васильева, насколько генерал Иванов был нерешительным в таких случаях, при требованиях поддержать власть. В одном из писем ко мне (имеется в Главном Штабе), в ответ на мои доклады о невозможно плохой работе советников Областного правления (дела же […] по 20 лет), генерал Иванов успокаивает меня тем, что в других областях дела идут еще хуже, и просит снисхождения к чиновникам, а в то же время губернатору пишутся неприятности по разным случаям медленной работы Областного правления.

Наконец, когда после кончины генерала Иванова я послал 2–3 рапорта о невозможных отношениях ко мне Наливкина и с привлечением его с советниками к законной ответственности, дело кончилось тем, что Наливкина отчисляют в распоряжение генерал-губернатора, но и мне готовят это же самое, за то что я терпел 3 года.

Не могу думать, чтобы я был виноват по доносам Наливкина. Все доносы эти должны приносить только нравственный […] доносчику, указывают на то, в каком я был отчаянном положении, имея помощника, который […] моей работы […] то, что […] казалось ему преступным. Напротив, все доносы свидетельствовать должны о моей правильной […], не дают ни одного случая бездействия власти. Кто же, кроме Наливкина, решился поставить мне в вину то, что я держал область в твердых руках, налагал в нужных случаях на туземцев штрафы, [.]в повиновении. К великому удивлению и огорчению, могу констатировать, что мне легче было держать в повиновении 1,5 миллиона населения, чем двух чиновников Областного правления. Но это уже не моя вина, [.] должны выше, тот что издавал приказы, […] генерал-губернатору и получая в ответ успокоение, что в других областях еще хуже и что не всем дана Господом Богом та энергия, какая дана мне. А генерал Тевяшов пошел еще дальше в поддержании власти губернатора и на представленный мною рапорт о бездеятельности и [.] ответил официально на мое ходатайство, что губернатору не предоставлено право ходатайствовать о переводе советника в другую должность.

Что же мне оставалось [.] обидного отношения к представителю царской власти со стороны Главного начальника края, как не подать в отставку. За то я […] производства […] в следующий чин, что имеет для меня значение, как и сама преждевременная отставка.

Позволяю себе обратиться к справедливости и беспристрастию Вашего Высокопревосходительства, усердно прося обратить ваше внимание на это беспрецедентное дело и дать мне справедливое удовлетворение.

Отставной генерал-майор Георгий Алексеевич Арендаренко

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3272. Л. 233–235. Подлинник.

Рукопись.

«…Утехи захолустного бытия». Письма Н.П. Наливкина академику В.Р. Розену

Т.В. Котюкова

Письма… В век Интернета эпистолярный жанр если не умер, то претерпел серьезное изменение. Чтобы разобрать и прочитать иной почерк на пожелтевших листках, порой требуется недюжинное терпение. Иногда – навыки шифровальщика. Считается, что по почерку можно многое сказать о человеке. Почерк у Наливкина был острый, резкий, без плавных переходов, без витиеватости. Даже округлые от природы гласные буквы «а» и «о» у него получались вытянутыми и угловатыми. В этой резкости – весь Наливкин.

Как отмечалось выше, в середине 80-х гг. начинают выходить в свет научные работы Владимира Петровича по истории, этнографии, языкознанию коренного населения Туркестана.

Ученый-любитель, самоучка, он быстро завоевывает репутацию человека, который обладает обширными знаниями о Туркестане, не только среди чиновников краевой администрации, но и среди выдающихся отечественных востоковедов того времени. Он переписывается с известными учеными. В Санкт-Петербургском филиале Архива Российской академии наук (СПФ АРАН) сохранились его письма академику Виктору Романовичу Розену[242].

Свои работы («Краткая история Кокандского ханства», «Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы» и т. д.) Наливкин пересылал академику Розену, получая в замен «Записки Восточного отделения Императорского Русского археологического общества», издававшиеся по инициативе и под редакцией последнего. Там же, в «Записках», будет опубликована рецензия Розена на книгу «Краткая история Кокандского ханства»[243].

В 1880-х гг. Наливкин публикует несколько небольших работ по археологии Туркестана. В 1886 г. в «Записках императорской археологической комиссии» печатается его статья «О курганах в окрестностях Ташкента»[244]. В 1887 г. местная «Туркестанская туземная газета» опубликует другую его статью – с описанием древних памятников в черте города[245].

27 января 1888 г. Наливкина избрали членом-сотрудником Императорского Русского археологического общества (ИРАО), восточное отделение которого возглавлял академик Розен. Он же предложил кандидатуру Наливкина.

В 1895 г. в Ташкенте был создан Туркестанский кружок любителей археологии. Наливкин был одним из его учредителей[246]. По свидетельству астрофизика Ташкентской обсерватории В.В. Стратонова, именно Наливкин, основываясь на сообщениях жителей Самарканда и результатах собственных небольших раскопок, указал точное местонахождение обсерватории Улугбека[247].

В 1880-90-х гг. у Наливкина появилась еще одна страсть – он увлекся собиранием восточных рукописей. Академик К.Г. Залеман[248], в 1897 г. побывавший в Туркестанском крае, в своем отчете отмечал, что Наливкин, принес в дар Азиатскому музею две рукописи[249]. Покупал он их на средства, выделявшиеся Академией наук, и на свои деньги. Наливкин разыскивал рукописи не только в Самарканде, в котором тогда жил, но и на книжных рынках Бухары и других городов. При этом его как собирателя отличала большая тщательность в отборе приобретаемых источников[250].

Среди материалов Документального фонда, входящего в состав рукописного собрания Института восточных рукописей РАН, сохранились деловые бумаги, письма, вакуфные документы подаренные Азиатскому музею В. П. Наливкиным, в том числе – конверт с дарственной надписью: «Дар Азиатскому Музею от В.П. Наливкина. Самарканд 23.05.1897»[251].

Публикуемые ниже письма охватывают 1887–1889 гг. – самый плодотворный в творческом и научном плане период жизни Владимира Петровича.

Читаем письма. Наливкин верен себе. «Вытурить, впрочем, всегда успеете», – пишет он Розену, благодаря за предложение стать членом ИРАО. Спустя год он со свойственной ему прямотой, требовательностью и самокритичностью сетует, что за год работы «не сделал решительно ничего путного».

Среди сухих строк «по существу» находилось место простым и по-человечески трогательным отступлениям: «У нас, кажется, наступает весна. Тепло, ясно. Предвкушаем весенний пролет бекасов[252] и иные утехи захолустного бытия».

Письмо № 1

Милостивый государь Виктор Романович!

В одну из моих последних поездок в окрестностях Ташкента мне удалось найти донышко от какого-то глиняного сосуда (глазированного), на котором оказалась надпись.

Разобрать последнюю в Ташкенте мне не удалось.

Отсылая к Вам фотографический снимок с данного черепка, позволю себе обратиться с ним со след[ующей] просьбой: благоволите принять прилагаемый снимок в подарок, а если удастся его разобрать, то не откажите сообщить, что именно там значится. Простите великодушно причиняемое Вам беспокойство, и впредь всегда имея готовность к услугам Вашим,

В. Наливкин.

14 октября 1887 г.

г. Ташкент.

P.S. Самый черепок означенный пока у меня. Есть еще и другой; надпись на нем однообразна с первою, но гораздо аляповатее.

Адрес: В Ташкент

Владимиру Петровичу Наливкину[253].

СПФ АРАН. Ф. 777. Оп. 2. Д. 301. Л. 1-1об.

Письмо № 2

Милостивый государь Виктор Романович!

Спешу благодарить за присланные мне «Записки» [254]. Вы желаете ознакомиться с надписью на втором из имеющихся у меня черепков. Исполняя это желание Ваше, вместо снимка посылаю Вам (в Ваше полное распоряжение) оба донышка с надписями и еще кое-какие вещицы, добытые мною: в Той-тепа[255], в Ногай-Кургане[256] и на Шанишина[257] (в черте сартовского Ташкента). В ящике над каждою из этих групп лежит листок с надписью. Некоторые вещицы доставлены мне из Той-тепа Е.Ф. Калем[258]. Остальные все добыты лично. Если будет время, не откажите черкнуть, что из посланного может представлять интерес. Приму к сведению на будущее время.

Ваше предложение относительно членства[259] в Обществе[260] принимаю с душевной благодарностью, но боюсь, буду ли достаточно полезным сотрудником, ибо в большинстве завалят самые разнообразные работы. Во всяком случае приложу возможные старания к тому, чтобы быть небезынтересным. Вытурить, впрочем, всегда успеете.

Каль временно в Бухаре; исправляет] должность политического агента[261].

Всегда готовый к услугам.

В. Наливкин.

28 ноября[262].

Ташкент.

СПФ АРАН. Ф. 777. Оп. 2. Д. 301. Л. 2-2об.

Письмо № 3

Многоуважаемый Виктор Романович!

Спешу, во-первых, отблагодарить Вас за последнюю книжицу «Записок», а во-вторых, выслать те пять экземпляров] хрестоматии[263], о которых Вы упоминаете в последнем письме.

Искренне сетовал, что не могу предложить их в виде подарка от себя лично. Дело в том, что книга эта была напечатана для семинарии только в 200 экземплярах]. Из них 100 было передано в семинарию, 75 шт[ук] для вечерних курсов сартовского и персидского] яз[ыков] и 25 шт[ук] для […][264].

Эти 25 экземпляров] мною давно уже истрачены.

Посылаю из тех, которые были получены для курсов, и думаю, что это будет вполне достаточно (раз в книгах имеется недостаток). Таким образом, оплаты никакой не требуется.

Ели найдете возможность, не откажите уведомить меня […][265] о получении книг; для меня это будет совершенно достаточным оправдательным документом.

В продолжение истекшего места члена-сотрудника не сделал решительно ничего путного. Несколько слабых попыток не привели решительно ни к каким результатам.

Полагаюсь на Ваше великодушие, остаюсь всегда преданным и готовым к услугам.

В. Наливкин.

16 ноября 1888 г.

г. Ташкент.

СПФ АРАН. Ф. 777. Оп. 2. Д. 301. Л. 3-3об.

Письмо № 4

Многоуважаемый Виктор Романович!

А.М. Забелин[266] в своем последнем письме из Петербурга сообщает между прочим, что виделся с Вами и из разговора случайно узнал, что Вы не получили от меня «Очерка быта туземной женщины». Это было для меня совершенной новостью, ибо со свойственной мне подчас забывчивостью я пребывал почему-то в уверенности, что все мои работы у Вас имеются. Простите великодушно эту неуместную оплошность и позвольте предложить Вам и «Очерк», и «Историю Коканда»[267], чего доброго, у Вас тоже не имеется.

Пользуясь случаем, […][268] на Вашего бывшего ученика Е.Ф. Каля. Он […][269] в Вашем Петербурге и давно уже решительно ничего не изучает.

У нас, кажется, наступает весна. Тепло, ясно. Предвкушаем весенний пролет бекасов и иные утехи захолустного бытия.

Всегда преданный и готовый к услугам.

В. Наливкин.

28 января 1889 г.

г. Ташкент.

СПФ АРАН. Ф. 777. Оп. 2. Д. 301. Л. 44об.

«…Выступления темных сил под руководством безответственных лиц». Революционные события в Туркестане и В. П. Наливкин

Т.В. Котюкова

Вначале марта 1917 г. известие о свержении царя по телеграфу быстро распространилось по городам Туркестана. 7 апреля 1917 г. вместо старой администрации для управления краем был образован Туркестанский комитет Временного правительства, первым председателем которого был назначен бывший член Государственной думы, управляющий Министерством внутренних дел, кадет Н.Н. Щепкин[270]. Комитет уполномочивался действовать от имени Временного правительства в пределах Самаркандской, Ферганской, Закаспийской и Семиречинской областей, а также Хивы и Бухары.

Одновременно с Туркестанским комитетом 3 марта 1917 г. был образован Ташкентский Совет рабочих депутатов, а 4 марта – Ташкентский Совет солдатских депутатов. Вскоре они объединились в единый Ташкентский Совет рабочих и солдатских депутатов. В нем преобладали представители эсеров, кадетов и меньшевиков. Влияние этих партий сохранялось до начала осени. В сентябре ситуация изменилась в пользу большевиков.

Встав в оппозицию к Временному правительству, большевики объявили о своих серьезных притязаниях на власть в крае. Весну и лето 1917 г. они накапливали силы, постепенно усиливая свои позиции. К реальному захвату власти они были готовы уже к сентябрю. Поводов для антиправительственного выступления в условиях царившего тогда политического хаоса, продовольственной разрухи и грозящего голода было достаточно.

С первых дней приезда в край у Туркестанского комитета возникли серьезные трения с Ташкентским Советом рабочих и солдатских депутатов. 9 мая 1917 г. в местной печати появилось обращение Турккомитета о прекращении своей деятельности ввиду реорганизации Временного правительства и разногласий с Ташсоветом. Министр-председатель Г.Е. Львов[271] 12 мая 1917 г. от лица нового состава Временного правительства настоятельно просил членов Турккомитета продолжать исполнять свои обязанности. 16 мая н.н. Щепкин в телеграмме на имя Г.Е. Львова и А.Ф. Керенского [272] просит об отставке, ссылаясь на больное сердце. Но конфликт с Ташсоветом, видимо, принял уже необратимую форму, и 16 мая Щепкин напишет Львову: «Мое дальнейшее пребывание здесь излишне и может повредить делу. …Им (Ташкентскому Совету солдатских и рабочих депутатов. – т. К.) надо иметь предлог для продолжения борьбы за диктатуру при внешнем словесном подчинении Временному правительству. Если пришлете председателем видное социалистическое имя, на первое время вынуждены будут стихнуть, а дальше начнут опять»[273].

Где взять такое «видное социалистическое имя», в Петрограде думали недолго. Выбор Керенского, детство и юность которого прошли в Ташкенте, знакомого с реалиями Туркестана, безальтернативно пал на Владимира Петровича Наливкина. 19 июля 1917 г. он был назначен председателем Туркестанского комитета Временного правительства и временным Главнокомандующим войсками Туркестанского военного округа.

Февральскую революцию Наливкин встретил восторженно, подчеркивая, что в борьбе «против старого мира революция должна действовать только мощью слова и убеждения, ибо гуманные средства много сильнее средств Французской революции»[274]1. Но, по его собственным словам, в результате этих событий «он потерялся, метался из стороны в сторону». Неприятие им идеологии насилия и волевого решения проблем общественной жизни отдалило его от большевиков. В то же время он не оставлял попыток примирить большевиков и меньшевиков. «Однако же будем надеяться, – писал он, – что при обоюдном желании, корректных отношениях как к своей, так равно и к чужой свободе, при желании выйти из всякого положения возможно более приличными и человечными, не сделавшись врагами» [275].

1 июля 1917 г. на очередном заседании Временного правительства был рассмотрен вопрос о введении земских учреждений в областях Туркестана[276]. «Наказ о производстве выборов уездных земских гласных в областях Закаспийской, Самаркандской, Сырдарьинской и Ферганской» был утвержден председателем Туркестанского комитета Временного правительства В. П. Наливкиным 16 сентября 1917 г.[277]

12 сентября 1917 г. большевики организовали шеститысячный митинг рабочих и солдат Ташкента. Митинг принял резолюцию, в которой содержались требования: о немедленной реквизиции продуктов и предметов первой необходимости; об осуществлении рабочего контроля над производством и распределением продуктов; о переходе земли без выкупа в руки крестьян; об издании закона, запрещающего закрытие фабрик и заводов без разрешения Совета рабочих и солдатских депутатов, профсоюзов и фабричных комитетов; о передаче всей власти в руки данного Совета. Тем самым Ташсовет, сместив в городе представителей власти, назначенных Временным правительством, и арестовав членов краевого Совета рабочих и солдатских депутатов, пытается овладеть властью во всем Туркестане.

Был избран Временный революционный комитет. Под его руководством была предпринята попытка государственного переворота.

Реакция Петрограда не заставила себя долго ждать. 16 сентября А.Ф. Керенский шлет в Ташкент срочную телеграмму, в которой, в частности, говорилось, что преступная попытка Ташкентского Совета расшатать в Туркестане власть республиканского правительства является явно контрреволюционной и будет признана мятежом со всеми вытекающими из этого последствиями. Захватчики власти, кем бы они ни являлись и кого бы ни представляли, в двадцать четыре часа не подчинившиеся представителям Временного правительства, понесут наказания по всей строгости закона[278].

20 сентября председатель Турккомитета В. П. Наливкин, обращаясь к областным и уездным комиссарам, начальникам военных гарнизонов края назвал сентябрьские события в Ташкенте контрреволюционным, «имеющим мятежный характер выступлением темных сил под руководством безответственных лиц» [279].

Тревожные известия из Ташкента продолжали поступать и спустя неделю после мятежа. Из телеграмм, получаемых министром-председателем Керенским было очевидно, что улучшения обстановки не происходило[280]. Для восстановления порядка в Туркестан были направлены войска под командованием генерала П.А. Коровиченко[281], которые 24 сентября прибыли в Ташкент. Коровиченко был объявлен Генеральным комиссаром Временного правительства по управлению Туркестанским краем и назначен командующим войсками Туркестанского военного округа. В. П. Наливкин ушел в отставку.

Владимир Петрович не раз за свою жизнь уходил в отставку, но эта стала окончательной, поставившей точку в его административной и политической карьере, сыграв не последнюю, как нам представляется, роль в его трагическом уходе из жизни.

После ноябрьского вооруженного восстания в Ташкенте 1917 г. и прихода к власти большевиков Наливкин перешел на нелегальное положение. Тяжело и мучительно переживая происходящее, похоронив жену, Владимир Петрович покончил с собой на ее могиле 20 января 1918 г. В своей посмертной записке он кроме прочего просил никого не винить в его смерти[282], чтобы похороны были скромными и гражданскими, и добавил: «Я не могу согласиться с тем, что делается, но быть врагом народа тоже не хочу и потому ухожу из жизни»[283].

Телеграмма председателя Туркестанского комитета Временного правительства В. П. Наливкина областным и уездным комиссарам, начальникам военных гарнизонов

Ташкент.

20 сентября 1917 г.

Срочно

Военная

Приказом по краю № 230 от 20 сентября 1917 г. Туркестанский комитет Временного правительства доводит до всеобщего сведения нижеследующее:

Контрреволюционные, имеющие мятежный характер выступления темных сил под руководством безответственных лиц, начавшиеся 11 сентября, продолжаются до настоящего времени.

Эти выступления, не находясь ни в какой связи с общероссийским революционным движением, являются по своему политическому содержанию глубоко провокационными, растрачивающими народные силы и создающими анархию и смуту на далекой окраине. Безответственные демагоги Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов, местных комитетов партии социалистических революционеров и социал-демократической рабочей партии вместе с неизвестными лицами объединились в своем стремлении во что бы то ни стало захватить краевую власть в свои руки. История возникновения беспорядков в Ташкенте ярко подчеркивает их контрреволюционный характер, направленный на подрыв правильно организованной центральным Временным правительством и местными революционными демократическими организациями краевой власти.

Начавшись с митинга в Александровском парке и сопровождаясь избранием мятежной толпой так называемого «революционного комитета», волна анархии и деморализации захватила Ташкентский Совет солдатских и рабочих депутатов и разлилась в расшатанных в военной дисциплине и развращенных отвратительной демагогией большевиков, анархистов, максималистов и провокаторов частях Ташкентского гарнизона. Подстрекатели толпы и руководители Ташкентского Совета солдатских и рабочих депутатов, задавшись целью захватить краевую власть, не остановились перед попиранием авторитета революционных демократических организаций: краевого Совета и Ташкентского Совета солдатских и рабочих депутатов – и вместо немедленного и открытого подчинения приказу Верховного Главнокомандующего А.Ф. Керенского продолжали и продолжают вести закулисные и темные интриги против Туркестанского комитета Временного правительства, временно подвергнув аресту представителя комитета, начальника окружного штаба и допустив ряд извращений и вымыслов происходящего.

После опубликования приказа Верховного Главнокомандующего безответственные лица из исполнительного комитета Ташкентского Совета солдатских и рабочих депутатов начали предъявлять Председателю Туркестанского комитета Наливкину непозволительные требования и посылать угрозы о неизбежности кровопролития в случае неприятия их незаконных требований. Некоторые рабочие местной железной дороги, присоединившись анархическому выступлению демагогических элементов, осмелились угрожать забастовкой в случае отказа со стороны Туркестанского комитета удовлетворить требования захватчиков власти.

Председатель Туркестанского комитета, не желая пролития крови и неизбежных осложнений в деле продовольствия приостановкой железных дорог, для предотвращения эксцессов пытался найти путь к примирению, но при одном непременном условии – при полной ликвидации анархических выступлений, имевших место в Ташкенте и при прямом и честном признании Временного правительства и всех распоряжений законных органов власти.

Исполнительный комитет Совета солдатских и рабочих депутатов, а за ним и Ташкентский Совет солдатских и рабочих депутатов настоящего состава стали на путь развала общепризнанной власти Временного правительства, действующего в полном единении с Центральным исполнительным комитетом Совета солдатских и рабочих депутатов. После опубликования резолюции Центрального комитета с категорическим осуждением контрреволюционных выступлений Ташкентского Исполнительного комитета Совета солдатских и рабочих депутатов ни Исполнительный комитет, ни Ташкентский Совет солдатских и рабочих депутатов не только не выразили немедленной готовности, не на словах только, а на деле, подчиниться Временному правительству, но вновь выступили с угрозой объявления всеобщей забастовки и кровопролития в случае неисполнения требований последних.

Таким образом, посылая ложные уверения в признании Временного правительства и вводя в заблуждение граждан и солдат, в то же самое время действуя контрреволюционно, разжигая толпу эфемерными требованиями, принимая ряд мер против распоряжений командующего войсками и Туркестанского комитета, Ташкентский Совет солдатских и рабочих депутатов вместе с кучкой демагогов отныне совершенно определенно обнаружил глубоко антигосударственную – противо-революционную сущность своих выступлений, вносящих тревогу в умы населения и анархию в общественно-политическую и хозяйственную жизнь края.

Туркестанский комитет Временного правительства с удовлетворением свидетельствует: что все революционные демократические организации, как Ташкента, так и областей – Ферганской, Самаркандской, Закаспийской и Семиреченской, – с полным единодушием решительно осуждают преступные посягательства безответственных лиц Исполнительного комитета Ташкентского Совета солдатских и рабочих депутатов на захват краевой власти и выражают свое негодование насильникам.

Верховный Главнокомандующий в своей телеграмме от 19 сентября, подтверждая свой первоначальный приказ, предписывает «ни в какие переговоры с мятежниками не вступать, считая дальнейшие колебания недопустимыми», и указывает, что правительство не может допустить безнаказанных действий и призывает всех должностных лиц к исполнению их служебного долга.

Туркестанский комитет Временного правительства, стоя на страже революционной государственности, правомочным выразителем которой является Временное правительство, действует в полном согласии с всероссийскими демократами, к каким бы организациям таковые ни принадлежали и какими революционными органами и революционной фразеологии ни прикрывали своей анархической сущности[284].

Туркестанский комитет, охраняя со всей возложенной на него Временным правительством ответственностью начала революционного права, порядка и спокойствия, проникнутый единственным стремлением прочно утвердить в народных массах Туркестана идеи неделимой великой революционной России, перед лицом смертельной опасности, угрожающей от внешнего врага, не остановится перед применением решительных мер, подавлением мятежа, идущего из темных источников, сеющих разложение в рядах революционной анархии и подрывающих оборону страны.

Председатель Туркестанского комитета

Временного правительства В. Наливкин

ЦГА РУз. Ф. Р-3. Оп. 2 Д. 509. Л. 18–19.

Подлинник. Машинопись.

Антипод «человека в футляре» (Воспоминания о Владимире Петровиче Наливкине)

Т.В. Котюкова

Публикуемый документ – это первоначальный вариант воспоминаний, работу над которыми внук Владимира Петровича Наливкина, Иван Борисович, завершил к 1984 г. Рукопись предназначалась для семейного архива. Впоследствии эти записи легли в основу книги воспоминаний, изданных в 2001 г. в Омске[285]. Еще при жизни Иван Борисович, дал согласие на ее публикацию. В 1997 г. некоторую редакторскую обработку воспоминаний провел С.П. Бородин[286], автор исторической трилогии «Звезды над Самаркандом». Рукопись хранится в Центральном государственном архиве Республики Узбекистан, в личном фонде В. П. Наливкина. Первоначально, в 1965 г., из поступивших на хранение документов было сформировано лишь одно дело (1 единица хранения). В 2002 г., при обработке личного фонда историка и историографа отечественного востоковедения и исторической науки в Русском Туркестане и Советском Узбекистане Бориса Владимировича Лунина, было обнаружено 27 документов, имеющих отношение к В. П. Наливкину, в том числе и предлагаемые сегодня воспоминания. В настоящее время эти документы являются составной частью фонда 2409 «Личный фонд В. П. Наливкина».

Б.В. Лунин описал научную биографию Наливкина в биобиблиографических очерках о деятелях исторической науки Узбекистана[287]. Но его общественно-политические взгляды, личная, гражданская позиция остались «за кадром». В воспоминаниях Ивана Наливкина большое внимание уделяется общественно-политической деятельности Владимира Петровича.

Вместе с женой, Марией Владимировной Наливкиной, он поселился в урочище Радван среди кыпчаков, а затем в небольшом кишлаке Нанай, где прожил шесть долгих лет. В литературе данный поступок Наливкина объясняют влиянием на него идеологии «хождения в народ»[288]. Из письма же самого Наливкина следует, что, находясь на службе в должности помощника Наманганского уезда, он столкнулся с рядом трудностей в связи с незнанием языка, быта, истории края и хотел восполнить эти пробелы, несмотря на отсутствие специального востоковедческого образования[289].

После завершения работы над «Русско-сартовским и сартовско-русским словарем» и «Очерком быта женщины оседлого туземного населения Ферганы», в 1884 г. Наливкин вернулся на государственную службу и вскоре его рекомендуют на должность преподавателя местных языков в Туркестанской учительской семинарии. В своих воспоминаниях бывший директор учительской семинарии Николай Петрович Остроумов отметил, что Наливкин заложил основы преподавания восточных языков[290]. По инициативе Наливкина практиковались летние поездки воспитанников в кишлаки с целью сбора этнографических материалов[291].

Русско-японская война и Кровавое воскресенье вплотную подвели Наливкина к «безоговорочному одобрению революции 1905 г.»[292]

В 1906 г. при генерал-губернаторе Д.И. Субботиче, Владимир Петрович по собственному прошению уходит в отставку «по семейным обстоятельствам» в чине действительного статского советника. Какое-то время он читает лекции по мусульманскому праву и активно сотрудничает с газетой «Русский Туркестан»[293]. В ходе второй думской избирательной кампании В. П. Наливкин был избран депутатом от европейского населения г. Ташкента. Став депутатом, Владимир Петрович обозначил свою позицию на встрече с населением Ташкента 9 февраля 1907 г.: «…Я буду сидеть в рядах социал-демократов, к которым по своим воззрениям стою ближе, но я все-таки беспартийный, гнет дисциплины столь давил на меня, что я последние свои годы хочу быть свободным и последние старческие силы свободными отдать своей истерзанной родине»[294]. Газета «Среднеазиатская жизнь» писала в этой связи с насмешкой, намекая на политические пристрастия Наливкина: «Кому же и быть представителем социал-демократов, если не вице-губернатору, да еще ферганскому»[295]. Сам Наливкин никогда не выражал своих однозначных симпатий меньшевикам или большевикам, но, возможно, с большей симпатией относился к менее воинственной позиции меньшевистских лидеров. Иван Борисович Наливкин политические пристрастия деда определил следующим образом: «Он был только сочувствующим социал-демократическим идеалам, не считая себя членом партии»[296].

С роспуском II Государственной Думы в 1907 г. Наливкин вернулся в Ташкент, но был лишен властями заслуженной пенсии, правда с сохранением чина. Он зарабатывал литературным трудом.

Сохранилась версия о событии, якобы побудившем Владимира Петровича написать одно из своих интереснейших произведений «Туземцы раньше и теперь». Как-то полицейский пристав привязался с придирками к одному узбеку и настолько вывел его из терпения, что последний назвал его назойливой мухой с прибавлением некоторых эпитетов, за что был немедленно схвачен и обвинен в оскорблении царской особы (муха и царь звучат в узбекском языке одинаково – паша). Защитником подсудимого выступил Владимир Петрович и произнес горячую речь, в которой показал, что обвинение построено на подтасовке, что власти создают невыносимые условия местному населению[297].

Воспоминания внука ярко раскрывают личностные характеристики В. П. Наливкина, его человеческие слабости и пристрастия, что, безусловно, помогает понять и принять этого неординарного человека. Иван Борисович пишет и о бабушке, Марии Владимировне Наливкиной, которую Н.и. Веселовский называл «первой русской женщиной-этнографом» – соратнице и помощнице Владимира Петровича.

Мария Владимировна скончалась от рака в ноябре 1917 г. В это время Владимир Петрович жил у своего второго сына Владимира. Наливкин тяжело переживал смерть своей подруги и мужественной помощницы в нелегкой подвижнической жизни. По воспоминаниям дочери, Натальи Владимировны, утром 20 февраля 1918 г. Владимир Петрович незаметно вышел из дома. На столе в его комнате была обнаружена записка, написанная красными чернилами: «Прошу в моей смерти никого не винить, В. Наливкин». На одной из боковых дорожек Ташкентского кладбища был найден труп Владимира Петровича, а сбоку, в фуражке, лежала вторая записка такого же содержания и револьвер[298].

Иван Борисович Наливкин в воспоминаниях о деде спустя несколько десятилетий напишет: «он покончил с собой потеряв цель в жизни, замучив себя переживаниями» [299].

Могилы В.П. и М.В. Наливкиных на старом русском кладбище Ташкента не сохранились. Через два года после их смерти кресты вырыли, а сами могилы были уничтожены в 1942 г.

И. Наливкин

1957–1959 гг.

Воспоминания о В. П. Наливкине[300]

Мне шел двенадцатый год, когда февральским утром Владимир Петрович оставил на столе в своей комнате написанную красными чернилами записку[301]: «В моей смерти прошу никого не винить. В. Наливкин».

Я потерял его прежде, чем мог сознательно оценивать его поступки и высказывания. Но теперь, когда осталось не так мало людей, близко знавших В. П. Наливкина, я пытаюсь восстановить то немногое, что слышал о нем, главным образом от моих родителей, либо – в меньшей степени – запавшие мне в память личные впечатления. Владимир Петрович был антиподом чеховского «человека в футляре», и ему было совершенно несвойственно скрывать свои взгляды, поступать не так, как подсказывала его совесть, опасаться, «как бы чего не вышло». Поэтому биография его изобилует различными столкновениями и конфликтами. Список их, пожалуй, начинается со спора шестилетнего ребенка с няней, которую он пытался убедить, что Иисус Христос был еврей, и привел ее в ужас «богохульными» речами.

Более серьезный характер носило столкновение В.П. Наливкина со М.Д. Скобелевым, о чем он рассказал в опубликованных им воспоминаниях о последнем. Совершенно беспрецедентным в истории русской бюрократии был конфликт с ферганским военным губернатором Арендаренко.

Владимир Петрович, подчиненный Арендаренко, – как рассказывала моя мать, – установил, что губернатор берет с населения взятки, и направил материалы в соответствующие инстанции с требованием привлечь Арендаренко к уголовной ответственности. Разумеется, власти не могли допустить такого скандала, как суд над губернатором, да еще по настоянию его подчиненного, и дело было решено в административном порядке; Арендаренко убрали с поста ферганского губернатора, а Наливкина перевели в Ташкент.

Третий резкий конфликт с непосредственным начальником – главным инспектором народных училищ края Ф.М. Керенским возник в связи с опубликованием последним статьи о медресе Туркестанского края без ссылки на источник – материалы проведенного В. П. Наливкиным обследования сети медресе. В. П. Наливкин публично назвал Керенского литературным вором.

Приведу малоизвестный пример «безрассудного» поступка Владимира Петровича. «Во время работы второй Государственной Думы, – передавала мне Екатерина Ильинична Смолина[302], – в Петербурге вышли на демонстрацию рабочие, интеллигенты, студенты и курсистки; в числе их была и я. На разгон демонстрации были высланы казаки, жестоко полосовавшие демонстрантов нагайками. Вдруг вылетает извозчичья пролетка, на которой в распахнувшейся генеральской шинели стоит В.П. Наливкин – депутат Думы – и кричит казакам: “Не смейте бить!” Вероятно, генеральская шинель ввела казаков в заблуждение, они приняли Наливкина за кого-либо из властей, и избиение прекратилось».

Характерно для Владимира Петровича выступление на одном судебном процессе. Пристав – рассказывала моя мать – привязался по какому-то поводу к одному узбеку и довел беднягу до такого состояния, что тот бросил в лицо приставу нецензурное выражение, в котором фигурировало слово «поша»[303]. Этого было достаточно, чтобы привлечь узбека к уголовной ответственности, якобы за оскорбление особы царя – паши[304]. Подсудимому грозила каторга. Владимир Петрович выступил в суде в качестве эксперта и доказал, что в узбекском языке слова «царь» и «муха», случайно или не случайно, имеют схожее звучание и подсудимый употребил второе слово, назвав пристава «назойливой мухой» с добавлением некоторых эпитетов.

Попутно Владимир Петрович воспользовался трибуной суда, чтобы охарактеризовать тот произвол, который допускают по отношению к местному населению подобные этому приставу чины русской администрации.

После выступления Владимира Петровича прокурор морщился, но все же был вынужден заявить, что он отказывается от обвинения, и подсудимый был освобожден из-под стражи. Когда Владимир Петрович выходил из зала суда, все присутствовавшие на заседании старики-узбеки встали и глубоко поклонились своему защитнику.

Не в характере В. П. Наливкина было кривить душой и сохранять видимость хороших отношений с людьми, далекими ему по своим взглядам. После роспуска второй Государственной Думы, когда он более четко определил свое место среди борющихся сил, он решительно порвал многие, раньше дорогие для него связи. Возвращаясь после разгона Думы в Ташкент, Владимир Петрович не заехал навестить свою престарелую мать, т. к. считал, что встреча с ней, сохранившей монархические иллюзии, была бы и тягостной и ненужной. От своих многочисленных друзей – в большинстве служащих государственного аппарата – он ожидал присоединения к своим политическим убеждениям, а коль скоро этого не случилось – порывал знакомство. Я вспоминаю, что моя мать называла десятки фамилий людей, которые были когда-то близкими друзьями Владимира Петровича, но во время моего детства они уже не бывали в доме Наливкиных.

Недалеко от дома Наливкиных на бывших Никифоровских землях находилась дача Н.Г. Малицкого – мужа дочери Н.П. Остроумова. Последний летом часто навещал Малицких и, хотя всегда проходил мимо дома, где жил Владимир Петрович, никогда не заходил к последнему – слишком далеко разошлись их жизненные пути.

На пост Туркестанского генерал-губернатора намечалось назначение одного из товарищей Владимира Петровича по военному училищу.

– Ты пойдешь к нему с визитом? – спросила моя мать.

– Непременно, – с сарказмом ответил Владимир Петрович. – Босиком, в соответствующем одеянии и под руку с Костей Блиновым[305] пройдемся по Соборке до Белого дома – это будет мой визит к губернатору.

С нескрываемым презрением относился он к жившей по соседству богомольной ханже Е.И. Докучаевой [306], и как только она заводила свои елейные речи, Владимир Петрович «фыркал» и уходил из комнаты.

– Обсчитает рабочих, – говорил он матери, – а потом бегает по церквам и благодарственные молебны служит.

Нетерпимое отношение Владимира Петровича к бывшим друзьям, не разделявшим его политические взгляды, не распространялось на толстовцев, которых он не относил к лагерю врагов. Дружеские отношения сохранились у Владимира Петровича с Ю.О.[307] Якубовским[308] – ГОРЯЧИМ ПОЧИТАТЕЛЕМ Льва Толстого и его учения. Юрий Осипович бывал в гостях у сыновей и дочери В. П. Наливкина и всегда заходил в комнату последнего, где они подолгу беседовали. Теплые отношения были с толстовцем Костей – К.Л. Блиновым, ярым сторонником «опрощения», о чем нагляднее всего свидетельствовал его более чем странный костюм и страшно запущенная шевелюра.

Вероятно, дружбой с толстовцами был в свое время навеян выдвинутый Владимиром Петровичем перед сыновьями проект «осесть» на землю.

«– Ну, чего вы просиживаете штаны в канцеляриях, все вами помыкают, – передавала моя мать слова Владимира Петровича. – Надо все это бросить, купить землю где-нибудь в Буке, будем заниматься сельским хозяйством».

Наряду с восторженным отношением к социал-демократам, Чхеидзе и Церетели, с которыми Владимир Петрович был знаком по Думе, он глубоко уважал анархиста П.А. Кропоткина, а из менее видных политических деятелей с симпатией относился к мятежному лейтенанту П.П. Шмидту, эсерке Марии Спиридоновой, члену Государственной Думы Павлу Алексеевичу Аникину.

Эти персональные симпатии Владимира Петровича отражают весьма характерную особенность его мировоззрения. Когда в семье заходила речь об эсерах, анархистах, толстовцах и других политических группах, по-разному боровшихся с царизмом, то Владимир Петрович говорил о них не как о врагах, а как о людях, идущих к той же цели, что и он, но запутанным и окольным путем. Не предвидел он и неизбежности ожесточенной борьбы между этими группировками после победы над царизмом – он считал, что демократическое устройство общества, которое наступит с победой революции, обеспечит отбор всего прогрессивного, что имеется в программах левых политических группировок, отражающих чаяния стоящих за ними миллионов простых людей. Эти взгляды, видимо, являлись одной из причин, почему Владимир Петрович не разделял тактики большевиков.

Лица, которые заслужили уважение Владимира Петровича и ничем не запятнали себя[309], оставались для него дорогими на всю жизнь.

После ухода с военной службы Владимир Петрович работал некоторое время помощником П. Аверьянова – наманганского уездного начальника, о ком, по воспоминаниям моей матери, Владимир Петрович всегда отзывался с большим уважением, как о человеке исключительно справедливом, честном, не попиравшем права и интересы местного населения.

Хорошие впечатления сохранил Владимир Петрович о Ниле Куропаткине – брате известного генерала и своем сослуживце во время Хивинского похода. Тепло относился он к членам бывшего[310]кружка туркестановедения[311], которых мог в какой-то мере считать своими учениками. Приезжая в Ташкент, М.С. Андреев, В.Л. Вяткин, П.Е. Кузнецов бывали желанными гостями Владимира Петровича.

Часто навещал Владимира Петровича крупный местный востоковед Саид-Гани[312] (не Азимбаев!), с которым он был связан глубоким взаимным уважением, многолетней дружбой и общими научными интересами. Иногда навещали Владимира Петровича неизвестные мне лица, фамилии которых было не принято называть, – как теперь я полагаю, его политические единомышленники.

В отношении религии взгляды В. П. Наливкина с годами сильно изменились.

– Когда мы жили в Самарканде, – сообщила мне Наталья Владимировна, – тяжело заболел брат Борис, и мама уехала к нему в Коканд. Однажды мы вышли с отцом на прогулку и встретили нищего.

– Помолись о здравии Бориса, – сказал отец, подавая нищему монету.

Моя мать помнила время, когда Владимир Петрович – по убеждению или по обязанности – посещал церковь. Впоследствии он резко отрицательно относился к религии и к духовенству, любил повторять стихи Пушкина «Народ мы русский позабавим…» и изречение Вольтера, что религия возникла, когда первый мошенник встретил первого дурака.

Священник Петр Алексеевич Остроумов – племянник Николая Петровича – увлекался изучением узбекского языка (после революции он преподавал его) и всего относящегося к исламу. Питая большое уважение к В. П. Наливкину, он зачастил к нему советоваться по интересующим его вопросам. Когда Владимиру Петровичу сообщили об очередном приезде П.А. Остроумова, он достаточно громко, чтобы слышал последний, сказал: «Что нужно от меня этому попу?» В этом, безусловно, проявилось отрицательное отношение В. П. Наливкина к духовенству, но едва ли можно оправдать такой грубый выпад.

Владимир Петрович был натурой очень деятельной, и весь его день был занят трудом – физическим или умственным. Хорошо помню распорядок его дня летом, в период, когда семья моего отца и его брата Владимира приобрели участки и приступили к строительству домов на бывших Никифоровских землях. Это в то время была самая необжитая окраина Ташкента – на территории около двух квадратных километров тогда было не более десяти, расположенных разбросанно, домов и участков с молодыми садами; все остальное было занято холмами, на которых весной и осенью пасли стада или сотни всадников показывали свою удаль и резвость коней в головоломных скачках.

Летом вся растительность на холмах, кроме верблюжьей колючки, была выжжена солнцем, и от них полыхало жаром как от раскаленной печи. Такой же голой степью были участки, приобретенные сыновьями Владимира Петровича.

Владимир Петрович – ему тогда было под шестьдесят – вставал в пять часов утра и работал с кетменем на участке того или другого сына до восьми часов, после чего завтракал и снова махал тяжелым кетменем до полудня, а иногда и часов до двух. За лето в первый год под палящим солнцем – только что посаженные фруктовые деревья не могли дать тени – дважды перепахал целиком оба участка, составлявшие в общей сложности площадь около 0,4 гектара, вырастил прекрасные бахчи и огород, а осенью посадил ягодники.

Вторую половину дня, как правило, Владимир Петрович проводил в своей комнате, работал над узбекско-русским словарем или газетными статьями, к вечеру просматривал газеты и почту, писал письма. Ложился спать рано – часов в одиннадцать.

Кроме работы на участке он часто ходил в Никольский (ныне Луначарский) поселок за провизией, выбирал время приготовить дрова, принести воды, полить и подмести двор. В последующие четыре года Владимир Петрович проводил все время в саду и огороде на участках своих сыновей, а так как этой физической нагрузки ему, по-видимому, было мало, он еще из любви к делу несколько лет проводил весь уход за расположенным поблизости и заброшенным нерадивым хозяином садом и поливал посаженную и оставленную без надзора тополиную рощу – другого владельца.

– Когда я был мальчонкой, – рассказывал Владимир Петрович – моя бабушка учила меня владеть иглой, самому пришивать пуговицы, ставить заплаты, штопать. «Военному в походе надеяться не на кого», – говорила она.

Эти уроки оказались не бесполезными. Владимир Петрович всю жизнь чинил и приводил в порядок свое белье. Когда у моей матери были маленькие дети и она не успевала их обшивать, Владимир Петрович предложил свою помощь.

– Может быть, Наташа, твоим мальчишкам надо что-нибудь сшить? Я могу, ты только скрои и вставь шпульку в машину.

С наступлением охотничьего сезона Владимир Петрович каждую неделю ходил на охоту. В этот период жизни у него уже не было компаньонов по охоте. Уходил он рано утром, возвращался во второй половине дня. Охотился он в трех местах: в Дурмене на люцерниках – на перепелов, на Никольских болотах – на бекасов и на островах Чирчика – на зайцев. Несмотря на обилие уток и фазанов, я не помню случая в этот период, когда бы он охотился на эту дичь – уток, по его выражению, стреляют только «сапожники».

Стрелок он был первоклассный. С. Попов[313], сам отличный охотник, рассказывал, как он, мальчуганом, пасшим вместе с товарищем стадо, бросил все, чтобы посмотреть на виртуозную стрельбу «старика» – как правило, падал каждый бекас, по которому он делал выстрел, а если вылетала в разные стороны пара бекасов, то их обоих обычно настигал удачный дуплет. Без дичи с охоты Владимир Петрович никогда не возвращался.

Раза два в месяц Владимир Петрович уходил в редакции и издательства или отвести душу со своими политическими единомышленниками.

По своему характеру Владимир Петрович был жизнерадостный, веселый и остроумный человек.

Когда он вернулся из восьмилетней добровольной ссылки – из кишлака Нанай и песков центральной Ферганы и поселился в Ташкенте[314], он охотно посещал устраиваемые местным обществом вечера, танцевал, пел, красочно и с большим юмором рассказывал эпизоды из своей жизни. В семье он любил в комическом виде изображать свои беседы и столкновения с начальством, упрямое нежелание многих администраторов считаться с фактами и логикой.

Долгое время в Ташкенте его постоянными спутниками на охоте были учитель гимназии М.К. Смирнов и ветеринарный врач Бронников. По возвращении с охоты начиналось нескончаемое чаепитие и разбор Владимиром Петровичем «хода военных действий», слушая который покатывались со смеха члены его семьи и зашедшие «на огонек» знакомые. Большею частью мишенью для Владимира Петровича служил «таксыр»[315] Бронников.

С течением времени характер Владимира Петровича заметно изменился. Наложило отпечаток разочарование в результатах культуртрегерской работы в Туркестане, которой он отдал дань в свое время, постоянные столкновения с той частью общества, которая была заклеймена М.Е. Салтыковым-Щедриным как «господа ташкентцы» и, особенно, поражение революции 1905 г. и наступивший затем период черной реакции. Веселый когда-то, Владимир Петрович теперь срывал свое раздражение на бывших друзьях и домашних, частенько бывал «не в духе». Особенно доставалось в такие часы местным властям.

– Однажды, – рассказывала моя мать, – приехал к Владимиру Петровичу его давний сослуживец, настойчиво делавший свою карьеру. Владимир Петрович в беседе скоро перешел к обсуждению своих порядков и особенно яростно нападал на генерал-губернатора и его окружение. Его гость не решался возразить Владимиру Петровичу и еще больше боялся поддержать «крамольные» речи. Он сидел красный как рак, вскакивал со стула, и все его участие в беседе сводилось к повторению возгласа «Дык ведь…».

От плохого настроения Владимира Петровича не страдали его старинные друзья – узбеки и киргизы из Наная, из Ферганы, Самарканда и Ташкента, которые запросто приезжали к своему «тамыру»[316], встречая со стороны хозяина самое радушное отношение. На окраине Ташкента, где Владимир Петрович провел последние годы жизни, было много узбекских хуторов. Он пользовался большим уважением среди местных жителей, которые величали его «домля» – учитель.

Иногда Владимир Петрович мог вспылить по незначительному поводу и в такие минуты терял контроль над собой. Мне было около пяти лет, когда в саду моего дяди Владимира Владимировича появились первые яблоки на молодых деревьях.

– Не рви их, они еще зеленые, – наставлял меня дедушка.

Через несколько дней после этого ко мне пришел приятель, и я, около дерева, сообщил ему, что рвать яблоки нельзя, а рука моя непроизвольно тянулась, пока я не зажал в ней яблоко. Вдруг моего приятеля как ветром сдуло, и я увидел, что ко мне бежит разъяренный дедушка, и пустился наутек.

– Нет, паршивец, ты от меня не убежишь – и топот тяжелых солдатских сапог наполнял мою душу ужасом. Финалом этого бега было несколько ударов камышинкой, совершенно не соответствовавших моему представлению об ожидавшей меня каре. Тем не менее я долго не мог прийти в себя от пережитого. Моя мать потом, когда дедушка упрекал ее, что она не умеет воспитывать детей, напоминала ему об этом эпизоде.

Характеру Владимира Петровича была свойственна доверчивость, склонность идеализировать и считать людей более хорошими, чем они есть на самом деле. В результате он часто заблуждался и испытывал впоследствии глубокое разочарование.

Когда выражали сомнения в нравственных качествах кого-нибудь, Владимир Петрович мог ответить: «Ну что ты, ведь это наш эсдек», – словно это являлось исчерпывающим доказательством безупречной биографии.

Долгое время увлечением Владимира Петровича был некто Габитов[317], и все попытки близких доказать, что Габитов злоупотребляет доверием Владимира Петровича, последним немедленно отметались, пока он не убедился с большим опозданием в их обоснованности.

Как-то моя мать заговорила о необходимости найти хорошего столяра для выполнения некоторых работ.

– Я знаю одного столяра, – вмешался дедушка. – Возьми его, у него такое одухотворенное лицо. «Одухотворенное лицо» оказалось не только плохим столяром, но и нечестным человеком.

Владимир Петрович был бессребреник и, по-видимому, довольно равнодушен к чинам и карьере.

– Что вы сидите на сорок рублей в месяц? – убеждал его перейти на работу в ведомство просвещения один из местных деятелей. – Ведь ваши товарищи уже в генералы выходят.

Но равнодушие к чинам и карьере отнюдь не означало, что Владимир Петрович был лишен всякого честолюбия. Он очень ревниво относился к своим литературным трудам, и прежде чем сдать в газету очередную статью, приходил к Марии Владимировне или, чаще, к моей матери и читал рукопись. Если статья вызывала искреннее одобрение, лицо автора выражало искреннюю радость.

– Иду я по Пушкинской улице, – с явным удовольствием рассказывал Владимир Петрович, – мчится на своем рысаке Рейсер[318] и кричит на всю улицу: «Побольше, Владимир Петрович, побольше таких статей!»

Любил Владимир Петрович, чтобы оценили его труд. Он сделал у нас деревянный заборчик, отделявший часть двора от кур.

– Наташа, я починил забор, – сообщил он моей матери и вышел на двор.

– Пойди, похвали забор, – шепнула Мария Владимировна, – ведь он этого ждет.

Изгородь получилась очень несуразной, но мать покривила душой и выразила полное одобрение. Владимир Петрович сиял.

Большую радость доставляло Владимиру Петровичу сделать приятный сюрприз близким, и в первую очередь Марии Владимировне. Когда родители строили дом, мать рассказала Владимиру Петровичу и Марии Владимировне, что из-за отсутствия средств на достройку дома вынуждена его заложить. Когда мать ушла, Владимир Петрович догнал ее.

– Наташа, не делай глупости, ты влезешь в такую петлю, из которой никогда не выпутаешься. Я скоро должен буду получить деньги за «руководство»[319], и Машенька тебе поможет. Только пока ничего не говори ей о получении мною денег – это должно быть для нее сюрпризом.

Все знали, что Владимир Петрович очень огорчается, если его подарки оказывались неудачными, и вели себя соответствующим образом.

В воспитание своих внуков Владимир Петрович вмешивался редко, главным образом – когда сталкивался с чем-нибудь, что его возмущало.

Однажды я – было мне не более пяти лет – завладел несколькими номерами «Нивы», и вырезав из них картинки, развесил их в своем уголке. Дед, увидев в этой картинной галерее царские портреты, набросился с упреками на мою мать.

– Как ты, Наташа, допускаешь это. Ведь из мальчишки подлец вырастет.

Второй раз мне попало за торговлю персиками. Неподалеку от нас строился дом, и каменщики попросили меня принести персиков, которых в нашем саду было великое обилие. Я несколько раз носил им персики и отказывался от медяков, которые они мне совали, пока один предприимчивый приятель не посоветовал брать деньги. Какая разыгралась буря, когда Владимир Петрович узнал о моих торгашеских наклонностях!

– Нет ни моего, ни твоего – все общее. Кому нужно – тот берет и пользуется, – втолковывал он, когда я однажды завел с ним разговор о «нашем» и «не нашем».

К успехам детей и внуков в учении Владимир Петрович был равнодушен.

– И зачем ему обязательно учиться? Пусть будет пастухом или сапожником, – ответил он моей матери, когда она просила его воздействовать на плохо учившегося внука. Меня удивляет, что Владимир Петрович совершенно не обращал внимания на то, что его младшие дети и внуки не знают узбекского языка, и не требовал говорить с детьми по-узбекски с целью их обучения.

Был Владимир Петрович очень нетребователен и на себя тратил минимум. Ходил круглый год в простых солдатских сапогах и только в город ходил в хромовых. Покупал на толчке для себя белье из небеленой бязи и солдатские шаровары. Сколько я его помню, имел он одно видавшее виды черное платье и черный же пиджачок. К пище был непривередлив и только питал слабость к вареникам.

– Если бы был царем, – шутил он, – каждый бы день ел вареники.

Я был слишком мал, чтобы вникать в существо происходивших между взрослыми разговоров. Но когда Владимир Петрович награждал кого-либо эпитетом «монархист», «черносотенец». «жандарм» или «охранник» – он вкладывал в слова столько чувства, что даже для ребенка не оставалось сомнений в его отношении к такой персоне. А когда я встречал фотографа Пуришкевича, то мне казалось, что его облик вполне заслуживает того презрения, с которым говорил о нем Владимир Петрович.

Четыре знаменательных события произошли в последний период его жизни.

Хмурый и подавленный был Владимир Петрович, когда стало известно о кончившемся неудачей восстании саперов в Троицких лагерях.

Война 1914 г. не встретила никакого оправдания в нашей семье. Владимир Петрович говорил, что победа в этой войне нужна только царскому правительству, а не народу.

Когда вспыхнуло восстание 1916 г., Владимир Петрович считал, что движение будет возглавлено наиболее реакционной и фанатичной частью мусульманского духовенства и не связывал с ним никаких надежд.

Восторженно встретил Владимир Петрович весть о Февральской революции. Он готов был с каждым делиться мыслями о великом значении этого события, даже люди, которых он до этого третировал как обывателей, казались ему изменившимися в лучшую сторону, и он вступал с ними в дружескую беседу. Дома в этот период он бывал редко.

В один из мартовских дней 1917 г. гимназистов отпустили после первых уроков, и я с товарищами пошел на Соборную площадь, куда двигались колонны демонстрантов.

На площади я столкнулся с дедушкой. Он шел и что-то горячо говорил своему спутнику, а лицо его выражало безмерную полноту счастья.

– Запомни эти дни, Иван, – сказал он, взяв меня за руку, – они являются началом новой, прекрасной и свободной жизни.

* * *[320]

– Если бы Мария Владимировна отказалась выйти за тебя замуж, было бы это для тебя тяжелым ударом? – спросила моя мать Владимира Петровича.

– Я так любил ее, – не задумываясь, ответил он, – что в этом случае немедленно бы покончил собой.

Если в молодости Владимиру Петровичу, вероятно, только казалось, что жизнь его не мыслима без Марии Владимировны, то в пожилом возрасте он говорил с полной убежденностью, что это именно так, ибо отдавал отчет, какая бесценная подруга сопутствовала ему в жизни.

Когда говорят о выдающейся личности Владимира Петровича, о его больших научных заслугах, о важной роли его культурной и общественной жизни дореволюционного Туркестана, было бы крайне несправедливо оставлять в тени Марию Владимировну.

На совместный жизненный путь они вышли, имея совершенно неравные данные. С детских лет Владимира Петровича воспитывали как будущего воина, который всегда должен быть готов переносить всевозможные лишения, невзгоды и трудности, обязан проявлять героизм как нечто само собой разумеющееся, каждый день должен быть готов пожертвовать своей жизнью.

С детских лет Марию Владимировну воспитывали как будущую хозяйку уютного домашнего очага, как светскую женщину, для которой доступны все блага жизни, которая навсегда ограждена от житейских трудностей, а необходимость физического труда для нее просто немыслима. Мария Владимировна с шифром (отличием) закончила Институт благородных девиц и если не считать хорошего знания французского и немецкого языков, которые она оттуда вынесла, то все остальное институтское воспитание никак не готовило к той жизни, которая ей предстояла.

С такой явно неравной подготовкой вступили они в жизнь, которая[321], не считаясь с этим, поровну разделила между ними тяготы, потребовала одинаковой моральной и физической стойкости.

После выхода замуж Мария Владимировна, совсем не знавшая жизни, была вынуждена пуститься в более чем двухмесячный путь на лошадях и верблюдах через степи и пустыни – от Саратова до Ташкента, вслед за уехавшим в военный поход мужем, без уверенности, что она встретит его живым по приезде в Ташкент.

Но азиатский тогда город Ташкент был не самым худшим, что ее ждало, – менее чем через год она уже, вместе со своим беспокойным супругом, жила в Намангане. А через год – она уже в глухом кишлаке Нанае, в узбекской сакле, ходит в парандже и должна сама не только печь хлеб и готовить обед, но и доить коров и верблюдиц, стирать и обшивать, делать из навоза кизяки, чтобы иметь топливо, а летом кочевать в горах вместе со своими односельчанами – это при наличии двух маленьких детей, при постоянном недостатке денежных средств. Следует отметить, что в то время во всем огромном Наманганском уезде жило всего три семьи русских, не считая живших в городе военных и чиновников.

После шестилетнего пребывания в Нанае – почти двухлетняя жизнь в середине песчаной Ферганской пустыни. И так – в продолжение почти сорока лет – одни испытания и трудности заканчивались, чтобы уступить место другим.

Верная подруга, в меру своих сил и возможностей устраняла с пути Владимира Петровича многие трудности, и очень возможно, что при отсутствии ее он едва ли был бы в силах совершить свой жизненный подвиг. Она делала это как нечто само собой разумеющееся, делала так, как с готовностью отдала продать полученные от матери немногие драгоценности, чтобы Владимир Петрович мог приобрести участок в Нанае.

В этих условиях Мария Владимировна находила в себе силы помогать мужу и в его научных трудах, о чем свидетельствуют не только опубликованные за совместными подписями работы. Тяжелая жизнь не сделала ее ни нытиком, ни истеричкой, отравляющей существование окружающим. У нее никогда не вырвалось требования к мужу оставить избранный им путь и выбрать более легкий и спокойный. До последних дней она сохранила мужество и вела себя с большой выдержкой.

Она умела успокоить Владимира Петровича, когда нервы его сдавали, и своим примером призывала побороть раздражительность, тактично и деликатно оказывала моральную и материальную помощь своим детям, была первой наставницей и другом своих внуков.

Если жизненный путь Владимира Петровича может вызвать почтительное удивление и достоин подражания, то путь Марии Владимировны – поистине героический. Она вполне заслужила стоять в одном ряду с замечательными русскими женщинами, о которых с таким преклонением писал Н.А. Некрасов.

Иван Борисович Наливкин – сын Бориса Владимировича, старшего сына Владимира Петровича[322].

ЦГА РУз. Ф. 2409. Оп. 1. Д. 7. Лл. 1-21.

Машинопись с автографом.

Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы

В. П. Наливкин и М.В. Наливкина

Предисловие

Малое сравнительно знакомство русских с бытом как всего вообще туземного населения, так главным образом и с бытом здешней женщины, подало нам мысль поделиться с читающей публикой результатами тех наблюдений, которые нам удалось произвести, прожив несколько лет среди сартов Ферганской области[323], причем внешняя обстановка тогдашней жизни была тоже вполне сартовская.

Это последнее обстоятельство, вместе с некоторым знанием языка, в значительной мере облегчило для нас дело сближения с туземным обществом.

Удалось ли нам достаточно верно и наглядно изобразить картину данной жизни и остаться достаточно же объективными – об этом пусть судит сам благосклонный читатель.

Мы будем вполне удовлетворены, если, несмотря на замеченные им недостатки, промахи и упущения, читатель скажет все-таки, что наш скромный труд представляет для него некоторую долю интереса.

Авторы

Краткий очерк Ферганской долины

Фергана представляет собою долину, идущую в направлении с северо-востока на юго-запад и окруженную со всех сторон горными хребтами, разомкнутыми лишь в юго-западном углу последней, у г. Ходжента.

Длина долины между Ходжентом и Узгентом (в проекции) равняется приблизительно 300 верстам[324]. Наибольшая ширина между подошвами предгорий около 130, а наименьшая (у Махрама) около 30 верст. В продольном направлении Фергана режется течением Сырдарьи, образующейся из слияния Нарына и Кара-Дарьи в нескольких верстах на юге от Намангана. С горных хребтов сбегает значительное число речек и потоков, воды которых, частью в предгорьях, а главным образом по выходе из последних в долину, расходятся по громадной сети арыков, искусственных оросительных канав.

Главнейшие, наиболее населенные, торговые и промышленные пункты – города – суть: Кокан[325], Маргелан, Андижан, Наманган, Ош и Чуст. Кроме этих городов, по числу которых теперешняя Ферганская область делится на шесть соответствующих уездов, существует кишлаки (селения), из коих некоторые, вроде Исфары и Риштана Кокандского уезда, Шарихана и Ассаке – Маргеланского и Узгента – Андижанского, по своим размерам и количеству населения отнюдь не уступают таким городам, как Ош и Чуст[326].

В зависимости от местных климатических условий возделывание всех вообще культурных растений (зерновые растения, овощи, фруктовые и не фруктовые древесные породы) возможно только при условии искусственного орошения почвы, а потому возделанные, культурные земли, насаждения древесных пород и оседлость встречаются там только, где по местным условиям возможно было провести арыки.

Если летом взглянуть на Фергану â vol d'oiseau[327], то поверхность ее дна представится иссера-желтым фоном песчаных и солончаковых, почти лишенных ныне растительности степей, испещренных зелеными пятнами самой разнообразной величины. Пятна эти – культурные оазисы, ютящиеся на больших и малых системах местной ирригации, красы и величия Средней Азии[328].

Главнейшие, характерные черты отдельных оазисов настолько сходны между собою, что последние, в сущности, различаются друг от друга только по величине. В общем, каждый из больших оазисов, заключающий в своих пределах город (или большой базарный кишлак), имеет приблизительно такой вид.

По наружному обводу (оазиса) находятся сравнительно большие отдельные участки незагороженных полей, на которых производятся посевы преимущественно хлебных, зерновых растений, люцерны, хлопчатника и марены. По мере приближения к центру оазиса отдельные участки земли становятся меньше; обработка их заметно улучшается; все чаще и чаще встречаются поля, огороженные невысоким в 1½–2 аршина[329] (высотой) глинобитными заборами, из-за которых высятся тут (шелковица), тополь и др. деревья, а к названным выше посевам присоединяются овощи (дыни, арбузы, морковь и лук), табак и изредка виноградники. Далее незагороженных полей почти нет; каждый отдельный участок по его обводу обсажен большим или меньшим числом деревьев, обыкновенно в один, много – в два ряда. По преимуществу это тут, тополь, тал и джигда. Местами темнеют большие, раскидистые кроны карагачей и грецких орехов. Хлебные растения почти совсем вытесняются овощами, люцерной и виноградниками; по дороге все чаще и чаще встречаются арбы, пустые и с кладью, конные и пешие люди; по сторонам на каждом шагу виднеются сады с виноградниками, гранатами, яблонями, грушами, сливами, черешней, орехами, тутовыми, тополевыми и карагачевыми деревьями; наконец начинается и самый город.

Улицы всегда очень не широки; нередко две арбы или разъезжаются с очень большим трудом, задевая концами осей за заборы и стены домов, или же и совсем не могут разъехаться, так что одной из встретившихся арб приходится осаживать лошадь назад до первого переулка, в который она и въезжает, давая таким образом возможность проехать другой арбе. И так улицы узки. По обеим сторонам их сырые глинобитные стены одноэтажных, по большей части, домов с плоскими земляными крышами и без окон на улицу; такие же глинобитные заборы; маленькие ворота и калитки; городские горлицы, очень похожие на египетских голубей; худые, подозрительного вида и нередко опаршивевшие собаки на улицах, на крышах домов и иногда даже на заборах, откуда они лают на проходящих и проезжающих. Полунагие, чумазые и все-таки нередко прехорошенькие ребятишки обоих полов играют в уличной пыли, и если их не давят ежедневно десятками, то потому только, что у сартов не принято ездить большими аллюрами. Женщины-сартянки с лицами, закрытыми черной волосяной сеткой, в серых паранджи, халатах с узкими длинными рукавами, накидываемых на голову, причем подол и концы рукавов волочатся или по крайней мере достигают до земли, по одной, по две с ребятами на руках, с узлами шелковичных коконов на голове двигаются плавной, слегка торопливой походкой, напоминая своей серой фигурой скорее мумий, чем живые человеческие существа.

Сарты в ситцевых, тиковых и реже шелковых халатах или же в белых и полосатых рубахах на манер халата из местной бумажной материи, в чалмах и в тюбетейках, босиком и в ичигах с калошами, пешком, верхом и на арбах; евреи-красильщики[330]в таких же приблизительно костюмах, но с длиннейшими пейсами и с вечно синими от краски руками; два-три индуса; киргиз в меховой шапке на маленькой, худенькой клячонке с несколькими верблюдами в поводу; маленький арык поперек улицы, через него вместо мостика небольшая каменная плита. Налево мечеть с плоской же земляной крышей, открытая с восточной стороны, внутри выштукатуренная белым алебастром, с нишами в стенах, с резными столбами и пестро раскрашенным потолком; на дворике пруд, обсаженный большими, тенистыми карагачами; входная калитка внизу на аршин от земли заделана решеткой, дабы в мечеть не забегали животные, могущие осквернить это священное для мусульманина место; входя сюда, правоверные бывают принуждены перелезать через эту решетку. Базар. Еще издали слышится неприятный, острый запах кунжутного масла, на котором тут же, на базаре, приготовляются разные снеди; гул нескольких сот, если не тысяч, голосов торгующегося люда, стук кузнечных молотов и ржание коней. Изредка откуда-то выносится резкий рев верблюда. На базаре улицы значительно шире, чем в остальной части города. По сторонам их лавки и лавочки обыкновенно очень небольших размеров; у большинства с наружной стороны маленькие навесы из камышовых плетенок на тоненьких подпорках из таловых жердей; здесь работают и торгуют кузнецы, шорники, седельники, портные, серебряники и медники; вперемежку с ними касабы (мясники) и бакалы (мелочные лавочники) продают мясо, дыни, морковь, перец, лук, масло, рис и табак. Вот лавочка с книгами; рядом с ней варят и продают пельмени и пирожки; дальше выделывают шубы; вот кудунгар толстой карагачевой колотушкой отбивает яркий, с замысловатым узором атлас; мадда, весь в поту, с вытаращенными в экстазе глазами, размахивая руками и ударяя себя кулаком в грудь, ходит большими шагами взад и вперед и не своим голосом выкрикивает биографию какого-то мусульманского святого. Далее целый ряд лавок с войлоками, волосяными арканами, шерстяными мешками и др. подобными же изделиями; продавец халвы во все горло орет: «шакар-дак»! (как сахар); с другой стороны, как бы в ответ ему несется: «муз-дак! шарбат!» (шербет! холодный как лед!) На углу в чай-хана несколько хорошо одетых сартов сидят полукругом, лицом к базару с батчой, смазливым, разряженным мальчиком посередине, пьют чай и курят чилим, местный кальян с длинным тростниковым чубуком. Далее длинные, крытые ряды лавок с красным товаром – ситцы, кумачи, тики, платки, – все по преимуществу самых ярких цветов; перед одной из лавок целая компания юродивых – дивана, в высоких конических из красного сукна шапках – куля, с длинными посохами, с горлянками у пояса вместо наших нищенских сум, нестройным пением выпрашивает подаяния; лавочник старается не смотреть на них и затевает разговор с одним из проходящих мимо его сартов. По другой стороне исыркчи, тоже юродивый, снует в толпе, окуривает проходящих вонючим дымом травы – исырка, дабы охранить их от приближения шайтана и тоже выпрашивает себе подаяние. Налево целый ряд лавок с развешанными по стенам кусками атласа, канауса, ипаркака, адряса и др. шелковых материй; далее сидят аттары с пуговицами, тесемками, лекарствами, зеркальцами, косметиками и др. мелочью; несколько лавочек с тюбетейками различнейших цветов и узоров. В кучке зевак афганец заставляет плясать ученую обезьяну, показывающую, как солдат ходит с ружьем, как охотник крадется к дичи и проч. В большие, открытые ворота видна внутренность каравансарая, просторного двора со сплошным рядом маленьких худжра, келий вдоль стен, с громадными весами, с ворохами кож, железа, котлов и кошем, с пузатыми купцами-сартами; с юркими, благообразными приказчиками; с возчиками-киргизами и, наконец, с русским чиновником в форменной фуражке и с толстой тетрадью в руках.

Где-нибудь неподалеку от базара или урда, где прежде помещался бек или хаким, управлявший данным вилаетом, или цитадель, где теперь на барбете стоит медное, старого образца орудие и часовой в белой рубахе с погонами и белой же фуражке. Далее из-за ряда густых талов и стройных тополей выглядывают окна и белые стены русских домиков[331]. Офицер в белом кителе и белой фуражке направляется к цитадели; баба-солдатка несет куда-то на голове узел с вымытым и накрахмаленным бельем; русская барыня с дочкой, в шляпках, под зонтиками; извозчик-сарт с необычайно трясучей пролеткой; несколько солдат; русская лавка в два окна с вывеской: «Торговля бакалейными товарами»; наискосок другая: «Продажа питий на вынос»; почтовая станция с двумя казенного цвета[332] фонарными столбами; телеграф; малолюдные улицы, густо обсаженные с обеих сторон деревьями; в конце одной из них длинная белая казарма; тишь, а надо всем этим прозрачно-голубое небо, солнце яркое настолько, что на сырые глинобитные заборы долго смотреть нельзя – так сильно блестят они, отражая жгучие почти отвесные лучи, и в заключение всего в полдень (41° Ц в тени. Кишлачные, деревенские базары, конечно, гораздо меньше городских; торговля ведется на них главным образом хлебом и другими продуктами сельского хозяйства; остальные товары всегда в крайне ограниченном количестве, а многих из них, предметов туземной роскоши, даже и совсем не встречается. За исключением Кокана и Маргелана базарные дни бывают раз в неделю. В течение остальных шести дней кроме мясных и овощных лавочек, а также чай-хана, небольшое число других лавок бывает открыто только в городах.

В городах же с заката и до восхода солнца на базаре могут оставаться одни только караульщики. (Мусульманская религия не советует торговать ночью, дабы не было конкуренции с теми торговцами, которые не могут почему-либо торговать по ночам, во-первых, а во-вторых, требуется, чтобы товар продавался при таких условиях, когда он может быть беспрепятственно измерен и осмотрен).

Число базарных кишлаков сравнительно велико. Так, напр., в Наманганском уезде на площадь приблизительно в 5600 кв. верст и около 100 000 душ населения число базаров – 5.

Выше мы сказали уже, что существование культуры, а вместе с тем и оседлости, прежде всего здесь обусловливается возможностью проведения арыков, а это последнее, в свою очередь, зависит одинаково как от присутствия или отсутствия таких источников, воды которых могли бы эксплуатироваться с целями ирригации, так равно и от конфигурации данной местности. По тем же причинам как величина оазисов, так равно и расстояния между ними очень различны.

Преобладающие размеры кишлаков колеблются между 100–200 дворами. Там, где главную массу населения составляют кипчаки, каракалпаки, курама и недавно еще осевшие киргизы, кишлаки сравнительно редки, и место их заступают отдельные курганчи, хутора, окруженные высокими, нередко зубчатыми, с бойницами, глинобитными стенами, которым в былое, смутное время не раз приходилось играть роль маленьких крепостей, отчего, собственно говоря, и получилось их название. (Курган – крепость. Курганча – крепостца).

Здесь же скажем неколько общих слов о климатологии описываемой нами страны. Весна вместе с началом полевых работ в среднем наступает в конце февраля или в начале марта. В вегетативном отношении она начинается появлением некоторых трав (пырей, Iris[333]), а равно цветением миндальных и урюковых (абрикосовых) деревьев. В марте начинаются уже жары и наибольшая прибыль воды в Дарье и в главнейших горных речках, обусловливающаяся усиленным таянием снега в горах. Около этого же времени поспевают ягоды тута, урюк и ячмень. В июне спеет пшеница. В июле – виноград и кукуруза. В июне и июле ночи обыкновенно очень душны, и эта духота тем более невыносима, что ночью же воздух кишит мириадами москитов и комаров. В августе жары начинают понемногу спадать, ночи становятся прохладными, а москиты мало-помалу пропадают. С начала октября наступает теплая и по большей части сухая осень. К концу этого же месяца окончательно поспевают джугара (сорго), хлопчатник и рис.

Зима с температурою ниже 0° начинается обыкновенно в конце ноября или начале декабря и продолжается до половины или конца февраля. В годы холодных зим температура нередко падает до 23° Ц; в общем же средние температуры декабря и января месяцев колеблются между 5° и 15° Ц.

Все сказанное относится исключительно ко дну долины (Наманган – 1340 фут.[334] над уровнем моря; Маргелан – 1480; Кокан – 1300; Андижан – 1512 ф. См. карту Ферг. обл. Изд. 1879 г.).

По мере приближения к горам и постепенного повышения местности над уровнем моря, продолжительность лета и средняя температура как его самого, так и целого года уменьшаются. На высоте 4000 фут. джугара, рис, дыни, виноград, гранаты и хлопчатник уже не вызревают, а в севооборот входят такие растения, как лен и просо, посевы которых на дне долины почти не производятся вследствие малой сравнительно их доходности.

Начиная с этой же высоты, в горах северного хребта встречаем березу, а далее, на 7-8000 ф., ель и рябину. На 10 000 ф. снег сходит не ранее конца апреля; снова начинает выпадать (но обыкновенно растаивает) с половины сентября, а окончательно ложится в половине или конце октября.

Наибольшее количество атмосферных осадков всегда приходится на горы. Как бы ни была тепла зима в долине, в горах нижняя, предельная линия снега всегда лежит не выше 5-6000 ф.

В горах наименьшее количество осадков приходится обыкновенно на июль и август, а в долине, после теплых, бесснежных зим на май, июнь, июль, август, сентябрь, а иногда даже и октябрь месяцы.

Прежде чем перейти к населению Ферганы, мы попросим читателя сесть на лошадь и сделать с нами маленькое путешествие.

Теперь половина июня, и вы на джаике, в горах, верстах в 75 на север от Намангана. Горы расступились и образовали джаик, широкую, зеленую долину, перерезанную с востока на запад двумя небольшими ручьями, впадающими в Падшаату. Быстрая и прозрачная, она шумно бежит по каменистому дну у самых гор вдоль западной стороны долины. Березы, шиповник, аса-муса и барбарис разрослись по берегу; у нескольких берез подмыло корни; они накренились и нижними ветвями окунулись в воду. С востока и запада то крутые, то пологие, зеленые высоты, местами поросшие кустарником, образовали саи, овраги, смотрящие устьями в долину. Почти отвесная каменная гряда заперла джаик с севера, треснула посередине и в эту трещину, саженей 10 шириною, так называемый капчигай, пропустила Падшаату, которая шумит здесь, пенится об береговые утесы и торчащие со дна валуны, громоздит на них обломки принесенных сверху елей и берез и, перескочив через последний порог, шумно вылетает из тесного капчигая на широкую долину джаика.

Вон из-за капчигая виднеются гранитные громады с темными пятнами по уступам и белыми снеговыми верхами. Там верховья Кашкасу и Минг-Илкы, а темные пятна, это еловые и другие рощи. Там альпийская флора с ползущей по земле арчой, похожей на наш можжевельник, с целыми пространствами дикого лука и мелких ярко-зеленых альпийских трав вперемежку с громадами скал, с медленно тающими под ними снегом, с уларами и дикими козами, их единственными почти обитателями.

Немного ниже по отлогим скатам раскинулись громадные ковры роскошной зелени с самыми яркими и прихотливыми узорами горных цветов, а по склонам темнеют рощи раскидистой арчи и стройной ели вперемежку с рябиною.

Еще ниже береза, клен, яблоня, барбарис, малина и смородина, аса-муса, шиповник и другие кустарники перемешались на дне глубокой и узкой лощины, обступив и закрыв собою шумный, холодный поток, скачущий между обросших мохом каменьев.

Но вернемся к Джаику. По всей долине раскинулись киргизские аулы по 5–6 и более кибиток. Полдень. Почти жарко. Турдуки, боковые кошмы, подняты и подоткнуты под курчоу, аркан, опоясывающий кибитку. По вечерам здесь все оживлено; везде группы киргизов, рассевшихся кружками на траве и слушающих россказни своих краснобаев; ребята-подростки ловят и привязывают телят к приколам и козлят к арканус привязанными к нему ошейниками, протянутому между двумя низенькими, вбитыми в землю колышками. Бабы с маленькими деревянными ведерочками торопливо доят коз и коров. Отовсюду доносится говор, ржание подогнанных к аулам лошадей, рев рогатого скота и блеяние коз и баранов – словом, полное оживление. Теперь ничего этого нет. Тишина. Мужчины спят по кибиткам; дети или тоже спят, или же играют где-нибудь по речке, и только бабы не покидают своего вечного веретенца с пучком овечьей или верблюжьей шерсти.

На самом верху ближней горы, понуря головы и отмахиваясь хвостами от мух, стоит табун лошадей: ниже по полугоре между кустами мелькают неугомонные козы, а внизу, у самой речки, тяжело дыша, с полузакрытыми глазами лежат отъевшиеся на приволье быки и коровы.

Переждав жар, садитесь на лошадь и едете в Наманган.

Дорога плоха и камениста, а потому, сделав долиною, по берегу речки верст 20, доедете только до кишлака Нанай, где заночуете у общего знакомого Муллы-Таш-бая. У него просторная, высокая михман-хана (комната для гостей на переднем дворе) и хорошенький, молодой садик с большим арыком чистой и холодной падшаатинской воды.

Теперь, впрочем, в нанайских садах мало хорошего. Все деревья, за исключением так называемой осенней красной яблони, отцвели, а черешня и урюк здесь еще не поспели. Черешня только что начала желтеть, а урюк поспеет не ранее двух-трех недель.

До Наная дорога, как мы уже сказали, идет долиной, то по самому берегу речки, то уходит немного в сторону, обходя заросли тальника, облепихи и др. кустарников, болотца и пашни, вперемежку тянущиеся до самого Наная.

Справа и слева горы, сначала высокие и покрытые по северным склонам кустарником, ближе к Нанаю становятся все ниже и безжизненнее и, наконец, у самого кишлака постепенно сливаются с широкой равниной Караван-дала, идущей на юг от Наная верст на 8, вплоть до гор Боспу и Унгара.

Начиная с Карамашата (урочище верстах в 12 выше Наная) вам попадались пашни; вы видели наливающийся ячмень, пшеницу в цвету, только что начинающий зацветать лен, кукурузу всего с аршин высотой и еще без всяких намеков на початки, и всходы проса. Два-три киргиза попались вам по дороге в белых войлочных остроконечных шапках и желтых из верблюжьей шерсти халатах, на маленьких, заезженных лошаденках.

В одном месте четыре человека окучивали кетменями (мотыгами) кукурузу; когда вы поравнялись с ними, они подняли головы, обернулись, долго смотрели на вас и потом все четверо сразу громко о чем-то заговорили. Ближе к Нанаю в двух-трех местах вы видели людей босиком, с засученными выше колен штанами, с подоткнутыми длинными рубахами и с кетменями в руках; они разводили пущенную из арыка воду на посевы льна и кукурузы.

Чимын, маленькие горные мухи, беспокоили вашу лошадь; она отчаянно мотала головой всю дорогу, вырывала у вас из рук повод и так вас замучила, что вы как убитый засыпаете в саду под тихий шепот листвы и быстрого арыка. Спите спокойно. Ни комаров, ни мошек, ни скорпинов, ожидающих вас дальше, здесь нет. Под утро будет свежо, но заботливый хозяин давно уже приготовил для вас туземное ватное одеяло.

На следующее утро, подзакусив, садитесь на лошадь и дальше. Жарко, скакать не приходится, а потому плетитесь шажком.

От Наная до подошвы Унгара дорога вьется по равнине Каравана между полями пшеницы, проса, льна и пара. Если б не Унгар с его гранитными скалами и зеленой верхушкой, вы забылись бы и вообразили бы себя едущим по русскому проселку. Те же поросшие травой межи бегут от дороги и теряются в посевах; та же изрытая колеями, малоезжая дорога; тот же треск кузнечиков; те же васильки выглядывают из пшеницы; те же перепела и жаворонки.

Обогнув кишлак Мамай по подошве Унгара, вы переезжаете каменистое, с версту шириной, русло Падшааты, разбившейся здесь на несколько арыков и, оставя вправо Заркент, по все более и более пыльной дороге выезжаете на ровную, голую, опаленную солнцем Искаватскую степь. Чем дальше, тем становится все жарче и жарче. Скоро полдень; ветер почти совсем стих; у вас начинают болеть голова и глаза слипаются.

Перед вами два киргиза, пеший и конный, гонят стадо курдючных баранов; вытянув шеи и тыкаясь мордами в землю, они подняли целую тучу столбом стоящей, тончайшей лессовой пыли. Это купеческий гурт. Он пришел из Аулиэ-ата, из Токмака через горы. Два-три жирных барана, захромавших в дороге, на каменистом горном перевале, ковыляют на трех ногах.

Кряхтя и кашляя от пыли, ваша лошадь обогнала стадо рысцой и опять пошла шагом. Все жарче да жарче. По сторонам ровная, поросшая шуаком степь; ни дерева, ни другой тени, где можно было бы отдохнуть. Влево Яланчаг, а прямо Искават кажутся висящими на воздухе.

Местами желтеют поля пшеницы-лютчак с темным, почти коричневым колосом совсем без ости. Вон вдали мелькнули три-четыре белые точки. Это уракчи-жнецы; здесь уже начали жать пшеницу. Но вот Искават спустился на землю; вот он все ближе и ближе; вот первое встреченное вами, темно-зеленое поле высокой, похожей на тропический тростник широколиственной джугары.

Вот начались низенькие глинобитные, местами развалившиеся заборы хаятов, огороженных от скота мест, с люцерной или другим посевом внутри, обсаженных вдоль стен урюками, тутом или тополями.

А вот и собственно кишлак начался. Пошли высокие заборы с маленькими воротами и калитками.

Вон направо из-за забора взвился целый ряд стройных, кокандских, тополей; налево старый раскидистый персик перекинулся через забор своими запыленными сучьями с зелеными еще, жесткими плодами; вон рядом с ним коренастый урюк со спелыми оранжевыми ягодами. Вы остановили под его ветвями у забора лошадь, поднялись на стременах, чтобы сорвать ближнюю ягоду и неосторожно дернули ветку; красивый, переспевший урюк оторвался, шлепнулся на землю и превратился в грязную лепешку. Но вот и рават (постоялый двор).

Почти у самой дороги квадратный, саж.[335] 2–3 в стороне, пруд, обсаженный густыми талами. Под ними супа, земляное возвышение, нечто вроде большой лежанки, с разостланными кошмами и паласами для сидения. Кругом навесы конюшни на случай непогоды, а все это обнесено с трех сторон высокой, глинобитной стеной; из-за нее слышен плач ребенка и крикливый женский говор. Там ичкари, внутренний двор, где живет скрытая от постороних глаз семья хозяина. А вот и он сам в тюбетейке и длинной, на манер халата, рубахе, подпоясанной широким, в несколько раз обмотанным вокруг живота синим бумажным поясом.

Заискивающе улыбаясь, он приветствует вас обычнымъ селямом, складывая руки на животе, затем хватает под уздцы вашу лошадь и, наскоро привязав ее, усаживает вас на кошму. Сказав еще одно приветствие: «хошь килиб сыз», равнозначащее нашему «милости просим» и справившись о вашем здоровье, он бежит в ичкари за кунганом чая и подносом с лепешками, урюком, яйцами и пр.

В его отсутствие вы захотели напиться, зачерпнули чашкой воды из пруда, но там инфузорий оказалось больше, чем воды. В этом отношении Искават отвратительное место, вода по очереди пускается сюда из Падшааты раз в 10 дней, а ключей нет.

Передохнув, закусив и распрощавшись с хозяином, который долго ломался, не соглашаясь якобы взять с вас денег, едете далее.

За Искаватом пыль еще несообразимее, и идет она верст 5–6 до Булакбаши и Наукента включительно. Здесь вы въезжаете в культурный оазис, тянущийся по дну широкого оврага вплоть до самого Намангана.

Вот вы миновали ключи, переехав их воды по мостику с земляной настилкой и вечной дырой посередине. Потянулись поля джугары, хлопчатника и кукурузы, сады и хаяты.

Изредка начинают попадаться виноградники с лозами, обвившими большие, в сажень и более высотой, дуги, соединенные между собою жердями. Вот и Наукент, небольшой кишлак, где когда-то жил худояр-хановский бек, правивший народом. Дома, как и везде в Азии, внутри дворов, причем на улицу смотрят только глинобитные заборы и стены с маленькими воротцами или калитками. Вот скрипит джуаз, масленка допотопной конструкции, вот мелочная лавочка с сушеным урюком, рисом, насваем – табаком вроде нашего нюхательного, который туземец кладет за щеку; льняным или кунжутным маслом в узкогорлой горлянке и не поддающимся описанию хламом в дальнем углу.

Вот неустанно шумящая, маленькая туземная водяная мельница; вот мечеть, большой навес внутри дворика с прудом, обсаженным карагачами, а дальше бесконечные серые заборы, высокие и низенькие, с выглядывающими из-за них деревьями.

На каждом шагу большие и малые арыки с мостиками и без мостиков, а вдали, по сторонам, голые, изжелта-серые высоты.

Пшеница здесь сжата уже и стоит или в копнах, или в больших снопах, около которых местами приготовлены хирманы, круглые, расчищенные и обильно политые водой площадки, на которых будут молотить этот хлеб. Вот навстречу вам попадается целый ряд арб с запыленными лошадьми и арбакешами. Это везут дыни; в Намангане и дальше к Дарье они уже поспели. Везут их в Искават, где их мало сеют за недостатком воды, в Мамай, Нанай и предгорья, где они вовсе не родятся за недостатком жара.

Хлеб с урюком и хлеб с дынями – это почти исключительная летняя пища здешнего оседлого населения.

А вон влево, на полугоре, кто-то уж начал молотить ячмень или пшеницу. Часть стога разостлана на хирман слоем в аршин толщиной; мальчишка лет 8–9 верхом на высокой, худой лошади ездит вокруг хирмана, волоча за собою вал, треугольный плетень аршина 4 в стороне с набросанными на него, для большей тяжести, снопами.

Чем ближе к городу, тем чаще и чаще попадаются виноградники, а синие из грубой туземной бумажной материи халаты все быстрее и быстрее сменяются русским ситцем, сумсамой и адрясом.

Вон молодой загорелый сарт перепахивает маленькое поле убранной уже пшеницы. Здесь посеют морковь, и она успеет вырасти к началу или середине октября. Пара худых старых волов медленно тянет немудрый туземный плуг, не обращая внимания на прут и поминутное покрикивание: «Хо-ошь; хошь, каль!» Вечереет. Жар начинает сменяться духотой южной ночи. Вы въезжаете в Наманган, потонувший в садах, в пыли и в смраде удушливого дыма полыни, на которой готовят вечернюю трапезу.

Пожелать вам спокойной ночи сегодня – значит зло посмеяться над вами. Дорога, зной и тряская киргизская лошаденка, кажется, уже вконец разбили вас; по-видимому, вам стоит только лечь, чтобы тотчас же заснуть, но не тут-то было. Страшная духота и мириады москитов не дадут уснуть вам, только что покинувшему прохладные горные пастбища.

* * *

Туземное население Ферганы в бытовом отношении подразделяется на две большие группы: оседлое, обитающее в долине, и кочевое – главным образом в горах и предгорьях, где кроме скотоводства оно имеет еще и запашки, почему правильнее было бы называть его не кочевым, а полукочевым, так как зимовки с находящимися при них запашками всегда постоянные, а летом аулы выходят из года в год на одни и те же горные пастбища.

В настоящее время оседлые составляют значительное большинство. Так, напр., в Наманганском уезде; на 13 500 домов (оседлых) приходится только 3000 киргизских юрт или кибиток.

В расовом или племенном отношении оседлое население Ферганы, носящее общее название сартов, состоит из узбеков (или тюрков) и таджиков[336].

Сарты-узбеки, говорящие на тюркском языке, суть прежние кочевники узбекских родов Кыргыз, Багыш, Кипчак, Каракалпак, Курама, Минг, Юз, Кырк и др., осевшие здесь в разное время и принявшие земледельческий культ местных аборигенов-таджиков. [Заметим, между прочим, что оседание это в силу совокупности разного рода причин непрестанно продолжается и в настоящее время]. В пределах Ферганы в численном отношении сарты-узбеки значительно преобладают над таджиками. Немногочисленные сравнительно поселения последних, говорящих на наречии персидского языка (Касан, Чуст, Камыш-Курган, Кани-бадам, Исфара, Варух, Сох и др.) лежат вдоль подножья окружающих долину хребтов и указывают на те пункты, из которых как из центров, происходило постепенное разрастание существующих ныне культурных оазисов долины.

Вместе с тем в настоящее время вся разница между оседлыми узбеками и таджиками заключается, собственно говоря, только в одном языке. Религия, образ жизни, привычки и обычаи, все это настолько одинаково, что далее мы будем иметь в виду главным образом оседлую женщину-узбечку, называя ее общим именем сартянки, т. е. так, как это принято между русскими, живущими в Средней Азии.

Восприняв земледельческий культ таджика, узбек принял вместе с тем от таджика же персидское название многих кушаний; большей части теперешней его утвари, разного рода инструментов, орудий, строительных терминов – словом, всего того, что отсутствовало в прежнем кочевом быту узбека, а потому не имело и названий на его узбекском, тюркском языке.

В то же самое время не меньшее количество персидских слов внесла в современный нам сартовский (тюркский) язык и принятая им персидская литература[337], а принятие ислама ввело массу арабских слов (преимущественно названия отвлеченных предметов, юридические и богословские термины, а равно и большинство собственных имен).

Таким образом, в современном нам сартовском (тюркском) языке половина почти слов персидские и арабские.

Постепенно соприкасаясь с таджиками, читая почти исключительно на персидском языке, хвастаясь знанием этого языка и его литературы и, наконец, в значительной степени смешавшись с таджиками путем браков, узбек, особенно городской житель, да если он при том еще и мулла (грамотный) значительно смягчил твердое произношение своего родного языка, а пойдя далее, отчасти и исковеркал его.

Киргиз говорит кымылдайды (шевелится); сарт кымилляйды, но зато вместо правильного нан (хлеб), сарт часто говорит нон вместо чай – чой и т. п.

Преимущественным занятием оседлого туземца в Фергане до сих пор было земледелие.

Главнейшими причинами этого следует считать: во-первых, значительную сравнительно доходность местного земледельческого труда, являющуося в результате продолжительности вегетативного периода, высоких температур лета и существования искусственного орошения почвы; во-вторых, отсутствие тех положительных знаний и др. условий, без которых невозможно развитие широкой и достаточно доходной индустрии; в-третьих, сравнительную незначительность жизненных потребностей туземца, зависящую, как от климатических условий, так равно и от крайне слабого и прогрессивного движения народного ума, что, в свою очередь, происходит настолько же под влиянием религии и народных привычек, насколько и вследствие географических условий, отделивших эту страну, да и всю Среднюю Азию, тысячами верст песчаных степей от более цивилизованного мира. Правда, что частичка этого последнего волею исторических судеб перенесена сюда, но пока она внесла еще очень и очень мало того, что могло бы серьезно влиять на прогрессивную сторону туземной жизни. Это понятно, впрочем. Перенесенные сюда элементы далеко не из тех, которые могли бы действовать в данном направлении прямо и активно. Влияние их, по большей части, косвенно.

Такое активное влияние могут со временем оказать только те элементы, которые принесут с собою знание и капитал, а этого можно ожидать не ранее того времени, когда колония будет связана со своей метрополией удовлетворительными, по жизненным условиям века, путями сообщения[338].

Четвертою причиной главенства земледелия следует признать религию или, вернее, те взгляды, которые она устанавливает на этот род труда. В шариате, напр., упоминается между прочим, что земледельцы, живущие исключительно земледелием и лично обрабатывающие землю, при условии исполнения ими нравственных заповедей (фарз[339]), лежащих на пахаре, и аккуратного вноса установленных исламом податей, именуются ашраф-ул-ашраф (благороднейшие из благородных)[340], причем в меджлисах (сборищах, заседаниях) они имеют право сидеть по правую руку Султана, рядом с учеными и судьями, тогда как все вообще чины административные и военные помещаются по левую руку своего повелителя.

Есть маленькая, сама по себе очень не мудрая книжонка, носящая название: “Рисаля-и-диканчилик» – земледельческая рисаля (рисаля – послание, трактат)[341]. В рисале этой, кроме изложения земледельческого завета, тех нравственных обязанностей (вроде правдивости, щедрости и пр.), которые лежат на земледельце, говорится еще и о том, что земледелие имеет за собой божественное происхождение; что первый плуг был сделан Ангелом Гавриилом из райского дерева туби; что оттуда же были выведены первые быки и был вырезан первый хлыст из кустарника кауран; говорится там, что Гавриил провел несколько первых борозд сам и потом передал плуг в руки первого пророка, Адама[342]; что земледелие – лучшее из занятий человеческих, так как, предаваясь ему, человек легче может сохранить свою нравственность; оно велико уже по одному тому, что плодами рук земледельца питаются равно и бедные, и богатые, и слабые и сильные, и малые и великие.

Книжка сама по себе очень немудрая, а в конце даже несколько подловатого направления, ибо составлявшие ее улемы (книжники; богословы), не забывая и себя, стращают богобоязненных всякими ужасами ада, не исключая и подобия свиньи, предстоящего на том свете тем злочестивым, которые не захотят давать им, духовенству, хак-уллу, небольшую часть урожая; но тем не менее былое значение этой рисали далеко не малое.

Теперь, когда житейская роль многих сторон ислама в среде местного населения рушится на наших глазах настолько, что не замечать этого могут только очень близорукие, рисаля в загоне и ее не всегда даже можно раздобыть, но прежде, и сравнительно еще очень недавно, за несколько лет до прихода сюда русских, каждый мало-мальски солидный земледелец, прежде чем вывести в первый раз весной плуг на работу, варил палау, кормил им домочадцев и работников, читал последним, или заставлял кого-либо читать, вслух рисалю, мазал льняным маслом рога волов, дабы предохранить их от разных болезней, и тогда только приступал уже к работе [343].

Как бы то ни было, но за земледелием до сих пор еще очень прочно держится роль главенствующего занятия оседлого туземца, на столько прочно, что, напр., в сфере наиболее состоятельных местных торговцев, имеющих дела даже и с Россией, нет почти ни одного такого, который вполне отрешился бы от земли, причем возрастание капитала в большинстве случаев имеет своим последствием, насколько расширение торговых афер, настолько же и увеличение площади, обладаемой данным лицом, земли.

Заметим здесь же, что это же самое возрастание капитала у громадного большинства крайне мало влияет на улучшение обстановки и образа жизни. Самые незначительные улучшения в домашней, повседневной пище; лишняя прислуга и несколько проживающих; несколько лишней медной и фарфоровой посуды, подушек, ковров и одеял; лишняя шелковая рубаха и халат (или бешмет) у жены; значительное расширение одного только гостеприимства, да и то не всегда, – вот и все.

Есть масса купцов, имеющих десятки тысяч наличного капитала и не отличающихся ни по внешности и костюму, ни по образу обыденной жизни, от самого заурядного мужика. Вряд ли половина лиц, непосредственно занятых земледелием, т. е. обрабатывающих землю своими руками, имеет свои же собственные участки, такие, по крайней мере, которые могли бы достаточно обеспечивать своих хозяев приносимым ими (участками) доходом.

Большинство землепашцев обрабатывает чужую землю в качестве частью временных, однолетних, рабочих (чайрикер или кошчи), частью же в качестве более или менее долгосрочных арендаторов – керанда.

Поденный труд при земледельческих работах эксплуатируется исключительно в пригородных местностях и городах и никогда почти в кишлаках. Чайрикер или кошчи в большинстве случаев предлагает свой личный труд, имея от владельца земли зерно, плуг и волов или лошадей. На его обязанности лежат: пахота, поливка и надзор за посевами, их молотьба и окончательная уборка, а также уход за рабочим скотом. Окучивание дынь, джугары, кукурузы и хлопчатника производится обыкновенно особыми рабочими – около городов поденщиками, а в кишлаках, по большей части, взаимной помочью (ашар). Как в том, так и в другом случае расходы несет или один хозяин, или пополам с чайрикером.

Жнитво также не лежит на обязанности последнего и производится всегда особо нанимаемыми жнецами[344]. Труд их оплачивается чайрикером и владельцем земли исполу и всегда почти зерном. Уплата производится после уборки, а во время жатвы жнецы всегда получают пищу.

Между прочим, заметим, что жнецы приходят иногда очень издалека, жнут у незнакомых им людей, уходят по окончании работы восвояси, являются за уплатою лишь в конце лета или в начале осени, не заключив предварительно никаких письменных условий, и, несмотря на все это, в течение шести почти лет, проведенных среди этого люда, нам ни разу не приходилось наткнуться на какое-нибудь мошенничество или надувательство.

Во время жнитва каждый жнец имеет право ежедневно брать в свою пользу по одному снопу, а по окончании этой работы на всех неогороженных полях каждый, а главным образом неимущие могут собирать оставшиеся на поле колосья (башак или машак. Отсюда собиратели этих колосьев – башакчи или машакчи).

Чайрикер, в особенности если он семейный, живет у себя на дому, а в вознаграждение за свой труд получает от пшеницы ¼ всего урожая, за выделом 1/3 в подать и платы жнецам, а от джугары и хлопка – 2/3, урожая за тем же выделом, что и выше. Кроме того, во время работ чайрикер получает от хозяина еще и пищу, но только для себя лично, а не для всего своего семейства. Часто эта дача пищи заменяется одновременною выдачею некоторого количества муки и зерна (рис или джугара).

Керанда, мало чем отличающийся от чайрикера, живет по большей части на обрабатываемой им земле; или в хозяйском помещении, или в построенном им самим, причем нередко усадебное место приобретается им на разных условиях в собственность.

Если зерно и инвентарь он получает от хозяина, то условия те же, что и для чайрикера; в противном случе урожай, за следуемыми выделами в подать и жнецам, делится между керанда и землевладельцем поровну.

Здесь следует оговориться в том смысле, что в разных местностях Ферганы вышеприведенные условия несколько изменяются в зависимости от доходности земли, предложения рабочих рук и проч., почему мы привели одни лишь средние нормы, так как вдаваться в подробности было бы, пожалуй, и неуместным.

Поденная плата в настоящее время в городах не превышает 40 к., а в кишлаках колеблется между 10 и 20 к.с.[345]

В кишлаках, ближайших к городам, большая половина населения в собственности имеет одни только усадебные участки; в остальных затем селениях процент безземельных (не имеющих полевого надела) домовладельцев несколько уменьшается, но тем не менее нет, кажется, ни одного такого кишлака, где бы совсем не было безземельных, общее число которых с течением времени несомненно возрастает.

Количество земли, обладаемой одним лицом, колеблется от ¼ танапа (танап =400 кв. саж.) до 200–220 десятин[346]. Отдельные участки свыше 200 десятин составляют редкие исключения.

(В Наманганском уезде есть одно туземное хозяйство в 1000 десятин, но участок этот сплошь состоит из перелогов, т. е. таких земель, на орошение всей площади которых воды не хватает, а потому ежегодно возделывается только часть их, в данном случае около ½).

Из результатов организационных и межевых работ, производившихся в 1876–1881 годах, при введении здесь новой податной системы[347] видно, что средний душевой надел для Наманганского уезда может быть принят лишь около ½ дес. Таким образом, соотношение между количеством удобной, культурной земли (для орошения которой воды имеется в достаточном количестве) и количеством населения далеко не грандиозное; можно даже сказать, что Фергана страдает скорее малоземельем, чем обилием почвы, вполне удобной для полеводства и лесоразведения.

Цена на землю, находящаяся в зависимости от свойства почвы, высоты над уровнем моря, а следовательно, и возможности или невозможности производить наиболее доходные посевы риса, джугары и хлопчатника, от большей или меньшей удаленности от городов и других базарных пунктов, от большей или меньшей ровности и горизонтальности поверхности почвы, что облегчает способы ее орошения, и от количества той воды, которая может орошать данную землю, – колеблется от 6 до 400 р. за десятину.

Доходность земли различна, конечно, в разных пунктах Ферганы, а потому мы приведем средние же базарные на них цены, выведенные за последние годы для Наманганскаго уезда, который, во-первых, по своим почвенным, ирригационным и другим условиям может быть принят тоже за средний, а во-вторых, нам лично знаком гораздо более остальных уездов области.

Танап (1/6 дес.) сада дает годового дохода около 40 р.

Танап виноградника……….20 р.

Быть может, для читателя небезынтересным будет знать приблизительный хотя бы валовой доход земледельца. Земледелец-одиночка (хозяин, жена и 2–3 детей подростков, не принимающих еще непосредственного участия в работе), имеющий достаточное количество своей собственной земли и пару волов, успевает засевать около 3 дес. озимой пшеницы, около 1½, дес. джугары, хлопчатника или кукурузы, что, при приведенных выше нормах урожайности и цен, дает валового дохода около 192 руб. сер., а за вычетом 1/5 этого дохода в подать – 154 руб. сер. Исходя из того же предположения, для чайрикера, получающего от хозяина землю, зерно и инвентарь, получим годовой доход около 43 руб. сер.

Везде там, где население густо, а земли дороги, нельзя не изумляться уменью сарта выжать из земли все, что только возможно при его средствах и знаниях. Ни одного, самого крошечного клочка земли не остается невозделанным. Каждый прутик, каждая травка, если только ее нельзя съесть самому или продать, будет или искормлена скоту, или сожжена под котлом. Экономия изощрена настолько, что, переходя свои обычные пределы, прямо-таки вступает в сферу так называемого пенкоснимательства. Добро бы еще, если бы это снимательство было принадлежностью мелких, недостаточных хозяйств, мы встречаем его везде и повсюду, не в одном только сельском хозяйстве и не у одного только бедного населения. Оно сделалось отличительной чертой сарта, характеристикой общего народного хозяйства, народной привычкой. Можно думать, что явление это есть результат, во-первых, крайнего недостатка практических знаний, возможности широкой эксплуатации других естественных богатств страны (соль, нефть, железо, медь и проч.), изворотливости и знания житейской арифметики, а во-вторых, тех отношений, которые установились у туземца к понятию о благосостоянии. А отношения эти довольно своеобразны.

Слово яхши одинаково обозначает и хороший, и богатый, и это далеко не простая случайность. Гостеприимство, напр., одна из высочайших добродетелей мусульманина, тем доступнее для последнего, чем лучше его материальные средства.

Религия советует туземцу зарезать в один из трех дней праздника Курбан (воспоминание жертвы Авраамовой) жертвенного барана или козла и накормить его мясом бедных[348].

Бедных, положим, кормят редко; обыкновенно угощают своих знакомых, но так или иначе, а каждый, кому религия это разрешает, режет на Курбан барана или козла, режет всегда собственноручно, веруя, что этот баран поможет впоследствии пройти через сырат, мост тонкий, как волос, и острый, как меч; грешники низвергнутся с него в ад, а праведники с быстротой молнии пройдут по нему в райские обители. Желая быть участниками этой благодати, жена и дети держат жертвенного барана за ноги, пока его режут и потрошат.

Вместе с тем резать барана на Курбан могут те только (мужчины и женщины), состояние которых, обеленное от долгов, не менее 20 тиллей (76 руб. сер.).

Таким образом, для туземца благосостояние является одним из главнейших средств быть хорошим, благочестивым, праведным.

Везде и всегда, впрочем, благосостояние и нравственность находились в более или менее близкой, естественной зависимости. Вся разница заключается в том только, что сарт понимает и признает действительность такой зависимости, а другие от понимания этого уклоняются.

Главнейшими подспорьями туземного сельского хозяйства являются: откармливание убойного скота; тканье маты, калями и других бумажных материй; приготовление войлоков и витье арканов, а равно и тканье грубых шерстяных материй; очистка хлопка от коробочек и зерен и пряжа ниток; шелководство; извоз; собирание осенью и зимой, в свободное от полевых работ время, степных сорных трав и кустарников на топливо и продажа их на ближайших базарах; поденщина в ближайших городах и больших селениях; гоньба льняного или кунжутного масла; местами рыболовство, вообще, впрочем, очень мало распространенное.

Ружейная и другая охота в среде земледельческого населения совсем не распространена, ибо оседлое, и главным образом земледельческое, население относится к охоте, как к занятию, несомненно, ведущему человека по стезе оскудения. Как забава, охота знакома только в наиболее зажиточных классах туземного общества, преимущественно в классе бывшего служилого ханского люда. (Как промысел охота практикуется здесь преимущественно кочевниками.)

Кстати, упомянув о классах, заметим, что за исключением прямых потомков ханского рода (в настоящее время не имеющих уже никакого общественного значения) в среде оседлого туземного населения никаких ни дворянских, ни других привилегированных сословий нет. Есть ходжи, ведущие свою родословную или от пророка, или от первых четырех халифов; при ханах они пользовались некоторыми льготами в податном отношении, но теперь лишились и этой привилегии, а потому ровно ничем не отличаются от остального населения, разве тем только, что избегают отдавать ему в замужество своих дочерей. (Сами же женятся безразлично на дочерях как ходжа, так и карача). Оттого здесь высота общественного положения туземца определяется или тем служебным постом, который он занимает, или принадлежностью его к разряду ученых, или же, и главным образом, размерами его состояния.

После земледелия следуют садоводство и лесоразведение; сушение фруктов; а из производств – тканье бумажных, полушелковых и шелковых материй; выделка кож; приготовление обуви; гончарное дело, кузнечное, ножевое, седельное, шорное, кожевенное и красильное (нитки); приготовление медной посуды; литье местного чугуна, в общем развитое очень слабо; выделка серебряных и золотых украшений; плотничество; извоз; токарное дело; приготовление арб, плугов, вил и лопат; вываривание смолы-мум из нефти; обжигание древесного угля; изготовление камышовых плетенок. Вот, в сущности, почти и все. Металлы, стекло, сукна, ситцы, фарфоровая посуда, значительная часть столярных инструментов, котлы, гвозди, иглы, наперстки, зеркала, чай, сахар, частью писчая бумага, все это привозится из России[349].

Фабрик, заводов и всякого вообще крупного индустриального производства нет; все существующие носят исключительно кустарный характер.

Все, что выделывается здесь, выделывается отдельными лицами или на дому, или же в особых лавках – мастерских (дукан), находящихся обыкновенно при доме же (ткацкие; арбы; обувь; ножи; посуда) и реже – на базаре (кузнецы, токари, медники, серебряники).

В большинстве случаев отдельные мастера, занимающиеся одним и тем же производством, избирают из своей среды старшину – аксакала, который играет лишь роль маклера, отыскивающего работу, берущего на себя разного рода порительства и пр., за что он получает при заключениях условий и расплатах некоторое денежное вознаграждение, так наз. шерикана[350].

Кузнец, работающий от себя и не имеющий подмастерья, добывает в день чистого дохода от 20 до 40 к.; красильщик от 40 до 60 к.; ткач бумажных материй от 15 до 30 к.; ткач шелковых материй от 20 до 40 к.; кожевник от 40 до 70 коп.; плотник и штуатур от 50 к. до 1 р.; джуазкеш, гонящий масло, – от 15 до 30 к.

В большинстве кустов мастер – хозяин (халифа, устакар) имеет работников-подмастерий (нимкер), нанимаемых им на разных условиях: очень часто понедельно, от базара до базара, или помесячно. Кроме пищи такой нимкер получает от 40 к. до 1 р. 26 к. в неделю. Еженедельный же доход самого хозяина-мастера для разных производств колеблется от 2 до 4 р.

Торговля существует одинаково, как внутренняя, так и внешняя, ввозная и вывозная.

Предметами внутренней торговли главным образом служат, разумеется, продукты тех производств, о которых было уже упомянуто выше. Наиболее прибыльными считаются: торговля в городах хлебом, а в кишлаках – мясом.

На хлебе барыши получаются благодаря ежегодным колебаниям цены. В конце лета и осенью, когда хлеб нового урожая только что обмолочен и охотно продается бедным населением, нуждающимся в деньгах для уплаты податей и для потребностей домашнего обихода, зерно скупается торговцами и перепродается ими же в конце зимы или весною, по значительно возвысившимся уже ценам.

Несмотря на то, что религия относится к мясничеству, так же как к акушерству, ремеслу цирюльников и некоторым другим занятиям, крайне неодобрительно, называя их макрух (презренные; неодобряемые), торговля мясом чрезвычайно распространена: ни одного почти кишлака, где не было бы мясника-касаба и вместе с тем нигде касаб не процветает так, как в захолустных, исключительно земледельческих кишлаках, имеющих большие, сравнительно, запашки.

Мясо, по большей части, с половины мая и по ноябрь, т. е. со времени поспевания ячменя и по конец полевых работ, продается по обыкновенным, местным базарным ценам, но в уплату за него берутся не деньги, а зерно, причем последнее оценивается мясником всегда значительно ниже существующих базарных цен и еще ниже, если покупатель берет мясо и сало в кредит. Этого рода торговля для отдельного лица не допускает особенно больших норм оборотного капитала, так как в кишлаке мясник редко бывает один, но зато в продолжение лета в подходящих селениях касаб наживает капитал на капитал.

(Средний оборотный капитал кишлачного мясника можно считать колеблющимся от 50 до 200 р. сер., причем капитал менее 100 р. успевает обернуться около 2 раз).

Пойдемте, читатель, опять в Нанай.

Жарко после обеда в начале августа. Мы подъезжаем к Нанаю с западной стороны, со стороны Ахтама, по ровной, сплошь возделанной, Бий-баг-дала (степь, без садов), на которой кроме хлебов и небольшого кишлака Кук-яр, и на самом берегу Падшааты ровно ничего нет.

В версте слева поднимаются предгорья; вправо желтая, зеленая и серая Бий-баг-дала с маленьким Кук-яром, а прямо перед нами, сейчас же за широким, каменистым оврагом Падшааты, темно-зеленым пятном стоит Нанай, весь ушедший в густую листву урюков и талов, над которыми кое-где торчат высокие старые тополя.

У самой Падшааты проезжаем мимо хирмана с кучей провеянной уже пшеницы. Сбоку груда самана (мелкая солома), а около нее невыпряженная арба с виноградом и дынями. Два человека на корточках присели около зерна и вешают его на туземных деревянных весах, причем вместо гирь служит виноград, который здесь, в Нанае, продается на вес пшеницы.

Около них две молодые цыганки назойливо предлагают иголки, наперстки и нитки угрюмому хозяину хирмана, не обращающему на них ровно никакого внимания.

Появился откуда-то каляндар[351] – нечто вроде нищенствующего монаха – сказал обычное в таких случаях приветствие „хирман тулсун“– «да будет полон хирман», неистовым голосом причитал пожелания хозяину всяческих благ и получил несколько пригоршней высевок.

По каменистой тропинке спускаемся на Падшаату и переезжаем ее вброд по дну, сплошь усеянному крупными каменьями; лошадь то и дело спотыкается и обрызгивает впереди идущего крупными каплями холодной воды.

Поднявшись немного в гору по крутой, малоезжей тропинке, въезжаем в узенькую, кривую улицу с ее неизменными здесь глинобитными стенами, с выглядывающими из калиток ребятишками, с арычками и навозом.

Целая стая кур бросилась от наших лошадей во все стороны, оставив маленький ток посередине улицы, где, очевидно, кто-то молотил несколько снопов пшеницы.

Направо пустырь с кучами навоза и остатками развалившихся стен. Налево кузница с мехом, с кетменями и серпами, развешанными по стене и с кузнецом в кожаном фартуке, сосредоточенно отбивающим старый кетмень небольшим железным молотом.

Здоровый, рослый парень едет навстречу нам на шустром, сытеньком 2-годовалом жеребчике, навьюченном четырьмя большими снопами пшеницы, в один из которых заткнут серп.

Посередине улицы, перед калиткой, баба в белой матовой рубахе и белом же, распущенном по плечам, грубом кисейном платке молотит палкой два снопа пшеницы. Занявшись работой, она увидела нас тогда только, когда мы с ней поравнялись; бросила палку и как шальная метнулась в калитку, забыв на улице крошечного, благим матом заревевшего мальчугана. А вот и гузар, маленький кишлачный базарчик и клуб в то же время.

Налево, под большими старыми талами, лавка с навесиком и супой, прилепившейся сбоку, у арыка. Через разобранные дощатые двери видна внутренность лавки: к передней, закопченной дымом стене приделана в сажень длиной плаха с торчащими из нее длинными железными гвоздями, на которых висят части разобранной бараньей тупи. Касаб (мясник), с жирной шельмоватой рожей, в засаленном халате, поджидает вечерних покупателей и от нечего делать убирает в мешок пшеницу, ссыпанную прямо на земляной пол в дальнем правом углу лавки.

На супе расположился только что приехавший из города са-тукчи; под талом стоит его сильно вспотевшая узкогрудая лошаденка под неуклюжим вьючным седлом; она притащила и хозяина, и большой, из толстой бумажной материи, хурджун с разным мелочным товаром.

Сатукчи разостлал затасканный коврик и разложил тех червячков, на коих должна будет ловиться рыбка, именуемая пшеничкою.

Справа поместилось несколько кусков местных грубых бумажных материй: маты, калями и алека. Слева несколько аршин розового ситца с крупными, аляповатыми разводами, а в середине тот пестрый хлам, без которого трудно представить себе какой бы то ни было, даже и не туземный, базар. Три крошечных оловянных зеркальца облокотились спинами на положенный сзади их кусок маты и внимательно осматривают проходящий мимо люд; впереди их выстроились в ряд десять-двенадцать конусообразных кусков вонючего сартовского мыла, а за ними, ближе к краю, перемешались оловянные колечки, несколько кусков халвы и сахару, сякич (древесная смола, которую очень любят жевать женщины и дети), широкие и узкие тесьмы-джияк, иголки, очкуры, пуговки, бусы и прочая дрянь, на которую глазеет целая куча чумазых ребят; не без трепета взирают они на молчаливого сатукчи и шепотом сообщают друг другу свои замечания.

На другой стороне улицы, против мясника, еще две лавки с такими же маленькими навесиками. Одна из них наглухо заперта; в другой рис, льняное масло, мыло, насвай и дыни, перекупленные у арбакешей, а у дверей, на старой потрепанной кошме, спит хозяин лавки, молодой сухощавый сарт с жиденькой бородкой.

Пять-шесть здешних стариков сидят под навесом пустой лавки против сатукчи; по временам то тот, то другой, тяжело вздыхая, отрывочно, в полголоса, произносит: «Алла!» или «я, Карим!» Говорить им и не о чем, и охоты нет; пост теперь, руза; они с раннего утра ничего не пили и не ели – какая тут беседа.

Со стороны Намангана подъезжают две арбы с дынями; беззвучно останавливают мокрых, запыленных лошадей осевшие от голода, жажды и усталости арбакеши. «Ас-селям алейкюм!» – протяжно приветствуют они стариков, несколько времени неизвестно зачем сидят на тяжело водящих боками лошадях, вопросительно поглядывая то на стариков, еле ответивших им «алейкюм-ас-селям», то на безлюдную улицу; медленно слезают они с лошадей и еще медленней распрягают и привязывают их под талами.

«Барак-алла, барак-алла», – приветствует приезжих всхрапнувший сухопарый лавочник, выйдя под навес из дукана с помятой со сна и постной физиономией.

Торопливой, дробной походкой проходит мимо баба, закрытая по-здешнему не паранджи, а наброшенным на голову маленьким детским халатиком. Медленно, медленно прошла она мимо сатукчи, искоса разглядывая его товары, затем опять припустила и живо, почти бегом, скрылась за углом мечети.

Минут через десять из-за того же угла показался рослый, опрятно одетый сарт лет под сорок; тяжелой, медленной походкой подошел он к сатукчи, долго толковал с ним о чем-то вполголоса, затем размотал конец длинного матового кушака и высыпал из него несколько пригоршней пшеницы. Сатукчи, свесив пшеницу, ссыпал ее в мешок и подал мужику кусок мыла, с которым он так же тяжело, медленно, как и пришел, скрылся за углом мечети.

Красивый парнишка, лет 12, в грязной матовой рубахе, вошел к мяснику и подал ему узелок пшеницы, завязанной в старый ситцевый платок. Очевидно, более порученной ему покупки парнишку заинтересовал сатукчи, на походную лавочку которого он смотрел все время, пока мясник вешал пшеницу, долго раздумывал, от какого бы именно куска отрезать, долго рассчитывал, сколько следует отпустить мяса, очень быстро отвесил, завернул в платок и отдал мальчишке.

Больше и больше проходит по улице народу, возвращающегося с поля пешком и верхом: кто с серпом, кто с кетменем, кто с пучками башака. Одни проходят мимо; другие заглядывают к мяснику; третьи останавливаются поболтать со стариками.

Один за другим начинают являться с пшеницей покупатели и к мяснику, и к арбакешам, привезшим дыни, и к сухопарому лавочнику.

Около стариков и арб с дынями мало-помалу образовалась целая компания, шумно толкующая в ожидании скорого ужина о разных нанайских и наманганских разностях. Один из стариков, помоложе других, но уже с белой длинной бородою, медленно поднялся с места, поправил на голове чалму, взял стоявшую у стены длинную палку из коленчатой аса-мусы и степенно направился к соседней мечети. За ним поднялось еще человек пять-шесть, кто постарше, а через три-четыре минуты в вечернем воздухе звонко раздались протяжно выкрикиваемые слова азана: «Аллах акбар, аллах акбар/»[352]…

Стадо пришло. Мимо лавок и арб с дынями густой толпой потянулись всевозможных мастей, худые по большей части, коровы, телята и козы.

Зарезанный сегодня мясником баран разошелся почти весь; половина дынь разобрана, а другую завтра повезут по хирманам.

Гузар понемногу пустеет. Все расходятся по домам; скоро уже и следующий намаз ахшам, после которого правоверные могут наполнять свои отощавшие желудки.

Завтра опять привезут и дынь, и винограду; опять сатукчи разложит свой хлам; мясник зарежет барана, а разные пояса, платочки, хурджумы и торбочки потащат на гузар пшеницу. Так завтра, послезавтра и далее, до тех пор, пока будут возить разные соблазнительные вещи и пока мясник будет резать скотину; а будет он ее резать до поздней осени, до тех пор, пока благомысленные главы семей не положат чадам своим строжайшего запрещения на тайное и явное таскание хлеба мутагамам (мироедам) и пока голь не перетаскает им большей части собранной ею пшеницы, льна и иных благодатей, после чего для голи этой начнется продолжительный сезон зимних и весенних голодовок.

Таким манером между мужичьих рук непроизводительно проскакивает немалая доля хлеба, благодаря тому, что есть желание поесть сытно, по-человечески хоть несколько дней в году; есть услужливые люди, которые привезут всякую всячину как раз в то время, когда в мужичьих руках заводятся деньги в виде нового хлеба, и, что самое главное, есть у этого мужика привычка слишком мало думать о будущем, о голодовках, к периодичности которых он привык так же, как привык к мысли о том, что летом тепло, а зимой будет холодно; может быть, и очень даже холодно, но, если суждено прожить, проживу, и как-никак, а ни с холоду, ни с голоду не подохну.

Великое множество народу занимается мелким торгашеством и барышничеством. Торгуют и барышничают всем. Перепродают лошадей и другой скот, небольшие количества зерна, бумажных материй, цены На которые понижаются и повышаются по нескольку раз в год и пр.; берут у оптовых торговцев ситец, кумач и др. материи и развозят их по базарам; снуют из кишлака в кишлак, с базара на базар, клянутся, божатся, надувают, обмеривают и обвешивают и в конце концов нередко добывают чистого барыша не более 10–20 к. в день.

Контингент этого мелкого торгашества рекрутируется по преимуществу или безземельными горожанами, или же кишлачниками, отбившимися почему-либо от земли.

Наибольшие обороты по внутренней торговле, доходящие для отдельных лиц до нескольких десятков тысяч рублей, относятся к хлебным операциям и внутренней же перепродаже баранов.

Из продуктов, получаемых от зарезанного животного, туземец отдает главное предпочтение салу, а не мясу. Для него сало – один из основных элементов всякой вообще хорошей пищи, как, напр., палау, а мясо служит скорее украшением купанья, чем элементом питания. В домашнем быту среднего и бедного классов мясных блюд в полном смысле этого слова, т. е. таких, главным основанием которых было бы мясо, мы почти не встречаем.

В народной кухне есть правда несколько блюд вроде каурмы, (мелко изрезанная баранина, изжаренная в котле на сале), но такие блюда приготовляются преимущественно для гостей и никогда почти для своего, домашнего стола.

Вследствие таких отношений к мясу требования туземца от убойного скота выражаются главным образом в желании получить от него возможно большее количество сала, а таким

требованием лучше других животных удовлетворяет здешний курдючный баран; хорошо откормленный, он дает сала по весу столько же, сколько и мяса, а при особенно хороших условиях даже и больше.

Таким образом, потребность в убойных баранах большая, а удовлетворить ее своими средствами, по разным причинам, Фергана не может; это-то и послужило началом развития весьма широкой торговли с кочевым населением Аулиэ-ата, Токмака, Верного и даже с западносибирскими киргизами[353].

Главнейшие скотопрогонные пути пролегают по горам Наманганского уезда, и здесь ежегодно проходит не менее 50 000 голов.

Торговля эта, установившаяся, по-видимому, очень давно, приняла, и до сих пор носит, почти исключительно меновый характер. Из Ферганы в обмен баранов вывозятся главным образом местные бумажные и полушелковые материи, частью – сушеные фрукты, обувь местного приготовления, ватные одеяла и ножи. Не более трети или четверти пригоняемых в Фергану баранов покупается в Семиречье или Западной Сибири на деньги. При благоприятности всех условий операция эта в руках туземного торговца дает никак не менее 50 % ежегодного барыша, а число баранов, пригоняемых одним лицом, колеблется от 50 до 4000 голов.

Предметами общей вывозной торговли служат: бумажные и полушелковые материи в Семиречье и Западную Сибирь; шелк и хлопок в Россию; сушеные фрукты в Семиречье, Сибирь и частью Оренбург; строевой лес (тополь) в Перовск и Казалу[354]; в незначительном количестве меха в Россию.

По внутренней торговле значительная часть сделок ведется в кредит, причем в большинстве случаев не пишется ни расписок, ни других каких-либо документов; сделка совершается на словах, но всегда при свидетелях[355]. Такое предпочтение свидетелям перед документом является результатом того, что по мусульманскому законодательству документ, скрепляющийся не подписью дателя, а печатью казы, признается действительным тогда только, когда подлинность и действительность его или признается самим ответчиком, или же удостоверяется двумя свидетелями-мусульманами.

Местом купли и продажи (по внутренней же торговле) для большинства продуктов служат преимущественно базары, отдельные лавки и караван-сараи.

На дому как продажа, так равно и все вообще торговые сделки совершаются очень редко, так как религия, во-первых, требует, чтобы продаваемый товар во время совершения сделки был налицо: во-вторых, советует избегать таких условий или обстоятельств продажи, при которых один из торгующихся может находиться в неведении о существующих на базаре ценах и, в-третьих, рекомендует приглашать двух свидетелей, которых на дому не всегда можно найти.

По тем же причинам временем продажи религия назначает день, от утренней зари до заката, после которого большинство базарных лавок действительно и закрывается.

В общем, отношение ислама к торговле, являющего собою настолько же религию, насколько и юридический, государственный кодекс, очень строги.

Продаваться может только частная собственность, и притом такая, которая может быть осмотрена, измерена или пересчитана, может принести покупателю какие-либо выгоды и может быть передана из рук в руки. Оттого не дозволяется, напр., продавать предмет, не находящийся налицо; не дозволяется продавать что-либо оптом без измерения; нельзя продавать хлеба на корню и пр. При продаже участка земли, дома, сада и др. недвижимой собственности первенство в праве на приобретение продающегося принадлежит соседям, называемым в данном случае шапи или шафи: только после отказа их приобрести продающееся за объявленную цену право купли переходит уже и к посторонним лицам. Продающий сам должен указывать на недостатки своего товара и стараться избегать запрашивания высоких цен.

По заключению условий свидетели должны обратиться к продающему с вопросом «продали ли вы?» и к покупающему «купили ли вы?». Утвердительный ответ с обеих сторон, выраженный непременно в прошедшем времени, делает куплю и продажу совершившимися.

Однако же большинство этих, так же как и многих других, постановлений ислама соблюдается, особенно в настоящее время, очень редко, больше по наружности и тогда только, когда это почему-либо выгодно для одной из сторон.

Прежде, во времена ханов, соблюдение подобного рода положений религии было, правда, строже, но соблюдение это держалось только палкою.

Палка эта была двух родов: вещественная и нравственная. В лице первой являлся кази-раис, в лице второй – общественное мнение, над которым чем-то вроде дамоклова меча висел тот раис, а над ним самим – сонм книжников и фарисеев[356], о которых вкратце упомянем ниже.

На обязанности раиса (должность эта упразднилась с занятием ханства русскими) лежало главным образом наблюдение за правильностью весов и др. мер, за соблюдением жителями данного города постов, ежедневных молений-намазов (их 5) и правил мусульманской нравственности, а также и палочная расправа на месте преступления над провинившимся.

Вот тот краеугольный камень, на котором в течение веков держалось здание наружной нравственности и чистоты нравов и наружного же уважения к основам религии.

Стоило только выдернуть этот камень, упразднить раиса, и часть здания сама собой стала рулиться. На базарах воочию стали обмеривать и обвешивать[357]; куски материи стали делаться все короче и короче, а пьянство, проституция и индеферентные отношения к обрядам религии все шире и шире.

Выше мы упомянули уже о том, что при совершении торговых сделок религия советует торгующимся приглашать не менее двух свидетелей. Совет этот и по сие время исполняется туземцами самым тщательным образом. Не говоря уже о продаже гурта баранов, большой партии материи, участка земли, дома и пр. два-три, а иногда и четыре свидетеля нередко присутствуют при продаже лошади, коровы, теленка, барана или козы, играя в то же время и роль маклеров, устанавливающих цену и приводящих торгующихся к соглашению, за что они, маклеры (далял), получают шерикана, размеры которой от одной чеки доходят до нескольких рублей или даже десятков рублей.

Привычка к присутствию свидетелей-маклеров сделалась настолько велика, что нередко продажа не может состояться только за их отсутствием, благодаря которому обе стороны никак не могут сговориться.

На любом, в особенности же конном или бараньем, базаре вы всегда встретите нескольких сартов подозрительного вида, с хищным и в то же время несомненно голодным выражением лица. Снуя в толпе, они высматривают, не затевается ли где-нибудь торг, вырастают как из земли, не вмешиваются, а буквально врываются между торгующимися, уговаривают их прийти к согласию, которое для них, маклеров, во всяком случае не только выгодно, но и необходимо, дабы иметь возможность получить шерикана, подчас даже и выругают, если торг слишком затягивается, соединяют руки торгующихся воедино, произносят традиционные вопросы: «продали ли»? и «купили ли?», с несколько надменным видом получают три-четыре чеки гонорара и затем переходят далее, к другому теленку или к другой кобыле.

Есть артисты, для которых далялчилик (занятие подобного свидетеля-маклера) сделался почти профессией, по меньшей мере одним из вспомогательных средств существования. Иногда и жаль, и смешно смотреть на сарта, который отсчитывает чеки, часто не зная хорошенько, кому и за что, собственно, он платит, но в то же время нельзя отрицать и того, что ввиду приведенных выше мусульманских законоположений и народных привычек туземца, сложившихся под влиянием ислама, за далялем есть кое-что реальное, тем более что в случае нужды он не имеет права отказываться от безвозмездного отправления своих обязанностей как свидетеля[358].

Розничная продажа мяса, хлеба, овощей, обуви, материй и пр., цены на которые более или менее общеизвестны, производится всегда без посредников, ибо иначе это было бы уже чересчур отяготительно.

Туземных общественных кредитных учреждений не существует. Все операции этого рода находятся в руках частных лиц, по большей части ростовщиков сартов же и индусов. Последние в числе 5-10, а иногда и более, человек имеются в каждом из местных городов и промышляют здесь исключительно ростовщичеством.

Коран относится к этой профессии крайне неодобрительно, но жизнь берет свое, и лихва-сюд взимается ростовщиками в громадных процентах[359].

Ростовщические операции ведутся преимущественно на деньги и на зерновой хлеб; очень нередко, особенно в городах, под залог вещей. Индусы оперируют исключительно на деньги, причем на каждые 16 тенги = 3 р. 20 к. в течение 20 недель берут 4 тенги = 80 к. процентов. Уплата производится еженедельно в размере одной тенги = 20 к.; таким образом, в течение 20 недель выплачиваются и капитал и проценты.

Сарты при мелких займах с каждой тилли = 3 р. 80 к. в месяц берут по ½ тенги = 10 к. При крупных займах на год вместо взятых четырех тиллей возвращается пять или вместо взятых пяти возвращается шесть.

Беспроцентные займы между знакомыми и родственниками бывают, конечно, но сравнительно очень редко.

Замечательно, что прежде, это помнят люди, которым теперь 40–50 лет, при заключении большей части долговых обязательств расписка давалась не должником заимодавцу, а, наоборот, заимодавцем должнику.

В подобного рода расписке писалось: такой-то должен мне, такому-то, столько-то; проценты и срок уплаты такие-то.

Сама расписка до уплаты долга находилась в руках должника как обеспечение в том, что с него не будет взыскано больше того, что он должен в действительности.

Религия и духовенство[360]

Как оседлое, так равно и кочевое население Ферганы исповедует мусульманскую религию суннитского толка, секты ханафия, или азами[361].

В основании мусульманской религии, как известно, конечно, читателю, лежит Коран, заключающий в себе 114 глав разной величины, из коих каждая состоит из большего или меньшего числа стихов[362].

Так как Коран писался Магометом в разное время и несомненно под различными впечатлениями, то не только между отдельными главами, но даже и между стихами одной и той же главы очень часто нет никакой логической связи; вместе с тем названия отдельных глав по большей части очень странные, никогда почти не соответствуют содержанию последних.

Кроме того, некоторые из последующих стихов являются противоречием соответствующим им предыдущим, что заставило пророка сделать оговорку: «Когда Мы отменяем какое-либо знамение или повелеваем забыть его, тогда Мы даем другое, лучшее того или равное ему» (Коран. Глава 1. Ст. 100[363]).

Чрезвычайная сжатость изложения Корана послужила причиной того, что применение его к жизни вызвало необходимость разъяснения массы затрагиваемых им вопросов.

Разъяснения эти, делавшиеся разными представителями мусульманской науки, начиная с первых халифов[364], по большей части записывались и впоследствии были сведены в книги, носящие в настоящее время общее наименование шариата, что в переводе с арабского языка означает – прямой путь.

Провозглашенные Кораном главнейшие, основные догматы религии суть:

1) Единобожие, отрицание идолопоклонства и Троицы.

«…не допускайте каких-либо божеств, равных Богу…». Глава 2. Ст. 20.

«Бог ваш – Бог единый: нет другого Бога, кроме Его, милостивого, милосердного». Гл. 2. Ст. 158.

«Читающие Писание! не допускайте излишества в вашу веру;…Мессия Иисус сын Марии, есть только посланник Бога, есть слово Его, низведенное Им в Марию, есть дух Его. Веруйте в Бога и в посланников Его, и не говорите: троица…не может быть, чтобы у Него были дети…» Глава 4. Ст. 169.

«Не может статься, чтобы Мессия считал для себя унизительным быть рабом Богу, как и приближенные к Нему ангелы». Гл. 4. Ст. 170.

2) Магомет последний и высший пророк. (Печать пророков).

Магомет “не есть отец кому-либо из вас; но он только посланник Бога и печать пророков“. Глава 33. Ст. 40.

“Прежде тебя (Магомета. – В. Н., М. Н.) ни одному человеку Мы не давали вечной жизни; потому, если ты умрешь, то ужели им быть бессмертными?“ Глава 21. Ст. 35.

“Я (Магомет. – В. Н., М. Н.) такой же человек, как и вы: мне открыто, что Бог ваш единый Бог“. Глава 18. Ст. 110.

3) Признание Корана последним и наисовершеннейшим откровением Божиим, причем не отвергаются как книги Ветхого Завета, так равно и Евангелие.

„Это писание, нет сомнения в том, – есть руководство благо-честивым“. Глава 2. Ст. 1

“Скажи: его (Коран. – В. Н., М. Н.) свыше ниспослал Тот, кто знает тайны на небесах и на земле“. Глава 25. Ст.7.

“Мы уже дали Моисею Писание; вослед за ним Мы велели идти другим посланникам; потом Иисусу, сыну Марии, Мы дали ясные указания…“. Глава 2. Ст.81.

„По их стопам следовать велели Мы Иисусу, сыну Марии, подтвердившему то, что пред ним было в Законе, и Мы дали ему Евангелие; в нем правота и свет…“ Глава 5. Ст. 50.

“…дали ему (Иисусу. – В. Н., М. Н.) Евангелие; в сердца последователей его Мы вложили добродушие и сострадание…“ Глава 57. Ст. 27.

4) Бог управляет миром и судьбою человека.

„Слава Богу, Господу миров…“ Глава 1. Ст. 1.

„Никакое бедствие не совершается ни на земле, ни в вас, если оно не было предопределено в книге прежде того, как Мы творим его…“ Глава 57. Ст. 22.

“Он Тот, кто сотворил вас из глины и определил для каждого срок жизни“. Глава 6. Ст. 2.

5) Существование Ангелов и дьявола.

6) Воскресение из мертвых и Страшный суд.

„Прозвучит труба, и все, что на небесах и на земле, изомрет, как умирает пораженный молнией, кроме тех, которых оставить живыми захочет Бог; потом прозвучит она в другой раз, и вот они восстанут, озираясь кругом себя. Земля озарится светом Господа своего, положена будет книга, приведутся пророки и мученики и рассудятся они праведно…“ Глава 39. [Ст. 68, 69.]

7) Неверные, не признавшие ислама, не могут рассчитывать на спасение.

“Неверных толпами погонят к геене, и когда они подойдут к ней, отверзутся врата ее». Глава 39 (Толпы). Ст. 71.

8) Рай и ад.

„Верующих и добродетельных обрадуй благой вестью, что для них будут сады, по которым текут реки…“ Глава 2. Ст. 23.

16. „Вот очерк рая, который обещан благочестивым. В нем реки из воды, не имеющей смрада; реки из молока, которого вкус не изменяется; реки из вина, приятного для пьющих; 17. реки из меда очищенного. Там для всех плоды всякого рода и от Господа их прощение грехов. Есть ли что подобное этому у тех, которые вечно будут в огне, которых будут поить кипящею водой, терзающей их внутренности». Глава 47, ст. 16, 17.

„… приближенные к Богу. 12. Они будут в садах сладости… 15. на украшенных дорогими камнями седалищах;…17–19. вечно юные отроки будут носить вокруг их кубки, братины, чаши с напитком, от которого они ни одуреют, ни пьянеют; 20. с плодами… 21. с мясами птиц, каких пожелают. 22. Чернозеничные, велеокие, подобные хранимым жемчужинам, 23. будут им воздаянием за то, что они прежде делали… 27. Они будут среди лотосов, не имеющих шипов, 28. среди бананов, на которых висят ряды плодов; 29. в тени, широко расстилающейся… 34. А они… созданы Нами особенным созданием: 35. Мы им положили быть девами, 36. мужьям милыми, по возрасту равными“. Глава 56, ст. 12, 15, 17, 20–23, 27–29, 3433.

«Они (грешники. – В. Н., М. Н.) будут среди знойного самума и кипящей воды, 42. в тени от черного дыма». Гл. 56, ст. 41, 42.

«Жилищем их (грешников) будет геенна. Как мучительно это ложе!» Глава 3. Ст. 196.

Кроме догматов религии Коран вмещает в себя правила нравственности и религиозных обрядов (моления, омовения и пр.), перечисление разного рода обязанностей, лежащих на мусульманине, а также и главнейшие, основные государственные законоположения.

Оттого ислам настолько же религия, насколько и юридический кодекс; а в книгах шариата находятся указания того, как должен поступать мусульманин в различнейших случаях своей и общественной, и даже частной жизни.

Уклонение от этих указаний шариата есть кюфр – неверие, нечестие, за которое в будущей жизни предстоит, как мы видели выше, геенна. Вот причины, почему жизнь мусульманина во всех ее даже самых мельчайших подробностях и проявлениях регулируется многотомным зданием шариата.

Приведем пример. Каждый мало-мальски солидный туземец не только избегает быстрых и угловатых движений, пляски, пения, свистания и других осуждаемых религией действий, но даже и особенно громкого разговора. Это сделалось чертою хорошего тона, вошло в привычку всех благовоспитанных людей, а в основании такой привычки легли слова Корана: «…походка твоя пусть будет скромная. Говори голосом тихим, потому что самый неприятный из голосов есть голос ослов». (Коран. Глава 31. Ст. 18).

Спать туземец-мусульманин ложится лицом к стороне священной мечети (Кааба), ибо в Коране сказано: „Вы, где бы ни были, обращайте лица ваши к ней…» Глава 2. Ст. 145.

Понятно, что в совершенно такой же зависимости от шариата находятся между прочим жизнь и права женщины; а так как в основании религии лежит Коран, то мы находим нелишним привести здесь большую часть тех стихов, сущность которых касается так или иначе женщины[365].

Глава (2) Корова

Ст. 183. Во время ночи поста разрешается вам совокупление с женами вашими: они одежда вам, а вы одежда им… От зари же и до ночи исполняйте пост; не сообщайтесь с ними, предаваясь благочестивым думам в мечетях.

Ст. 220. Не женитесь на многобожницах, доколе не уверуот они. Верующая невольница лучше многобожницы, хотя бы эта и нравилась вам. Не выходите в замужество за многобожников, доколе не уверуот они: верующий раб лучше многобожника, хотя бы этот и нравился вам.

Ст. 222. Спрашивают тебя о срочном кровотечении жен. Скажи: это у них время недуга; а потому удаляйтесь от жен во время кровотечения и не сближайтесь с ними, покуда они не будут чисты. И когда они очистятся, входите к ним так, как повелел вам Бог.

Ст. 223. Жены ваши нива для вас: ходите на ниву вашу, когда ни захотите, но предварительно делайте что-либо и в пользу дул ваших (омовение. – В. Н., М. Н.).

Ст. 226. Тем, которые поклянутся не иметь более супружеских сообщений со своими женами, выждать четыре месяца. И в это время, если они обратятся к ним: то Бог прощающий милосерд.

Ст. 227. Но если они неизменно решились развестись с ними, то Бог слышащий, знающий.

Ст. 228. Те, с которыми сделан развод, переждут с собой три срочных кровотечения; им не позволяется скрывать то, что создал Бог во чревах их, если они веруют в Бога и в последний день. Мужья их в этом случае окажут более справедливости, возвративши их к себе, если хотят сделать доброе; а они, подобно тем, от кого они зависят, окажут справедливость, соглашаясь на благопристойное. Мужчины выше их степенью своего достоинства. Бог силен, мудр.

Ст. 234 Разводу – два исхода: или удержать жену при себе с благопристойностью; или отпустить ее от себя с благотворением. Вам не позволяется брать что либо из того, что отдали вы им, разве только вы оба опасаетесь, что не исполните уставов Божиих, то на вас обоих не будет греха, если она даст за себя ему выкуп. Таковы уставы Божии, и не нарушайте их; те, которые нарушают уставы Божии, – те злочестивы.

Ст. 230. Если он разведется с нею, то она после того уже не позволена ему (не может опять вступить с ним в брак. – В. Н., М. Н.) дотоле, покуда она не выходила за другого какого-либо мужа; и когда этот другой разведется с нею, тогда обоим им не грех возвратиться друг к другу, если они надеются исполнить уставы Божии…

Ст. 231. Когда вы разведетесь с женами и когда они достигнут до определенного для них срока: тогда или удерживайте их благопристойным образом, или отпускайте их благопристойным образом. Не удерживайте их против их воли, поступая с ними несправедливо…

Ст. 232. Когда вы разведетесь с женами и когда они достигнут до определенного для них срока: тогда не препятствуйте им вступать в брак со своими (новыми. – В. Н., М. Н.) мужьями, после того, как они соглашаются между собою благопристойным образом…

Ст. 233. Родительницы грудью кормят детей своих полные два года, если кто захочет, чтобы кормление грудью было законченное; а на родителе их обязанность кормить их, одевать их благопристойным образом. Каждый обязывается только тому, что удобоисполнимо для него: ни родительница да не подвергнется огорчениям из-за дитяти своего, ни родитель из-за своего дитяти. Подобная этой обязанность и на наследнике. Если оба они с общего согласия и совета захотят отнять от кормления грудью матери, на них не будет греха. И если захотите поручить ваше дитя кормилице, то не будет на вас греха, как скоро вы будете верно платить то, что хотели доставить ей…

Ст. 234. Кто из вас умрет и оставит супруг: они переждут для себя четыре месяца и десять дней. Когда достигнут указанного для них срока, тогда не будет на вас греха в том, что поступят они с собою добровольно: Бог ведает ваши поступки.

Ст. 235. Не будет на вас греха в том, что вы предложите сватовство за этих (разведенных. – В. Н., М. Н.) женщин, или скроете это в душах ваших: Бог знает, что вы помните о них; но не входите в беседы с ними тайно, разве только тогда, когда будете говорить с ними добрым разговором.

Ст. 236. Не решайтесь на брачный союз, покуда не настанет предписанный для него срок…

Ст. 237. Не будет на вас греха, если разведетесь с теми женами, к которым вы не прикасались, или которым вы не давали определенной в вено доли. Снабжайте их, – зажиточный по своему достатку, бедный по своему достатку – снабжая в благоприличной мере, как подобает людям благотворительным.

Ст. 238. И если вы разводитесь с ними прежде, нежели прикасались к ним, и уже тогда как наделили их определенной в вено долею: то им половина того, что вы дали в вено им, разве только они (мужья. – Пояснение Г.С. Саблукова) не уступят, или не уступит тот, в руке которого брачный договор. А если вы уступите, это будет ближе к благочестию. Не забывайте добрых отношений между собою.

Ст. 241. Те из вас, которые умирают и оставляют после себя супруг, должны завещать для своих супруг надел, нужный на один год, без выхода из дома. А если они выйдут, то на вас нет вины в том, что сделают они сами от себя, добровольно…

Ст. 282. Верующие! Когда вы друг у друга делаете долги на срочное время, то… Для засвидетельствования пусть призовут двух свидетелей из мужчин между вами; а если двух мужчин не будет, то пусть будут свидетелями мужчина и две женщины, каких вы заблагорассудите, для того, чтобы, когда одна из них ошибется, другая которая-либо из них напомнила.

Глава (4) Жены

Ст. 1. Чтите Бога, которым вы упрашиваете друг друга, также и утробы вас носившие.

Ст. 2. Отдавайте сиротам имущество их; не заменяйте в нем добротного негодным;…

Ст. 3. Если боитесь, что не соблюдете справедливости в отношении сирот: то женитесь на тех сиротах женского пола, которые нравятся вам, – на двух, на трех, на четырех, а если боитесь, что не можете равно быть правдивыми ко всем им, то, – только на одной, или на той, которой завладели руки ваши; в этом более удобства не уклониться от справедливости. С добрым расположением души отдавайте женам вено их; и если они захотят предоставить что ни будь из того вам, пользуйтесь тем в удовольствие, во благо себе.

Ст. 5. Испытывайте сирот, покуда не наступит для них время вступить в брак; и если заметите в них здравый смысл, то отдавайте им имущества их…

Ст. 8. Мужчинам своя доля из того, что оставили после себя их родители или близкие родственники; и женщинам своя доля из того, что оставили после себя их родители или близкие родственники…

Ст. 9. Когда при разделе будут находиться близкие родственники, сироты, бедные, то давайте им что-нибудь на пропитание, и, говоря с ними, говорите благоприветливо.

Ст. 12. Бог в отношении детей ваших заповедует вам: доля сыну равна доле двух дочерей; если будет женского пола детей более двух, то им треть из оставшегося после него имущества; если будет одна, то ей половина. И родителям его, каждому из них, шестая часть из оставленного им имущества, если у него есть дети; а если не было у него детей, то наследниками ему будут родители его, и в этом случае матери его – треть. Если у него есть братья, то матери его шестая часть из того, что останется после выдачи того, что в завещании он завещал, или после уплаты долга…

Ст. 13. Вам половина того, что оставили жены ваши, если нет у них детей; но если есть у них дети, то вам четвертая часть из того, что оставили они, после выдачи по завещанию их того, что завещали они кому-либо, или после уплаты долга.

Ст. 14. Также им (женам. – Пояснение переводчика Г.С. Саблукова) четвертая часть из того, что оставите вы после себя, если нет у вас детей; а если есть у вас дети, то им осьмая часть из того, что оставите вы после себя, после выдачи по завещанию вашему того, что завещаете кому-либо, или после уплаты долга.

Ст. 19. Если которые из ваших жен сделают гнусное дело (прелюбодеяние. – В. Н., М. Н.), то представьте из вас четырех свидетелей о них; и если они засвидетельствуют, то держите их в домах ваших дотоле, как постигнет их смерть; или Бог положит для них какой-либо путь.

Ст. 23. Верующие! Вам не позволяют брать наследство у жен против их воли и также препятствовать им получать часть, какую вы предоставили им, разве только они сделают явно какое гнусное дело. Обходитесь с ними благопристойно…

Ст. 24. Если вы захотите заменить которую-либо супругу другой супругой и первой из них дали талант; то никак не берите его назад. Ужели возьмете его к своему посрамлению и делая очевидное беззаконие?

Ст. 25. И как возьмете вы его после того, как вы стали в близкое отношение друг к другу, и когда они вступили с вами в тесный союз?

Ст. 26. Не вступайте в брак с теми женщинами, с которыми вступали в брак отцы ваши…; потому что это – гнусное, срамное дело; это худой обычай.

Ст. 27. Вам запрещается вступать в брак с матерями вашими, с дочерьми вашими, с сестрами вашими; с тетками с отцовой стороны, с тетками с материной стороны; с дочерями брата вашего и с дочерями сестры вашей; с матерями вашими, которые вскормили вас грудью, с сестрами вашими молочными; с матерями жен ваших; с падчерицами вашими, живущими в ваших домах, от ваших жен, с которыми вы вошли в супружеские отношения (но если вы не входили в такие отношения, то на вас не будет греха жениться на них); с женами сынов ваших, которые от чресл ваших; запрещается иметь женами вместе двух сестер[366]…

Ст. 28. Запрещается брак с замужними женщинами, за исключением тех, которыми овладела десница ваша…

Ст. 29. Кто из вас не владеет таким достатком, чтобы мог вступить в брак с воспитываемыми под строгой охраной дочерями верующих, то с теми, которыми завладела десница ваша, с верующими служанками вашими… вступайте в брак с ними с позволения семейства их и отдавайте им вознаграждение их правдиво, коль скоро они были честными, не распутными, не имевшими любовников.

Ст. 30. Если они, после того как жили честно, сделают какую гнусность, то они подвергаются половине того наказания, какому подвергаются воспитываемые под строгим присмотром…

Ст. 38. Мужья стоят выше жен, потому что Бог дал первым преимущество над вторыми и потому, что они из своих имуществ делают траты на них. Добрые из них покорны, во время их отсутствия бережливы на то, что бережет Бог; а тех, которые опасны по своему упрямству, вразумляйте, отлучайте их от своего ложа, делайте им побои; если они вам послушны, то не будьте несправедливы в обхождении с ними…

Ст. 39. Если вы опасаетесь разрыва между обоими, то призовите судью из его родственников и судью из ее родственников; если они оба захотят помириться, то Бог устроит между ними согласие…

Ст. 46…Если вы больны, или в дороге, или когда кто из вас пришел из отхожего места, или когда вы совокуплялись с женами и не найдете воды, то очищайте себя чистым песком…

Ст. 123. А те, которые делают доброе, мужчины ли, женщины ли будут они, были бы только верующими, те войдут в рай и не будут обижены и на величину ямки в финиковой косточке.

Ст. 127. Если жена видит притеснение себе от мужа или его отвращение от нее, то не будет на них греха помириться между собою искренним миром: мир есть доброе дело…

Ст. 128. Вы не можете одинаково быть расположенными к женам своим, хотя бы этого и желали вы; потому и не привязывайтесь к ним всею привязанностью…

Ст. 175. Если умрет какой мужчина, у которого нет детей, а есть сестра, то ей половина оставшегося имущества. И он получает наследство после нее, если у нее не было детей. Если их две, то им обеим две трети из оставшегося имущества…

Глава (5) Трапеза

Ст. 7. Разрешается вам брак с воспитанными под строгой охраной дочерями верующих, и с воспитанными под строгой охраной дочерями тех, которым прежде вас дано Писание (христиане и евреи. – В. Н., М. Н.), когда дадите им вознаграждение для них и будете строго хранить себя, не распутничая, не держа любовниц…

Ст. 8. Верующие! Когда вы хотите совершить молитву, то умывайте свои лица и свои руки до локтей и отирайте ваши головы и ваши ноги до щиколоток.

Ст. 42. Вору и воровке отсекайте руки в воздаяние за то, что сделали они, в назидание от Бога…

Глава (23) Верующие

Счастливы верующие, 2. те, которые благоговейны в молитве, 3. которые воздержаны от празднословия, 4. которые исполнительны в очистительной милостыне, 5. которые осторожны в отношении к половым членам своим, 6. ограничиваясь своими женами и невольницами, какими завладела правая рука их…

Глава (24) Свет

Ст. 2. Любодейцу и любодея подвергайте телесному наказанию, давая каждому из них по сту ударов. Сожаление о них не должно овладевать вами при заповеданном от Бога, если вы стали верущими в Бога и в последний день. Несколько человек из верующих должны присутствовать при наказании их.

Ст. 3. Любодей будет жениться только на любодейце, или многобожнице; и любодейца будет выходить замуж только за любодея, или многобожника. Но верующим это запрещается.

Ст. 4. Тех, которые будут клеветать на замужних женщин и не представят четырех свидетелей, наказывайте осмьюдесятью ударами, и никогда не допускайте их к свидетельству, как людей негодных.

Ст. 6. Обвиняющий своих жен, не имея свидетелей кроме себя самого, в свидетельство за себя сделает четырехкратное уверение Богом, что он справедлив,

Ст. 7. и в пятый раз – призвание на себя проклятия Божия, если он лжет.

Ст. 8. А та освобождается от наказания, если сделает четыре раза призывание Бога в свидетельство того, что он лжет.

Ст. 9. и в пятый раз призовет на себя гнев Божий, если он справедлив.

Ст. 23. Те, которые клевещут на честных жен, равнодушных к молве, верующих, прокляты в этом и в том свете…

Ст. 30. Скажи верующим, чтобы они потупляли свои взоры; хранили бы себя от чувственных пожеланий…

Ст. 31. Скажи также и верующим женщинам, чтобы они потупляли свои взоры; хранили бы себя от половых пожеланий; показывали только те из своих нарядов, которые наружу; накладывали бы себе на грудь покрывала; показывали бы свои наряды только своим мужьям, своим отцам, отцам своих мужей, своим сыновьям, сыновьям своих мужей, своим братьям, сыновьям своих братьев, сыновьям своих сестер, своим женщинам, невольницам; слугам, таким, которые не имеют половых побуждений, детям, которые не распознают еще женской наготы; ногами своими не ступали бы они так, чтобы выставлялись закрытые наряды их…

Ст. 32. Позволяйте вступать в брак безбрачным между вами, добрым слугам и служанкам вашим…

Ст. 33. А те, которые не вступили в брак, должны жить воздержно, покуда Бог не обогатит их от щедрот своих…Для приобретения выгод в здешнем мире, не принуждайте своих невольниц к распутству, тогда как они хотят жить честно…

Ст. 59. Постаревшим женщинам, таким, которые не надеются вступить в брак, не ставится в вину снимать с себя одежду, если они не думают при этом хвалиться своими нарядами…

Глава (33) Соумышленники

Ст. 4. Он не положил, чтобы ваши супруги, с которыми разводитесь, назвавши их хребтом матери, были вам матерями…[367]

Ст. 33. Постоянно будьте в своих домах; не хвастайтесь перед другими своими нарядами… совершайте молитву, давайте очистительную с имущества милостыню…

Ст. 48. Верующие! Когда вы женитесь на верующих женах и потом разводитесь с ними прежде прикосновения к ним, тогда вам не следует обязывать их к сроку; какой считаете вы, а давайте им дары и отпускайте от себя благоприличным отпуском.

Ст. 49. Пророк! Мы разрешили тебе брать в супруги тех, которым дашь ты брачные дары; невольниц, какими владеет рука твоя из той добычи, какую доставил тебе Бог; дочерей дядей твоих и дочерей теток твоих по отцу; дочерей дядей твоих и дочерей теток твоих по матери…

Ст. 55. На них (женщинах. – В. Н., М. Н.) нет греха открываться при отцах своих, при сыновьях своих, при братьях своих и сыновьях братьев своих и при сыновьях сестер своих, при женах их, и при своих невольниках.

Ст. 59. Пророк! скажи супругам твоим, дочерям твоим, женам верующих: плотнее опускали бы они на себя покрывала свои: при таком опусканьи они не будут узнаваемы, и потому не будут оскорбляемы…

Ст. 73. Бог накажет лицемеров и лицемерок, многобожников и многобожниц…

Глава (46) Ахкаф[368]

Ст. 14. Человеку Мы заповедали делать добро своим родителям. Мать его носит его во чреве с трудом и рождает его с трудом: ношение его во чреве и кормление его грудью – тридцать месяцев.

Глава (49) Внутренние комнаты

Ст. 4. Из тех, которые громко вызывают тебя из внутренних комнат, – очень многие неблагорассудительны.

Ст. 5. Но если бы они ждали, когда ты выйдешь к ним, то это было бы для них лучше…

Глава(52)Гора

Ст. 21. Верующим и потомкам их, последовавшим им в вере, Мы дадим видеться с потомством их…

Глава (60) Испытываемая

Ст. 11. Если которые из ваших жен убегут от вас к неверным, то можете взять назад их как добычу; а за тех из жен их, которые убегут от них к вам, отдавайте равное тому, что употребили они на содержание их…

Глава (65) Развод супругов

Ст. 1. Пророк! Когда разводитесь вы с женами, то разводитесь с ними в отчисленный для них срок, и верно считайте этот срок… Не высылайте их из домов их; они тогда только пусть выйдут, когда сделают явное беспутство…

Ст. 2. Когда они достигнут срочного времени, тогда вы или благопристойно удержите их, или благопристойно разлучитесь с ними; изберите в свидетели людей правдивых между вами…

Ст. 4. Тем из ваших жен, которые, хотя сами не ждут очищений, но для вас еще сомнительны, тем срок три месяца, как и тем, у которых еще не было очищений. А беременным срок, когда они разрешатся от своего бремени…

Ст. 6. Давайте им жительство там, где сами жительствуете, по своим достаткам; не огорчайте их, давая им тесное помещение. Если они беременны, доставляйте им содержание, покуда они не разрешатся от бремени своего. И если вы возьмете их в кормилицы вашим детям, то давайте им плату; советуясь с ними, делайте, что почтете лучшим…

Ст. 7. Достаточный пусть делает издержки по своему достатку; и тот, у кого жизненные потребности скудны, пусть делает издержки из того, что доставил ему Бог…

Главным хранителем религии в среде населения является, конечно, духовенство. У мусульман оно не рукоположенное. Духовные должности во время ханов, так же как и теперь, замещались или по назначению от правительства, или по выбору граждан, т. е. так же, как и должности административные, без всякого рукоположения или посвящения со стороны высших духовных лиц.

Каждый грамотный, умеющий читать и писать, носит звание муллы, что по-арабски значит – учитель. Умеющие читать только называются у туземцев чала-мулла (неполный, несовершенный мулла), нередко употребляются такие выражения, как «очень мулла»; «не очень мулла»; «большой мулла»; «плохой мулла» и пр.

Лица, изучавшие, кроме чтения и письма, еще и главнейшие из тех книг, в которых изложено толкование догматов и обрядов религии, а равно и права, носят общее название улема – ученый, богослов.

Таким образом, принадлежность к сословию духовенства, будучи правом личным, не переходящим наследственно, обусловливается главным образом знакомством с мусульманской наукой, т. е., в сущности, с мусульманским богословием (и правом), а относительное положение в среде мулл и улемов зависит прежде всего от обширности обладаемых данным лицом знаний.

В общем все, официально существующее, туземное, мусульманское духовенство, принимающее непосредственное участие в общественной жизни населения, можно подразделить на четыре главнейших разряда:

1) Причт мечетей.

2) Судебный институт.

3) Учителя низшей школы.

4) Преподаватели права и богословия.

Причт каждой отдельной мечети состоит из двух лиц: имама и азанчи (последний называется также муэдзином или суфи).

Оба избираются или, вернее, нанимаются гражданами данного прихода. Прежде имамы главнейших и наиболее богатых мечетей назначались ханами. На обязанности имама лежит присутствовать ежедневно при всех пяти намазах и читать те молитвы, которые положено читать ему вслух по уставам религии.

Азанчи за несколько минут до намаза кричит азан, призыв на молитву и наблюдает за чистотой в мечети.

В кишлаках, как имаму, так и азанчи, уплата производится хлебом. Обыкновенно обоим шишак (около 52 ф.) пшеницы в год с каждого дома. На долю имама % всего собранного хлеба; остальное получает азанчи. Состоятельные домохозяева платят несколько больше условленной нормы. (В среднем приходе около 25 домов.)

Годовой доход имама в кишлаке на деньги колеблется от 15 до 30 р. В эти цифры не входят, впрочем, частные доходы по случаю свадеб, похорон, отчитывания больных и пр.

В городах уплата производится деньгами от 20 к. до 2 р. с дома, смотря по состоятельности. Азанчи получает ¼ или 1/5 всего сбора и кроме того обыкновенно ему же отдаются прихожанами шкуры их жертвенных козлов и баранов, которые режутся ими на праздник Курбан. Таких шкур он набирает, в среднем, на одну тиллю (3 р. 80 к.) в год. (Относительно шкур тот же обычай и в кишлаках). Причинами смещения имама или азанчи считаются обыкновенно нерадение, какой-либо компрометирующий их как духовных лиц поступок и пр.

Смещение и замена новым лицом производятся с общего соглашения или всего квартала (он же и приход), или только нескольких, наиболее уважаемых или почему-либо влиятельных, стариков.

Туземное судебное учреждение, разбирающее дела по шариату, состоит из трех лиц: казы, аглама и муфти.

Казы являет собою инстанцию решающую. Приложением его печати свидетельствуются и закрепляются документы и постановления суда.

Аглам играет роль помощника и советчика казы; иногда замещает последнего во время его болезни, отсутствия и пр.

Муфти докладывает казы дела и подыскивает в шариате те статьи, которыми следует руководиться в данном случае. (Такая статья закона называется фетва или патва).

Прежде все эти должности замещались по назначению от правительства; теперь они выборные. Число казы в городах различно, смотря по величине города; в Намангане, напр., их два. Вне городов – по одному на волость.

В настоящее время суду казиев подсудны дела бракоразводные, а также все вообще гражданские иски не свыше 100 р. сер., одного только оседлого туземного населения. (Иски свыше 100 р., а также дела по апелляционным жалобам на решение казиев, выдаются уездными съездами последних).

Казиям, муфти и агламам от правительства никакого содержания не полагается; вознаграждение они получают от истцов и ответчиков или по таксе, утвержденной русской администрацией, или же по взаимному соглашению.

При каждой мечети имеется приходская школа-мактаб, где мальчики данного прихода, или квартала, обучаются чтению и письму. Здание школы имеет вид комнаты, в которой может поместиться от 10 до 30 детей, сидящих близко друг к другу, поджав под себя ноги, и строится в большинстве случаев тем же лицом, которое строило и самую мечеть. (Реже обе постройки сооружаются на общественный счет). Иногда школа помещается или в частном доме, или в самой мечети.

Учреждается школа, т. е. приглашается учитель, по соглашению или нескольких, наиболее влиятельных, лиц, или целого прихода.

Учителем приглашается или имам, или азанчи той мечети, при которой школа находится, а в случае их отказа, неспособности или др. причин – постороннее лицо.

Учитель по большей части один. При большом числе учащихся он выбирает себе помощников из лучших, наиболее знающих, старших учеников, приблизительно по одному на десять.

В кишлаках, отдаленных от города, где грамотных людей сравнительно мало, труд такого учителя-дамуллы оплачивается довольно сносно и всегда почти хлебом. Он получает условленной платы не менее пуда пшеницы в год за каждого учащегося и, кроме того, время от времени мелкие подарки деньгами и продуктами.

(Учительница-атун, обучающая девочек на дому, в этих же кишлаках получает тоже пшеницей, но вдвое менее).

В городах дамулла условленной платы по большей части не получает. По четвергам каждый ученик приносит ему так назыв. пейшамбелик (пейшамбэ – четверг) – деньги, хлеб, рис, – размеры которого всегда зависят от благосостояния той семьи, к которой принадлежит учащийся. Кроме того, при окончании каждого особого отдела выучки дамулла получает от родителей небольшие подарки, а ежегодно, перед наступлением праздника Рамазан, школьники ходят вечером по своему приходу славить и все собранное отдают своему учителю. Этот обычай ведется теперь главным образом в кишлаках и носит название рамазанлыка. Дамулла составляет стихи рамазанлыка; ученики заучивают их и декламирует нараспев. (В некоторых местностях рамазанлык декламируется только своим родителям. Тот же обычай и у девочек). Вот образчик рамазанлыка:

Прошел месяц Рамазан;

Пришел праздник Рамазан;

Дайте мне праздничный подарок,

Я отдам его своему учителю,

А Вас Бог вознаградит

За мое учение в день суда.

Прежде велся обычай такого же наурузлыка (науруз – новый год) весной, при появлении новой земли. Теперь этот обычай почти оставлен.

Число учащихся в одной школе колеблется от 5 до 30, реже до 40 мальчиков, а возраст поступления в школу в среднем может быть принять около 8 лет.

Обучение не обязательное. Все ученики низшей школы – приходящие.

Отец или другой старший родственник приводит мальчика в школу к учителю, причем последнему приносится блюдо палау или другое какое-либо угощение, произносится речь такого приблизительно содержания: «Господин! Мы поручаем нашего ребенка вам. Учите его, бейте. Если даже и убьете – мы не будем иметь на вас претензии. Мясо ваше, кости – наши».

Впоследствии большинство учителей пользуется данным родителями правом самым широким образом. Нам приходилось видеть мальчиков (да и девочек тоже), бежавших от учения потому только, что они не могли вынести чрезвычайной методичности битья, в особенности же по голове. Есть учителя, гуманное обращение которых с детьми не оставляет желать ничего лучшего, но в общем битье распространено очень сильно. У многих существует даже уверенность в том, что без этой меры никакого пути не будет и не может быть, т. е., в сущности, то же, что царило и у нас самих сравнительно еще очень недавно. Раз нам пришлось учить взрослого уже сарта арифметике. Малый оказался очень толковый; дело шло успешно, но, несмотря на это, взрослый ученик совершенно серьезно просил одного из нас поколачивать его время от времени, уверяя, что тогда ученье пойдет много ходчее.

И так, парнишку привели в школу. Первый урок начинается тем, что учитель берет его за руку и заставляет повторять за собой слова первой суры Корана. Затем переходят к азбуке. Вместо азбук-книжек, по крайней мере на первое время, употребляются или небольшие деревянные дощечки с ручками, или же пластинки белой жести, на которых учитель пишет пером часть алфавита.

Заучивание букв и зубрение слогов продолжается в среднем от 3 до 6 месяцев.

Первая книга, которую дают в руки ученику, – Коран на арабском языке, которого учитель по большей части и сам-то или совсем не знает, или знает очень плохо.

Обязательно для каждого учащегося Коран прочитывается, â la Гоголевский Петрушка[369], от корки до корки, на что уходит еще несколько месяцев. Далее всегда следует чтение (и опять-таки механическое) книги чар-китаб[370], содержащей в себе изложение правил омовения, молитв, поста и пр., написанной на персидском языке, которого ученики-узбеки тоже не понимают. (В арабском, персидском и тюркском языке алфавит один – арабский [371]).

В день разбирается по нескольку строк, причем дамулла учит только правильности произношения. Когда ученик привыкнет достаточно бегло читать чар-китаб, не понимая, конечно, содержания, то говорят: «сабатчикты» – утвердился, и переходят или к письму или к механическому чтению других книг, как, напр., Ходжа-Хафиз (один из персидских поэтов)[372].

Обучение в школе продолжается от 2 до 5 лет. Занятия – ежедневно, за исключением пятниц и праздников.

Ученики собираются рано утром, вскоре после восхода солнца; за час или за два до полудня расходятся по домам завтракать; в полдень собираются снова и сидят еще час или два, а то и до вечера. Иногда, по соглашению с родителями, летом месяца на два – каникулы.

В школе учатся по большей части по двое за одной книгой или дощечкой. На главном месте комнаты (у сте ны, противоположной входной двери) сидят читающие чар-китаб, Ходжа-Хафиз и др. книги; ближе к дверям – с Кораном и, наконец, у самых дверей – с дощечками.

Вся эта компания орет во весь голос то, что каждому задано вызубрить учителем.

Иногда сам, последний, во время такого урока отсутствует. Показав каждому, как читаются заданные строки чар-китаба, или Корана, или буквы и слоги, и надрав уши наименее понятливым, дамулла уходит по своим делам, не имеющим ничего общего с его профессией учителя.

Большинство кончивших обучение в приходской школе обращаются к обычным занятиям туземного населения, не исключая и земледелия; некоторые, выучившиеся порядочно писать, делаются переписчиками книг и зарабатывают в день приблизительно от 10 до 40 к.[373], или поступают в писцы, мирза, таких учреждений, где не требуется знания арифметики, которая в начальной школе не преподается.

Кончивший полный курс в мактабе имамом мечети может сделаться тогда только, если (при условии достижения зрелого возраста) изучит и представит доказательство своего знания: двух первых глав книги Мухтасар-ул-викайэ [374] (на арабском языке) о правилах омовений и молитвы, а также нескольких определенных сур Корана наизусть.

Меньшинство, желающее продолжать свое образование, по выходе из мактаба, поступает в медресе, высшуо туземнуо школу, в которой обучается арабскому языку, богословию и праву, проходя все это по книгам, написанным исключительно на арабском языке.

Ильм-и-фераиз[375], заключающая в себе как наследственное право, так равно и краткий курс математики (первые четыре правила арифметики и самое неудовлетворительное изложение способов измерения площадей простейших геометрических фигур, необходимого при измерении земли), изучается только особо желающими и сравнительно редко, несмотря на то, что пророк сказал: «Изучайте фераиз, в нем половина человеческих знаний».

Медресе имеются как во всех городах, так равно и в большинстве тех больших базарных кишлаков, где в прежнее время жили ханские беки, как, напр., в Яны-Курган Наманганского уезда, в Тюря-Кургане и Касане – Чустского и др.

В кишлаках обыкновенно не более одного медресе, а число учеников от 5 до 15.

В городах медресе двух различных родов:

1) малые, при некоторых из приходских мечетей, на 5-10 человек учащихся, и

2) большие, самостоятельные медресе, имеющие свои собственные (помещающиеся в здании медресе) мечети, своих имамов, свои вакфы[376] и учеников от 15 до 100 (реже, как, напр., в большом медресе г. Кокана, число учеников доходит до 200).

Число учителей-мударрисов, завися от общих размеров медресе и числа учащихся, колеблется от одного до десяти, редко 12-ти.

Число больших медресе в разных городах различно.

В Намангане, напр., их четыре; в Кокане – четырнадцать.

Сооружение медресе и снабжение его жизненными средствами считается богоугодным делом; потому все, существующие ныне, построены на частные средства ханов, хакимов, а также и состоятельных частных лиц.

Лицо, строящее медресе, дарствует обыкновенно еще и некоторое количество земли, доходами с которой пользуются как учителя-мударрисы, так равно и ученики-муллы (или шакирды).

Иногда кроме земли завещается небольшой, в несколько сот рублей, капитал и незначительная библиотека, составленная из тех книг, которые обыкновенно проходятся в туземных медресе.

Случается, что впоследствии вакф, обладаемый учреждением, увеличивается пожертвованиями и других, посторонних лиц.

Прежде ханы нередко отказывались в пользу того или другого медресе от податей, сходящих с какого-либо кишлака, почему доходы некоторых медресе простирались иногда до весьма значительных размеров.

Основатель медресе составляет обыкновенно документ – шэрт-нама, в котором значится: когда и кем построено медресе; сколько и где завещано ему земли; как должны делиться ежегодные доходы с нее между мутевали, заведующим хозяйством учреждения; мударрисами и тремя разрядами учеников.

Иногда в такой шэрт-нама упоминается также и о том, какие книги должны проходиться учениками каждого из трех разрядов, кто имеет право быть мутевалием, имамом находяйщейся при медресе мечети и проч.

Мутевали полает ½0–1/10 годового дохода с вакфа.

Получки мударрисов и учеников различны смотря по количеству земли, принадлежащей учреждению.

В среднем мударрис получает из вакфа от 30 до 100, реже до 200 р. сер. в год. (Кроме того, наиболее состоятельные ученики и их родители делают подарки ценностью от 3 р. до 40 р. по окончании изучения каждой отдельной книги.)

Ученик высшего разряда ежегодно получает от 15 до 35 руб., среднего – от 10 до 20 р. и низшего – от 4 до 12 р. (Цифры эти относятся к тем медресе, вакфы которых по размерам своим могут быть приняты за средние. Наиболее богатыми считаются медресе г. Маргелана).

Большие медресе строятся всегда из жженого кирпича; крыши, как и у всех почти туземных зданий, плоские, крытые землей. Само медресе имеет вид двора, окруженного со всех сторон высокой, от двух до четырех саж., стеной, ко внутренней стороне которой пристраиваются худжра, кельи для учеников и мударрисов, каждая на 1–4 человека, дарс-хана – нечто вроде аудитории, больше отдельных худжра; один или два навеса и, наконец, мечеть-ханака[377].

В больших медресе Кокана худжра расположены в два этажа. Число последних в одном медресе колеблется от 20 до 70.

Большая часть времени, как учениками, так и учителями, проводится в самом медресе, в дарс-хане или в худжрах. На ночь, да и то не каждый день (обыкновенно по четвергам и базарным дням только), по домам расходятся большею частью одни лишь женатые.

Занятия продолжаются обыкновенно круглый год, но не ежедневно. Дни недели подразделяются в этом отношении на тах-сыль (суббота, воскресенье, понедельник и вторник) – дни занятий, и таатыль (среда, четверг, пятница) – свободные дни, предназначающиеся также и для повторения пройденного.

Ученики делятся на три разряда:

1) адна (низший),

2) аусат (средний) и

3) ала (высший).

Адна проходят обыкновенно книги: Капия, Шарх-мулла, Шамсия и Мухтасар-ул-викайэ[378], оставаясь в этом разряде около 3 лет.

Аусат изучают Акаид и Таузи[379] около 34 лет. Ала изучают Мулла-Джалял, Мушкат-и-Шериф, Хидая-и-шериф[380] и пр., оставаясь при медресе различное число лет, иногда до получения места мударриса, муфти или аглама, а иногда, что совсем не редкость, до конца своей жизни, посвящая всю последнюю на изучение богословия, которое вместе с мусульманским правом и философией являет собою содержание всех перечисленных выше книг.

Однажды нам пришлось спросить пожилого уже сарта-мирзу, сколько времени он учился в медресе.

Мирза отвечал, что пробыл он очень недолго, всего 7 лет; богословских книг не изучал, а выучился писать и заучил наизусть 22 сипары Корана. (Кроме деления на главы-суры, Коран подразделяется еще на 30 сипара).

В больших медресе, имеющих нескольких мударрисов, ученики одного и того же курса или, вернее, изучающие одну и ту же книгу, собираются у своего учителя. Один из учеников читает; другие следят за ним по своим книгам; мударрис, поправляя произношение, делает нужные разъяснения и толкования прочитанного.

Нередко на такие лекции известных мударрисов приходят ученики других медресе, или даже посторонние, вольные слушатели; точно так же есть мударрисы, не принадлежащие ни к какому медресе и дающие уроки частным образом, на разных условиях, как в медресе, так и на домах. (К числу таких условий принадлежит, между прочим, плата за выучку той или другой книги.)

Так как принадлежность ученика к тому или другому разряду связана с получением большей или меньшей части годового дохода медресе, то и переход из разряда в разряд, конечно, не может быть самопроизвольньм.

Каждый, надеющийся на достаточность своих знаний и подготовки, сам заявляет мударрису о желании перейти в следующий разряд и держит у последнего экзамен.

Перевод из разряда в разряд слабых учеников случается очень редко, ибо товарищи доймут такого самыми злыми и постоянными насмешками над ничтожностью его знаний.

В старину мударрисы приглашались самими учениками; впоследствии их стали назначать ханы; теперь это дело в том переходном положении, при котором имеют место и избрание, и протекция наиболее влиятельных, как улем, так равно и административных лиц туземного происхождения и пр.

Что касается до поступления в большие, обладающие вакфа-ми, медресе учеников (обыкновенно не ранее 14-15-летнего возраста), то оно весьма своеобразно. Право такого поступления по большей части покупается на деньги. Во всех почти больших медресе кельи продажные – сашкын. Дело в том, что вслед за постройкой медресе кельи-худжра продаются желающим обыкновенно очень недорого, от 3 до 8 р. (Деньги, вырученные от этой продажи, поступают в распоряжение мутевали и расходуются им на ремонт медресе и др. надобности.)

Лицо, купившее худжру, получает на вечные времена право жить в ней, слушать уроки у мударрисов, пользоваться книгами, завещанными медресе, если такие имеются, и получать, согласно завещанию, прописанному в шэрт-нама, часть дохода с вакфа, смотря по тому, к какому разряду он (ученик) будет принадлежать.

Оставляя медресе, владетель худжры перепродает свое право одному или нескольким желающим.

Часто обладатель худжры продает право сожительствовать с ним в его келье, а вместе с тем и получать часть дохода приходящуюся на данную худжру.

В тех медресе, где худжры не продажные, поступление разрешается обыкновенно мударрисами.

Общего стола нет. Пища покупается или приготовляется отдельно в каждой келье. Часто даже в одной и той же келье живущие в ней 2– человека не образуют между собою артели.

В общем питание очень плохое и скудное. Чай, хлеб, сушеные и сырые фрукты и очень редко палау или другое питательное кушанье. Последнее зачастую готовится тут же, в худжре, в крошечном, чуть не игрушечном котелке – раз в неделю.

По утонченной вежливости, переходящей в раболепие, по привычке опускать глаза долу, говорить тихо и есть мало, по особой, если можно так выразиться, нищенской опрятности, по привычке вставлять в речь массу арабских и персидских слов, по несколько испитому цвету лица и неестественной для данной расы белизне рук всегда легко узнать человека, долго просидевшего в медресе и не имевшего в течение этого времени своих личных средств жизни, достаточных для сносного существования.

Заговорив о туземном мусульманском духовенстве и сказав все то, что позволяют общие размеры этого труда, о причте мечетей, судьях, учителях низшей туземной школы, нельзя пройти полным молчанием ишанов, кары и дуа-ханов.

В древности или, вернее, в старину под именем ишанов или пиров разумелись люди, отличавшиеся строгим, аскетическим образом жизни и строгими правилами нравственности. Не ограничиваясь обязательными для каждого мусульманина пятью ежедневными намазами и месяцами поста, такого рода подвижники возлагали на себя добровольные посты, обязательство чтения в течение дня части Корана, многократное произнесение какой-либо молитвы или произнесение эпитетов имени Божия и др. подобного же рода эпитимии.

С приобретением в народе известности ишаны приобретали и последователей-мюридов.

Образовалось нечто вроде монашеских орденов, члены которых однако же не оставляли по большей части ни своих обычных частных занятий, ни семейств и пр., и собирались только для совершения общественных молений и бесед со своими наставниками.

В настоящее время из числа таких прежних ишанов, почитаемых за святых, туземцы с наибольшим уважением относятся к памяти старинных бухарских ишанов: Хазрэт-и-Шир-Кулял, Хазрэт-и-Баба-и-Ага-лык, Хазрэт-и-Шах-и-Джаан, Хазрэт-и-Пат-Абад и Хазрэт-и-Дивана-и-Багаведдин[381]. (Хазрэт – святой.) Поступление в мюриды того или другого ишана сопровождалось, так же как и теперь, следующим обрядом. Ишан берет нового мюрида за правую руку и спрашивает его: раскаивается ли он в совершенных им грехах? Будет ли воздерживаться от них на будущее время? Будет ли руководствоваться в дальнейшей своей жизни правилами, установленными религией? И пр.

Следуют, конечно, утвердительные ответы. Ишан читает молитву и сейчас же налагает на нового мюрида какую-нибудь эпитимию, как, напр., несколько сот кратное ежедневное прочтение какой-либо краткой молитвы или повторение имени Божия – алла.

Наиболее ревностные мюриды, прошедшие более или менее продолжительные искус и послушание, получали от своего ишана иршад (собственно – напутствие), документ или патент, в котором значилось, что такой-то, пройдя искус у такого-то, достаточно укрепился в правилах веры, может сам быть наставником (халифа) и обязуется пожизненно нести такую-то эпитимию или исполнять такой-то обряд.

Путем таких посвящений ишаны размножились и рассеялись по лицу мусульманской земли. В настоящее время в каждом квартале Намангана ишанов имеется по три, по четыре; однако же сколько-нибудь серьезным уважением и большим числом мюридов располагают очень немногие, а чем дальше, тем все больше падает значение этих наставников. Прежде, и сравнительно еще не очень давно, были ишаны (как, напр., Ката-Ходжа-Ишан в Намангане), которые составляли себе целые состояния из добровольных приношений, делавшихся их мюридами.

Теперь подобного рода примеров мы совсем не встречаем. Причинами такого упадка значения ишанов можно считать, во-первых, постепенно развивающийся индифферентизм в деле религии; во-вторых, чрезмерное размножение ишанов, при котором в число последних попадают лица, нередко компрометирующие своим поведением звание ишана; в-третьих, то обстоятельство, что современные нам ишаны отнюдь не могут уже быть названы наставниками в вере, так как роль их ограничивается в большинстве случаев одним лишь предстательством на общих молениях, причем образ жизни многих из них стал слишком далеким от аскетизма, и, наконец, в-четвертых, в некоторых случаях положение ишанов в среде собственных своих мюридов сделалось крайне двусмысленным благодаря обязательности разного рода приношений.

Часто можно слышать сообщение о том, что такой-то ишан уехал на охоту за новыми мюридами.

Мюридами ишана-мужчины бывают обыкновенно одни только мужчины же. У женщин существует свои ишаны – женщины, очень, впрочем, немногочисленные. Последнее зависит, как кажется, главным образом от того, что улемы относятся к женщинам ишанам далеко не одобрительно.

Чтение, а еще более знание Корана наизусть считается мусульманами делом душеспасительным. Магомет рекомендует каждому мусульманину читать эту книгу возможно чаще, а тем, кто не умеет читать, советует заставлять читать ее кого-либо из знающих.

Обстоятельства эти послужили причиною образования целого разряда так называемых кары, знающих весь Коран наизусть (между ними очень часто встречаются слепые), а также и кары-хана, – помещений для этих кары.

Кары-хана строится обыкновенно на очень небольшое число человек и при тех же почти условиях, как мечеть, приходская школа и медресе, причем в большинстве случаев на помещающихся в ней кары ложится обязательство ежедневного прочтения некоторой части Корана за упокой или во спасение души учредителя.

Эти же кары занимаются иногда и отчитыванием больных, но главным образом этой последней профессией занимаются так называемые дуа-ханы. Дуа-ханы отчитывают больных не по Корану, а по своим, специально на этот предмет имеющимся книгам, составленным из отрывков самых разнообразных книг, самого же разнообразного, нередко исключительно каббалистического содержания.

Нельзя сказать, чтобы дуа-ханы были в особенно большом почете, но тем не менее случаи, когда к ним обращаются, мы встречаем на каждом шагу и во всех без исключения слоях туземного общества.

В городах наибольшая часть пациентов – женщины. В Намангане одно время подвизался один дуа-хан, отчитывавший специально от бесплодия и других женских недугов, причем непременным условием было поставлено, чтобы пациентки являлись не иначе, как по одной.

Таковы в общем функции туземного мусульманского духовенства. Нам остается добавить еще разве то только, что каждый мало-мальски богобоязненный и вместе с тем мало сведующий туземец во всех сомнительных для него случаях жизни обращается к книжнику с просьбою указать ему, как следует поступить в данном случае, как смотрит на данный вопрос религия; поступает же так туземец в силу глубокой его уверенности в том, что в обширном шариате не найтись искомого им ответа не может. И ответ этот действительно находится.

Попала в котел мышь. Котел стал, несомненно, поганым, ибо кому же не известно, что мышь – нечисть, погань, харам. Как быть? Есть из этого котла – осквернишься; бросить его – жалко, тоже ведь он денег стоит, а взять их неоткуда.

Идут к книжнику: «Как быть?» Книжник шарит в книгах и ответствует так: «Если котел, в который попала мышь, собака или другая нечисть, сделавшийся вследствие того поганым, трижды накалить, трижды вымыть и трижды высушить – он сделается чистым, халял».

На глазах туземца шариат разрешает такую массу мелочных вопросов, что ему, сарту, действительно одно только и остается – уверовать в несуществование таких вопросов, которых не мог бы разрешить этот шариат. Он и верует в это и к этой вере присовокупляет другую: книга, если только она древнего происхождения, если она произведение одного из известных в мусульманском мире лиц – не может врать; все изложенное в ней истина. Оттого все новые книги, а равно и те, содержание которых не имеет общности с богословием и правом, находятся в сравнительном пренебрежении[382].

Отсюда читатель сам уже может составить некоторое представление о том, как ничтожны научные знания в среде не только народа, но даже и грамотных людей.

Знания по математике не идут далее первых правил арифметики, известных сравнительно очень небольшому числу лиц. Между людьми, слывущими за наиболее образованных, нам не пришлось встретить ни одного, имевшего хоть какое-нибудь научное представление о дробях.

По анатомии известно, что у животных есть мозг, сердце, печень, кровеносные жилы, кишки, легкие и пр., но какие соотношения существуют между всем этим, этого не скажет вам ни один из местных сартовских врачей.

Исключением представляется, строго говоря, один только исторический отдел знаний, и то лишь в отношении истории Востока.

Медицина процветает, но только в том смысле, что ежедневно предлагаются тысячи самых несуразных советов и ежедневно же съедается, выпивается, прикладывается и намазывается целая прорва иногда далеко не безвредной дряни.

Большинство медицинских книг – бомбейского издания; все почти – на персидском языке, похожи одна на другую и привозятся сюда непосредственно из Индии. Местные медицинские книги, написанные на местном же, узбекском языке, очень редки, а по содержанию мало чем отличаются от бомбейских.

Одна из таких книг лежит в настоящую минуту перед нами, и мы позволим себе сделать из нее несколько выдержек в русском переводе, дабы познакомить читателя с современным состоянием местной медицины.

Книга носит название: Шифа-и-клюб[383], что в подстрочном переводе означает – излечение сердец; а так как в переносном смысле сартовское сердце равнозначно русскому нутру, то заглавие это правильнее будет перевести так: излечение внутренних болезней.

Как и все вообще мусульманские книги, будь то хотя бы даже сборник анекдотов, Шифа-и-клюб начинается словами: “Бисмилля ар-рахман ар-рахим“ – во имя Бога милостивого, милосердного. (Этой же фразой начинается Коран, и эта же фраза произносится при начале каждого дела). Далее говорится о несомненно божественном происхождении медицины, после чего уже следуют 35 глав, в которых излагаются способы лечения разных болезней. Вот отрывки из некоторых.

Глава 1… Головная боль. Цветы мальвы и цветы колючки вскипятить в воде и натирать этим настоем ноги ниже колена, пребывая в спокойствии…

Глава 5… Ушная боль. Если она происходит от разлития желчи, то признаки болезни: желтизна лица и глаз. Средство – настой из фиалки…

Глава 8… Растрескивание губ. Если оно происходит от желчи, то признаки болезни: горечь во рту, сухие губы, жесткий язык. Средство – давать слабительное (для уменьшения желчи) и мазать губы мазью из шафрана…

Глава 9… Опухоль десен. Признак болезни: если она происходит от крови, то десны постоянно болят, и во рту образуются трещины покровов; если от желчи, то горечь во рту; если от мокроты, то опухоль мягка и цветом белая. Средство: если болезнь происходит от первой причины, то следует пустить кровь, а если от других (причин), то принимать слабительное, соответствующее этим причинам…

Глава 11… Если в груди заведутся черви, то полоскать глотку смесью 10 золотников[384] сахара, вскипяченного в чайной чашке воды, и 5 зол. соли, тоже вскипяченной в таком же количестве воды…

Глава 12… Язвы на легких. Признаки болезни: постоянный жар; при кашле отделяется гной; если этот гной отделить от слюны и бросить в огонь, он издает дурной запах, а в воде тонет. Средство: пить ослиное молоко и примешивать к пище сок ячменя.

Глава 25… Полная импотенция мужчины. Происходит от того, что аб-мани из жидкого обращается в твердое. Средство: примешивать к пище тмин и имбирь; и есть мясо цыпленка…

Глава 26… От неплодия – есть язык зайца…

В предисловии к другой подобной же книге говорится, что как стихи, так и болезни, и равно и лекарства от этих болезней разделяются на горячие и холодные.

Так как пища и питье могут различно влиять на состояние человеческого организма, то к ним относятся как к лекарствам, а потому и они подразделяются на горячие (иссык) и холодные (саук).

Медикаменты, которыми пользуют туземные врачи, донельзя разнообразны. Цветы и коренья различнейших, как туземных, так и иноземных растений, квасцы, купоросы, сушеные змеи и ящерицы, вареные, печеные и сушеные овощи и фрукты, известь, серная кислота, ртуть, воск и медь, привозимые сюда из Семиречья и пр.

По большей части все это дается в виде различнейших соединений.

Одним из наиболее популярных лекарств считается мумия[385]. Из чего и как мумия приготовляется нам достоверно неизвестно; мы знаем только, что цвета она обыкновенно желтого или красноватого, вкус неприятный, горький; на базарах продается около 20 к. за кусочек с горошину и рекомендуется как внутреннее средство при порезах, вывихах, переломах костей и многих других болезнях.

Большинство сартов того мнения, что мумия приготовляется в Китае (или Тибете) двумя способами: или из сока какого-то тамошнего растения, или же из человеческого жира. Что касается до второго способа приготовления, то каждый описывает его по-своему. Одни упоминают о китайских покойниках; другие более склонны думать о ловле и откармливании китайцами людей, предрасположенных к ожирению. Как бы то ни было, но общественное мнение стоит за приготовление мумий из человеческого жира и стоит за это настолько твердо и непоколебимо, что несколько лет тому назад в одном из уездов области производилось даже следствие, имевшее несколько оригинальный характер, ибо у туземных сельских властей явилось подозрение, не было ли совершено происшедшее там убийство с целью приготовления мумий.

От коклюша, который по-сартовски называется кук-юталь (синий кашель) и которым в Кокандском уезде болели двое наших сыновей, нам советовали нижеследующие средства: 1) зарыть в землю пять синих кукол; 2) привесить к больному несколько перьев сизоворонки (кук-карга); 3) повесить несколько синих тряпок на мазар, могиле какого-нибудь святого; 4) кормить больного яйцами, окрашенными в синюю краску или, наконец, 5) у первого проезжающего на серой лошади (кук-ат) в синем или сером халате (кук-тун) спросить, какое средство от коклюша. Что он скажет, то и делать.

Жилище и утварь

Главнейшими, основными материалами всех вообще туземных построек служат глина (вернее – лесс) и дерево, по преимуществу тополь и тал. Из первой выводятся стены зданий и заборы; второе идет на столбы, подпорки, прогоны, двери, оконные рамы и кровли.

Строительными продуктами глины являются: 1) сырцовый кирпич; 2) гуаля – эллиптической формы: комки около 6 вершков длиною и 4 в. в поперечном диаметре; делаются они из густого глиняного теста с примесью самана (мелкая солома) и сушатся на солнце так же, как и сырцовый кирпич; 3) лой – раствор глины с примесью самана или без него.

Жженый кирпич употребляется сравнительно очень редко, по большей части только при сооружении таких общественных зданий, как медресе, караван-сараи и пр. и никогда почти при постройке частных жилищ и других частных же зданий (за исключением их фундаментов).

Стены (дивал), всегда несколько суживающиеся кверху, очень редко выводятся из кирпича, идущего главным образом на устройство ниш и каминов, а гораздо чаще – из комков-гуаля, которые кладутся рядами на глиняном растворелой.

Другой не менее распространенный тип стены – так называемая пахса-дивал, глинобитная стена.

Такая стена, толщина которой в среднем бывает редко более 1 арш., выводится слоями пахса, каждый от 1 до 1½ арш. высотой, сбиваемыми из густого глиняного теста, приготовляемого накануне дня работы.

Так как слои такой пахса-дивал всегда растрескиваются при высыхании в вертикальном направлении, то последующий слой кладется не ранее того как достаточно обсохнет и потрескается предыдущий, нижний, дабы не получалось больших трещин, идущих непрерывно через несколько слоев.

Когда стены возводимой постройки готовы, вдоль внутренней стороны двух параллельных стен данной комнаты прокладываются мауэрлаты[386] (сарау) на стойках так, чтобы верхний край сарау находился бы приблизительно на ½ арш. ниже верхнего края стены. На мауэрлаты кладутся балки в расстоянии около 1 арш. одна от другой, а на них палочки (васса – обрешетник), поверх которых настилаются камышовые плетенки; на плетенки кладут слой камыша, самана и сухой сорной травы, поверх чего насыпают слой земли в 1½ верш. толщиной и смазывают лоем, придавая поверхности крыши слабый наклон в ту или другую сторону и вмазывая в нескольких местах по краям крыши маленькие деревянные желоба для стока дождевой воды.

Если строящееся помещение, жилая комната, то внутри она отштукатуривается сначала начерно так, чтобы все те стойки, на которых лежат мауэрлаты, ушли бы внутрь штукатурки. В промежутках между стойками выделываются ниши глубиною от ¼ до ½ арш., окна и камин.

Отверстия для дверей и окон оставляются при возведении стен, но косяки вмазываются не при кладке последних, а после.

Камин, глубиною около 1 арш., большей своею частью находится в стене, а меньшей выступает наружу. Труба прямая, без задвижек и другого какого-либо закрывающего ее приспособления.

Двускатные крыши – шипанг, устраиваемые иногда над небольшими строениями в Кокане и Маргелане, сравнительно очень редки так же, как и крыши куполообразные – гумбаз. Последние сооружаются по большей части из жженого, реже из сырцового кирпича над туземными банями, мечетями, в некоторых медресе и могильными часовнями – мазар, возводимыми над прахом местных святых и других уважаемых почему-либо людей.

Религия запрещает туземной женщине показываться при посторонних мужчинах без покрывала и советует, чтобы последние, по возможности, не слышали бы даже и ее голоса. Подобное постановление религиозного кодекса не могло, конечно, не отразиться на общем характере и расположении жилищ.

В большинстве случаев, везде там, где это мало-мальски возможно при наличных средствах данной семьи, двор делится на две, совершенно обособленные половины: наружную, мужскую – ташкари и внутреннюю, женскую, семейную – ичкари.

Такого деления двора на ташкари и ичкари мы не встречаем только у наиболее бедных семей, не имеющих средств на сооружение построек в двойном почти количестве, или у таких, усадебные участки которых настолько малы, что по своим размерам не допускают разделения их на две части. В этом случае, удовлетворяя требованиям религии, туземец располагает свои постройки так, чтобы при растворенной калитке, ведущей на улицу, женщина, выходящая из сакли на двор, не была бы видима проходящим по улице людям. Для этой цели очень часто перед калиткой или воротцами, в некотором расстоянии от них, выводится стенка немного выше человеческого роста, заслоняющая собою от посторонних глаз большую часть внутренности двора. Дворы такого рода встречаются одинаково как в городах, так и в кишлаках, но в последних чаще, чем в первых[387].

Размеры двора никогда почти не бывают велики; в городах, где усадебные места дороги, даже у наиболее состоятельных лиц ташкари и ичкари вместе занимают площадь земли не более 10x15 и 15х20 саж.

Двор всегда окружается со всех сторон стеной, ко внутренней стороне которой жилые и надворные строения примыкают своими тыльными частями, отчего окна никогда почти не выходят на улицу. Сообщение с последней имеется с наружного двора-таш-кари через калитку или небольшие воротца, средние размеры которых не превышают размера двух калиток средней же величины, почему верховые слезают по большей части за воротами, а арбы совсем не могут въезжать во двор и потому всегда остаются на улице. Очень часто над воротами с внутренней их стороны устраивается небольшой навес, так называемая дарваза-хана.

На наружном дворе, размещаясь самым различным образом, находятся: 1) михман-хана комната или, вернее, помещение для гостей-мужчин; она состоит из комнаты с навесом, а иногда, у богатых людей, из двух комнат и навеса между ними; 2) конюшни, по большей части – в виде открытых навесов с яслями вдоль стен.

Гораздо реже конюшня имеет вид квадратной, сплошь крытой постройки с небольшим, около 2– кв. аршин, отверстием посередине крыши и яслями вдоль стен так же, как и в простых конюшнях-навесах. Отдельные стойла никогда почти не делаются.

Кроме этих построек непременной принадлежностью каждого мало-мальски порядочно устроенного двора являются: несколько деревьев, одна или две супы или под деревом, или около стены и небольшой арык, а если двор не особенно тесен, то пруд-хауз от 1 до 4 кв. саж. и одна-две грядки цветов: бархотки, астры, маргаритки, базилик, петуший гребешок и бирючина.

Супою называется глиняное (земляное) от ½ до 1 арш. высотой и от – до 5 арш. в стороне возвышение. Летом туземец редко сидит в комнате, разве только в самый жар. Если он не занят в поле, в лавке, в мастерской или на службе, и если супа в тени, а не на солнце, он сидит, ест, работает и спит на ней.

В общем наружный двор содержится довольно чисто, а у людей состоятельных, имеющих прислугу, даже и очень опрятно. Его ежедневно метут, а летом поливают не менее двух раз в день – утром и вечером.

В зажиточных домах также чисто содержатся и конюшни, из которых летом, если они крытые, лошади выводятся на ночь и привязываются во дворе к высоким, деревянным приколам.

Михман-хана редко состоит из одной только комнаты. В большинстве случаев к ней или по переднему ее фасу, или же сбоку пристраивается навес от 4 до 7 арш. шириною с такой же плоской земляной крышей, как и у всех других туземных построек, и иногда, кроме того, еще джигит-хана, комната для мужской прислуги, и аш-хана, кухня, каморка с очагом или камином на тот случай, когда пища для гостей должна почему-либо вариться не в ичкари женщинами, а в ташкари мужской прислугой[388]. В частных домах размеры средней михман-хана не превышают 5–6 арш. ширины, 7–9 арш. длины и 4– арш. высоты.

Входная дверь всегда почти двустворчатая и несколько ниже среднего человеческого роста; входить приходится слегка нагибаясь, отчего вступление в комнату каждого входящего в нее сопровождается легким поклоном, за которым следует установленное религией и обычаем приветствие: «Ас-селям-алейкюм»[389].

Половинки двери ходят в косяках, вмазываемых с наружной стороны стены, не на петлях, а на ножках, коротеньких выступах самого полотна двери, входящих в углубления, выделываемые в пороге и притолоке. Дверь пригоняется к косякам очень неплотно; образуется большие щели, благодаря которым зимой температура комнаты мало отличается от температуры двора. Этому, впрочем, еще более дверей способствуют окна и камины с их прямыми, ничем не закрывающимися трубами.

Окон в михман-хана одно или два. Размеры их те же почти, что и у двери; низ окна лишь на вершок[390] или на два выше пола комнаты (ибо свет нужен в нижней части последней, так как туземец, не знающий мебели, сидит, работает и ест на полу); ставни такого же устройства, как и входная дверь. Рамы, если только они есть, имеют вид тонких деревянных решеток, оклеиваемых на зиму бумагой[391].

У состоятельных людей внутренность михман-хана оштукатуривается белым алебастром; в стенах выделываются большие и маленькие ниши, из которых последние, так же как и камины, украшаются мелкими, узорными лепными работами; потолки и верхние деревянные карнизы стен расписываются яркими красками (по преимуществу красный, желтый, синий и зеленый цвет), сусальным золотом и мелкой, иногда чрезвычайно красивой и изящной резьбой. Большинство узоров – в арабском вкусе.

Камин всегда около или неподалеку от двери. Пол земляной, плотно утрамбованный. В нем выделывается два углубления: одно около 1½ арш. в квадрате и ¼ арш. глубиной у самой двери; в этом углублении оставляются калоши; другое значительно меньше, но глубже, почти посередине комнаты устраивается для углей, у которых обогреваются зимою. Пол комнаты, за исключением места для калош и ямки для углей, застилается сначала камышовыми плетенками, а поверх их – кошмами или, что гораздо реже и только у богатых людей, коврами.

Поверх кошмы или ковров около углубления для углей, представляющего собой, в особенности зимою, центр комнаты и вместе с тем ее наиболее уютную часть, стелются 2–3 тюшак, узких ватных одеяльца или тюфяка из русской бумажной или туземной шелковой материи. В состоятельных домах в одной из больших ниш сложены ватные одеяла и плоские ватные же подушки; этими одеялами и подушками пользуются ночующие в михман-хане гости. Европеец должен пользоваться ими крайне осмотрительно и лишь при условии разных предосторожностей и предохранительных мер; иначе наутро он ощутит на своем теле присутствие тех медленно двигающихся насекомых, которые присущи туземному быту совершенно столько же, сколько присущи ему омовения, намазы, селям при встрече со знакомыми и проч., и проч.

После всего, воочию виденного, а частью даже и испытанного, невольно приходишь к сомнению в существовании таких сартов, нижние одеяния которых не служили бы пристанищем так называемой бит, к которой туземец относится гораздо добродушнее чем к блохе. Последннюю он положительно ненавидит. Она быстра в своих движениях, по большей части неуловима и беспокоит его главным образом в жаркие летние ночи, когда и без нее житья нет от москитов и комаров.

В одной из ниш около камина стоит чайдуш, медный кувшинчик библейской формы, а около него одна или две пиали, маленькие, фарфоровые, или глазированные глиняные чашечки, на манер наших полоскательных. В чайдуше кипятится вода и заваривается чай, а пиаля заменяет собою наш стакан или чайную чашку.

Если пьющих не более 4–5, все они пьют поочередно из одной и той же пиали; сначала из чайдуша наливают одному, потом другому и т. д.

Пьют обыкновенно совсем без сахара, несмотря на то, что в богатых домах блюдце с кусочками последнего является обычною принадлежностью так называемого дастархана.

Дастархан, собственно, значит – скатерть, но это же название присвоено у туземцев также и всему тому, чем угощают гостя.

По туземному этикету вслед за приездом последнего и после продолжительных приветствий и взаимных справок о здоровье[392] перед приехавшим расстилается дастархан, широкое полотенце из цветной бумажной или полушелковой материи, всегда в большей или меньшей мере засаленное, так как об него принято обтирать руки, а мыть его считается совершенно лишним; на дастархан становится поднос (медный или крашеный железный) с лепешками, изюмом и фисташками, а у людей побогаче кроме того еще и несколько блюдечек с кусками сахара, леденцом, конфетами, халвой и др. сластями (летом вместо сластей подаются фрукты) и непременно чай, обыкновенно очень плохого качества, так называемой ак-куйрук.

Один из присутствующих разламывает руками несколько лепешек на куски и кладет их всегда верхней стороной кверху же – иначе грех.

Откусывать от целой лепешки считается крайним неприличием так же, как, напр., считается неприличием сидеть поджав ноги по-турецки (чар-зану); все благовоспитанные туземцы садятся и сидят так: сначала становятся на несколько раздвинутые колена, а затем уже опускают ягодицы на пятки, слегка наклоняясь корпусом вперед.

Когда лепешки наломаны и кусочки их разложены на подносе, жестом руки и словами: «мирван булинг» или «мархамат кылынг; нанга каранг» (окажите милость, обратите взор ваш на хлеб) приглашают гостя вкушать.

Гость должен первый начать трапезу, причем этикет требует, чтобы он прежде всего съел хотя бы маленький кусочек хлеба. Затем уже он пьет чай, ест фрукты и др. Начиная есть, каждый произносит или шепотом, или в полголоса: «бисмилля ар-рахман ар-рахим» – во имя Бога милостивого, милосердного[393].

Где-нибудь в стороне от михман-ханы устраивается ход во внутренний двор. Обыкновенно это открытый, изогнутый под прямым углом коридорчик, образуемый глинобитными стенками, немного выше человеческого роста, и снабженный в большинстве случаев одностворчатой дверью или калиткой.

Таким образом, внутренность ичкари всегда остается невидимою с наружного двора.

Размеры ичкари или одинаковы с ташкари, или меньше их.

В ичкари находятся: жилые комнаты; кухня, у богатых отдельная от жилого помещения; маленькая кладовая – хазина-хана; хлев – мал-хана, а иногда еще конюшня и хлебный амбарчик. Где-нибудь между нежилыми постройками (или внутри конюшни) устраивается бадраб (отхожее место); яма роется очень глубокая, до 2– саж. глубиной; экскременты отдают значительный процент содержащейся в них воды подпочве (зачастую это пористые конгломераты), сгущаются и очень медленно возрастают в объеме; благодаря значительной глубине ям, не исключая и самого жаркого времени года, замечается полное почти отсутствие даже и аммониакального запаха, тем более что содержание бад-раба (имеющего земляной пол и деревяннуо настилку только над ямой и то покрытую слоем глины) всегда очень опрятно.

Хлев стараются строить так, чтобы одна из его стен примыкала или к улице, или к саду (или огороду), если только последний имеется при доме. В этой стене делается отверстие такой величины, чтобы в него свободно проходила лопата с навозом; последний выбрасывается в сад или на улицу и лежит здесь иногда годами в виде конических к примыкающих к наружным, уличным стенам дворов и зданий. Оттого здесь, после дастарханов и нижнего белья туземцев, ничто не грязно так, как большинство не только кишлачных, но даже и городских улиц.

На внутреннем дворе, так же как и на наружном, всегда почти есть два-три дерева, а иногда и несколько виноградных лоз, арык, а если где-нибудь есть свободное местечко, то и супа. Содержание ичкари в общем значительно грязнее, чем содержание наружного, показного, так сказать, ташкари.

Число жилых комнат во внутреннем дворе различно и соображается прежде всего, конечно, с размерами семьи и с ее средствами. Дети-подростки спят по возможности отдельно от отца и матери, а в случае нескольких жен, каждую из них туземец старается снабдить отдельным помещением[394]. Но так как правом многоженства пользуются сравнительно немногие, наиболее состоятельные люди, и то главным образом в городах, то поэтому в большинстве случаев внутренних комнат бывает не больше двух. У бедного же населения всегда одна.

Устройство и убранство этих комнат в средних классах такое же, как и для михман-ханы с тою только разницею, что первые оштукатуриваются алебастром и имеют раскрашенные потолки реже вторых. У бедного люда в жилой комнате внутреннего двора очень часто нет окон, заменяемых отверстием в крыше; дверь маленькая, одностворчатая; пол застилается кошмой не сплошь, а только в половину комнаты. На этой кошме вповалку спит вся семья.

По устройству своему жилая комната внутреннего двора отличается от михман-хана тем только, что углубление для калош делается гораздо больших размеров, а в одном из его углов, обыкновенно в стороне от двери, ближе к камину, вырывается глубокая, уширяющаяся к низу яма-абриз, покрытая сверху или жерновом с небольшой дырой посередине, или железной решеткой, или же деревянной настилкой с широкими щелями. В эту яму сливаются помои, и над нею же делаются омовения.

В одной из больших ниш, идущей от потолка до полу и устраиваемой обыкновенно против входной двери, стоит сундук, по большей части русской работы, окованный жестью; иногда он заменяется шкафчиком, наглухо вделанным в нижнюю часть этой ниши. Здесь хранится белье, платье, лоскуты, часть посуды и др. домашняя рухлядь, или же сласти, горшки с салом и маслом и т. п. Поверх суща на день складываются одеяла и подушки.

В одном из углов, около сундука, – палка, приблизительно в сажень длиной, укрепляется (в горизонтальном направлении, на высоте головы) своими концами в две из пересекающихся стен; на ней в виде украшения комнаты развешиваются шелковые рубахи, камзолы и халаты хозяйки дома. Таким же украшением служат расставленные в нишах медные и крашеные жестяные подносы, чайдуши, фарфоровые чайники и чашки, нередко гарднеровской работы[395], с малиновыми и синими цветами, аляповатой русской работы ящички и шкатулки с женскими украшениями, жестяные подсвечники местного произведения, с широчайшими основаниями и сальными огарками; сюда же случайно попадает маленькая хрустальная вазочка и русский пузырек из синего стекла, когда-то вмещавший в себе раствор ляписа[396], а теперь исправляющий должность табакерки. Хозяйка дома время от времени высыпает из него на ладонь левой руки щепотку мелко истертого, темно-зеленого насвая и помещает его между щекой и десной. Подержав там табак минут пять, она выплевывает его. Если это происходит в комнате и дама сидит, то она плюет или в углубление, имеющееся посреди каждой комнаты для углей (аташ-дан), или же отвертывает для этого край кошмы. На дворе она плюет безразлично, во все стороны, и если неопытный европеец через полчаса случайно взглянет на место такого плевка, то он непременно подумает, что тут сидела птица, продолжительно питавшаяся зеленью.

В зажиточных семьях зимой, когда температура туземного жилья мало чем отличается от температуры двора, обогреваются таким образом. В аташ-дане кладется кучка хорошо прогоревших углей; над ними устанавливается невысокий табурет-сандал, покрываемый сверху одним или двумя ватными одеялами. Сидят около сандаля, подсунув ноги под одеяло. Нагреваются, понятно, одни только ноги.

Зимой у сандаля проводят большую часть дня и ночь; здесь работают то, что можно работать при таком положении, едят, ставя пищу поверх сандаля, и даже спят.

Если сандал не успеет совсем погаснуть и сильно остыть к утру, то спать очень удобно и даже приятно, так как, приподымая одеяло, можно пропустить теплый, нагретый воздух, по желанию, до колен только, до пояса, до шеи. Утром голова, остававшаяся всю ночь на сравнительном холоде, всегда свежа, но зато простудиться очень и очень легко.

Нельзя не удивляться, как туземцы не простуживаются и не мрут сотнями, благодаря их дневному сидению у сандаля. Наложит сартянка под сандаль свежих углей и греет босые ноги; нажжет их до того, что чуть кожа не трескается, встает, надевает калоши на боcy ногу, идет на двор, стоит там полчаса, час, приходит назад, в комнату, опять садится у сандаля, опять греет ноги, опять выскакивает на двор, и так ежедневно, на каждом шагу и всегда почти безо всяких сколько-нибудь серьезных и немедленных же последствий. Случаи простуд и ревматизмов бывают, конечно, но, по-видимому, далеко не в таком числе, какого можно было бы ожидать при таком широком игнорировании основных правил гигиены.

В бедных семьях сандаль большая редкость, ибо угли сравнительно дороги, а потому здесь обогреваются у камина (учак)[397].

Постель стелется головой или к северу, или к западу, реже к югу и иногда к востоку. Укладываясь на новом месте, туземец прежде всего соображает, где кыбла – сторона священной мечети, ибо в Коране сказано: «вы, где бы ни были, обращайте лица ваши к ней…» (Гл. 2. ст. 145). Вниз стелется одеяло, сложенное пополам[398]; поверх его в изголовье кладется или плоская (курак), сшитая из лоскутов разных материй, или цилиндрическая подушка (балыш), из кумача, ситца или туземной полушелковой материи.

Простыня – чайшаб – употребляется очень редко; делается же она обыкновенно из светлого с мелким узором ситца.

Вторым одеялом покрываются, чаще, впрочем, особенно в холод, в него завертываются, подкладывая одну половину под себя.

* * *

Вся вообще пища, за исключением хлеба, готовится в котле. Топливом служат главным образом сорные травы, стебли хлопчатника, ежегодно обрезываемые тонкие ветви виноградника и пр.

К искусственно выращенному культурному дереву сарт относится очень осторожно и сравнительно редко пользуется его древесиной в виде дров. Угли выжигаются преимущественно в горных, дикорастущих лесах.

Тесто замешивается в большой глиняной чашке-тагара, около аршина в поперечнике. Разминается же оно и валяется на белой сыромятной козьей коже, назыв. – сурпа; завернутое в сурпу же и покрытое сверху еще чем-нибудь, оно киснет от 2 до 4 часов, смотря по температуре воздуха. (В обыкновенное время сурпу всегда вешают где-нибудь на колышке, иначе, гласит народная примета, не будут водиться деньги).

Хлеб всегда, в виде лепешек разной величины, печется в особой печи, называемой танур или тандур. Тануры приготовляются особыми мастерами-танурчи следующим образом. Из глины, смешанной с конской шерстью или с шерстью рогатого скота, приобретаемой от кожевников, приготовляется густое тесто, которое разминается в тонкие пласты около ½ дюйма[399] толщиной, 1½ арш. шириной и 2–2½ арш. длиною.

Раскатанный и тщательно выравненный пласт оставляется часа на 1½ на солнце для того, чтобы он слегка окреп. Затем его осторожно изгибают по длине, придавая форму цилиндра, одно из оснований которого несколько суживают; шов замазывается глиной, а на суженный конец надевается обруч, приготовляемый из того же материала, из которого сделан и сам танур.

Для печения хлеба танур приспосабливается таким образом. К одной из стен двора из комков-гуаля пристраивается возвышение, верхний край которого несколько выше пояса. Поверх такого стула танур кладется плашмя так, чтобы широкое его отверстие плотно прилегало бы к стене, а узкое, скрепленное обручем, смотрело бы наружу. Затем поверхность всего этого сооружения оштукатуривается глиной, а в верхней части танура, у самой стены, выламывается небольшое отверстие для выхода дыма, закрываемое после топки комком глины, камнем или чем-либо подобным.

Большая часть домашней посуды глиняная; меньшая – медная, чугунная и деревянная.

Большие чашки, около аршина в диаметре – тагара – для замешивания теста, заквашивания молока, если его в хозяйстве много, для промывки риса на палау и проч.; чашки средней величины – каса, в которых продается разная жидкая пища; хурмача – средней же величины чашки с ушками, в которых держат молоко, привешивая их за ушки или к потолку, или колышкам, вбитым в стену, дабы предохранить молоко от мышей; пиаля – чайные чашки; блюда-табак (или тавак), всегда круглые, – вся эта посуда глиняная, поливная (сапаль) или глазурованная (чин, чина).

Кувшины-куза – для воды (в них же держат виноградную патоку и др. жидкости, а также масло и сало) с широкими и узкими горлышками, самой разнообразной величины, а также большие и малые корчаги, обожженные только, но не облитые. С формою этих кувшинов и корчаг читатель, конечно, давно уже знаком из виденных им картин библейского содержания.

Этого же типа медные или чугунные кувшины – кумганы – для кипячения воды; умывальники-афтаба и чайники-чайдуш. Последние всегда почти из меди.

Ложки деревянные, очень грубой, аляповатой работы, с длинными, тонкими ручками и носком не спереди, а у левого края.

Деревянные чашки и блюда (ореховые или таловые) у оседлого населения мало употребительны.

Лапша, тесто для пирожков и пр. приготовляются на доске (ат-тахта) около 6 вершк. ширины и 1 арш. длины. Поверхность ат-тахты слегка выпукла, а сама она стоит на четырех маленьких ножках[400].

В бедных семьях такое зерно, как рис, просо и джугара, обдирается дома в больших деревянных ступах-агыр или кили. Пест деревянный же, толщиной в руку и длиной от 1½ до 2 арш.; посередине он несколько уширяется и имеет здесь сквозную дыру, вследствие чего образуется две ручки. Работа эта лежит на женщинах. Обыкновенно же зерно обдирается на аб-джуазах, крупорушках, приводимых в движение водою.

Свечи (сальные) употребляются или состоятельными людьми, или теми, кто занят чтением, письмом и др. подобными работами. Все остальное жжет в ночниках – чираг – льняное, или кунжутное масло. Чираг, глиняный или чугунный, ставится на чугунную же или деревянную подставку – чираг-пая. Фитиль всегда скручивается из ваты. Масло держится или в горлянках, или в кыйма, очень прочных кувшинчиках, приготовляемых из кунджуры, маслобойных жмыхов.

В городах почти у каждого состоятельного человека есть сад, а у богатых даже и не один. Если семья живет не в самом центре города, то сад по большей части при доме, в противном случае он где-нибудь на окраине города.

Как в том, так и в другом случае площадь его редко бывает более одной десятины, а по внутреннему своему расположению он напоминает столько же сад, сколько и огород. Дорожек никогда почти нет. Вдоль глинобитного забора – в один или в два ряда тутовые, тополевые и реже такие фруктовые деревья, как вишня, яблоня или слива.

Значительная часть внутреннего пространства сада занята виноградником и редко рассаженными кустами гранат.

Лозы у здешнего винограда длинные. Кусты сажаются двумя параллельными рядами, расстояние между которыми около 4 5 аршин. Между двумя такими рядами кустов, из сырых таловых жердей, устраиваются дуги, концы которых врываются в землю; высота дуг обыкновенно несколько больше человеческого роста. Дуги соединяются между собою или тонкими жердями, или жгутами, свитыми из камыша; к последним привязывают лозы и, если виноградник уже взрослый, то получается сплошь закрытая беседка, или, вернее, коридор, стены и крыша которого образуются мелкими ветвями и листвой лоз. Если таких коридоров несколько, то они примыкают друг к другу своими продольными сторонами вплотную.

На остальной части сада ежегодно засеваются дыни, тыквы, арбузы, морковь и лук, а иногда несколько гряд кукурузы.

Фруктовые деревья разбросаны в большинстве случаев в совершенном беспорядке по сторонам виноградника, между грядами огорода или по обочинам проходящего через сад арыка.

Если сад не особенно мал, то где-нибудь неподалеку от входа в него – пруд, около 1½-2 саж. в квадрате, с большими, раскидистыми талами, или карагачами по сторонам. Здесь же, в тени деревьев, одна или две супы.

Иногда над частью пруда устраивается прочная веревочная сетка, на которой сидят днем и спят ночью в прохладе, даваемой испарениями пруда.

Если сад находится при доме, то в нем никаких построек нет. В противном случае, смотря по средствам, устраивается одна или две комнаты для семьи и небольшая конюшня для лошадей.

У людей состоятельных очень часто такое дачное помещение ничем не отличается от городского.

В кишлаках сады сравнительно редки, но зато при каждом почти доме имеется хаят, нечто вроде огорода, где сеют дыни, тыквы, кукурузу и люцерну. Вдоль заборов хаята, так же как и в садах, один или два ряда деревьев, по большей части тут, листьями которого кормят шелковичных червей.

В некоторых местностях Маргеланского, Кокандского и Наманганского уездов, где производятся большие посевы дынь, туземцы переселяются со своими семьями на бахчи и живут здесь в шалашах. На бахчи переселяются обыкновенно не ранее мая, т. е. того времени, когда дыни начинают завязываться.

Наружность женщины и ее одежда

Преобладающий рост туземных женщин средний и низкий. Рослые в кишлаках встречаются гораздо чаще, чем в городах. В силу тех пищевых условий, о которых мы будем говорить несколько ниже, туземная девушка развивается далеко не быстро, а замуж выходит рано, в среднем на 13-м или 14-м году; оттого, по выходе замуж, молодая женщина довольно долго, а иногда и очень сильно растет. Существует даже поверье или замечание, что новобрачная растет тем больше и быстрей, чем больше ей нравится ее муж.

Полные женщины встречаются довольно часто. Большинство предрасположено к полноте и в зрелом возрасте быстро толстеет, попав в хорошие жизненные условия. Полнота считается одним из непременных условий красоты; часто красавицей называют чуть не урода с пышными атурами и здоровым цветом лица. Полнеть женщины начинают обыкновенно не ранее 19–20 лет и по большей части уже после рождения первого ребенка.

Телосложение очень редко бывает правильным. У большинства замечаются несоразмерно длинные торсы, что, впрочем, в значительной степени скрадывается покроем верхнего платья; в случае же отсутствия больших, хорошо развитых грудей, торс одинаково, как спереди, так и сзади, крайне плоский. В силу этих недостатков телосложения редкая туземная женщина, одетая в европейское платье, имеет сколько-нибудь приглядный вид.

Тазы большинства, как полных, так равно и сухощавых субъектов, – широкие. Случаи смерти во время родов не редкость но, принимая во внимание полное отсутствие научных знаний в сфере акушерства, можно думать, что причинами большинства этих случаев является не природная узость таза, а скорее неправильное положение плода и другие патологические состояния беременных, являющиеся в результате неудовлетворительности гигиенических условий, как беременной, так и роженицы. Думаем это потому, что, во-первых, очень нередки случаи, когда смерть наступает не во время родов, а вслед за их окончанием, а во-вторых, о случаях этого рода приходится слышать главным образом зимою. К сожалению, статистических данных этого рода, так же как и данных о рождаемости и смертности, до сих пор не имеется, а потому, не позволяя себе говорить что-либо утвердительно, мы решились высказать одно лишь наше предположение.

Форма головы по большей части неправильна. Особенно часто встречаются широкие и плоские затылки. Причиною этого мы склонны считать то обстоятельство, что ребенок в продолжение не менее года лежит в бишике, на деревянное дно которого под головку дитяти подстилается или тонкий ватный тюфячок, или такая же тонкая ватная подушечка. Вата быстро сваливается и теряет упругость, а подушка делается настолько твердой, что не может не влиять на правильность развития затылочной кости. Высокие, большие лбы у взрослых почти не встречаются или, по крайней мере, очень редко, но недостаток этот в большинстве случаев чрезвычайно искусно, хотя и не всегда сознательно, замаскировывается женщинами дурачей, о которой подробнее мы упомянем ниже. Цвет кожи по преимуществу смуглый с самыми разнообразными оттенками до так называемого цвета нечищенного сапога включительно. Белая, нежная кожа встречается, правда, но сравнительно очень редко; о таких лицах туземцы говорят: «пахта-дак» – как вата – и отдают им безусловное перед другими предпочтение, если только цвет волос не слишком светел. Женщины со светло-русыми волосами встречаются не часто, а блондинки и рыжие очень редкие исключения и находятся у туземцев в совершенном пренебрежении. Одинаково с этим не одобряются и серые глаза, в общем довольно редкие. У большинства они карие и черные.

Бледный, болезненный, испитой цвет лица встречается довольно редко и то главным образом в среде того лишь люда, который постоянно живет в центральных частях больших городов, особенно Кокана и Маргелана, отличающихся крайне неудовлетворительными гигиеническими условиями. Румянец между молодыми туземными женщинами далеко не редкость.

Лица можно разделить на три типа: монгольский, персидский и средний.

Первые два, конечно, известны читателю, а потому и говорить о них мы не будем. Средний тип, происшедший от смешения монгольского с персидским, в среде оседлого населения сартов может быть назван преобладающим. Лица этого типа по большей части круглые, у женщин нередко очень плоские. Расстояния между глазами обыкновенно довольно велико. Черты лица всегда почти неправильны. Верхняя губа очень часто тоньше нижней; во время молчания она несколько западает, причем иногда собирается в вертикальные складки, что придает лицу несколько злое выражение. Карий цвет глаз преобладающий, а брови по большей части очерчены не так резко и правильно, как у других. Этому типу, более чем остальным двум, присущи полнота, нежный цвет кожи и светлые оттенки волос. Узкие, наискось прорезанные глаза, так называемые бит-куз, довольно редки. Уши у большинства большие и несколько оттопыренные[401].

Благодаря разнообразию типов было бы очень трудно дать какое-нибудь общее представление о господствующем выражении женских лиц. Однако же, всматриваясь в последние, нельзя не заметить, что выражение энергии повсеместно и во всех слоях женского туземного общества преобладает над апатией. Апатичное выражение, так часто встречающееся между мужчинами, у женщин сравнительно очень редко. Чаще других можно встретить выражение лица, а в особенности глаз, хитрое, плутоватое или проницательное и вдумчивое.

Ровные и крепкие передние зубы, подолгу сохраняющие белизну, были бы не редкостью, если бы многие из туземных женщин не имели обыкновения красить зубы черной краской тышхалы, которая, будучи раз положена на зубы, не сходит потом с них очень долго. Дупла в зубах встречаются очень часто, как между женщинами, так и между мужчинами. Страдают по преимуществу коренные зубы. Очень возможно, что главнейшей причиною этих болезней является принятие зимою горячей пищи на морозе[402]. Думаем это потому, что в общем и мужчины и женщины обращаются с зубами очень осторожно; так, напр., никогда не грызут орехов или фисташек; не обрывают зубами ниток и пр. Это, во-первых, а во-вторых, они очень редко едят такие продукты, как сахар, конфеты и т. п., так как большинство не имеет на это средств.

Родинка считается одним из лучших украшений лица. Выражение халь-дар – имеющая родинку – почти равносильно слову красивая. Веснупки встречаются довольно редко и главным образом у женщин со светлыми и рыжеватыми волосами.

Последние у большинства густы и длинны, но всегда почти очень жестки; мягкие волосы, не только между женщинами, но даже и между девочками, большая редкость. В городах молодые женщины до рождения первого, а иногда даже и второго ребенка, заплетают волосы у затылка в несколько, 48, мелких кос; оттого молодуха здесь называется беш-какуль (пять кос). Обыкновенная же прическа замужней женщины две косы.

Ряд всегда прямой. В Намангане тщательно приложенные спереди волосы спускаются по верхней части лба двумя большими фестонами. В Кокане многие франтихи оставляют за каждым ухом по локону. Концы кос всегда закрепляются снурком, скрученным из ваты; есть поверье, что, если оставить концы не закрепленными, то на горячем летнем ветре – гарм-силь – волосы вылезут. В большом употреблении фальшивые косы улау, которые делаются обыкновенно из своих же выпадающих волос.

Утром, проснувшись и встав с постели, сартянка только приглаживает волосы ладонью руки и сейчас же накидывает на голову платок, ходить без которого считается не только неприличным, но даже и грехом. Особенно большим грехом считается для женщины быть без платка в той комнате, где имеется Коран, а также во время его чтения многие спят в платке, обвязывая его очень туго вокруг головы. Чешется голова только в те дни, когда ее моют, a моют ее раз в неделю, обыкновенно по пятницам, реже по четвергам или субботам. Не принято мыть голову по вторникам (тяжелый день) и по базарным дням. Распустив и расчесав волосы, их намазывают катыком, квашенным кипяченым молоком, еще раз прочесывают маленьким довольно частым и всегда почти деревянным гребнем, а затем промывают зимой теплой, а летом холодной водой, выжимают, скручивают в пучок над серединою лба, дают слегка обсохнуть в продолжение около ½ часа и затем уже чешут и заплетают в косы. Операция эта в совершенной точности проделывается всеми женщинами не только Ферганы, но даже и всего Туркестанского края. Мыла при мытье головы никогда не употребляют. Зимой, за неимением катыка, последний заменяется или творогом, припасаемым специально для этой цели и разводимым в теплой воде, или сырыми яйцами. Одним из лучших средств, способствующих укреплению и росту волос, считается бычья или коровья желчь.

У большинства, особенно городских, женщин нередко мускулистые и пухлые кисти рук малы и имеют очень изящную форму. Ногти всегда выпуклые и продолговатые. Ступни, наоборот, в большинстве случаев относительно велики, или, вернее, длинны, с низким подъемом и длинными, плоскими пальцами. Груди у большинства достаточно развиты. Есть примета, что женщины со слабо развитыми грудями мало способны к рождению детей.

Из наиболее распространенных уродливостей мы упомянем о зобах-букак, достигающих иногда громадных размеров и встречающихся преимущественно в Кокандском и Маргеланском уездах, о больших шрамах на лице и руах от так называемой сартовской болезни[403] и рябинах. Оспопрививание очень редко пpaктикуется в среде туземного населения; ежегодно зимой оспа (чечак) свирепствует и в городах, и в кишлаках, оставляет на лицах рябины и на глазах бельма и уносит солидное, по-видимому, число малолетних детей. Русская администрация сделала кое-какие попытки ввести оспопрививание между туземцами, учредив при каждой уездной больнице, а равно и в волостях, оспенников-сартов, подающих содержание и лимфу на счет земских сумм[404], но дело это подвигается крайне туго, несмотря на то, что оспопрививание для сартов в сущности далеко не новость, так как, хотя и редко, но все-таки встречаются туземцы с оспой, привитой обыкновенно на ладони, около большого пальца[405].

На покрой и наружный вид туземной женской одежды наибольшее влияние имели климат, особенности быта и религия. Длинное, жаркое лето, продолжающееся в среднем около полугода, вместе с привычкою сидеть на полу поджавши ноги и потребностью время от времени садиться на лошадь, заставили женщину придать всем почти частям ее костюма такой вид, при котором он возможно меньше стеснял бы ее движения, а религия обязала устроить его так, чтобы при ходьбе по улице посторонний глаз не видел ничего, кроме самого верхнего платья, которое не должно быть ярким, дабы не привлекать собою взглядов мужчин.

Штаны (иштан), очень широкие сверху до колена, книзу суживаются настолько, чтобы сквозь низы штанин, достигающих ступни или щиколотки, могли лишь без особенного труда пройти ступни ног. Низы обшиваются пестрой тесьмой-джияк, а сами штаны у пояса подвязываются на очкурке (иштан-баг). Девочкам штаны начинают надевать с 2– или 3-летнего возраста. Взрослым ходить без них считается и грехом и неприличием, отчего иногда эта часть костюма называется лязим, что по-арабски значит «совершенно необходимое». У состоятельных женщин штаны шьются из кумача, яркого ситца, полушелкового адряса или канауса; у бедных – из грубой, местной бумажной материи, по большей части белого цвета, причем низы четверти на 1, на 2 обшиваются кумачом, ситцем или адрясом. Поверх штанов надевается рубаха, заменяющая собою и нижнюю рубаху, и сарафан, или платье.

Рубаха-койнак шьется всегда очень широкая и длинная, до щиколоток, с широкими же и длинными рукавами, концы которых спускаются значительно ниже колен. При пляске длинные концы рукавов заменяют собою платок наших русских женщин, а в обиходе нередко служат и носовым платком; впрочем, в этом последнем случае в рукав не сморкаются, а лишь обтирают им нос. Ворот прорезывается двояким образом: или горизонтально над обоими плечами, или вертикально до пояса. Как в том, так и другом случае, он обшивается широкой узорной тесьмой-джияк. При вертикальном вороте на нижние концы джияка, имеющие вид бахромы, очень часто привязываются или ключ от сундука, или привески из бус и кораллов. Рубахи с горизонтальными воротами – муллача-кайнак – носит только молодая женщина; если последняя кормит, то над грудями прорезываются прорехи, чего у простых женских рубах с большими вертикальными воротами не делается.

(Название муллача-кайнак получилось потому, что ношение рубах этого покроя присвоено прежде всего грамотным мужчинам-муллам. В таких же рубахах ходят дети обоих полов и девушки. Неграмотные мужчины носят якта, рубахи на манер халата. За последнее время между сартовскими франтихами стали входить в моду татарские вороты с широкими отложными воротниками.)

Шьются женские рубахи из самых разнообразных материй. В кишлаках: будничные – из грубой белой или полосатой синей, туземной бумажной материи; праздничные – из кумача или ситца, реже из канауса или тонкого атласа-ипаркак. В городах рубахи из туземных бумажных материй встречаются сравнительно редко, только в среде самого бедного населения. У мало-мальски зажиточных городских женщин и девушек рубахи делаются из гладкого или узорного кумача, из ситца ярких цветов и по большей части крупного узора и из брильянтина[406]. Шелковые рубахи надеваются или по праздникам, или в гости. Пожилые женщины, за 30-5 лет, носят как ситцевые, так и шелковые рубахи темных цветов: темно-синие, фиолетовые, двуцветные с отливом (кабутар – цвет груди у голубя) и проч. Синий цвет соответствует нашему черному и считается траурным. Летние рубахи нередко делаются из белой или цветной местной кисеи, довольно грубой и очень плохого достоинства. (В некоторых местностях замужние женщины не подрубают подолов рубахи рубцом, а лишь обметывают его, так как есть поверье, что женщине, носящей рубаху с подрубленным подолом, грозит неплодие.)

Выше мы сказали уже, что ходить с открытой головой считается грехом. Ангел-хранитель отлетает от женщины, если она ест пищу, не имея на голове платка. Последний, белый, или красный, кисейный, реже кумачовый, обыкновенно не менее 1½ аршин в квадрате, складывается пополам по диагонали, получается косынка, которая или накладывается на голову, или повязывается. В первом случае края косынки закладываются за уши, а концы выпускаются на грудь. Во втором – платок обертывается вокруг головы, закрывая верхнюю часть лба, а концы висят сзади.

При выходе из дому, в гости, поверх большего платка (румал) на лоб повязывается дурача – небольшой, всегда узорный, яркого цвета платок, сложенный несколько раз полоской и повязываемый на голову в виде кокошника.

Летом домашняя одежда женщины состоит из штанов, рубахи и платка; при выходе на двор на босу ногу надеваются калоши. В холодное время состоятельные надевают ичиги с калошами; бедные всегда, и лето и зиму, ходят или в калошах на босу ногу, или в ичигах без калош. Изредка можно встретить женщину в чулках из белой бумажной материи вместо кожаных ичигов и калошах. Прежде, лет 30 тому назад, большинство женщин ходили в таких чулках; теперь это всеми оставлено. Ходить по улицам в сапогах считается неприличным; в них ходит большинство теперешних проституток. Русские ботинки, заветная мечта большинства тех местных франтих, которые видели их где-нибудь случайно, только что начинают входить в моду и встречаются пока очень редко.

При выходе из дому, еще на внутреннем дворе, женщина набрасывает на голову чимбет[407], густую сетку из конского черного волоса, закрывающую лицо и грудь, а поверх чимбета на голову же накидывается паранджи, длинный халат из серой или темно-синей бумажной, иногда полушелковой материи. Подол паранджи достигает щиколоток или земли; концы длинных рукавов, висящих за спиной и схваченных ниткой внизу, нередко волочатся по полу. Приличие требует, чтобы при хождении по улице из-под паранджи по возможности не выставлялись бы цветные наряды женщины, но правило это, в особенности теперь, никогда почти не соблюдается[408]. По способу ношения паранджи туземцы сейчас же узнают уроженку того или другого города. Так, например, в Намангане верхний край паранджи всегда спускают к самому лбу, а нижний конец чимбета выпускают из-под паранджи; в Кокане, наоборот, верхний край паранджи лежит посередине темени, а полы, придерживаемые рукой, закрывают собою края и низ чимбета.

В кишлаках, удаленных от городов, паранджи встречаются редко, у наиболее состоятельных женщин.

Там их заменяют обыкновенные халаты, набрасываемые, так же как и паранджи, на голову. Во многих местностях у кишлачных женщин принято набрасывать не свой халат, а халатишко одного из детей, причем на голову всегда накладывается внутреннее отверстие которого-нибудь из рукавов.

В холодное время рубах, если oни только имеются, надевается две; верхняя обыкновенно и новей, и нарядней нижней.

Поверх их большинство женщин носит ватный халат такого же покроя, как и у мужчин. Подпоясывать его кушаком у женщин не принято. (Красные кумачовые кушаки в 6–8 аршин длиной в большом употреблении у туземных женщин легкого поведения).

В дороге или во время какой-либо работы, как, напр., мытья белья, женщина опоясывается платком, сложенным косынкой. Кушак из какой-либо синей материи она опоясывает во время оплакивания покойника на дому и пpи хождении на его могилу на 2, 3-й и 40-й день[409]. Женский халат делается из ситца, узорного кумача или полушелкового адряса; реже из канауса или атласистого ипаркака. У шелковых и полушелковых халатов подкладка по большей части ситцевая, а у ситцевых и кумачовых она делается обыкновенно из грубой бумажной материи белого цвета или же из туземной непроклеенной марли. У состоятельных городских женщин за последнее время халат стал вытесняться бешметом из полушелковых материй, но так как последний делается здесь или совсем без ваты, или лишь с очень тонкой ее наслойкой, то поверх его в холод обыкновенно надевается и халат.

В городах у старух, а в кишлаках у всех вообще замужних женщин до сих пор можно встретить старинный мунсак – халат с короткими, до локтя только, и очень широкими рукавами.

Шубы такого же покроя, как и обыкновенный туземный халат, на барашке, лисиных лапках или дикой кошке, отороченные бобром, куницей или выдрой, между женщинами встречаются лишь у наиболее состоятельных.

Носильные штаны и рубахи сменяются и моются обыкновенно очень редко. У людей состоятельных в среднем недели через две. Те, кто победнее, снимают их тогда лишь, когда достаточно убедятся в достижении ими степени заскорузлости, именуемой шикар-кир, что происходит, разумеется, в очень различные сроки, смотря по времени года, образу жизни и пр. Голь носит рубахи и штаны, никогда не моя их, до тех пор, пока они не истлеют, истреплются и начнут сваливаться клочьями с их обладателей. Для мытья белья вода кипятится в обыкновенном, по большей части единственном, котле с поташем или цуштаном, растением, из которого здесь приготовляется поташ. Само белье моется или в маленьком деревянном корытце, или в большой глиняной чашке тагара. Мыло, кускам которого здесь придается форма конуса с высотою около 2½ вершков, расходуется очень экономно, не более двух головок на белье всей семьи, отчего последнее никогда почти не отмывается дочиста. (Такая головка стоит от 3 до 5 копеек серебром.)

Выполоскав в холодной воде, баба выжимает белье везде и всегда одним и тем же способом: она держит рубаху правой рукой за плечо, а левой крутит ее непременно от себя. Белье супится на солнце и потом разминается руками. Катанье и глаженье его совсем не практикуются, а большинству даже неизвестны. В холодные зимы его или совсем не моют, или моют очень редко, выбирая сравнительно теплые и ясные солнечные дни.

У каждой мало-мальски состоятельной женщины кроме носильного белья и платья есть еще одна или две, а у тех, кто побогаче, даже и несколько, пелковые рубахи и халаты, которые надеваются при выходе в гости. Рубахи эти, никогда почти не моясь, служат очень подолгу, нам не раз приходилось видеть такие, которые, прослужив 10–12 лет, имели еще настолько сносный вид, что могли в глазах сартянок считаться нарядными. Такие рубахи дома не носятся, по возвращении из гостей немедленно же снимаются и прячутся в сундук, а потому и сохраняются очень долго. Если в городах мы встречаем на улицах большое сравнительно число женщин в пелковых рубахах и халатах, то это отнюдь еще не может служить признаком благосостояния, так как большинство встречаемых нами франтих этого разбора очень часто изнашивают в продолжение всей своей жизни не более двух-трех шелковых рубашек; одна шьется (мужем или родителями) при выходе замуж, а другую, или две другие, она сколачивает впоследствии сама на те средства, о которых мы будем говорить ниже. Придя и сняв верхнюю шелковую рубаху, такая женщина остается в грязной, затасканной ситцевой, надевает такой же ситцевый халат, изо дня в день ест кучу – кашицу из джугары или маш-хурду – кашицу же из риса и чечевицы, а палау с микроскопическими пропорциями мяса варит раз в неделю, по четвергам вечером. В богатых семьях количество праздничной и выходной одежды женщин бывает иногда очень велико, но несмотря на это дома они ходят по большей части грязно и отличаются очень малой опрятностью в отношении своего носильного белья и платья. В новой рубахе или новом халате сартянка садится на землю, прислоняется к глиняному забору, вытирает рукавом посуду и пр. Понятно, что при таком отношении к белью и платью последнее может подолгу оставаться чистым, а благодаря редкому его мытью и другой чистке оно всегда почти имеет очень грязный и затасканный вид.

К каждому из двух праздников, к Рамазану и Курбану, шьются обновки; женщинам они доставляются по большей части их мужьями; реже oни делают их на свой счет или получают от богатых родственников. Количество и стоимость таких обновок, конечно, различны. У состоятельных это – полная обмундировка; у других – халат и рубаха; один халат или одна рубаха; платок или ичиги с калошами и пр. Праздничные обновки носятся все дни праздника, не снимаясь, и если это не шелковая рубаха, то поступают в разряд постоянно носимого белья и платья. Нередко, особенно среди бедного кишлачного населения, приходилось видеть случаи, когда за неимением средств праздничной обновкой женщины был аршин ситца, из которого она делала надставки на рукава поношенной уже рубахи и выпускала их из рукавов халата. Еще за два, за три дня до праздника на улицах начинают появляться новые рубахи, халаты, ичиги, калоши, сапоги и тюбетейки, так как полученные обновы надеваются обыкновенно немедленно же. Сколько проливается слез, сколько извергается ругани, сколько разводов затевается у бедного люда в течение двух-трех дней, предшествующих празднику, а главным образом в день так называемой рапы – кануна, или сочельника!

На базаре все почти лавки отворены. Всюду снует народ. Ближайшие к базару улицы начинают заметно оживляться. И пешие, и конные двигаются с разными покупками; у большинства лица праздничные, довольные. Седой степенный сарт на коротеньком волосяном аркане тащит за собой барана; мальчишка-сын подталкивает его сзади. Другой, в новом халате и тюбетейке, несет сверток ситца и кумача. Жена и дочь просидят весь вечер и весь завтрашний день, чтобы успеть к празднику со своими обновками. Байбача, сын богатого купца, едет верхом и держит на передней луке седла целый ворох ситца, кумача и тика.

Дивана-юродивый усиленно выпрашивает милостыню к предстоящему празднику. Кишлачные сарты на арбах верхом, со свертками ситца, с калошами и платками в руках, торопливо разъезжаются по домам. Женщины в сопровождении детей-подростков снуют в разные стороны, держа на головах подносы, завернутые в разноцветные дастарханы. На этих подносах – палау, лепешки, ситцы, платки и маленькие зеркала. Женщины разносят эти подарки перед праздником к своим худа, у которых они высватали дочерей или сестер своим сыновьям и братьям.

С одного двора несется протяженный и громкий вой. Девка лет двенадцати сидит на корточках, опершись лицом на ладони, а локтями в бедра ног и голосом воет на целый квартал. Отец ничего не купил к празднику, а она ожидала получить по меньшей мере платок.

Подальше, у маленькой входной калитки, в старой тюбетейке и поношенном полосатом ситцевом халате сарт сидит на корточках и не то задумчиво, не то с усмешкой посматривает на проходящий мимо него люд. В ичкари ругается его жена. Она, очевидно, была занята пряденьем ниток, но бросила работу, села в другой угол сакли, распустила головной платок и, не обращая внимания на рев лежащего в бишике ребенка, поносит мужа всеми известными ей поношениями. Она ожидала получить от него новую рубаху и калоши с ичигами, а он только что и принес ей с базара белый кисейный платок и плохонькие, дешевые калоши.

Она ругается и вслух произносит твердо принятое ею решение идти после праздника к кази за разводом. В это самое время, шурша новой ситцевой рубахой, в саклю входит молоденькая соседка.

Ругательница на минуту умолкает, потом вдруг, ни с того ни с сего начинает голосить. Гостья присаживается около плачущей. «А? Нима игляб отуруб сыз?» – «Чего вы плачете?» Воет. «Что такое с вами случилось?» Баба швыряет на середину сакли принесенные мужем калоши и, не трогаясь с места, с плачем и руганью начинает повествовать гостье о постигшем ее несчастье. «Умри! Проглоти тебя земля! Этакий подарок купил мне к празднику! А еще обещал: рубаху, говорит, куплю, калоши с ичигами. Только бы праздник прошел – пойду к казию, разведусь. Чего мне с ним жить; какая это жизнь, когда к празднику не может жене рубахи купить. Разведусь. Уйду от него».

Если до этого происшествия она жила с мужем сносно, то, по всей вероятности, вместе с праздником пройдет и мысль о разводе, в противном случае в течение всего хаита в сакле будут раздаваться ругань и перебранка, а после праздника она отправится с мужем к казию, и если обстоятельства развода будут благоприятны для нее, то она покинет своего сожителя, а к зиме выйдет замуж за другого.

В небогатых семьях, как в кишлаках, так равно и в городе, женщина ежегодно изнашивает в среднем 2 рубахи, столько же штанов, 2 халата, 2 пары калош, одни ичиги, которые она носит не постоянно, и 2 платка. Чимбет и паранджи носятся по нескольку лет. Таким образом, ежегодный расход на ее одежду для небогатой семьи в среднем может быть принят около 12–17 рублей серебром. (Первая цифра – средняя для кишлака, где ичиги носятся очень редко, а ситец в домашнем обиходе заменяется грубыми туземными материями; вторая, большая, – для города. Рубаха из туземной материи стоит от 80 к. до 1 р. 20 к.; из ситца – его идет около 10 аршин – от 1 р. 50 к. до 2 р., штаны ситцевые – около 80 к., ичиги – 1 р.; пара калош – от 1 р. до 1 р. 50 к.; халат – от 1 р. 50 к. до 3 р.; платок – 1 р.) Для состоятельных семей цифры эти значительно возрастают, так как там туземные бумажные материи не употребляются, заменяясь русскими ситцами, кумачом и тиком, а праздничная и выходная одежда женщины, в особенности в городах, делается всегда почти из полушелковых и шелковых материй. (Рубаха из тонкого атласа-ипаркак стоит около 7 р.; полушелковый халат или бешмет – около 6 р. сер., хороший полушелковый паранджи – около 11 р.).

Если женщина имеет свое личное, приносящее доход имущество, то она одевается всегда почти исключительно на эти средства. В Кокандском уезде мы знали небогатую крестьянскую семью. Хозяйка была за вторым мужем; от первого она имела нескольких детей и наследство: небольшой участок земли, на доходы с которого одевалась она сама и дети первого мужа.

Если личного имущества у женщины нет, то в состоятельных семьях ее одевает муж, а в бедных нужные для одежды средства добываются ею самой таким трудом, как пряжа ниток, разведение шелковичных червей, очистка ваты от семян и коробочек, а в городах – печением хлеба на продажу, шитьем одеял и халатов и пр. В достаточных семьях некоторых кишлаков Наманганского уезда, и в тех главным образом, где ведется переложное хозяйство, нередки случаи производства особого, совершенно самостоятельного посева одного из таких хлебов, который требует небольшого сравнительно ухода (не окучивается), как, напр., ячмень, пшеница и лен. Урожай с этого поля полностью передается женщине в зерне; она продает его и расходует на свою экипировку по своему личному усмотрению, не получая уже затем от мужа никаких других субсидий, а нередко даже и праздничных подарков. Так как этих средств бывает далеко не всегда достаточно, то очень нередки случаи, когда женщина крадет у мужа зерно, продает его втихомолку и расходует эти деньги лично на себя; зачастую все это делается в сообществе детей, которые вообще с матерью живут дружнее, чем с отцом, так как власть последнего одинаково тяготеет надо всеми ними. Замечательно, что все эти мелкие воровства жен, тщательно скрываемые ими от мужей, отнюдь не считаются секретом не только между приятельницами, но даже и между простыми знакомыми. Рассказывая о своих проделках одному из авторов, сартянки спрашивали, много ли она сама таскает у своего мужа, и всегда относились крайне недоверчиво к получаемым ими отрицательным ответам.

Представление о моде стало слагаться, по-видимому, лишь за последние годы. Частности женского костюма изменялись и раньше, но причинами тех прежних изменений было стремление не столько к изящному, сколько к более практическому и удобному. Так, бумажные матовые чулки сменились кожаными ичигами, а мунсак с короткими, широкими рукавами, и в большинстве случаев без воротника, – обыкновенным халатом со стоячим воротником и длинными рукавами.

Теперь отношения как женщины, так равно и мужчины к своему костюму значительно изменяются или, вернее, изменились, и в среде состоятельного городского населения мы видим стремление шить платье из наиболее модных материй с некоторыми, частными, впрочем, отступлениями от основных форм народного костюма. Во второй половине семидесятых годов между туземными франтами, купеческой молодежью, соприкасавшейся с русскими и с Ташкентом, одно время были очень распространены туземные сапоги на необыкновенно высоких и тонких каблуках и халаты с отложными воротниками: в это же время женщины стали обзаводиться бешметами вместо халатов. Позднее у мужчин вошли в моду калоши с широкими носками, халаты, простроченные на машине, белье из ситца вместо прежних туземных бумажных материй. На улицах встречалось все больше и больше женщин, одетых в рубахи модного цвета.

Из России приходят товары. Привозится партия такого ситца, узор которого здесь новинка. По городу разносится слух о том, что на базаре продается янги чиккан-чит – вновь появившийся ситец. В лавках с красным товаром он лежит на видном месте и вместо 18 или 20 копеек за аршин продается первое время по 30 коп. Натурально, это еще более раздразнивает, и рубахи из такого ситца делаются миражом, носящимся в воображении всех наиболее склонных к самоукрашению. Одно время в качестве такого янги-чиккан-чита фигурировал реденький ситец с широкими красными зигзагами по белому полю; через несколько времени его сменил брильянтин с мелкими цветочками и т. д. Точно так же мода существует у женщин и на головные платки. Прежде в большом употреблении были белые кисейные, вышитые по краям шелками, так называемый дурия; затем их место заняли кисейные же красные платки с крупными белыми или желтыми цветами; потом опять простые платки из белой кисеи, а теперь входят в моду белые или цветные шелковые, по большей части бухарского приготовления. Вместе с прониканием повсюду в городах отложного татарского ворота у женской рубахи, замечается непоборимое вожделение к ботинкам, но носить их на улицах побаиваются, ибо, во-первых, они имеют сходство с сапогами, а в последних ходят одни лишь проститутки, а во-вторых, надев их, рискуешь обвинением в отступничестве от религии.

Франтить и наряжаться сартянка, в особенности молодая, любит, конечно, совершенно так же, как и женщина всякой другой расы, но здесь самоукрашение это кроме личных, субъективных стимулов и побуждений зиждется еще и на религиозных основаниях. Шариат (см. Торнау) советует женщине заботиться о том, чтобы она нравилась мужу и рекомендует ей для этой цели такие средства, как румяна, белила, усму (для окрашивания бровей), мушки (халь), локоны и проч.[410] Таким образом, для туземной женщины заботы о внешнем ее благообразии и привлекательности являются до некоторой степени нравственною обязанностью, от которой она избавляется или неимением средств, или же достижением того возраста, в котором у всех вообще известных нам народов излишняя заботливость о своей наружности считается и смешной, и зазорной.

Белила, приготовляемые здесь из риса или из яичной скорлупы, румяна (фуксин[411]), а равно мушки и локоны в Фергане употребляются очень редко. В гораздо большем ходу окрашивание бровей усмою и ресниц сурьмой. Наиболее красивыми считаются брови резко очерченные, широкие и сросшиеся над переносицей. Оттого при окрашивании их усма кладется широкой полосой, идущей от наружного конца одной брови до наружного же конца другой. Выходит это, конечно, очень грубо и аляповато, а сколько-нибудь изящное подкрашивание бровей встречается очень редко.

Усма – растение из крестоцветных, разводимое здесь туземцами. При свежем растении из листьев его пальцами выжимают темно-зеленый, с легким синеватым оттенком сок; в последний обмакивают конец тоненькой деревянной палочки или спички, обвернутый ватою и проводят им несколько раз по бровям. Через

несколько времени окрашенное место принимает почти черный цвет, а окраска не сходит довольно долго, тем более что мыло при мытье лица употребляется лишь очень немногими, наиболее богатыми франтихами.

Для получения краски из сухой усмы, листья, завернутые в кусочек ваты, жуют в течение нескольких минут, пока красящие начала не растворятся в слюне.

Сок усмы считается средством, способствующим росту бровей.

Окрашивание ногтей на руках и ногах, а нередко также и ладоней, по-видимому, начинает выходить из моды; окрашенные руки теперь встречаются только по праздникам и то не везде, по большей части в одних лишь городах. Духи, туземного приготовления и далеко не приятного запаха, в очень небольшом употреблении.

Главнейшими украшениями сартовской женщины после накрашенных бровей и ресниц служат кольца, серьги, браслеты, бусы, кораллы, серебряные амулеты и другие привески местного изделия. За последнее время у женщин, носящих рубахи с татарскими воротами, начинают входить в моду большие европейские запонки. Все эти украшения, за исключением колец и простых недорогих серег, дома никогда почти не носятся.

Мелкий жемчуг, идущий на глазки к кольцам, и привески к серьгам, мелкие же, плохого достоинства кораллы, драгоценные камни – привозные из Бухары и частью из России.

Бирюза в большинстве случаев поддельная, а камни заменяются простыми цветными стеклами. В наибольшем употреблении серебряные кольца с поддельной бирюзой, кораллами, цветными стеклами, мелким жемчугом и иногда янтарем, который здесь очень большая редкость. Стоимость таких колец колеблется от 30 к. до 5 р.с. Золотые кольца, браслеты и серьги довольно редки и встречаются лишь у наиболее богатых женщин. Серьги обыкновенно имеют вид больших, тонких колец, сделанных из серебряной проволоки и слегка разгибающихся без шарнира. К ним приделываются привески из мелкого жемчуга, кораллов, бус или мелких вызолоченных серебряных же побрякушек. Длина таких побрякушек доходит иногда до ¼ аршина, а о весе их свидетельствует масса прорванных женских ушей.

В случае особенно тяжелых серег женщина прицепляет их не к мочке уха, а к волосам позади последнего или к переднему краю платка на высоте уха. Стоимость обыкновенных серебряных серег колеблется от 40 к. до 4 р. сер. Серебряные же браслеты, ценою от 2 р. до 8 р. сер., делаются с чернью, позолотой или мелкой бирюзою, по большей части – поддельной. Из ожерелий наиболее употребительны коралловые. Золотник последних (обыкновенно мелкие и очень плохого качества) продается от 30 к. до 1 р. 40 к.

Коралловому ожерелью очень часто придается вид сетки, низ которой спускается до пояса; иногда между кораллов помещают крупные шлифованные бусы из серебра. Большие и малые, под чернью или позолоченные амулеты-тумар, имеющие обыкновенно форму треугольника, привешивают или к плечу, или сзади над лопаткой. К косам на длинных шнурках нередко привешивают так называемые чач-папук – кисти из крученого черного шелка, головки которых обделывают в серебро, а иногда, кроме того, украшают еще бусами и другими побрякушками. В кишлаках такие чач-папук нередко заменяются или крупными стеклянными бусами, или же просто просверленным по середине небольшим камешком. Такой камешек служит, конечно, не как украшение; он привязывается к косе для того, чтобы она меньше болталась.

Ношение небольшой серьги в носу, распространенное между женщинами и девушками некоторых других частей Средней Азии, в Фергане совсем не принято[412]. Здесь ношение таких серег встречается иногда лишь между местными очень немногочисленными еврейками.

Наиболее дешевым и вместе с тем любимым украшением сартянки, как женщины так и девочки, являются цветы, в особенности розы, но, к сожалению, они украшаются ими крайне неизящно. Цветок затыкается обыкновенно за левое ухо; реже два цветка с длинными черенками укрепляются концами последних в волосах у висков и болтаются по обе стороны лица.

Весною чуть не у каждого сарта можно видеть цветок, заткнутый черешком под тюбетейку, около уха или виска. Девочки весною же вплетают в косы тонкие полоски коры с молодыми листиками и сережками, осторожно сдираемые с тонких же ветвей тала.

Занятия и пища

Одною из лучших добродетелей женщины ислам признает домоседничество и трудолюбие. Набожного и трудолюбивого мужчину сарт называет суфи (чистый, благочестивый), а домовитую хозяйку – мастура (домоседка), но этот эпитет в среде молодых женщин присущ лишь очень и очень немногим[413]. Наблюдая в течение нескольких лет и мужчин и женщин, мы пришли к тому заключению, что при относительной одинаковости возраста между теми и другими существует громадная разница. Женщина до 25–30 лет в большинстве случаев не имеет никакого вкуса ни к хозяйству, ни к какому-либо другому труду. Если ее не заставляют трудиться бедность или понукания мужа, она не ударит палец о палец, целыми днями будет носиться по гостям, бренчать на дутаре, колотить в бубен и сплетничать; самое большее, что сама сошьет себе обновку. Мужчина, наоборот; до 30–35 лет он в высшей степени работящ, деловит и подвижен; во многих семьях он принимает самое деятельное участие и в земледелии, и в промыслах, и в торговле, начиная с 10-12-летнего возраста, когда большинство девушек – чуть не невест – почти ничего еще не умеют делать. Но за этим рубежом зрелости роли среднего мужчины и средней женщины меняются. Он становится в большинстве случаев вял, малоподвижен, а нередко просто ленив; она, наоборот, не теряет энергии и подвижности до самого позднего возраста и, за редкими лишь исключениями, становится в высшей степени деятельной, домовитой и трудолюбивой. На каждом шагу мы встречаем седых старух, которые целый день на ногах, целый день не покладая рук то пекут хлеб, то шьют, то прядут, то варят пищу, – моки дак юрубты – снуют, как ткацкий челнок.

Мы не беремся давать объяснений этого, феминологического[414], в сущности, факта, но думаем, что кроме климатических, пищевых и других аргументов в данной функции, несомненно, громадное значение должен иметь и образ жизни как того, так и другой или, вернее, их способы расходования энергии в период до наступления вышеуказанного нами возраста.

Исключения в сторону трудолюбия есть, разумеется, в особенности между кишлачным, земледельческим населением, но немногочисленные в среде зажиточного люда, и там, в кишлаке, они обусловливаются главным образом неотступной необходимостью и неизбежностью труда, а никак не личными к нему симпатиями. В общем, кишлачная женщина несравненно более деятельна, чем городская, а лучшими, наиболее домовитыми хозяйками выходят те жены, которые берутся сартами у киргиз и других родов кочевого населения, на женщинах и девушках которого лежат все домашние работы, не исключая ухода за скотом, расстановки кибиток и проч.

Однако же, несмотря на явную практическую выгодность таких браков, они сравнительно редки, так как по издавна установившемуся у киргизов обычаю калым, платимый за их девушек гораздо больше, чем калым за сартянку; почему лишь немногие могут жениться на киргизках, это – во-первых, а во-вторых, у большинства сартов не принято брать невест издалека. И сарты, и сартянки искони привыкли жить и умирать там, где они родились. С понятием о мусафире (странник, чужеземец, человек, живущий не на родине) в умах обоих связывается крайне мрачное и вместе с тем чисто детское представление об отсутствии родственников, а потому и полной якобы беспомощности. Это пугает и невесту, и ее родителей, почему и согласие на отдаленные по расстоянию браки дается в большинстве случаев крайне неохотно.

В домашнем быту сартовская женщина является хозяйкой и работницей лишь постольку, поскольку это вяжется с основными, касающимися ее, положениями религии, признающими мужа главою семьи и предлагающими ей, женщине, избегать взгляда посторонних людей. Муж должен добыть деньги или продукты; жена обязана приготовить из них пищу и одежду[415].

В зависимости от этих положений на обязанности женщины лежат главным образом те лишь работы, которые могут быть производимы ею внутри ичкари. Таким образом, главнейшими обычными ее занятиями являются: приготовление пищи, доение скота, метение внутреннего двора, пряжа, шитье и кормление шелковичных червей листьями, доставляемыми ей мужчиной вместе с водой, дровами, а также и кормом тому дойному скоту, который содержится в хлеве внутреннего двора.

Такие дела, как торговля, купля и продажа и пр., всегда лежат на мужчине, ибо для женщины считается неприличным ходить на базар. Она, правда, ходит туда, но сравнительно редко и в тех лишь случаях, когда заменить ее некому. Личные торговые операции женщины ведутся ею всегда через каких-либо посредников, по большей части через мужа или других родственников.

Мы знали одну очень богатую женщину, которая, овдовев, вышла замуж за одного из своих работников, очень расторопного и сметливого малого, к которому она имела большое доверие, в его руки она передала ведение всех ее торговых и других дел.

Случаи, когда грамотная жена помогает мужу в ведении торговых счетов и других письменных работах, сравнительно очень редки, так как женщин, хорошо знающих грамоту и счет, очень и очень немного.

В тех семьях, где муж и жена живут согласно, на все вообще предприятия муж решается не иначе, как посоветовавшись с женой или, по крайней мере, сообщив ей свое решение[416]. Если жен несколько, то муж советуется по большей части с одной лишь старшей, первой женой.

К нам много раз обращались или с просьбою дать денег взаймы, или с предложением вступить в компанию по тому или другому торговому или земледельческому предприятию. Если со стороны мужа следовало соглашение, то его спрашивали, согласна ли и жена; если следовал отказ, то просили не торопиться с ним, а предварительно посоветоваться с женой, ибо она может найти это возможным или выгодным.

Следует, однако же, заметить, что такое правило соблюдается главным образом лишь в среде земледельческого населения, нравственный мир которого во всех вообще отношениях смело может быть назван наиболее симпатичным в сравнении с другими классами или слоями туземного общества.

Далее, говоря о занятиях и работах женщины, мы будем иметь в виду лишь кишлачное земледельческое население и класс небогатых горожан, так как в среде богатых купеческих семей и состоятельного бывшего ханского служивого люда женщина не занята ничем почти, кроме шитья и вышивания.

В этой среде для исполнения черных домашних работ имеются или служанки ак-чач, или рабыни – джури. В служанки идут почти исключительно одни лишь бездомные вдовы, достигшие такого возраста, когда на выход замуж не остается более никаких надежд. Живут они по большей части за пищу и одежду, а деньги если иногда и получают, то в самых ничтожных количествах, обыкновенно не более 10 р. в год. (Ак-чач – значит «белые волосы»).

До прихода русских в Фергану во всех почти богатых семьях были и рабы (кул), и рабыни (джури). Как те, так и другие – исключительно дунгане[417] – привозились сюда в детском возрасте из Кульджи и Кашгара, где приобретались здешними торговцами, имевшими дела с названными городами, или увозом, или покупкою у родителей. В Фергане мальчик-раб продавался от 70 до 100 р., а девочка-рабыня – от 50 до 80 р. серебром.

С приходом русских рабство было объявлено более не существующим. Большинство рабов покинуло своих прежних хозяев, а рабыни все почти остались на местах, так как они или были замужем за работниками и служителями своих прежних хозяев, или слишком молоды для того, чтобы начать самостоятельную жизнь. Некоторые же просто не имели надобности ходить куда-либо, так как жилось сравнительно сносно. За такими дунганками и по сие время осталось название джури.

В тех зажиточных семьях, где жены взяты из бедного класса, очень нередки случаи, когда обязанности их прислужниц – ак-чач исполняют матери этих жен или другие их родственницы, положение которых ровно ничем не отличается от положения обыкновенных служанок.

Дочь помыкает и командует такой прислужницей-матерью, совершенно игнорируя существование каких-либо других соотношений, кроме соотношений госпожи и служанки. Нам не раз случалось слышать разговоры матери, выдающей свою дочь за богатого человека. Она просит невесту забыть, что иногда била и ругала ее и всегда высказывает опасение того, что разбогатевшая дочь не пустит ее даже и на порог своего дома. Мы знали такой случай, когда дочь, вышедшая замуж за состоятельного человека и взявшая свою мать в служанки, не только помыкала ею самым беспощадным образом, поминутно пиля за плохую службу, но иногда и била ее.

О пище и ее приготовлении мы будем говорить ниже самостоятельно и с возможной подробностью, а потому: теперь опишем другие женские работы, из которых главнейшее место занимают прядение ниток и очистка ваты от зерен и коробочек.

Коробочки туземного хлопчатника растрескиваются очень слабо, а потому при уборке урожая oни срываются с кустов целиком и в этом виде поступают в продажу на базар.

При очистке данного количества хлопчатника, ваты по весу получается только ¼; половина общего веса приходится на семена-чигит и четверть – на коробочки. Чигит идет в примесь к льняному семени при гонке из него масла, а коробочки при большом их количестве сжигаются в очаге под котлом. Очистка хлопка от коробочек производится руками, а от чигита, при посредстве особого деревянного аппарата чирык, или чагрык, главную суть которого составляют два вращающихся навстречу друг другу валика со спиральными нарезками. Вата проходит между валиками, а семена отрываются и падают вниз. Прежде чем очищать хлопок от семян, его тщательно просушивают на солнце. В течение недели или, вернее, шести дней женщина очищает в среднем не более ½ чайрика (2 пуда 25 футов[418]) коробочек. Из этого количества полается 2 чаксы (26 ф.) ваты и 4 чаксы чигита. В настоящее время, например, ½ чайрика неочищенных коробочек хлопчатника (гуза) продается около 2 р. 40 к.; две чаксы ваты стоят 3 р. 60 к., а 4 чаксы чигита около 40 к. Средний недельный заработок женщины, занимающейся исключительно очисткою хлопка, может быть принят около 1 р. 50 к., но этой цифры заработок достигает тогда только, когда у женщины есть помощники, дети, на которых лежит очистка хлопка от коробочек, и, кроме того, редкая женщина может работать подолгу без отдыха, так как рука и плечо сильно немеют при вращении рукоятки чагрыка. (Такой очищенный хлопок частью идет на местные потребности: одеяла, халаты и пр., а главным образом скупается торговцами по мелочам на базаре и увозится в Россию.)

На прядение ниток идет луипий по цвету, наиболее белый, хлопок. Предназначенная для переработки в пряжу вата предварительно тщательно перебивается тонкими тростинками, причем ей придают форму пластов около пальца толщиной, ¼ аршина шириной и нескольких аршин длиною. Затем каждый такой пласт по его длине свертывается в клубок. Самое прядение нитки производится на веретено, приводящееся в движение посредством маленькой деревянной ручной прялки-чарх. Нитка отсучивается от маленьких цилиндриков ваты, скатываемых руками.

Цилиндрики эти, около ¼ аршина длиной и в палец толщиной, скатываются из кусков, отрываемых от заранее приготовленных клубков перебитой ваты.

Нитки, необходимые для шитья белья и одежды, прядутся обыкновенно дома, а потому вся та пряжа, которая выделывается для продажи, идет главным образом на тканье белых и цветных материй местного производства. (Последним здесь заняты исключительно мужчины; в некоторых каракалпакских и других полукочевых семьях женщина ткет одни только грубые шерстяные материи.) Пряжею женщина зарабатывает в неделю от 40 до 80 к. сер., причем в большинстве случаев выделанные за неделю, или за 6 дней[419], нитки продаются непременно в следующий же базар, так как вырученные на них деньги, особенно в городах, где у бедного населения никогда почти никаких запасов не имеется, необходимы на покупку провизии и опять-таки в базарный же день, ибо в противном случае провизию эту придется покупать у мелочных торговцев по дорогой сравнительно цене.

В холодные зимы такие женские работы, как очистка ваты, а главным образом прядение ниток, прекращаются, потому что, во-первых, негде сушить хлопок, во-вторых, большинство помещений настолько холодны, что работать в них подолгу становится совершенно невозможным и, в-третьих, на базарах нет спроса на нитки вследствие поголовной почти забастовки ткачей, мастерские которых холодны так же, как и большинство других помещений. Цены на нитки падают так сильно и быстро, что в начале такой холодной зимы далеко не редки случаи, когда женщина, вынесшая свои нитки на базар, продает их за ту же цену, за которую она, неделю тому назад, купила неочищенный хлопок. Есть женщины, живущие исключительно одним только этим трудом. Мы знали одну такую старуху. Она пряла нитки, а муж ее, 60-летний старик, продавал на улице халву, которую он брал на комиссию и зарабатывал этим около 10 к. в день. Судите о положении этих людей во время забастовки ткацких работ, в холодную зиму, когда нужны дрова и горячая пища и когда все безусловно продукты сильно дорожают. Знали и еще одну семью. Это была старуха лет за 50. У нее была дочь лет 12 и крошечный дворишко в одном из наиболее людных кварталов Намангана. Жили очисткой ваты и прядением ниток, разумеется, всегда впроголодь. Старуха стала дряхлеть. Видит, дело плохо. Отдала дочь за бездомного поденщика и взяла его к себе; зарабатывал он в среднем около 20 к. в день, и то не всегда; оказался больным грыжей и полуидиотом. Наступила холодная, всем памятная здесь, зима 1881/82 года, когда морозы доходили до -20 °C. Все без работы. Дочери было уже 14 лет. Голод и холод доняли. Невинность девушки была продана за четыре рубля серебром. Потом дела их поправились; идиот умер, а бывшая номинальная жена его сделалась тайной проституткой.

Мы знали еще и других, подобных этим же, но боимся, что так можно, пожалуй, и надоесть читателю – во-первых, а во-вторых, если начнешь пересчитывать всех известных, то рискуешь кончить очень не скоро, а обстоятельства заставляют нас торопиться со своей работой.

Излюбленным делом, не только женщин всех возрастов, но даже девушек, несмотря на то, что оно, в сущности, очень хлопотно, следует назвать разведение и кормление шелковичных червей. Привлекает же оно к себе потому, что в случае удачи дело это выгоднее всех других женских работ.

В конце мая или в начале июня месяца из нарочно отложенных для этого коконов, хранящихся где-нибудь в углу комнаты, на влажном земляном полу, выходят бабочки. Их спаривают, сажая по одному самцу и одной самке в небольшой матерчатый мешочек который подвешивается где-нибудь в комнате же на колышке. Здесь самка кладет яички, после чего бабочек выбрасывают. До весны яички сохраняются так, чтобы не могли промерзнуть. Некоторые зарывают их в середине зимы глубоко в снег и оставляют здесь на одни сутки, полагая, что такая операция может предохранить будущих червей от заболевания. В марте как только появятся первые почки на тутовых деревьях, женщины приступают к искусственному высиживанию яичек, для чего последние, завязанные в маленькие мешочки, подвешиваются под мышку, под груди, или к опояске штанов и выводятся здесь в течение 1520 дней теплотою тела.

В это же время на базаре пайса (около 6 золотников) яичек продается от 20 до 40 к. Как только изо всех яичек, заключающихся в мешочке, появятся черви, их выкладывают в небольшую, плоскую корзинку, внутренность которой выстилается какой-нибудь тряпицей; сверху корзинка закрывается или сложенным в несколько раз полотенцем, или тонким ватным одеялом. Прикрывать корзинку необходимо, дабы защитить молодых червей от света, колебаний температуры и таких врагов, как, например, муравьи и воробьи. Корзинки c червями держатся или в комнате, или под навесом. К этому же времени на тутовых деревьях появляются первые листки; их обрывают, мелко рубят и в таком виде насыпают два раза в день, утром и вечером, поверх червей. (Как только последние выведутся, на базарах появляются лукошки с продажными червями). Через 8-10 дней после появления на свет, черви засыпают и спят 2 дня. Таких засыпаний, приблизительно через 10 дней, четыре. По мере роста червей, их переводят из малых корзин в большие, а листья рубятся все крупней и крупней, пока, после 2-го сна, не станут давать их целиком. После третьего сна, когда длина червей достигает около 2½ дюйма, их переводят из корзин на нары; нары устраиваются из палок и хвороста в темной комнате. В это время в пищу червям даются целые ветви тута, разбрасываемые поверх нар. После четвертого сна вокруг нар, или вдоль стен комнаты, расставляются пучки крупных, сорных трав; черви сползают на них и начинают здесь завивать коконы. Последние появляются приблизительно через 50 дней после выхода червей из яичек. В первой половине мая базары буквально заваливаются коконами. Со всех сторон несутся и везутся большие корзины и узлы. Каждый спешит продать свои коконы возможно скорее, пока они еще не успели высохнут и потерять часть своего веса.

В это время чакса их (13 ф.) стоит на базаре от 1 р. 60 к. до 2 р. 80 к. Цвет коконов различен, от белого до ярко-оранжевого, но на базарах коконы сортируются не по цвету, а по их прочности. Хороший кокон, сжимаемый в руке, не должен легко поддаваться вдавливанию. Скупщики немедленно же раскладывают их (коконы) на солнце, дабы предотвратить этим выход бабочек, а следовательно, и разрыв коконов, ибо в размотку идут одни лишь цельные. Коконы, оставленные для своих домашних потребностей так же, как и поступившие в продажу, разматываются всегда особыми мастерами, составляющими в городах особый же цех.

Из одной пайса (6 золотников) яичек, стоящих на базаре от 20 до 40 к. сер., получается 30–50 фучтов коконов, цена которых колеблется от 3 р. до 11 р. 20 к., а чистый доход, при условии даровых листьев, от 2 р. 60 к. до 11 р. сер. В одной семье выводится от ½ до 20 пайса. Так как немногие лишь могут обходиться листьями своих собственных тутовых деревьев, то поэтому во все время кормления червей повсеместно устанавливается очень бойкая торговля тутовыми ветвями, цена на которые доходит иногда до громадных размеров, делающих занятие не только невыгодным, но даже и убыточным для тех, разумеется, кто должен кормить червей покупным листом. Очень часто составляются компании.

Обладатель большого числа тутовых деревьев дает листья и половину всего количества яичек, другая сторона – другую половину яичек и уход за червями. Коконы делятся поровну.

Вот пример. Одна небогатая наманганская семья, состоявшая из мужа, жены и сына лет 11, отправилась в Чартак, селение, лежащее верстах в 12 от города, где и вступила в такую компанию, причем общее количество яичек равнялось 20 пайса; когда черви подросли, отец и сын с трудом успевали доставлять ветви. Коконов было получено 10 ½ пудов. Каждая сторона получила по 38 р. сер. Заработок был признан более чем удовлетворительным. (Работа трех человек продолжалась в течение 2 месяцев). Кормление червей в том случае, если оно производится не своими, а покупными листьями, так же как и праздничные обновки, служит одним из бесчисленных поводов к ссорам между мужьями и женами. Жена требует листьев и гонит мужа за ними или на базар, или на окраины города, в сады. Муж ругается за то, что его отрывают от дома и заставляют раскошеливаться на каких-то червей, от которых будет ли толк, нет ли, еще неизвестно. «Умри, ты, не приносящий листьев, – ругается жена, – умри! Что я буду делать без них; черви передохнут; труды мои пропадут; все из-за тебя. Иди, а – ты иди!» – «Ну тебя, с твоими червями; зря это все; только деньгам перевод; ничего из этого не выйдет». – «Не пойдешь, халат твой заложу; сама пойду за листьями». – «Ах ты! Прежде чем ты халат-то мой заложишь, я тебе всех твоих червей передавлю».

Дело доходит чуть не до драки, пока, вдоволь наругавшись, муж не набросит халат и не отправится за листьями или, точнее, за пучками тутовых ветвей. Сарты рассказывают, что лет 13–15 тому назад был год, когда тутовые ветви, вследствие каких-то причин, вздорожали до небывалой степени. Уверяют, что никогда, ни после, ни прежде, не было такого числа разводов, как в это памятное всем и злополучное лето.

Шьют туземные женщины очень плохо и крайне небрежно. Большинство шьет все вообще швы вперед-иголку; запошивка и строчка бахыя встречаются только на одних лишь шелковых рубахах. Низы женских рубах, особенно в кишлаках, не подрубаются, а только обметываются. За шитье халата или одеяла на заказ в среднем берется около 20 к.

Женщины, специально занимающиеся шитьем халатов и одеял, продаваемых на базарах, сшивают в день не более одного халата или одного же одеяла.

Вышивание шелками тюбетеек, головных платков и кушаков гораздо и прочней, и изящней всякого другого шитья. Часто встречаются тюбетейки, сплошь вышитые очень мелким и изящным узором. По большей части это цветки и листики самых разнообразных цветов и форм. Такая тюбетейка продается обыкновенно не дороже 1 р. 50 к., а за вышиванием ее женщина сидит не менее 45 дней. Приготовление тюбетеек никогда почти не является здесь специальностью; им занимаются между другим делом. Так, например, прясть нитки по пятницам считается грехом, а потому многие женщины по этим дням вышивают тюбетейки.

Что же касается до вышивания платков и кушаков, то есть женщины, занятые этим делом специально. В неделю они зарабатывают обыкновенно не более 80 к. сер. (Около 40 к. стоит кисея на платок и шелк, а вышитая дурия продается не дороже 1 р. 20 к.)

Участие женщины в земледельческих работах крайне незначительно. Вместе с детьми, подростками, она принимает участие лишь в сборе дынь и коробочек хлопчатника, а в бедных семьях еще и башака, колосьев, остающихся на поле после жнитва. В некоторых местностях женщины же собирают чечевицу-маш и ясмык (последний сорт – плоская красная чечевица). Никогда не приходилось видеть женщину с серпом или за плугом, и раз только был встречен случай, когда жена выносила вместе с мужем на носилках навоз со двора в хаят (огород), бывший при доме; случай этот был встречен в Нанае, где большинство женщин, наполовину киргизки, не прячутся от своих односельчан.

Работая в поле и завидя проходящего или проезжающего постороннего человека, сартянка или набрасывает на голову платок так, чтобы не было видно ее лица, или же, не довольствуясь этим, присаживается на землю и отворачивается лицом в сторону.

У сартов не принято заставлять женщину производить какие бы то ни было тяжелые, черные работы, а потому такие случаи, как помощь мужу при кладке глинобитных стен и пр., можно встретить очень и очень редко, среди наибеднейшего кишлачного люда, где женщина привычней к работе, чем в городах, и то не иначе как на внутреннем дворе. В некоторых кишлаках Наманганского уезда, ближайших к горам (Нанай, Кук-яр, Кызыл-язы, Ахтам), где, за отдаленностью базара, тануры для печения хлеба делаются на дому, в бедных семьях женщины иногда пособляют мужьям и в этой работе. Устанавливаются же тануры всегда почти самими мужчинами. В тех случаях, когда женщина принимает участие в одной из подобных работ, она делает это всегда по своей доброй воле. Никогда не приходилось не только видеть, но даже и слышать, чтобы муж приневоливал жену к такой работе, которая не входит в круг ее исконно-обычных занятий. Можно думать, что основной причиной этого служит дошедшая до максимальных размеров привычка согласовать свою жизнь с обычаем – расмом, в основе которого, как известно уже читателю, лежит тот же ислам.

Выше мы сказали уже, что не только все состоятельные женщины, но даже и большинство тех бедных, которые имеют мужей и достаточно взрослых сыновей (свыше 10–12 лет), избегают сами ходить на базар, посещение которого считается для них неприличным. Тем не менее в базарный день женщин здесь немало.

В переулочке, пустынном в обыкновенные дни и набитом в базарные и конным, и пешим людом, стоит несколько десятков женщин в серых и синих, затасканных и отрепанных паранджи с мотками пряжи в руках. На углу, прижавшись к стене и присев на корточки, в таком же отрепанном паранджи сидит маленькая, сгорбленная старушонка; на коленях у нее широкая, плоская корзина с лепешками, поверх которых наброшен красный, затасканный и засаленный дастархан; о том, что она старуха, вы узнаете по морщинистым сухим рукам со скрюченными пальцами. Мимо нее проходит молодой парень с такой же корзиной на голове и во всю глотку орет: «иссык» (горячие), привлекая этим возгласом покупателей. Старушонка сидит молча, ибо ей не только кричать, но даже и говорить громко на улице и грешно, и зазорно; она женщина, заифкши, заиф (что по-арабски значит – «слабый», «беспомощный»). Идете вы мимо нее и невольно думаете, не для нее ли, именно для этой седой, сгорбленной старушонки был пригототовлен сей многозначительный термин, поистине она заиф. Очень возможно, что она просидит молча здесь, в уличной грязи, и лишь к вечеру успеет продать свои 20 лепешек, выручив на них каких-нибудь 10–15, много 20, копеек чистого барыша.

Будь у нее подросток сын, она послала бы его на базар, а сама осталась бы дома, но послать ей положительно некого. Дочь была замужняя, умерла; сын был, ушел работать поденщиком в Ташкенте и пропал без вести; был муж, умер несколько лет тому назад, оставив ей крошечный дворишко, в котором живет она изо дня в день, наедаясь досыта лишь в редких, исключительных случаях, да и то не дома, а где-нибудь в гостях, на поминках, на праздниках, где ее угощают в качестве нищей. Как не умирает она с голоду, известно одному Аллаху. Поистине, Аллах велик, и чудны дела Его. Он акбар (великий); Он рахман (милостивый); Он хи (сущий)[420]; Он дал ей силу приучить свой организм питаться в течение суток одной лепешкой и несколькими чашками того, что она называет чаем, и что, в сущности, есть отвар ей лишь одной известных трав. Судите сами, что было бы с ней без Аллаха.

Но пойдемте, читатель, дальше по базару; не стоять же нам здесь, перед этой старушонкой.

Толкотня страшная. Вот ряд с тюбетейками. Лавки маленькие; передние фасы, как и у всех вообще здешних лавок, открытые; поверх кошей, постланных на полу, разложены ряды разноцветных, черных, красных, синих и лиловых тюбетеек, расшитых цветами. Продавцы чинные, опрятные; около каждой лавочки народ; мальчишки ковыряют в носу и смотрят на красные тюбетейки; дальше чай, сахар, подносы и фарфоровые чайники. А вот и красные ряды. На перекрестке, вдоль лавок, расселось несколько женщин с вышитыми платками и кушаками. Вот хорошо одетая сартянка дробной, плавной походкой плывет мимо лавок с ситцами и робко оглядывается по сторонам. Она совсем молоденькая. С год тому назад ее отдали замуж. Сегодня, отпросившись к матери, она улизнула на базар; больше всего ей хотелось взглянуть на ситцы и лавочки аттаров, продающих пуговицы, тесьмы, зеркальца, запонки и другие блестящие мелочи. Если бы вы знали, как стучит у нее сердце от страха встретиться с отцом или мужем, которые наверно узнают ее и по калошам, купленным еще так недавно, и по паранджи. Она хотела надеть чей-либо чужой, но взять его было не у кого, и потому пустилась наудалую. Повернем за ней направо, мимо ситцев, разноцветных платков, канаусов, атласов и других материй, к аттарам. Проказница перешла на другую сторону и рассматривает бусы, а мы остановимся вот у этой лавочки. У переднего ее фаса между бусами, нитками кораллов, пуговицами, пузырьками, ящичками с cерой, квасцами и кусочками каких-то корней сидит молодой красивый сарт. Он сосредоточенно смотрит куда-то в сторону, стараясь не глядеть на старуху, которая долго стояла перед ним, но, устав стоять, присела на корточки. «Так что ж, возьмете, что ли?» – слышится из-под порыжевшего от времени и сильно иссекшегося волосяного чим-бета. Сарт молчит и смотрит в сторону. «Ей-богу, я в прошлом году сама купила по 40 к. золотник. Дайте по 30 к.». – «По 20 к., больше не дам». – «Боже мой! Боже мой, что мне делать! Хоть по 25 к. дайте». – «Ну, ступай, сказал, больше не дам – чего торгуешься». – «Возьмите, возьмите, коли не хотите прибавить», – и рука с кораллами протягивается к сарту.

Рассказывать ли вам, читатель, что такое происходит здесь? Говорить ли о том, как сегодня утром эти кораллы были сняты с дочери; как плакала девочка, расставаясь со своим единственным украшением, которое год тому назад покойный отец подарил ей к празднику? Нужно ли говорить, зачем все это было сделано? Конечно, нет. Скучно все это. Уйдемте отсюда. Вон на углу чайхана. Несколько расфранченных бай-бачей (молодых купчиков) сидят на ковре. Перед ними – поднос с лепешками, фисташками и изюмом. Хорошенький батча наливает из медного чайдуша в чашку чай и подносит каждому по очереди. Батча кокетничает и строит глазки. От него берут чашку, заставив его пригубить. Один из присутствующих всматривается в толпу, прищуривает глаза и медленно, как будто оправляя на себе халат, прикладывает правую руку к левой груди. Он узнал в толпе одну из знакомых ему кокоток и делает ей хушамат; она быстро проходит в своем нарядном, блестящем на солнце, светло-сером паранджи и осторожно оглядывается в сторону чай-хань،. А вот в толпе идет худой, угрюмый сарт и вполголоса разговаривает сам с собой. Остановился, не обращая внимания на то, что его толкают со всех сторон, выложил из кожаного мешочка, болтающегося на кушаке у левого бедра, несколько медных и серебряных монет на ладонь левой руки, осмотрел их, сосчитал, потыкал каждую указательным пальцем правой руки, осмотрелся зачем-то по сторонам, сложил деньги опять в мешочек и пошел дальше. Он ткач; он только что продал вытканную им за неделю материю, получил 1 рубль чистого барыша и идет теперь в капан (хлебный базар). На этот рубль он должен купить кусочек мяса, кусочек сала, несколько фунтов рису, чечевицы и муки, моркови, луку и дров, а жена его должна будет позаботиться о том, чтобы всего этого хватило им с двумя детьми на целую неделю.

Сколь хорош и поучителен этот базар! В нем жизнь или, по крайней мере, драма жизни, та живая, правдивая драма, которой не увидишь ни на каких подмостках, ибо на них наука драматического искусства не пускает те типы, которые во всей жизненной наготе мы видим здесь. Здесь все, и куски ярко-блестящего атласа, и отрепья старого, истасканного паранджи, и купцы, ворочающие десятками и сотнями тысяч, и ткачи, зарабатывающие один рубль в неделю, и расфранченная проказница, убежавшая из дому посмотреть на базар, и старуха, продающая лепешки, чего, чего тут нет!

Еще за полверсты, за версту слышится базарный гул, базарный шум. Пойдите ближе. Вы начнете различать какие-то нестройные звуки; войдите на самый базар, смешайтесь с толпой, откройте ваши глаза и уши, и вы услышите целую оперу; вы услышите и мягкий, плавный смех разъевшегося купчины, и надтреснутый, слабый вопль старухи, придавленной нищетой, и поединок двух бедняков, азартно торгующихся друг с другом за три гроша, которые ни один из них не хочет уступить другому, ибо эти три гроша – полторы лепешки, на которых в крайности можно прожить целый, длинный для голодного человека, день.

Здешний базар – это огромный анатомический театр, в котором на глазах всех зрячих людей искусная рука жизни демонстрирует все язвы и недуги местного человечества.

Таким образом, непосредственное участие в добывании средств жизни женщина принимает только в наиболее бедных классах, а исключительно ее трудом семья живет в тех лишь случаях, когда в доме нет мужчины, причиною чего обыкновенно бывает или вдовство женщины, или временная отлучка мужа, которая продолжается, впрочем, иногда очень долго, в течение нескольких лет. Мы знали, например, женщину, от которой муж сбежал, оставив ее с тремя малолетними детьми. Женщина эта, жившая в кишлаке, принуждена была содержать и себя, и детей личным своим трудом.

В том случае, если муж уходит на работу или уезжает по торговым делам надолго, и если он мало-мальски порядочный человек, он оставляет семье запас зерна, муки и небольшое, обыкновенно, количество денег. Мы знали состоятельные купеческие семьи, обороты которых простирались от 20 000 до 40 000 р., в которых мужья, уезжая за баранами в Семиречье или в Западную Сибирь, оставляли семействам, сверх запасов сала, муки, риса и пр., не более 15-2 р. сер. Иногда даже и этих денег не оставлялось в наличности, а предлагалось получить их с одного из должников.

Бывают и такие случаи. Муж живет в работниках. Жена его, обретающаяся в том же кишлаке или городе, долго не получая от мужа никакого вспомоществования, идет к казию. Казы присуждает мужа к еженедельной уплате ей, жене, 40 к. сер., цифры, искони установленной народным обычаем, причем совершенно игнорируется то обстоятельство, что, когда обычай этот установился, пуд пшеницы стоил от 10 до 15 к., а теперь этот же пуд стоит от 50 до 30 к. сер.

Дабы дать возможно полное представление о питании туземцев, мы позволяем себе перечислить главнейшие и наиболее употребительные здесь кушанья.

Любимым, национальным купаньем туземца следует назвать палау, которое считается луипим и даже, до некоторой степени, аристократическим блюдом; блюдо палау очень часто является подарком, которым обмениваются родственники и знакомые, как, например, вечером накануне праздников Рамазана и Курбана. Вместе с тем кушанье это одно из наиболее дорогих, а потому бедный класс может пользоваться им не часто.

В среде малосостоятельного городского населения принято приготовлять его раз в неделю, обыкновенно по четвергам вечером.

Приготовляется палау различными способами; здесь мы скажем лишь об одном, наиболее распространенном. Прежде всего в котле варится суп из баранины. Сварившийся суп выливается из котла в чашку; в более или менее значительном количестве сала поджаривается морковь, лук и мясо, вынутое из супа. Затем все, не исключая и супа, смешанное с рисом, варится в котле до тех пор, пока получится крутая каша; тогда котел накрывается на несколько минут большой глиняной чашкой, опрокинутой вверх дном, и палау готов.

Его выкладывают на блюдо горкой, поверх которой помещают неразрезанные куски мяса. Мясо это крошится при помощи рук и ножа одним из сотрапезников во время еды.

Шавла – жидкое палау или, вернее, рисовая размазня на сале с морковью, луком и мелкими кусочками баранины.

Шурба – суп из баранины, или другого мяса с перцем, луком, морковью, репой, или тыквой, а иногда катыком.

Кулчатай – похлебка из мелкокрошенного мяса и теста.

Мастава – похлебка из мелкорубленного мяса, риса, лука и кислого молока.

Чичвара, или чичпара, – пельмени. Начинка состоит обыкновенно из лука и очень незначительного количества мяса.

Такие мясные кушанья, как каурма, кусочки баранины, поджаренные в сале, асып, колбасы из баранины, печенки и риса и казы, конские колбасы, приготовляются только в наиболее состоятельных домах.

Шир-гурундж – молочная рисовая каша. Куча, или куджа, – жидкая кашица из джугары (сорго), или пшена (реже из кукурузы или ячменя), с примесью катыка – являет собою, в особенности в кишлаках, исключительную почти пищу не только малосостоятельного и бедного населения, но даже семей зажиточных.

Мы знали семейство волостных управителей, в которых чуть не изо дня в день варилась куча, причем пища эта лишь изредка разнообразилась маставой, шавлой, пирожками с тыквой или с листиками люцерны и т. п.

Ун-аш (кушанье из муки) – лапша, сваренная на воде без мяса, с примесью катыка.

Гурда – жидкая кашица из риса на воде с катыком.

Маш-гурундж – жидкая кашица на воде из риса (гурундж) и чечевицы (маш) с репой, морковью, луком, перцем и катыком (или мясом).

Аталя – болтушка из муки, имеющая вид жидкого киселя. Мука поджаривается с салом и затем разводится водой.

Шир-каду (молоко и тыква) – похлебка на молоке с тыквой и рисом.

Перечислив все главнейшие, наиболее употребительные кушанья, нельзя обойти молчанием еще одно, так называемый су-маляк, нечто вроде жидкого киселя, приготовляемого из солода. Здесь приготовление сумаляка, так же как и русских блинов, имеет чисто обрядовый характер. Варят его всегда ранней весной из муки и солода, для приготовления которого искусственно проращивают пшеницу.

На сумаляк приглашаются обыкновенно одни лишь женщины и девушки; большинство приносит с собой понемногу солода и муки. Собираются они вечером. Старухи в продолжение всей почти ночи варят сумаляк, произнося над котлом разные молитвы, а молодежь, бабы и девушки, угощаются пловом, изюмом, орехами и пр. В случае прихода постороннего мужчины женщины и девушки, собравшиеся на сумаляк, не прячутся.

Наутро, поев сумаляка и забрав часть его в чашки, компания расходится. Очень часто на этих сборищах высматриваются невесты и сходятся любовники.

Происхождение этого обычая мы объясняем себе так. На зиму запасы зернового хлеба в большинстве случаев зарываются здесь в землю, в ямы, носящие название ура. Если весною не отроют зерно вовремя, то оно прорастает. Вероятно, прежде случаи такого прорастания были нередки до тех пор, пока хорошенько не применились к этому способу сохранения (это случается, впрочем, и теперь). Отрывают пшеницу – проросла. Попробовали сделать из нее муку, получилось что-то сладковатое. Сварили болтушку, понравилось. Тогда позвали на нее соседей; тем тоже понравилось, тем более что здесь весна, когда запасы хлеба уже истощаются, самое голодное время года. А затем такой сумаляк мало-помалу вошел и в обычай.

Из напитков наиболее употребителен чай, приготовляемый двумя способами: или кипячением на воде в чайниках, т. е. так же почти, как это делается и у нас, или же кипячением ее в котле с примесью молока, масла, соли и перца. В последнем случае он носит название шир-чая. Такие напитки, как водка, виноградное вино и буза – род пива или браги, приготовляемой здесь из проса, – преследуются религией, но, тем не менее, явное, открытое потребление их туземцами с каждым годом делается все больше и больше, что дало некоторым повод утверждать, будто бы пьянство, не известное прежде между сартами, было привито к ним русскими.

На самом деле это далеко не так. Во-первых, буза – напиток чисто местный и никто из туземцев не думает отрицать прежнего значительного потребления его в особенности кочевым населением. Во-вторых, не только туземцам, но даже и многим русским, известно, что еще до прихода сюда, в Фергану, последних, тайное приготовление фруктовой водки и виноградного вина было очень распространено между местными евреями, и что русской администрации во многих городах Ферганы стоило немалого труда, если не совсем, то хотя бы отчасти, остановить это производство. А если было производство, то, очевидно, был и спрос, были и потребители. В-третьих, известно также, что Алим-хан и Мадали-хан были горькими пьяницами, о чем повествуется в туземных сочиненениях по истории Кокандского ханства.

Наконец, в-четвертых, обращаясь к запискам Султана-Бабура, написанным около 400 лет тому назад, во второй половине их мы чуть не на каждой странице читаем описание того, как знаменитый Султан кутил со своими приближенными[421]. Очевидно, что пьянство тайное, скрывавшееся от палок и плетей кази-раиса, существовало здесь уже не одно столетие. Очевидно также, что если русские и виноваты в расширении круга открыто пьянствующих сартов, то виновность эта заключается в том только, что они не бьют палками тех, кто попадется на их глаза в пьяном виде.

Летом, не только у большинства горожан, но даже и в местных кишлаках основными элементами пищи являются хлеб фрукты и кислое молоко; содержание мяса в пище несколько увеличивается в тех только кишлаках, где запашки значительны и где со времени поспевания хлеба и до осени последний обменивается у мясников на мясо и сало.

Зимою во многих малосостоятельных семьях питание женщин и детей, помимо других причин, ухудшается еще и по следующему поводу. В среде малосостоятельного, как городского, так равно и кишлачного, населения на зиму мужчины образуют из себя артели, джуры, по 10–15 человек; каждый вносит по 37 рублей. Избирается артельщик, джурабаши; по большей части в его же доме происходят и ежедневные сборища.

На артельные деньги заготовляется мясо, рис, овощи и топливо. Если средства джуры достаточны, то нанимается на всю зиму плясун-батча, закупаются чай, изюм и фисташки. (Иногда в джуре участвуют и состоятельные молодые люди.) Повар избирается или на всю зиму, или же готовят поочередно.

Собираются вечером. Варится палау, в ожидании которого идет чак-чак, болтовня, прибаутки; поют песни; пляшет батча. Сидят иногда далеко за полночь. Женатые расходятся по домам, а холостые тут же и ночуют. В этих случаях муж и отец становится мало заинтересованным в качестве и количестве домашней трапезы, в которой он не участвует, а потому и питание семьи значительно ухудшается. Чтобы понять значение джуры, следует иметь в виду, что сарт – человек улицы и общественной жизни. Нельзя сказать, чтобы он совсем не любил семьи; нет, на той же улице мы встречаем мужчин, не занятых работой и нянчащихся с детьми. До известной степени он любит семью; он очень любит детей и при возможности всегда балует их, но это не мешает и тяготению к улице. Улица – клуб; на ней народ; на ней жизнь, разговоры, новости. Но зимой на ней или грязно, или холодно, а общество все-таки нужно; вот он и идет в джуру. Дома сидит или благочестивый – суфи, или человек богатый, часто, почти непрестанно, посещаемый гостями, дом которого, в сущности, тоже – джура.

Несколько улучшается или, вернее, разнообразится пища только по праздникам Курбан и Рамазан и во время поста – рузы, так как религия ограничивает лишь время еды, но отнюдь не разнообразие тех продуктов, которые потребляются в пищу[422].

Ежедневное вечернее розговенье, ифтар, происходит вскоре после солнечного заката, вслед за намазом ахшам. У туземцев принято прежде всего съесть маленькую щепотку соли, напиться айрану (катык, смешанный с водой), а затем уже есть хлеб и фрукты, после которых подается одно из перечисленных выше блюд.

За первые же дни недели поста, продолжающегося целый месяц, организмы людей, строго исполняющих постановление религии, до того ослабевают, что к концу рузы желудок делается совершенно неспособным принимать сколько-нибудь значительное количество пищи. Однако же такими ревнителями являются далеко не все. Жена ест потихоньку от мужа и детей, муж потихоньку от жены и детей; сосед потихоньку от соседа и так далее. Постятся и делают постные лица pour faire les apparences[423]. Религия освобождает от поста, между прочим, больных и путешествующих, и мы знали случаи, когда сарт отправляется куда-либо нарочито во время поста. Женщина может не поститься во время кормления грудью. Она не должна поститься в течение шести недель, следующих за родами, и во время менструации[424].

В городах утром пьют чай с хлебом, причем в среде бедного населения чай очень часто заменяется травами, упоминать о которых нам не приходится за невозможностью для нас их определения (определения их научных названий); в кишлаках по утрам приготовляется какая-нибудь жидкая кашица; иногда это разогретые остатки вчерашней пищи.

Днем, около полудня, хлеб или остатки утренней пищи; в городах в это время дня, особенно зимою, нередко варится гурда, маш-гурундж или другая кашица.

Вечером к солнечному закату, a зимой несколько позже, при возможности готовится шавла или другая кашица с мясом или, наконец, палау.

У бедного же населения и вечером – неизменная куча, аталя или что-нибудь в этом роде.

Днем палау варится только для гостей. Палау семья ест всегда почти вместе или, вернее, одновременно, так как детям дают есть обыкновенно в отдельной посуде. Другую же пищу члены семьи едят каждый в отдельной чашке и нередко разновременно. Если вся семья в сборе, то хозяйка наливает себе после всех, а первая чашка подносится ею или мужу, или старшему в семье.

Говоря обо всем вообще оседлом населении Ферганы, вряд ли возможно было бы сказать что-либо верное о среднем аппетите среднего же туземного человека, а потому, вероятно, лучше всего будет перечислить те факты этого рода, которые нам удалось подметить. В общем у мужчин аппетит проявляется гораздо энергичнее, чем у женщин. (Киргизки, наоборот, гораздо прожорливее мужчин и всегда готовы есть все, что угодно, лишь бы это не было харам – поганое). Между мужчинами наибольшее количество пищи способны принимать: 1) те возчики, арбакеши, которые ходят целыми обозами и, составляя на это время артели, привыкли питаться сравнительно очень хорошо, пo крайней мере гораздо лучше того, как они питаются дома; 2) состоятельные купцы, ведущие такую торговлю, которая вызывает частые поездки, и 3) весь вообще чернорабочий люд. Наименьший аппетит замечается у тех мужчин, которые долго пробыли в медресе (высшей школе) и обладали в это время скудными средствами существования.

У женщин кишлачных аппетит лучше, чем у городских; у состоятельных лучше, чем у очень бедных, желудки которых привыкли к крайне ограниченному употреблению пищи.

Вместе с тем у всех вообще мало-мальски bоn’-тонных[425] молодых женщин и девушек принятие пищи в очень ограниченных количествах служит одним из орудий кокетства. Про такуо говорят, что она ест чимчиляп – щипочками, по-воробьиному.

Здесь же заметим, что сарты никогда почти не относятся к запору, как к патологическому состоянию организма, что твердая консистенция экскрементов считается нормальной и что к разжижению последних туземец относится всегда с большею боязнью.

Не менее интересны, конечно, и количества пищи, ежедневно потребляемой туземцами, но и тут нам придется обратиться опять-таки к частным фактам, оговорившись предварительно в том смысле, что мы будем иметь в виду одно лишь малосостоятельное население, так как состоятельный и богатый люд, потребляющий палау не один, а несколько раз в неделю, имеющий в своем распоряжении значительные количества мяса, сала, риса, муки, чая и даже сушеных фруктов, представляет для нас наименьший интерес в силу хотя бы своей наименьшей же численности.

В средней по достатку кишлачной семье, состоящей из 57 душ, ежедневно расходуется хлеба не более двух, много трех лепешек (около 1–1½ фунта) на душу; большее число лепешек съедает лишь мужчина, находящийся в поле или на другой тяжелой работе. Утром на приготовление ун-аш или кучи идет или 34 фунта муки 7–6 ا стаканов катыка, или 6–7 фунтов джугары ا 6–7 стаканов катыка. Вечером, или опять куча из того же количества припасов, или маш-гурундж, на который идет риса около 3–4 фунтов, чечевицы около 1–2 фунтов и несколько стаканов катыка (или 1–2 фунта мелко искрошенного мяса). В такой же семье на приготовление палау расходуется: около 7–8 фунтов риса, от 1½ до 3 фунтов сала и столько же мяса.

По официальным сведениям Наманганского уезда, здесь ежегодно собирается:

Пшеницы около 1 666 400 пудов.

Риса(неободранного) – 662 400.

Джугары (сорго) и проса – 1 333 560.

Предположим, что все это съедается на месте. Полагая в Наманганском уезде около 100 000 душ, получим на каждую в год:

Пшеницы – 16,6 пуда.

Риса – 6,6.

Джугары и др. – 13,3.

Принимая же во внимание, что здесь, так же как и повсюду, распределение жизненных продуктов наравне с другим имуществом далеко не равномерное, мы необходимо должны прийти к заключению о существовании таких бедняков, скудное питание которых, несомненно, ниже только что приведенных нами норм. Мы их действительно и находим. Так, например, в кишлаке Яны-Курган (Наманганского уезда) мы знали сарта, который целую зиму, три месяца, прожил с женою и малолетним сыном на 56 пудах пшеницы, питаясь изо дня в день аталей.

Примеров этого рода можно было бы привести очень много, но это совершенно лишнее, ибо читатель сам, и с достаточной точностью, может составить себе представление о питании того люда, который зарабатывает в неделю от 40 к. до 1 р. 20 к. включительно.

В качестве иллюстрации ко всему сказанному о туземном питании могут служить несколько слов о питании дворовых собак, которые в этом отношении не имеют ничего общего с собаками не только России, но даже, может быть, и целого света. Остатки пищи, куски хлеба и пр. собаки получают здесь в очень редких, почти исключительных случаях, а потому принуждены сами снискивать себе дневное пропитание. Если сарт и бросает собаке кость, то он предварительно и очень тщательно не только обгладывает ее снаружи, но даже разбивает и высасывает содержащийся в ней жир. Только в таком тщательно очищенном виде косточка попадает к собаке. Надо ли говорить о том, что она бросается на нее с жадностью, но что она выжимает из этой косточки, нам положительно неизвестно; мы знаем только, что мелкие кости она дробит своими зубами и глотает.

Однажды сарт, видевший как мы кормили собаку молоком, был положительно возмущен нашим проступком. Во-первых, говорил он, такого дорогого продукта, как молоко, давать собаке не следует, грешно, а во-вторых, у собаки от молока глаза лопнут и вытекут. Сарт не дает собаке пищи частью по исконной привычке, а частью потому, что ему и давать-то ей нечего; но он таким объяснением не довольствуется; он хочет окончательно выгородить себя и говорит, что от молока у собаки глаза лопнут и вытекут. Откуда он это взял, кто его знает, но дело в том, что взял откуда-то и трактует; трактует в течение многих лет и в тоне столь поучительном, что сам наконец уверовал и других всех уверил. Так никто собаке молока и не дает.

Наподобие того, как обгладывается кость, блюдо или чашка от палау или другого кушанья тщательно вытираются левым краем скрюченного указательного пальца правой руки, а иногда даже и просто вылизываются языком.

Таким образом, сартовская собака всегда живет голодом, но голод, как известно, не тетка, научит пироги есть. Сартовскую собаку пироги есть он не научил, но зато в совершенстве приспособил ее к поеданию фруктов, початков кукурузы и даже человеческих экскрементов. Здесь не только не редкость поедание собаками опавшего с деревьев урюка, но даже наблюдались случаи, когда собака вскарабкивается на тутовое дерево и ест ягоды. Мы боимся, что нам не поверят, но мы можем указать даже и на кишлаки, где эти случаи повторяются наиболее часто; это горные или, вернее, предгорные кишлаки Чустского уезда, в которых тутовые деревья разводятся главным образом для сбора с них ягод, идущих на приготовление патоки-ширны (или шинны) и тут-талкана, нечто вроде тутового толокна.

На полях, удаленных от селений, кукурузу приходится окара-уливать от диких свиней, а в кишлаках не знают, что делать с собаками, многочисленными и истребляющими молодые початки кукурузы, разводимой на огородах.

В киргизских аулах, где никаких отхожих мест не имеется, поражает полное отсутствие человеческих экскрементов, пожираемых собаками.

Женщина, ее характер, привычки, знания и поведение в отношении окружающих

В общем характер туземной женщины следует назвать живым и в высшей степени веселым; горе, тоска постигают, конечно, время от времени и ее, но она никогда не поддается им подолгу. Даже при самых крутых материальных и нравственных обстоятельствах жизни она никогда не прочь поболтать, посмеяться, спеть песню, которую, особенно в молодые годы, она напевает и мурлычет чуть не постоянно. Правда, что иногда она напускает на себя слезливость, но слезливость эта, всегда напускная, деланая, проявляется ею в тех только случаях, когда может так или иначе служить орудием достижения той или другой цели.

Все движения ее быстры, иногда даже порывисты, но никогда почти они не бывают угловаты. С самого раннего возраста девочка следит уже за своими движениями, стараясь придать им оттенок условной, местной комильфотности[426]. Оттого большая часть не только движений, но даже и всего поведения женщины далеко не просты и не естественны. Она любит, например, ходить скоро, но приличие, зиждущееся на основах религии, запрещает ей сильно выдвигать при ходьбе ноги, размахивать руками и пр. (Коран. Глава 24. Ст. 31). Оттого и самая походка ее приняла совершенно особый, ей только свойственный характер. Она быстро перебирает ногами, делая маленькие шаги, причем не только руки, но даже голова и плечи остаются почти совсем относительно неподвижными. Отпечаток такой же сдержанности лег на многие проявления и ее нравственного я. Не только женщина, но даже и девочка лет 10–12, получив, например, подарок, приводящий ее в действительности в полный восторг, никогда и ничем это не выкажет; очень часто она даже и не поблагодарит за него. Последнее она сделает тогда только, когда подарок этот играет роль милостыни или материальной помощи. Если это платье, обувь или украшение, то самое большее, что она позволяет себе сделать, это надеть их сейчас же, чем дает понять, что подарок ей нравится. (То же принято и у мужчин). Если подаренную вещь надеть нельзя, то она ограничивается тем, что показывает ее окружающим, причем нередко сопровождает это таким жестом руки и такой улыбкой, уменью состроить которую позавидовала бы, может быть, не одна из наших наизавзятейших кокеток. По этому поводу заметим, что у многих сартовских женщин и девушек уменье выражать свои впечатления движениями губ и бровей доводится иногда до высокой степени совершенства. Желая, например, сделать вопрос, она молча чуть-чуть приподымает брови кверху и делает это так ловко, что действительно всякий другой вопрос с ее стороны становится вполне лишним, так как лицо ее само по cебе в совершенстве изображает знак вопросительный.

Так же почти, как к радости, она относится и к горю; последнее способно ошарашить и одурить ее, но очень ненадолго. Крайне редки случаи, как между женщинами, так ровно и между мужчинами, когда горе давит и изводит человека в течение большого промежутка времени. Весьма возможно, что после той или другой катастрофы женщина долго еще будет плакаться и причитать в среде своих подруг и знакомых, но это будет причитанье с вытьем без слез, причитанье деланое, а не то горе, которое не дает человеку думать ни о чем другом кроме него самого, этого горя, неотступно идущего за своим клиентом всюду и не дающего ему подчас даже и спать. Только в одном случае сартянка дает кажущуюся волю своим кажущимся чувствам – это при оплакивании покойника. Но и тут, даже, пожалуй, более чем в других случаях, – и рванье на себе волос, и царапанье лица, и самый неистовый, нечеловеческий вой – не более как обычная, бытовая комедия, не проделать которую нельзя так же, как нельзя не поголосить при выходе замуж. Даже и здесь, при оплакивании покойника, никогда почти вы не увидите убитого горем лица и тихих слез; это, впрочем, станет для читателя более понятным ниже, когда он увидит, что здесь родственные узы, в нравственном значении этого слова, если не отсутствуют совсем, то, по крайней мере, очень слабы.

Крайне редко приходилось и приходится видеть туземную женщину плачущей. Прихлопнет ее какая-нибудь беда, придет она советоваться или просить помощи, много-много, если несколько слезинок навернется, зато голосить и выть будет с утра до ночи. Не плачет она и в том случае, когда бьет ее муж; она или голосит без слез и причитает, или ругается; даже самое причитанье и то скорей отзывается озлоблением, досадой, чем слезами.

Одною из наиболее характерных, отличительных черт туземной женщины является болтливость и крайняя общительность, тесно связанная со способностью быстро осваиваться во всякой обстановке и с привычкою называть все своими именами.

Что касается последнего, то все без исключения как части тела, так равно и органические отправления называются большинством их обычно народными именами. Термины же смягченные и по большей части метафорические употребляются лишь в наиболее изысканном обществе, соприкасающемся так или иначе с литературой.

Для сартянки просидеть несколько часов одной, молча, хотя бы и за работой – муки Тантала[427]; это положительно вне ее сил, поэтому, если ее не окружают дети-подростки, с которыми можно переброситься словечком, она поджидает сначала, не придет ли кто ее навестить, и если никто не является, то сама уходит из дому хоть на четверть часа, хоть на пять минут, проведать ближайшую соседку, поболтать с ней и посплетничать. Таким образом, женщина очень редко бывает одна; или у нее сидит кто-либо из знакомых, или она сама уходит из дому. Если она отправляется надолго, то иногда забирает с собой свою работу, гораздо чаще, придя к одной из своих знакомых, она помогает там шить, прясть нитки, очищать и перебивать вату и др. Очень часто с этой последней целью знакомые созываются на посиделки или на помочь. Идут всегда очень охотно, так как, во-первых, такие приглашения делаются по большей части людьми сравнительно состоятельными, а потому всегда можно рассчитывать на угощенье в виде палау, лепешек и чая, а во-вторых, можно досыта наговориться, наслушаться всякой всячины, не исключая и сплетен новейшего приготовления, попеть песни, поколотить в бубен и пр. Раз только соберется несколько женщин, говор почти не умолкает; идут бесконечные рассказы о всех новейших происшествиях вроде свадеб, ссор с мужьями, разводов, похождений с любовниками и пр., разговор идет вперемежку с пословицами, поговорками, прибаутками, а нередко даже со сказками и анекдотами игривого содержания, до которых все без исключения большие охотницы. Умение найтись в разговоре, удачно ответить на вопрос или замечание, заговорить свою собеседницу считается достоинством; к такой женщине относятся с некоторой боязнью, тем более что она обыкновенно никогда не упускает случая осмеять и позлословить, особенно если та, на которую направлены эти насмешки, не найдется ответить тем же[428].

Не раз нам приходилось встречать женщин, поражавших нас уменьем не только складно говорить, но и в высшей степени искусно излагать свои мысли, в смысле уменья вести речь настолько же красиво, насколько и последовательно. В большинстве случаев это жены ханских служилых людей, много видавшие на своем веку и сталкивавшиеся с самыми различными сторонами и явлениями туземной жизни.

Благодаря крайней общительности и привычке не видеть в явлениях своей семейной жизни тайны, которую нужно скрывать, сора, которого не следует выносить из избы, незнакомые, в первый раз видящие друг друга женщины в самом непродолжительном времени, через полтора-два часа, чувствуют себя давно знакомыми. При проявлении взаимной симпатии, одной такой встречи достаточно для того, чтобы они называли друг друга ур-так, приятельница, товарка.

Помимо таких случаев и происшествий, как смерть, поминки, свадьбы, разводы и пр., наиболее излюбленными темами женских разговоров являются: ссоры с мужьями, сообщения о беременности и числе детей, о давности и характере последних менструаций и, наконец, даже о подробностях сожительства с мужьями.

В последнем случае обыкновенно спрашивают: «Давно ли вы совершали омовение?» Говорить на ты не принято даже и между самыми близкими знакомыми как в высших, так равно и в низших слоях общества.

Домашний сор, тщательное припрятывание которого от посторонних взглядов регламентируется русским домостроем, здесь, наоборот, выносится на улицу, и одинаково как женщиной, так и мужчиной. Оттого, несмотря на кажущуюся замкнутость женщины, на скрывание ее от посторонних глаз и хождение под чимбетом и паранджи, жизнь данной семьи не только никогда не является секретом для соседей и знакомых, но, наоборот, вполне известна им во всех не только материальных, но даже и в нравственных подробностях. Очень часто случается, что вслед за оскорблением или побоями, нанесенными мужем, жена кричит: «Вай-дод!» («караул»). Каждый, услыхавший этот крик, не только может, но даже обязан войти во двор и сделать возможное для примирения. Роль примирителя считается священной; примирение враждующих – одно из тех душеспасительных дел, за которые воздается в будущей жизни, а потому от роли этой никто никогда не отказывается[429].

Привычка или, вернее, практика такого оглашения своей семейной жизни является для туземной женщины щитом, хранящим ее от тирании мужа; несмотря на те права, которыми снабжают последнего и религия, и обычное право, тирания мужа здесь, в сущности, гораздо меньше, чем в Европе; здесь он может проявлять ее в том только случае, если материальные условия лишают женщину возможности воспользоваться при надобности ее правом на развод; ниже, ознакомясь с последним, читатель увидит, что в некоторых, по крайней мере, отношениях положение мусульманской женщины лучше, а круг ее личных прав неизмеримо шире, чем у женщины европейских народов. Подробнее мы будем говорить об этом ниже, а теперь вернемся к болтливости туземной женщины, свойственной ей столько же, сколько и любовь злословить, сплетничать и пикироваться, развитая в ней, женщине, несравненно более, чем в мужчине.

Гостья, считающая себя по общественному положению выше хозяйки, никогда не стесняется сделать ей то или другое замечание относительно чистоты в комнате и пр.; в большинстве случаев говорится это, конечно, намеками, но с очевидным желанием кольнуть, и кольнуть как можно больнее. Если в обществе окажется деревенская баба и злоязычная горожанка, то первая обыкновенно бывает в буквальном смысле слова заклевана. При ней начнутся рассказы о том, как грязно живут в кишлаках, как редко там едят палау, как неизящно выражаются и т. д.

Отсюда и вследствие врожденной у туземной женщины вспыльчивости ссоры происходят на каждом шагу, а изредка случается даже, что ссора, начавшаяся пикировкой и препирательством, кончается чуть не дракой. Что же касается до обещания поколотить ту или другую из недавних приятельниц или произвести некоторые изменения в ее прическе, то это случается слышать даже более чем часто.

Насколько сартянка любит пикироваться, злословить и сплетничать, настолько же, если не больше, она боится насмешек и пересудов. Отнюдь не скрывая обстоятельств своей домашней жизни и своих отношений как к мужу, так равно и к другим членам своей семьи, она всегда избегает говорить о себе лично, боясь чем-либо себя скомпрометировать. Известная любительница веселой жизни и всяческих похождений, держащая себя с мужчинами более чем развязно, при женщинах корчит из себя такую святошу, заподозрить которую решится не всякий, даже и многоопытный человек. Передавая вам всевозможные интимные похождения ее знакомых и приятельниц, она ни за что не скажет о себе самой, ни за что не признается даже и подруге в том, что имеет любовника. И если вы захотите навести справки об ее собственном поведении, вы необходимо должны будете обратиться к одной из ее приятельниц.

Лгут, льстят и преувеличивают так часто и по столь разнообразным поводам, что мало-помалу получаешь привычку никому не верить на слово или, по крайней мере, относиться ко всем сообщениям с крайней осторожностью.

Совершенно такими же наклонностями отличается и сарт. Прошлое приучило его говорить правду тогда только, когда он вполне уверен, что правда эта ему будет выгодна; в противном случае, даже если бы это было сомнение только, при котором далеко еще неизвестно, может ли или не может это быть выгодным или хотя бы безразличным, он или уклоняется от ответа, или врет и, конечно, не всегда удачно. В 1879 году администрации понадобились зачем-то сведения о числе низших туземных школ и учащихся. Мы жили в то время в кишлаке, жили совсем по-сартовски, а потому пользовались большим сравнительно доверием своих односельчан. Получив приказ о доставлении сказанных сведений, волостной управитель приходит к нам и убедительно просит нас, как знакомых с русскими порядками, посоветовать, как ему быть: показать ли в своем рапорте число школ и учащихся в волости большим или меньшим действительного. Он не знает, зачем требуются эти сведения, и этого уже довольно для того, чтобы не допустить и мысли о доставлении куда следует истинных цифр.

Приведем еще пример. Разодрались два сарта; разодрались, конечно, не â la russe[430], т. е. без вышибания зубов, без сворачивания скул и другого членовредительства, а чинно, по-сартовски. Драка эта происходила приблизительно так: сначала оба из-за чего-то поругались, причем один упомянул о матери; другой не спустил и к матери присовокупил дочь; после этого досталось всем, и отцу, и деду, и могиле прадеда и опять матери, и, наконец, чалме и тюбетейке; тогда, придя в заправский азарт, они схватили друг друга за ворота, стали кричать еще громче, порвали рубахи и менее увертливый получил две плюхи, на память о которых остался синяк под глазом и царапина на левой щеке. Поплатившись целостью рубахи, получив синяк и царапину на щеке, сарт считает себя не только побежденным, но даже и изобиженным. Он кричит: «Вай-дод» («караул»). Около дерущихся собирается толпа; лишь очень немногие подзадоривают; большинство стремится к умиротворению.

Освободившись от противника, успевшего дать ему на прощанье еще и подзатыльник, побежденный начинает выть, иногда совершенно по-бабьи, и просить присутствующих быть свидетелями оказанной ему несправедливости. Учуяв кровь, он размазывает ее по лицу, иногда нарочно расковыривает царапину, дабы добыть оттуда несколько лишних капель, необходимых ему для надлежащего татуирования, искусственно приводит свое одеяние в возможно безобразный вид и тогда только, найдя, что он вполне достаточно замаскировался, отправляется к начальству искать правосудия. Через полчаса на базаре рассказывают, что в такой-то улице происходила страшная драка – «джуда уруш булды!» (Считаем нужным заметить, что драки, подобные вышеописанной, в общем далеко не частые, происходят только среди простонародья. Мало-мальски благовоспитанный сарт держит себя в высшей степени чинно и ни на улице, ни в обществе никогда не компрометирует себя даже такими поступками, как излишне скорая ходьба или езда, излишне громкий разговор, пение, свист и пр.).

Сидит несколько приятельниц. Одна, наиболее бойкая, начинает повествовать, как ее на днях бил муж. «„Играй, – говорит, – на дутаре”. А я говорю: „Не стану“. – „Играй!“ – „Не стану“. – „Играй, а то отлуплю“. – „Не стану“. Как начал он меня лупить нагайкой; уж он бил, бил, а я все молчу; потом к столбу привязал; опять бить начал, а я опять молчу. Вся спина в синяках – вот хоть посмотрите». Смотрят – никаких синяков там нет. «Так ведь он меня бил-то две недели тому назад, теперь уж синяки прошли; а тогда страсть что такое было; вся спина синяя; смотреть страшно!»

Хвастаются разнообразными способами: и воображаемым стоицизмом в отношении воображаемых же побоев, и воображаемой близостью с людьми, считающимися почему-либо влиятельными, и всевозможными искусствами, не исключая и кулинарного. Так, например, недавно, почти на днях, одна сартянка хвасталась при нас тем, что может сварить три разных кушанья, не снимая котла с очага и моя его после приготовления каждого кушанья тут же, на очаге, при помощи половника.

Хвастаются и нарядами, и благосостоянием, и положением, занимаемым мужьями, и проч. Словом, в этом отношении никто не может упрекнуть сартянку в том, что ей далеко до других женщин. Лета свои сартянка скрывает, так же как и последние, очень тщательно. Часто случается, что через пять-шесть лет после выхода ее замуж в четырнадцатилетнем возрасте, ей оказывается шестнадцать, много – семнадцать лет.

Попрошайничество и вороватость очень развиты в низших, бедных классах туземного населения, причем вторая распространена гораздо более первой, ибо название попрошайки, гадай, считается зазорным, а уличить в воровстве не всегда легко. Попрошайничают лишь у людей состоятельных, а воруют более или менее безразлично. Следует, впрочем, заметить, что такое женское воровство по большей части мелкое и производится лишь на домах. На базаре вы очень часто можете видеть открытую лавку с разложенными товарами и без хозяина, отлучившегося куда-либо по делу. Из сартов никто ничего не тронет. Это привычка, оставшаяся от ханских времен, когда ворам и воровкам отрубали руку. Мелкие же воровства на дому, где воровать гораздо удобнее, очень нередки. Часто воруют даже и у тех, кто охотно дал бы украденное, если бы его попросили. Случаи этого рода происходили и с нами не один раз.

Так, несколько лет тому назад одна женщина, пользовавшаяся в течение долгого времени нашей помощью, приехала из кишлака, вероятно, за помощью же, но прежде чем обратиться с просьбой, она воспользовалась нашим отсутствием из комнаты и направилась к письменному столу, из которого незадолго перед тем при ней же вынимали деньги. Случайно один из нас помешал ей, не подав, впрочем, виду, что заметил ее намерение. Она ничуть не сконфузилась, отправилась на кухню, выждала, когда в ней никого не осталось, набрала в мешок разной провизии, но и тут была застигнута прислугой.

Когда мы жили в кишлаке, у нас очень часто пропадала мелкая посуда, сбруя, хлеб, лоскуты материй и пр.

Нигде, впрочем, воровство не развито между женщинами так, как у киргизов. Осенью, во время приготовления кошем (их валяют здесь женщины) в зажиточных киргизских семьях принято сзывать всех аульных баб и делать кошмы помочью. В этом случае два или три члена данной семьи находятся неотлучно при женщинах, наблюдая за целостью шерсти. Но и такое окарауливанье не всегда помогает; каждая проворная баба успевает запрятать в свои широкие сверху штаны несколько комков шерсти и унести ее в штанах же домой.

Такого же рода отношения наблюдаются у бедных классов к долгам и другим обязательствам. В то самое время, как большая часть туземной торговли совершается в кредит, причем никогда почти не приходится слышать о мошенничестве, грошовые сделки и долги, особенно городского населения, нередко бывают поводами не только к ссорам и дракам вроде вышеизложенной, но даже и продолжительным тяжбам, затягивающимся иногда очень подолгу, вследствие скрывательства должников. Скрывательства эти, являющие собою прямое последствие былых, ханских времен, когда каждое отдельное бекство было отдельным же вассальным государством, соваться в которое зря, без заступничества своего бека или надлежащего поклона беку тамошнему, было далеко небезопасно, скрывательства эти, говорим мы, иногда бывают в высшей степени комичными.

Заимодавец-простолюдин, неохотно обращающийся к посредству суда и администрации, считает своего должника совершенно неуловимым даже и в том случае, если он скрывается от него где-нибудь за 20–30 верст, съездить куда сам он не имеет времени. Он тогда только признает должника попавшимся в свои руки, когда встретится с ним лицом к лицу. «Никогда не могу его встретить», – жалуется он своим знакомым. Но вот наконец он случайно поймал его на базаре; он хватает своего должника непременно за полу халата; скрутив оную наподобие того, как выжимают мокрое белье, и крепко ухватив обеими руками, кредитор предлагает или немедленно же уплатить долг, или отправиться к начальству. Если должнику и удается удрать, сбросив с себя быстрым телодвижением верхний, неподпоясанный халат, то последний все-таки останется в руках кредитора; часть долга, как-никак, будет, следовательно, уплачена, а окончательная ликвидация дела, само собою, откладывается до будущей подобной же встречи.

Приходит к нам женщина из другого кишлака и просит дать ей четыре рубля; получает деньги и уходит, обещая возвратить взятое или деньгами же, или маслом через шесть месяцев; не является она целый год. Наконец в один прекрасный день приходит, и, конечно, с пустыми руами. «Ас-селям алейкюм!» – «Алейкюм ас-селям!» – «Как живете-можете? Здоровы ли? Детки здоровы ли? Выросли ли?» – «Слава Богу». Гостье подаются лепешки, чай. Долго идут разговоры об урожае, о погоде, о новостях, о предстоящей у соседей свадьбе и пр. Собирается гостья уходить: «А ведь деньги-то ваши я не принесла, не раздобыла. Вы дайте мне еще два рубля – на будущий год я вам уж все зараз отдам».

Выше, говоря о жилище, мы упоминали уже о том, что как двор, так и комнаты, в особенности наружные, содержатся у сартов опрятно. Однако же опрятность эта, как и везде, в богатых семьях больше, чем в бедных, и в городах больше, чем в кишлаках. То же почти следует сказать и о содержании посуды, утвари и одеял. Посуда вымыта (досуха ее почти никогда не вытирают, оставляя сохнуть самое по себе) и расставлена в нишах; котел накрыт крышкой; одеяла, хотя и вшивые, тщательно свернуты и сложены поверх сундука. Пол комнаты, так же как и двор, ежедневно метется, а последний летом, кроме того, еще и поливается водой. Пища, особенно в городах, приготовляется тоже довольно опрятно. Дотрагиваться до продуктов во время приготовления пищи, равно как и есть последнюю немытыми руками, считается грехом. Перед приготовлением кушанья вся нужная для этого посуда опять-таки моется. Также тщательно промывается рис и другое зерно.

В кишлаках, впрочем, приходилось иногда видеть, как раскатанные, но не испеченные еще лепешки за неимением лишнего дастархана раскладывались на носильном халате, вывороченном наизнанку, чего в городах встречать не приходилось. Таким образом, внешняя, так сказать, опрятность сартянки, по крайней мере городской, может еще считаться до некоторой степени удовлетворительной. Совсем иное приходится сказать о личной ее чистоплотности.

В баню, и то только в городах, ходят одни лишь мужчины. Ходить туда женщинам считается неприличным, а потому бани посещаются здесь из женщин или дамами легкого поведения, или же туземными еврейками, у которых принято бывать здесь, кажется, по пятницам вечером.

Однако же и из мужчин в бани ходят далеко не все, а наибольшее число посетителей бывает на рассвете в пятницу, т. е. после обычных здесь супружеских четвергов.

Религия запрещает мусульманину видеть не только чужие, но по возможности даже и свои аврэт, части тела между поясом и коленами.

Оттого в банях моются или в штанах, или в полотенцах, повязываемых на ягодицы и бедра. Это же постановление служит одною из главнейших причин того, что туземные мужчины и женщины, даже и летом, купаются очень редко.

Вместе с тем в то самое время, как аврэт тщательно скрываются и мужчиной и женщиной от всех вообще взоров, первый не стесняясь работает в одних только штанах, а вторые не считают неприличным кормить грудью ребенка при тех мужчинах, которым не запрещается вход в ичкари.

В массе туземного населения отношения к религии ничем, в сущности, не отличаются от тех, которые наблюдаются и у других народов. К религии прежде всего относятся, как к обычаю, неисполнение которого преследуется общественным мнением, а страх последнего очень развит в сарте, по крайней мере, гораздо больше, чем страх кары небесной.

Дела и поступки разделяются на дурные, грехи (гуннах), подлежащие расправе в геенне огненной, и добрые (саваб), за которые будет вознаграждение. Как те, так и другие, вписываются двумя ангелами в книгу живота. Замечательно, что, несмотря на полную уверенность в существовании и ангелов, и книги, – и сарт, и сартянка об геенне помышляют сравнительно очень редко. Гораздо чаще оба думают о том, нельзя ли инить какой-нибудь такой саваб, совершение которого было бы и нетрудно, а главным образом недорого. Рассыпать зерно на землю грех; а подобрать его – саваб и даже очень большой. Поэтому никто никогда не упустит случая совершить столь душеспасительное дело, да еще совершивши его, сотворит краткую молитву, дабы дело было верней. Таких савабов много, так много, что и не перечтешь: голову мыть по пятницам – саваб; подобрать с земли крошки хлеба – саваб; примирить ссорящихся – саваб; нищему подать – тоже саваб, и так без конца. Очень возможно, что одно обилие савабов и легкость их выполнения уже сами по себе служат до некоторой степени стимулом успокоения сердец по части страха геенны огненной. Иногда для совершения возможно большего саваба составляется компания на акциях.

Так, например, однажды пожилой сарт, вероятно нуждавшийся в пополнении некоторых пробелов своей книги живота, обратился к нам с таким предложением: «Давайте, – говорит, – сообща мечеть выстроим. Вы деньги пожертвуйте, а я работами буду распоряжаться; савабга тинк шерик буламыз» (в савабе будем иметь равные паи). Совершенно как бы коммерческое предприятие какое!

За подобными отношениями к религии непосредственно следует, между прочим, конечно, и суеверие, ибо последнее всегда и везде было верным спутником религии при известных отношениях к ней человека.

Верят почти во все то же, во что верит и русский мужик. Кроме дьявола (шайтан), антихриста (даджаль[431]), добрых и злых духов (парии и див), верят в существование домового-албасты, которого представляют себе в виде растрепанной, косматой старухи, верят и в аджина – нечто среднее между домовым и ведьмой, которая рисуется воображению сарта в образе женщины громадного роста, с косматыми желтыми волосами, портящей людей и наводящей на них, между прочим, и падучую болезнь; уверяют, что аджина может изменить свой внешний вид. Так, например, один сарт говорил нам, что видел аджину в виде огонька, бежавшего по улице. Верят в существование ялмагыз-кампыр – нечто вроде нашей бабы-яги, по поводу которой имеется сказка того же приблизительно содержания, что и у нас (кампыр – старуха). Этим же именем (ялмагыз-кампыр) называют и ворчуний-старух, а название аджина, или албасты, преподносят женщинам, не пригладившим надлежащим образом своих волос. Верят в то, что если качать пустой бишик (колыбель), то ребенок, которому он принадлежит, умрет. Калоши должны стоять непременно около двери, а не то враги хозяина дома размножатся и одолеют его.

Верят в дурной глаз, а потому никому не показывают новорожденного ребенка. Верят в то, что неизбежно должен ослепнуть человек, употребляющий в известных случаях не комочек глины, как это рекомендует религия, а бумагу, тот священный предмет, которому никогда не дают даже валяться на земле, ибо на ней, бумаге, пишется Коран и другие священные книги. Верований этих так много, что есть возможность допустить постоянную фабрикацию их даже и до сего времени.

Попутно с верою в духов и предзнаменования верят также и в колдовство, знахарство и гаданье. Боится жена, чтобы не разлюбил ее муж; идет она к специалисту-мулле и за некоторое вознаграждение (иногда, однако же, до 4 р.) получает от него тумар, бумажку, исписанную приличествующей молитвой или стихом из Корана. Бумажка складывается треугольничком, обшивается в шелковую материю и прицепляется в виде такого амулета к плечу рубахи или халата. У одного знакомого нам сарта было две жены. Вражда между ними была страшная. Однажды младшая жена повествует нам такую историю: «Кундаши-то моя, подлая, чуть-чуть меня не извела!» – «Как-так?» – «Да так. Стала я болеть, стала чахнуть. Раскопала я в своей комнате землю под очагом, ан там чашка опрокинутая, а под ней лягушка, да сала перетопленного кусочек. Это она сделала. Как только сало растаяло бы, так бы и я кончилась, извелась бы. Так бы тоской и извелась».

Кажется женщине, что муж к ней охладел. Идет она к мулле и просит его сделать наговор на хлеб, на урюк, на воду или что-либо другое съедобное и дает это съесть, или выпить мужу так, чтобы он не знал. Такой наговор называется исытма (горящий, привораживающий); наговор обратного свойства – саутма (охлаждающий, отвораживающий).

Наговорами занимаются по большей части грамотные мужчины; но кроме своих же, сартовских, мулл не меньшей славой пользуется евреи и цыгане. (Между прочим, сумасшествие мужчины в большинстве случаев приписывается тому, что жена, по злобе, накормила его ослиным мозгом. Поверье это – одно из наиболее распространенных). Гадают же, наоборот, почти исключительно женщины. Ворожеи подразделяются на два разряда: 1) палвун, или пальбин, простых ворожей, и 2) пари-хан – предсказательниц, вступивших в общение с духами (пари). Титул пари-хан такая ворожея получает только, когда она сподобится воочию увидеть аджину.

Служил у нас сарт; скуп был страшно, а потому у него шли постоянные препирательства с женою из-за выдачи ее содержания. Однажды приходит он из дому в необыкновенно хорошем настроении. «Чему это радуешься?» – «Ах, таксыр (господин), такой со мной случай произошел, такой случай…» – «Что такое?» – «Жена-то ведь у меня пари-хан стала! Я, надо вам сказать, давно уже замечал, что с ней что-то не так; спрашивал ее, молчит. Наконец-то сегодня открылась. Пари-хан, говорит, я теперь стала: и аджину, говорит, видела, и другие, говорит, видения мне во сне представлялись. Я, говорит, теперь гадать буду. Что же, говорю, гадай; сама себе хлеб зарабатывать будешь, и ссор у нас с тобой не будет. Так я этому рад, так рад…»

Однако же вновь явленная пари-хан оказалась, должно быть, несостоятельной, ибо в самом непродолжительном времени возвратилась в лоно простых смертных, а вместе с тем начались и прежние перебранки насчет содержания.

Иногда ворожея занимается и лечением. Им, впрочем, занимаются буквально все, кому только есть досуг и кто склонен ко врачеванию недугов ближнего. А и врачуют же! Раз около Наная взрослую девушку, дочь одного богатого купца, так уврачевали, что она на другой же день Богу душу отдала.

Врачевать ее взялась какая-то женщина, не помним уже, от какого именно недуга. Дала она ей чего-то, должно быть, очень сердитого, ибо у несчастной немедленно же разъело всю полость рта, а по всей вероятности, и пищевод. Чего, чего только не принимают. Забеременеет женщина в отсутствие своего мужа. Хочется ей произвести искусственный аbortus. Посоветуют ей принимать раствор медного или железного купороса. Летит на базар, покупает купорос и пьет. Через несколько дней другая приятельница уверит ее, что квасцы действеннее, – начинает квасцы пить. Потом фуксин присоветуют, и фуксина попробует. Одной такой сказал кто-то, что нет лучше, как в день по бутылке русской водки выпивать. Чуть-чуть бедняга не опилась. Этакое легкомысленное доверие проявляют! И не думайте, что проявляют его одни лишь женщины. О, нет! Мужчины в этом отношении ровно ничем от них не отличаются. Безусловно верно то, что, при желании, смело можно отравить всех сартов по одному, стоит только взяться за это дело с умом.

Мы могли бы доказать это целым рядом очень интересных фактов, но, к сожалению, большинство их, и, как на грех, наиболее яркие, очень уж неудобны для напечатания. Сообщим один. Приходит сарт к доктору и ломаным русским языком просит у него лекарства, именуемого, по его словам, «шампанскай-мох». Доктор долго не понимает, что такое от него требуют. Наконец объясняется дело тем, что сарт просит шпанской мушки! для приема ее внутрь, так как жена его еще очень молода, а он уже не пользуется особенным обилием сил. По расследовании оказалось,

! Шпанский – от нем. Spanisch – испанский. Шпанская мушка, или шпанка ясеневая (лат. Lytta vesicatoria), – вид массовых жесткокрылых из семейства жуков-нарывников. Распространен в южных и центральных районах европейской части России, Украины и в Казахстане. «Шпанской мушкой» называют и само насекомое, и различные препараты, изготовленные из него – порошки, настойки, мази. Жук выделяет секрет кантаридин – вещество, сильно раздражающее животные ткани и образующее волдыри. Препараты на его основе до XX в. широко использовались для повышения потенции, хотя даже в малых дозах оказывали отрицательное воздействие на почки, печень, желудочно-кишечный тракт и на центральную нервную систему. Порошок из «шпанской мушки» – один из самых древних и распространенных афродизиаков (веществ, стимулирующих половое влечение и половую активность). – Примеч. сост. что во время оно, в том же городе был русский фельдшер, промышлявший тогда продажею этого медикамента для тех же целей и с очень большим, по-видимому, успехом.

Выше мы сказали, что масса туземного населения относится к религии, как к обычаю, неисполнение которого преследуется общественным мнением, и что страх последнего развит в сарте в громадной степени. С еще большим страхом сарт относился прежде к палке кази-раиса, которая являлась тогда и хранительницей благочестия, и регулятором общественного мнения.

Раз только волшебная палка упразднилась – упразднилось и самое волшебство; в общественном мнении стало проявляться нечто вроде разногласия, разногласия немого, никем, в сущности, не высказываемого, но тем не менее вполне реально существующего, ибо настолько мало говорилось обо всем этом в среде народа, настолько же много стало делаться им самим такого, о чем прежде он и думать не смел. Благочестие поколебалось; в первое время этих колебаний амплитуды их возрастали в громадной степени, а затем мало-помалу установились сами собой и в настоящее время представляются уже движением более или менее равномерным.

В четверг упразднилась палка, на другой же день, в пятницу, из трех жен сарта две ушли в дом терпимости, предполагая, что там времяпрепровождение их будет много занимательнее. Он напился, но так, однако же, что этого никто не видел.

В следующую пятницу он был чем-то занят и не пошел в мечеть на соборный джума-намаз. На другой день его устыдили. Две пятницы он являлся в мечеть, чувствуя не то угрызения совести, не то боязнь преследований со стороны общественного мнения. На третью пятницу опять не пошел. Стали было его попрекать в нечестии, но он был почему-то в сердцах и, набравшись храбрости, взял да сам облаял всех приставших к нему с поминовением родителей, а вдобавок пообещал отлупить того, кто полезет к нему с наставлениями на предбудущее время. Приставать к нему, разумеется, больше не стали, а он и совсем перестал ходить в мечеть. Пример оказался заразительным, и некоторые из пристававших к нему еще так недавно тоже решили, что, при их роде занятий, не всегда удобно бросать работу, заслышав призыв азанчи. В первый же праздник Рамазан он напился открыто и кого-то побил. Его заперли в кутузку. Выйдя оттуда, он опять напился и начал было, что называется, заливать, но так как он все ж таки сарт, а потому наравне со всеми прочими из своих соотечественников и скуповат, и в высшей степени расчетлив, то вскоре остепенился. Ужаснувшись своих беззаконий, а главным образом числа пропитых им рублей (10 р. 34 к.), он, забрав с собой блюдо палау и 40 к. денег, отправился к ишану, выложил перед ним свое приношение, покаялся и сделался мюридом, по какой причине в течение 2–3 месяцев, пока ему это не надоело, в свободное от занятий время склонял голову на левый бок и вполголоса произносил: «Алла! Алла! Алла!» Иногда вместе с тяжелым вздохом у него вырывалось: «Я, Худа»! («О, Боже!»), или: «Я, Керим!» («О, Милостивый»). Тем временем одна из жен вернулась; вернувшись сказала: «тоуба кылдым» («каюсь»), немного повыла, долго причитала над теми притеснениями, которые видела в месте злачном и принялась затем чинно прясть нитки, тоже, как и муж, вздыхая и произнося: «Я, Худа! Я, паляк!» («О Боже! О небо!»).

Через несколько времени благочестие опять надоело. Прежде всего перестали вздыхать и произносить восклицания. Затем муж стал отлынивать от мечети, а возвратившаяся беглянка завела себе любовника, в чем ей помогла другая жена, ее кундаши, которая с мужем жила в ладу и которой обстоятельство это, по весьма понятным причинам, было на руку. И этих-то людей называют фанатиками! Уж если имеется необходимость в чем-либо непременно обвинить их, так обвиняли бы в том, что все те явления, о которых обвинители знают главным образом понаслышке, суть результаты не приверженности к слову и догматам религии, а тьмы незнания, привычки жить так, как жили деды, неуменья считать даже и по пальцам и истекающей отсюда же привычки бояться всего нового, могущего расстроить дурное ли, хорошее ли, но имеющееся и не дать взамен его ничего путного.

Однако же мы уклонились несколько в сторону. Уклонились мы с того самого места, где сказали, что со времени упразднения палочной расправы кази-раиса, наблюдавшего за точным исполнением обрядов религии, в массу населения все более и более стал проникать религиозный индифферентизм.

У мусульман женщина не посещает мечети; моленья она совершает у себя на дому и всегда имеет много таких причин, пользуясь которыми смело может уклоняться от исполнения этого обряда. Так, например, грехом считается молиться в платье, или белье, обмоченном ребенком, а также во время менструации. Оттого ее отношения к религии с давних пор были очень шаткими. Наблюдать за нею всегда было гораздо труднее, чем за мужчиною, а потому с давних же пор вошло в обычай смотреть сквозь пальцы на то, что за исключением грамотных, в общем немногочисленных, намаз совершается одними лишь старухами, да и то далеко не всеми. По той же причине и омовения, совершение которых предписано религией перед молитвою, тоже, как и самые моления, совершаются мужчиною чаще, чем женщиной, причем нередко приходится видеть, как, второпях или не желая почему-либо снимать обуви для уставного омовения ног до щиколоток, последнее заменяется символическим обрызгиванием ичигов, или сапогов. Одна бедная сартянка рассуждала при нас таким образом: «Если бы, – говорит, – я была богатой, я бы ничего не делала, молилась бы Богу, сидела бы да прославляла имя Божие. Теперь мне молиться некогда: работы у меня много; да и что молиться, когда Бог ничего мне не дал!»

Надумав совершить намаз, женщина предварительно моет лицо, руки до локтя и ноги до щиколоток. (Чаще других совершаются намазы: утренний и предпоследний – намаз-ахшам). Затем она надвигает платок на лоб так, чтобы не было видно волос, и концы платка распускает спереди. (Мужчина молится в чалме, конец которой, около ½ аршина, спускается на левое плечо. Чалмы здесь преимущественно белые). Приведя платье в порядок, дабы предстать пред лицо Аллаха в приличном виде, молящаяся расстилает на полу, поверх кошем (или ковров), или чистый маленький коврик, или специально для этой цели имеющийся джай-намаз[432], коврик же из толстой бумажной материи светло-желтого цвета, или большой платок, или, наконец, халат и обращается лицом к кыбле (св. мечети) и вполголоса произносит молитвы, сопровождая их наклонениями туловища, земными поклонами, поворотами головы и другими символическими движениями.

В солидных и набожных семьях, в то время как в комнате кто-либо из присутствующих совершает намаз, обыкновенно или водворяется молчание, или же все говорят тихо, вполголоса. Но в большинстве случаев совершение намаза одною из присутствующих отнюдь не мешает прочим, не только громко разговаривать, но даже и хохотать. Говор этот умолкает лишь в последний момент намаза, когда молящаяся (или молящийся), отерев лицо руками, обращается к присутствующим с приветствием: «Селям-алейкюм».

О посте мы говорили уже выше. Из других обрядов религии с наибольшею охотой женщина исполняет поездки на богомолье, хождение на могилы родственников, оплакивание покойников, празднование Курбана и Рамазана и пр., словом все то, что настолько же может быть названо религиозным обрядом, насколько и развлечением, которые здесь далеко не разнообразны и до которых, как мы уже видели выше, сартянка, даже и пожилая, всегда очень большая охотница.

Местами богомолий являются главным образом мазары, могилы людей, считающихся почему-либо святыми. Иногда под именем мазара разумеется также место, освященное какими бо происшествием. В этом случае имеющиеся здесь деревья тоже считаются священными, не рубятся, а на сучья их каждым посетителем такого мазара, навешиваются лоскуты, тряпки, нитки и пр. В Араване, кишлаке Маргеланского уезда, есть мазар и иного свойства. На поверхности одной из граней небольшой скалы, находящейся поблизости от кишлака, имеется изображение, напоминающее собою фигуру всадника в миниатюре. Из-под скалы бьет ключ, а над ним на 3/4 или ½ аршина в той же скале виднеется небольшое, совершенно отшлифованное углубление, в которое можно вложить часть человеческой головы. Сарты веруют, что изображение всадника есть тень халифа Али, случайно упавшая на скалу, и что посещение этого мазара помогает от головных болей. Больные вкладывают свои головы в углубление, имеющееся в скале несколько выше того места, откуда бьет ключ.

Мазаров очень много; большинство наиболее чтимых находится в горах или предгорьях Ферганы, почему для посещения их избираются обыкновенно май, июнь или июль месяцы, когда в горах наступает лучшее время года, а подножный корм еще не совсем стравлен.

Все мазары обладают более или менее различными свойствами. Так, напр., посещение Араванского мазара помогает от головных болей, а посещение мазара, находящегося в Канибадаме и носящего название кук-юталь-мазар, считается наиболее верным средством от чахотки и коклюша (кук-юталь – коклюш и чахотка). В Наманганском уезде особенно чтимых мазаров – два: Падша-ата и Бава-ата; оба они находятся в горах и довольно высоко: наибольшее число богомольцев, пеших и конных, тянущихся сюда целыми караванами, приходит в июне месяце. Про оба эти мазара сарты говорят так: «Хочешь молиться о богатстве, иди на мазар Падша-ата; молиться о рождении ребенка – иди на мазар Бава-ата».

Из мазаров, известных не только в Фергане, но и далеко за ее пределами, следует упомянуть о мазаре Тахт-и-Сулейман (трон Соломона), находящемся на вершине горы того же имени, около города Оша[433].

Отправляясь на богомолье, мало-мальски состоятельные люди берут с собою туда же жертвенного барана или козла. Если дорога это позволяет, то женщины и дети едут на арбах. Набожные идут часть пути пешком, гоня перед собою барана или козла. Придя на мазар и совершив там моление, режут приведенное сюда жертвенное животное; шкура и часть мяса отдается шейхам данного мазара, из рода в род пользующимся правом получения всех вообще приношений, делаемых богомольцами, а другая часть съедается здесь же, на мазаре, самими последними. (Такое жертвоприношение называется худаи – божеское). Иногда, если предполагается посещение одного из ближайших мазаров, вместо заклания барана, или козла, ограничиваются одним лишь приготовлением на мазаре какой-либо пищи, принятие которой здесь же считается душеспасительным (саваб).

Нередки случаи, когда на такие ближайшие по расстоянию мазары женщины ездят без мужей. Пять-шесть баб составляют компанию, забирают припасы, нанимают сообща арбу и отправляются.

Говоря о мусульманской религии и ее житейском значении, мы сказали уже между прочим и о том уровне, на котором стоит развитие или, вернее, сумма знаний, обладаемых туземным обществом. Потому здесь, говоря о знаниях женщины, мы считаем возможным ограничиться тем лишь замечанием, что в общем круг ее знаний гораздо уже, чем у мужчины. Грамотных женщин, обыкновенно с трудом разбирающих небольшое число книг, написанных на тюркском языке, и с трудом же могущих написать какое-нибудь простенькое письмо, немного. Чрезвычайно редкими исключениями являются женщины, знакомые с богословием и правом, к которым в этом случае обращаются (обыкновенно женщины же) с вопросами и за советами так же, как обращаются с этим к улемам-мужчинам, и относятся к ним с громадным уважением. Ничто не возвышает здесь человека в глазах других людей и даже целого общества так, как знание, начитанность и богатство.

Благодаря безграмотности большинства женщин, нередки случаи, когда письма заменяются ими разными символическими предметами. Так, напр., женщина, соскучившаяся о муже, посылает ему белье, в которое завертывает немножко соломы и кусочек угля. Этим она говорит, что в отсутствие своего сожителя от тоски пожелтела, как солома, и почернела, как уголь. Желая дать знать о покойнике, посылают синюю нитку. (Синий – цвет траура).

Особенно малыми знаниями отличается женщина деревенская, кишлачная. Там нередки случаи, когда она умеет считать лишь до ста, и то не всегда правильно, говоря, напр., вместо сорока (кырк) – два раза двадцать (ики-игирма), и пр. Большая часть кишлачных женщин не знает счета денег, не знает, сколько тенге в тилле, чек в тенге, или копеек в рубле, и в большинстве случаев не имеет никакого понятия об единицах веса и числе месяцев в году. Одна женщина в Нанае при нас говорила, что ее ребенку нет еще года, что ему всего только 17 месяцев.

Все же как городские и кишлачные женщины, так равно и большинство мужчин имеют крайне запутанные представления об исчислении времени. У мусульман времяисчисление лунное, причем большинство под именем месяца разумеет не известное число дней, а факт, так сказать, появления луны. Поясним примером. Родится ребенок в конце луны. Нарождается и кончается вторая луна; затем нарождается третья; проходит со дня рождения ребенка счетом, положим, 45 дней. По истечении их мать и отец ребенка говорят, что ему три месяца, ибо со дня его рождения они видели три луны. Очень нередко приходится слышать, что такая-то ходит беременной вот уже одинадцать месяцев. Так же считают и лета, причем кроме вышеизложенной путаницы, по достижении ребенком, напр., пяти лет, не говорят, что ему пошел шестой год, а говорят: ему шесть лет.

Мы упоминали уже и о том, что нравственная сторона родственных связей между туземцами в общем очень слаба; при этом замечается, что в большинстве слоев туземного общества родители любят своих детей несравненно больше, чем дети родителей, а из разных детей большею любовью пользуются малолетние. Особенно душевное отношение к детям мы встречаем в бедных классах, где нередко приходилось видеть случаи такого баловства детей, в результате которого последние окончательно, как говорится, отбиваются от рук. Замечательно, что наиболее резкие примеры такого баловства и всевозможных поблажек детям всегда встречались в наиболее бедных кишлачных семьях. Нередко приходилось видеть, как мать долго упрашивает сына или дочь принести со двора дров, воды или чего-нибудь подобного; те не только не соглашаются, но даже делают вид, что не слышат ее слов. Тогда она бросается на них с кулаками, а они, ловко увернувшись от нее, выскакивают на улицу и все-таки не исполняют ее просьбы или требования. Жившая у нас девочка лет 13 была очень дружна со своей матерью, женщиной лет 35; затем, когда девочка стала подрастать, мать вполне подпала под ее влияние, никогда ей ни в чем не прекословила, обращалась с дочерью так, как бы считала ее выше себя и нередко получала даже от последней выговоры и наставления. Все сказанное служит между прочим причиною того, что в бедных семьях дети, в особенности девочки, сравнительно очень поздно начинают помогать родителям в их домашних, полевых и других работах. В Нанае мы знали очень бедную семью, где даже девочка, лет 12, ровно ничего не делала, а сын здоровый, краснощекий парень, донельзя избалованный матерью, начал помогать старику отцу только по достижении 17-18-летнего возраста, да и то на каждом шагу отговаривался всевозможными воображаемыми болестями. По поводу баловства детей бедным людом от самих же бедняков нам не раз приходилось слышать рассуждения такого рода. У богатых людей, говорили нам, есть земли, сады, лошади, бараны; они все это холят и любят не меньше своих семей, а бедняку остаются одни только дети, на которых он и сосредоточивает свои привязанности.

Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что в городах дети приучаются к труду раньше, чем в кишлаках, а у достаточного населения раньше, чем у бедного, причем везде дети с матерью живут гораздо дружнее, чем с отцом, а почтение к родителям, всегда лишь наружное и встречающееся лишь в более или менее зажиточных семьях и тех, где все домашние распорядки ведутся мужем, а не женой, ограничивается лишь тем временем, в продолжение которого дети находятся под родительским кровом. (С отцом дети всегда говорят на вы; с матерью иногда говорят и на ты, но сравнительно редко, и то больше – в кишлаках).

Выйдя замуж, женщина продолжает видеться только с матерью; отца она видит или очень редко, или даже и совсем прекращает с ним какие бы то ни было сношения.

Родителям замужней женщины некоторое наружное почтение отдается в том только случае, если они зажиточны. При обратном условии мать-вдова очень часто делается работницей своей замужней дочери, живет у нее на правах прислуги, исполняет все черные домашние работы и в вознаграждение за труды получает старое, поношенное платье и обувь своей дочери, вышедшей замуж за зажиточного человека. Раз мы видели такую сцену. Мать, жившая у замужней дочери, что называется, из милости, не угодила последней, неладно приготовив какое-то кушанье. Дочь позвала ее, при нас же выругала старуху и заставила ее готовить снова. Несмотря на подобную обстановку, очень нередки случаи, когда такая мать не оставляет своей дочери до самой смерти. Куда она пойдет, если у нее за смертью мужа нет своего угла? Где бы она ни пристроилась, везде к ней будут относиться одинаково. Будь она богата, тогда, конечно, другое дело. Она или жила бы сама по себе, взяв какую-нибудь бедную семью для исполнения полевых работ, или, если бы даже она и поселилась у дочери, то имела бы и отдельное помещение и всяческий почет.

В тех семьях, где соблюдается этикет и приличия, при входе в комнату старшего мужчины, хозяина дома, встают и не садятся до тех пор, пока он не сядет, не только жена, дети и другие родственницы, но даже и его мать.

При посторонних людях между мужем и женой отнюдь не принято выражать какие бы то ни было отношения интимности, в этих случаях муж всегда говорит в серьезном тоне, а жена выслушивает его с видом возможного смирения. При посторонних же муж и жена всегда говорят на вы и никогда не называют друг друга по имени, что считается в высшей степени зазорным. В глаза они называют друг друга именем их старшего ребенка, а если такого нет, то именем брата мужа, или брата жены, или же говорят друг с другом в третьем лице. За глаза муж, говоря про свою жену, говорит: «мое семейство», а жена, говоря про своего мужа, и тоже не называя его по имени, говорит: «мой муж, мой хозяин, отец моей дочери» и пр.[434]

Случаи особенно прочной нравственной связи между супругами, вследствие ничтожности числа браков, заключающихся по взаимному влечению, очень редки. Случается, впрочем, и не особенно редко, что муж и жена, сосватанные очень часто за глаза, оказываются вполне подходящими друг для друга, и тогда, с течением времени, между ними устанавливаются отношения привычки, прочности которых бывает вполне достаточно для того, чтобы союз этот не разрушался до самой смерти одного из его сочленов. Однако же и при подобных соотношениях между мужем и женой, благодаря тому, что вторая всегда находится в большей или меньшей материальной зависимости от первого, никогда почти не замечается между супругами отношений полной откровенности. Наоборот, гораздо чаще случается, что половина поступков жены навсегда остается тайной для мужа, а двери ее нравственного мира гораздо чаще открываются не только приятельнице, но даже и просто знакомой женщине, чем последнему.

Несмотря на то, что и религия, и обычное право, признают мужа главою семьи, очень нередко случается, что глава этот вполне подпадает влиянию жены. Мы знали и такие семьи, где жены не только держали мужей в руках, но даже и били их. Один из таких супругов был волостным управителем. Чрезвычайно расторопный и очень толковый в делах своей службы, крайне строгий и даже суровый с подчиненными, он совершенно терялся каждый раз, как только входил во внутренний двор. Раз, когда он задумал было взять себе вторую жену, супруга надавала ему таких звонких пощечин, что звук их был слышен, вместе с ее криком, даже и на улице.

В прежнем Наманганском вилаете был и такой курьез. Лет 25 тому назад здесь умерла женщина, некая Халь-биби, известная в народе под именем Халь-мираб-баши. Муж ее Ходжа-бек-мираб был в Наманганском вилаете начальником над мирабами, заведующими разделом арычной воды. Еще и при жизни мужа, хорошо знакомая не только с обычным правом, но даже и с подробностями местной ирригационной системы, энергичная, бойкая и никому не дававшая спуску, Халь-биби всегда принимала самое непосредственное участие в мужниных делах, а после смерти Ходжа-бека, когда ей было уже под сорок лет, она оделась в мужское платье, надела сапоги, чалму и кулак и, заставив наман-ганцев признать ее своим мираб-баши, заняла место своего мужа и отправляла эти обязанности до самой смерти. Сын ее Сарымсак-датха, которому она сама проложила дорогу в ханский дворец, был впоследствии хакимом (губернатором) Намангана.

Что же касается до посредственного, или косвенного, участия в административных, политических и других делах, то в них принимали участие жены не только ханов, но даже и сравнительно мелких чиновников.

Если слаба нравственная сторона тех родственных уз, которые существуют здесь между детьми и родителями, то в отношении других родственников такой связи и вовсе не существует, несмотря на то, что о родственных чувствах и отношениях толкуется очень много. Отношения между родственниками, даже и такими, как братья и сестры, если нет никаких побочных и главным образом материальных обстоятельств и причин, ровно ничем не отличаются от отношений между знакомыми людьми. Редки случаи, когда родные помогают друг другу из своих собственных средств. Этого рода проявления родственных чувств и соотношений наичаще встречаются в среде служилого класса, где, отнюдь не трогая собственной своей мошны, имеется некоторая возможность поиграть на струнах родственности при помощи представления того или другого доходного местечка.

Таким образом, мы вряд ли ошибемся, если скажем, что здесь ни для взрослого мужчины, ни для взрослой женщины, в большинстве случаев и, за исключением лишь любви к малолетнему ребенку, и то лишь в возрасте его беспомощности, никаких других родственных чувств не существует. Для русского человека в этом отношении есть выход, ибо хотя он и знает сущность 5-й заповеди[435], но ему также, и совершенно достоверно, известно, как понаслышке, так равно и по житейскому опыту, что «каждый за себя, а Бог за всех». У сарта такой поговорки нет, а заповедь есть. Вот он и находится в несколько как бы безвыходном положении. Книжники и фарисеи отлично знают, что вот этому сарту, имеющему целую ораву детей, в истинном значении этого слова есть нечего, тем не менее его и стыдят, и убеждают в том, что должен он убогого своего родителя призреть. «Призреть надо, действительно надо, только трудно мне это, очень уж трудно. Грешники мы все перед Богом, вот что я думаю», – говорит он и при этом вздыхает. Но вслушайтесь в тон его голоса, всмотритесь в выражение его лица, и вы увидите, что он говорит далеко не то, что думает. А думает он приблизительно так: «Призреть надо; не дать же умереть человеку с голоду; надо призреть, да только не мне это сделать, не с моей оравой на плечах, не с моим рублевым заработком в неделю. Сила тут нужна, а не я». Но что это за сила такая, он, сарт, никогда вам не ответит, ибо и сам толком не знает, где и в чем эта сила. А не знает он этого по двум причинам. Во-первых, он, не знающий и до сих пор в практике своей общественной жизни ни приютов, ни богаделен, ни других учреждений этого рода, предназначаемых для призрения убогой и беспомощной части человечества, он, говорим мы, сарт, никогда не останавливался на этом вопросе подолгу и никогда не делал попыток к его разрешению. Во-вторых, он плохо знает историю своей религии. Если бы он знал хорошенько последнюю, он ответил бы книжникам так: «Пророк повелел каждому мусульманину кроме поземельной подати платить еще и зякет в размере сороковой части капитала, стад и другого имущества. Пророк повелел, чтобы зякет употреблялся одинаково как на ведение войны за веру, так и на содержание бедных и убогих. Зачем наши ханы и эмиры присвоили зякет себе? Зачем они стали употреблять его на свои только нужды? Зачем они нарушили завет пророка? Зачем они ограбили бедных и калек? Если бы они не сделали этого, было бы чем призреть и моего отца».

Переходя к правилам вежливости и приличий, предписанным туземной женщине, заметим, что правила эти известны в большей или меньшей степени во всех слоях туземного общества, но фактическое соблюдение многих из них мы встречаем главным образом в городах, и то лишь в среде более или менее состоятельного населения, к которому мы в данном случае и обратимся.

Мы уже сказали, что при входе в комнату мужа, отца или другого родственника старше ее летами, женщина, особенно в присутствии посторонних, встает; при этом она потупляет глаза и слегка надвигает платок на лоб, дабы скрыть волосы и иметь возможно скромный и целомудренный вид. Говоря на ты с теми лишь, кто моложе ее, туземная женщина каждого взрослого мужчину называет ака (старший брат), а женщину старше ее летами – ая (тетка) или биби (сокращ. бе, что значит госпожа)[436].

Гостья, стоящая по общественному положению или по состоянию ниже хозяйки, встает с места каждый раз, как то же делает и последняя. Приехавшая откуда-либо женщина должна первая побывать у своих знакомых. Желающая с кем-либо познакомиться, идет туда, неся какой-нибудь подарок: кусок материи (на рубашку или на халат), блюдо палау, блюдо с лепешками, фисташками и изюмом или что-либо в этом роде. Если с пришедшей желают быть знакомыми, то перед уходом последней ее отдаривают, так чтобы ценность возвратного подарка была бы отнюдь не меньше ценности подарка, принесенного гостьей. В противном случае, если последнее условие не соблюдено, гостья, едва успев выйти за дверь, начинает сначала ворчать, а потом и совсем-таки ругаться за ничтожность оказанного ей почета.

В присутствии гостей хозяйка оставляет работу.

Если ожидают гостей, равных с хозяйкою или стоящих выше ее по богатству и общественному положению (о таком посещении обыкновенно предуведомляют заранее), то хозяйка, не имеющая помощниц, зовет одну из своих небогатых соседок помочь ей в стряпне. В ожидании гостей метут и убирают комнату, развешивают в одном из углов наиболее нарядные рубахи и халаты, наскоро пекут лепешки, заранее приготовляют рис для палау и пр. Поприбравшись немного, хозяйка одевается. Являются гости, обыкновенно со чады и домочадцы. Хозяйка встречает их вне комнаты; кто-нибудь из домашних, а не то так и она сама, снимает с наиболее уважаемых паранджи и отбирает принесенные гостьями подносы с подарками; паранджи снимается всегда на дворе, надевать его в комнате считается неприличным так же, как у нас, напр., сидеть в комнате в пальто, калошах и пр. Сняв паранджи, гостьи здороваются с хозяйкой, обнимаются, спрашивают друг друга о здоровье и говорят разные пожелания. Целоваться при встречах, хотя бы и очень радостных, ни между мужчинами, ни между женщинами отнюдь не принято. Гостьи рассаживаются в переднем углу комнаты на подостланных им одеялах; появляется дастархан: лепешки, фисташки, изюм, плохие конфеты, привозимые сюда из России, леденец, халва, летом фрукты и всенепременно чай. Одною из присутствующих лепешки ломаются на кусочки и раскладываются на подносе или на дастархане. Первой берет наиболее важная из гостей, за ней другие и уж после всех хозяйка и то лишь по особому приглашению самих же гостей. Желая сделать удовольствие хозяйке, гостьи оделяют лакомствами ее детей, целуют их, спрашивают, учатся ли они и пр. Начинается болтовня; рассматривают друг у друга наряды; справляются об их стоимости; сплетничают; слегка пикируются; сообщают друг другу новости; грудные ребята, привыкшие к люльке, ревут благим матом; матери тщетно стараются уложить их спать и, наконец, наскучив их писком, выпроваживают куда-нибудь с детьми-подростками.

Уходя из комнаты наблюсти за приготовлением палау или другого кушанья, вроде пельменей, хозяйка просит гостей не скучать, заняться едой и разговорами. Если дело происходит летом, то, вдосталь наговорившись, гостьи выходят на двор, идут осматривать постройки, отправляются в сад, если он имеется при доме, устраивают качель, до которой большие охотницы не только молодые женщины, но даже и достаточно пожившие, а не то забираются на крышу одной из построек, заглядывают на соседние дворы и смотрят, что там делается; увидев женщин, вступают с ними в разговоры, а наткнувшись на мужчин, изображают на своих лицах страх и смятение, кидаются назад с писком и восклицаниями вроде «вай-уляй» («ой, умру») или «вай джаным чикып китты» («ой, душенька выскочила») и чуть не кубарем летят вниз с крыши. Особенно интересными в такие моменты бывают старушки.

Поевши палау и вторично напившись чаю, гостьи расходятся, убедительно прося хозяйку не забывать и их, а остатки лакомств тщательно собираются и прячутся под замок, в маленький кованый сундучок.

В гости, особенно женщины, ходят всегда днем; религия советует и мусульманину, и мусульманке или возвращаться домой не позже последнего вечернего намаза-хуптан, или же, если это почему-либо не удастся, то ночевать там, где застанет ночь. Правило это соблюдается если и не всегда, то, по крайней мере, по возможности. На улицах сартовского города после намаза-хуптан вы никогда почти никого не встречаете. Исключение составляет лишь месяц поста, когда у большинства день обращается в ночь и наоборот.

Преимущественными способами передвижения туземной женщины являются: на близких расстояниях – хождение пешком, а на далеких – езда на арбе. Гораздо реже она ездит верхом на лошади. (Ездить на ишаках у женщин не принято.) В этом последнем случае она никогда не отправляется одна. В седло садится муж, сын-подросток или кто-либо из других родственников, а она усаживается позади него, на крупе лошади, поверх сложенного одеяла или другой подстилки. В одиночку верхом на лошади (на мужском седле) ездят обыкновенно одни лишь киргизки и цыганки.

Раньше мы упоминали уже о тех условиях, при которых женщина появляется на базаре; вместе с тем сказано было также и о том, что как религия, так равно и приличие требуют, чтобы женщина, выходя на улицу, не только закрывала бы свое лицо, но еще заботилась бы и о том, чтобы из-под чимбета и паранджи не было б видно ее всегда почти ярких нарядов. Это последнее правило соблюдается далеко не всегда. Замечая, что поблизости нет мужчин, женщина отбрасывает на голову чимбет, открывает лицо и часто на поворотах улицы не всегда успевает вновь закрыть его, встретившись с мужчиной. При встрече на людных улицах знакомые женщины, узнавшие друг друга по одежде или по голосу, подходят друг к другу совсем близко, становятся лицом к лицу, слегка приподнимают чимбет и, поболтав немного, расходятся. Обниматься при встречах на улицах, так же как это делается при встречах на дому, не принято. (Давно не встречавшиеся мужчины обнимаются и на улицах; иногда для этого и не слезают даже с лошадей.)

Вступать в разговоры на улице с незнакомыми между женщинами неприличным не считается. Так, напр., очень часто случалось, что к одному из авторов, к жене, ходившей под таким же чимбетом и паранджи, как и у сартянок, на улице подходили совершенно незнакомые женщины, спрашивали, почем брался кумач на рубашку или адряс на бешмет, осматривали и то и другое и затем отправлялись своей дорогой.

Вместе с тем приличие требует, чтобы женщина не разговаривала на улице с мужчиной даже при условии закрытого лица. Если муж, например, встречает свою жену на улице и имеет надобность сказать ей что-либо лично, то он делает это так, чтобы разговор не был замечен прохожими; он говорит ей негромко и смотрит при этом в сторону.

Женщинами низших классов туземного общества, а в особенности в кишлаках, все вышеперечисленные приличия в большей или меньшей мере игнорируются, однако же только в отношении своих единоплеменников; завидев русского, сартянка по меньшей мере сторонится и тщательно закрывает лицо, причем нередко прислоняется к стене, уткнувшись в нее последним, или же опрометью бросается назад или в сторону и скрывается в первую встречную калитку; часто случается, что сопровождающие ее дети не успевают улепетнуть вслед за ней и поднимают тут же, на улице, рев и вой. Реже, когда сартянка замечает, что на улице нет никого, кто мог бы осудить ее поведение, она не только не бросается бежать от русского, но, наоборот, отбрасывает чимбет и разглядывает проезжающего с замечательно добродушным любопытством.

Сартянка тоже, как и сарт, очень большая охотница до всевозможных зрелищ и увеселений, которые она называет общим именем тамаша (развлечение), а еще больше любит она праздники и разного рода праздничные сборища.

Накануне праздника, в день так называемой рапы, сочельника, во всех домах моют белье, пекут сдобные лепешки и заканчивают другие праздничные приготовления. Вечером того же дня женщины варят палау, блюда и чашки с которым разносятся родственникам, знакомым и соседям. Утром в первый день праздника встают обыкновенно очень рано, чтобы успеть вовремя вымести комнату и двор, вымыть голову, причесаться и принарядиться. Утренний намаз в этот день бывает не на рассвете, как в обыкновенные дни, а часов около 8 или 9. Мужчины, вырядившись в чистые чалмы и новые халаты, отправляются каждый в свою мечеть; за ними туда же устремляется и большинство женщин, посмотреть с улицы или с ближних к мечетям крыш на людный праздничный намаз, по окончании которого в городах вся эта толпа частью устремляется на базар, где в этот день большинство лавочек открыто, частью же рассыпается по городу. Если вы остановитесь у ворот какого-нибудь большого, зажиточного двора, вы увидите, как в продолжение всего дня сюда будут входить и выходить и мужчины, и женщины, до самого позднего вечера идет, что называется, сутолока. На другой день около полудня своеобразные звуки длинных сартовских труб, карнаев, извещают город о том, что на базаре или на другой площади города начинаются представления дарваза, ходящего по канату, или фокусника и клоуна, или публичные пляски батчи. Народ, что называется, валом валит на площадь и располагается здесь густыми толпами вокруг места представления; мужчины, женщины с грудными детьми, дети-подростки, девушки, все это перемешивается в пестрой и шумной толпе; масса женщин виднеется на ближайших крышах и на арбах; говор, шум; всюду снуют разносчики с изюмом, фисташками, халвой и леденцами; трубы неистово воют, сзывая сюда все большие и большие массы народа; мало-помалу около арены начинается давка, и случайно затесавшиеся сюда конные не могут уже сдвинуть с места своих лошадей. Среди толпы, – часть которой, ближайшая к арене, сидит на земле или стоит на коленях, образуя таким образом нечто вроде амфитеатра, – на большой серой кошме, под мирный гул громадного бубна и резкий визг туземного кларнета, то сладострастно поводя плечами и торсом, то вздрагивая всем туловищем, то быстро кружась на одном месте, пляшет хорошенький, разодетый в яркие наряды батча; притаив дыхание, тысячами глаз смотрит на него пестрая, как азиатский ковер, толпа; вот он завертелся еще быстрей, стал на колени и, слегка вздрагивая плечами, начал медленно покачивать вправо и влево своим гибким туловищем, одетым в яркий атлас. Как бешеная, как исступленная, взвыла толпа, привыкшая не аплодисментами, а диким криком выражать в этих случаях свое одобрение…

В городах праздник продолжается обыкновенно шесть или семь дней, а в кишлаках только три, причем там праздничное оживление за отсутствием акробатов, публичной пляски батчей и проч. гораздо меньше. Все тамошние праздничные развлечения ограничиваются одним лишь хождением по гостям. В некоторых кишлаках девушки, собравшись по нескольку человек, ходят из дома в дом, пляшут на внутренних дворах; разумеется, и получают за это угощение.

Весной в разных местностях Ферганы в разное время – в марте или апреле месяце – устраиваются так назыв. саили, загородные гулянья вроде нашего 1 мая. (Такие же саили бывают и в больших кишлаках.)

В Намангане, напр., они устраиваются три или четыре пятницы подряд в марте или начале апреля, смотря по весне. Где-нибудь за городом разбиваются палатки, в которых продают готовый чай, хлеб, изюм и фисташки; являются разносчики с разными лакомствами, и пельменщики[437] на скорую руку здесь же устраивают свои печи. В назначенный день с раннего утра сюда тянутся вереницы арб и толпы конного и пешего люда. Образуются сотни отдельных групп; женщины обыкновенно особо от мужчин. Пляшет батча; иногда появляется и акробат; реже на скорую руку устраивается скачка. Под вечер вся эта пестрая, разноцветная толпа длинной вереницей с песнями и бубнами возвращается в город.

Беременность и роды. Девочка

Есть много причин тому, чтобы сартянка радовалась беременности, в особенности же беременности первым ребенком. Во-первых, молодую женщину муж по давно установившемуся здесь обычаю почти совсем не отпускает со двора до тех пор, пока она не родит первого ребенка. Во-вторых, и религия, и народный ум видят в потомстве одну из ближайших наград за человеческие добродетели[438]. По той же причине женщина неплодная, не родящая детей, на каждом шагу слышит нарекания и сетования мужа на отсутствие потомства. Название неплодной чуть не равносильно названию поганой. Оттого нередки случаи, когда, не желая признаться в неплодии, женщина уверяет, что она была беременна, но плод прирос к ее внутренностям, отчего вторично забеременеть она уже не может. Такие рассказы о воображаемом прирастании плода здесь далеко не редкость. Не один раз к нам обращались за советом о том, как быть с этим приросшим плодом и что надо сделать для того, чтобы от него избавиться. Вместе с тем очень редко приходилось слышать сетования на многочисленность детей и трудность их содержания. Сарты говорят так: есть дети – в доме базар (оживление); нет детей – в доме мазар (уныние). Один только раз пришлось слышать о случае детоубийства, и то оно сопровождалось совершенно исключительными обстоятельствами. Калека мать, от рождения не имевшая ног, родила девочку. Не имея возможности ни сама двигаться, ни поручить кому-либо уход за новорожденной, она в отчаянии задушила своего ребенка. Случаи значительной плодовитости женщины очень нередки. Нам не раз приходилось встречать старух, родивших в продолжение своего замужества по 15–17 детей.

Замечательна также и продолжительность того периода, в течение которого туземные женщины, а еще более мужчины сохраняют способность к половой воспроизводительности. Мы знали семьи, где мужьям было около 55–60, а женам около 40–45 лет, и дети продолжали еще родиться. В среднем же менструации прекращаются около 45-летнего возраста.

Гигиеническая обстановка беременной, не исключая и ее пищи, ничем не отличается от обстановки небеременной женщины; исправляя все обычные для нее работы, она непрекращает и своих половых отправлений до самых последних дней беременности. По этому поводу существует даже и не совсем приличная поговорка, в которой беременная женщина сравнивается с жеребой кобылой[439].

Искусственное устранение забеременения, а также производство выкидыша предпринимаются (конечно, далеко не всегда с успехом) обыкновенно тогда только, когда женщина обзаводится любовником во время продолжительного отсутствия своего мужа. В первом случае по большей части обращаются к клочку ваты, который накладывается на рыльце матки. Иногда в эту вату завертывается щепотка золы, полученной от сожжения старого решета, причем все надежды возлагаются именно на эту золу, как медикамент, имеющий по мнению туземцев свойства совершенно неотразимые.

И так, в общем сартянка радуется своей беременности. Забеременев, она горюет в том только случае, если зачатие произошло в течение тяжелого месяца Сафар[440], зачатый в течение этого месяца ребенок еще в утробе матери говорит: «Или я умру, или отец умрет, или мать умрет». Беременная со страхом ждет себе всяких несчастий. Но это, конечно, опять-таки исключительный случай. Предположим, что зачатие совершилось во благовремении. Прежде всего начинаются разного рода наблюдения, путем которых и сама беременная, и окружающие ее стараются узнать, кого она родит, мальчика или девочку. Если около правого соска женщины замечаются крупные полоски, то родится несомненно мальчик, ибо об этом сказано даже и в некоторых медицинских книгах. Чаще, впрочем, наблюдают за тем, какой пище отдает предпочтение беременная женщина – горячей или холодной. Если ей больше нравится горячая пища, то родится мальчик, если же холодная – девочка[441].

Здесь, так же как и у нас, предпочтение всегда отдается мальчику перед девочкой. Особенным благополучием считается рождение сына-первенца. По случаю его появления на свет в богатых семьях устраиваются целые торжества; режутся бараны, изводится несколько десятков пудов рису на палау и муки на лепешки, а наиболее почетным гостям раздариваются халаты[442].

Туземная женщина родит всегда или у себя дома, или у своей матери, к которой она переселяется в этом случае заблаговременно. При родах присутствует: мать, старшая замужняя сестра или другая, как ее, так и мужнины родственницы; муж, по желанию, может присутствовать при родах, но дети, в особенности подростки, всегда удаляются из дому на время родов. Повитухи, специально этим занимающиеся, имеются по большей части только в городах. Родят сартянки всегда или стоя на коленях, или сидя на корточках; такое положение роженицы предпочитается всем другим, так как, по мнению туземных женщин, оно способствует наиболее быстрому окончанию родов. (Есть примета, что у женщин дурного, тяжелого характера роды всегда бывают относительно трудные.)

Во все время потуг родильница держится за одну из присутствующих руками и в то же время спиной упирается в грудь другой из находящихся при ней женщин; последняя обнимает родильницу обеими руками выше живота и прижимает ее к себе каждый раз, как только заметит начало потуг. Если роды затягиваются, то обыкновенно переменяют несколько повитух, причем, кроме того, прибегают еще и к другим средствам более или менее кабалистического характера. Так, напр., в той же комнате, где происходят роды, сжигают кусочек конского копыта или дают роженице пить из чашки, на внутренних сторонах которой тушью пишется какая-нибудь молитва. (Нас уверяли, что нередки будто бы случаи, когда муж, присутствующий при трудных родах жены, плачет, не будучи в состоянии выносить вида страданий родильницы. Вместе с тем нельзя не удивляться тому стоицизму, с которым очень многие из сартов выносят нестерпимую физическую боль и очень тяжелые операции.) Появившегося на свет ребенка берет, моет и обертывает в мягкие и далеко не всегда чистые тряпки или повитуха, или одна из присутствующих родственниц родильницы. Пуповина перерезывается или ножницами или бритвой; перевязывается (ниткой) только тот ее конец, который остается при ребенке; последний конец не перевязывается, но зато всегда почти привязывается к ноге родильницы из опасения, чтобы он не ушел назад. В случае слишком долгого задержания последа в некоторых местностях есть обычай стрелять около той комнаты, в которой лежит родильница.

Вслед за рождением ребенка религия предписывает прочесть над ним некоторые молитвы, но правило это не везде или, вернее, не всеми соблюдается. По окончании родов, вслед за выходом последа, родильница обмывается, и всегда сама, так как религия воспрещает видеть чужие аврэт, и тогда только, обмывшись уже, ложится в постель; около нее же, с правой ее стороны кладут и новорожденного. Лежит роженица обыкновенно 6–7 дней; реже она ограничивается трехдневным сроком. В это же время пища родильницы состоит по преимуществу из разного рода болтушек без мяса, по возможности с катыком (холодная пища), а ухаживает за ней одна из ближайших родственниц. Не только в первые дни после родов, но и в течение целых шести недель родильницу стараются отнюдь не оставлять одну из боязни, чтобы ее вместе с ребенком не задушила та желтоволосая аджина, о которой мы упоминали уже выше.

Нередко случается, что, не желая огорчить отца известием о рождении дочери, ему сообщают сначала, что родился сын и потом уже, через два-три дня, постепенно подготовив, советуют помириться на дочери. Раз в Намангане был такой курьезный случай. У одного состоятельного человека родился ребенок. Присутствовавшие при родах женщины, не желая огорчить отца, объявили ему, что родился сын. Этот воображаемый сын должен бы быть первым, так как старшим ребенком была дочь. По всем знакомым полетели гонцы с радостным известием и с приглашением пожаловать на другой день на торжество. По частным слухам известно было, что кроме палау и других угощений, гостям будут раздаваться и халаты. Собравшиеся на другой день на наружном дворе гости-мужчины застали очень скромное угощение и очень огорченного хозяина-отца, объявившего им, что произошла ошибка, что вместо сына, как его уверили, у него родилась дочь, а потому никаких особенных торжеств не будет. Вместе с тем в тот же день было решено, что надо взять вторую жену, которая родила бы сына.

По благополучном окончании родов кто-либо из родственников или родственниц родильницы идет по родственникам же и наиболее близким знакомым с суинчи (радостной вестью) о благополучном разрешении от бремени, за что от каждого из поздравляемых получает вознаграждение в размере нескольких копеек. На другой же день после родов приходят родные и знакомые поздравить с новорожденным родильницу и ее мужа. Иногда посещения эти продолжаются в течение нескольких дней. Каждая приходящая женщина приносит палау, лепешки или пирожки и рубашку новорожденной. Все эти гостьи приходят по большей части целыми компаниями, и всегда почти с детьми, шумят и тараторят, причем никогда не имеется в виду того, что все это не только может утомить больную, но даже быть ей и прямо-таки вредным.

Мы сказали уже, что при рождении сына, в особенности первенца, в богатых домах устраиваются целые торжества. Рождение дочери празднуется гораздо скромнее. Самое большее, режется баран и на палау приглашается несколько родственников, родственниц и знакомых. Иногда угощение это делается не на дому, а на ближайшем мазаре, причем в этом последнем случае нередко издержки по такому угощению берет на себя не отец, а один из его младших братьев, с которым он наиболее дружен.

По прошествии 6–7 дней, обыкновенно одновременно с тем как родильница встает с постели, мать ее кладет новорожденную в бишик, люльку, где ребенок, привязанный двумя широкими бинтами, лежит неподвижно, дабы моча и экскременты через отверстия, имеющееся в дне бишика, могли бы попадать в горшочек, прикрепляемый ко дну люльки с нижней ее стороны.

Бишик всегда ставится на пол, а не подвешивается; для того же, чтобы он мог качаться, основание его делается слегка овальным. Первое привязывание новорожденного в бишике, когда между прочим на него в первый же раз надевается и рубашка, тоже сопровождается некоторым семейным торжеством. В этот день родильница сзывает родственниц и знакомых, угощает их лепешками, чаем и пловом, а дед или отец дают ребенку имя. Тщательно избегают называть новорожденного именем одного из его старших родственников или родственниц; делается это потому, что впоследствии, когда ребенок подрастет и начнет шалить, ругая и браня его, косвенным образом можно оскорбить того из старших родственников или родственниц, чье имя он носит. Те, у кого дети не живут, при рождении нового ребенка желая, чтобы он остался в живых, не умер по примеру детей предшествовавших, дают одно из таких имен, как Турсун (пусть он остается), Тохта (подожди, постой), Махкам (крепкий) и др., причем к этим символическим именам обыкновенно прибавляется еще и одно из обычных мусульманских имен. Таким образом получаются имена: Турсун-Магомет, Тохта-джан, Махкам-бай и пр. Часто, впрочем, одним наречением такого имени не ограничиваются, а желая окончательно избавить новорожденного от участи умерших братьев и сестер, его отдают на несколько времени какой-либо посторонней женщине, имеющей молоко, которая кормит его своею грудью в течение 5–6 дней. По истечении этого срока родители ребенка идут к временной матери с выкупом. Выкупив таким образом ребенка, ему дают имя Сатуб-алды (купил), если он мальчик, или Саткын (проданная), если это девочка. После такой операции родители уже вполне успокаиваются, твердо веруя в то, что ребенок не умрет. При рождении двойней мальчиков их называют Хусейн и Хасан, а девочек Зугра и Фатьма[443]; если же двойни мальчик и девочка, то имена даются безразлично.

При ханах существовало правило или обычай, в случае рождения тройни одного из детей воспитывать на казенный счет и, кроме того, отцу и матери давать еще некоторое личное вознаграждение.

Вместе с наречением ребенку имени запоминается и название того года, в котором он родился.

В этом отношении время делится на циклы, из коих каждый состоит из двенадцати лет, причем каждый год такого цикла носит свое особое название, а именно: мышь, бык, тигр, заяц, дракон, змея, лошадь, баран, обезьяна, курица, собака, свинья.

Так, напр., нынешний 1886 год носит название собаки. Оттого здесь очень часто вместо вопроса: «Который вам год?» – спрашивают: «Какой ваш год?» – т. е. как назывался тот год, в котором вы родились.

За домашние работы родильница принимается тотчас же, как только встанет с постели, но из дому или, вернее, со двора, почти совсем не выходит в течение целых шести недель. Мы сказали уже, что ребенка обмывают вслед за его появлением на свет; затем он остается немытым до двадцатого дня, когда его купают во второй раз и надевают на него вторую рубашку, а если время года холодное, то и ватный халатик, по возможности из шелковой материи.

Первая рубашка, надетая на новорожденного на 6-й или 7-й день, оставляется для последующего ребенка.

В некоторых местностях, как, например, в таджикских селениях Кокандского уезда, мальчика моют на 18-й день после рождения, т. е. двумя днями раньше обычного срока с тем, чтобы за его невесту взяли поменьше калына, а девочку – на 22-й, т. е. двумя днями позже, чтобы впоследствии за нее дали большой калын.

Далее ребенка купают еще реже, так как, по мнению туземцев, частое купанье мешает ему расти и полнеть; перед купаньем лицо и голова намазываются катыком (кислым молоком); последний плохо отмывается; на темени образуется нечто вроде коросты из перхоти и грязи, а благодаря общей недостаточности в чистом содержания у массы сартовских детей мы встречаем глазные болезни, разного рода сыпи, лишаи и др. накожные болячки.

При отсутствии молока у матери кормилица приглашается лишь в очень редких случаях; обыкновенно такого ребенка поят сначала коровьим молоком, а по достижении им возраста 4 5 месяцев начинают кормить мучной болтушкой с салом. (При сильной отрыжке и др. болезнях, считающихся холодными, всем вообще грудным детям дают кусочки бараньего сала, принадлежащего, как известно уже читателю, к горячей пище.)

Случаи подкидышей здесь очень редки, по крайней мере гораздо реже случаев отдачи детей-подростков на воспитание. Желая подкинуть ребенка, его несут на рассвете, незадолго перед утренним намазом, в мечеть; азанчи, придя сюда первым, для того чтобы прокричать азан, призыв на молитву, находит ребенка и сейчас же извещает об этом весь приход, один из членов которого, по желанию, берет подкидыша на воспитание. (Воспитательных домов нет.)

Подкидывание детей у бедного туземного населения заменяется обыкновенно отдачею их состоятельным людям на правах усыновления, причем у местного казы составляется документ (васика), в котором значится, что такой-то (или такая-то) отдал своего сына (или дочь) на правах усыновления такому-то (или такой-то) и навсегда отказывается от родительских прав на названного ребенка.

По прошествии шести недель городская женщина отправляется вместе с ребенком к своей матери, которая по обычаю обязана сделать ей угощение и подарить дочери головной платок, а внуку или внучке тюбетейку, халат и рубашку. Этим празднества, совершаемые по случаю рождения ребенка, заканчиваются.

Обрезание мальчиков производится обыкновенно в возрасте между 4 и 12 годами. Обряд этот, особенно в богатых семьях, сопровождается большим празднеством, продолжающимся около 3 дней.

Приготовления, в виде прикапливания подарков и пр., продолжаются иногда очень подолгу, а самые туи оседлого населения делаются осенью или зимой. Если туй происходит в кишлаке, то приезжие гости-мужчины в числе иногда нескольких сот человек располагаются на внешних дворах всех родственников и знакомых хозяина.

Каждый вновь приехавший гость направляется в михман-хану хозяина передать ему свой подарок и поздравить с предстоящим торжеством, а затем уже отправляется на отведенный ему двор, где таких гостей помещается обыкновенно по нескольку. Гость и его лошадь содержатся здесь на счет хозяина. В первый день гости лишь съезжаются и, собравшись компаниями по квартирам, забавляются разговорами, песнями, пляской батчей и пр.

Кто-нибудь из важных гостей получает название туй-баши; он распоряжается церемониалом празднества и раздачею призов на скачках.

Со всех сторон, заслышав о предстоящем туе, знакомые и незнакомые хозяину шлют сюда своих скакунов в расчете на приз.

Наутро где-либо за кишлаком устраивается уляк, скачка с козлом, которого один всадник вырывает из рук другого. После уляка в разных домах – опять батчи и другие увеселения. На третий день скачка на большое расстояние (20-0 верст) с призами, смотря по состоянию хозяина.

Нередко в приз получается заморенная за зимнюю бескормицу корова, которую получившему ее не удается даже довести до дому, так как она околевает от изнурения еще в дороге, не будучи в состоянии пройти 10–15 верст.

После скачки гости получают палау и подарки (халаты и лошади) и разъезжаются, после чего односельчанам или по крайней мере домовладельцам одного прихода раздаются палау и по 9 лепешек на дом.

Самое обрезание совершается после разъезда гостей-мужчин, а одновременно с этим на внутреннем дворе устраивается угощение для женщин.

В первые годы жизни ребенка, пока ему не наденут штанов, что для девочек происходит обыкновенно на 3-м, 4-м, 5-м году, одежда его состоит из рубашки с горизонтальным воротом (муллача) и халатика. На голову или надевается тюбетейка, или повязывается платок, безразлично, как мальчикам, так и девочкам; наиболее же употребительна тюбетейка. Низ, как халата, так и рубашки, никогда не подрубается; есть примета, что в противном случае последующий ребенок не будет жить.

Первые четыре-пять месяцев ребенок почти постоянно лежит в бишике. Затем бишик ему мало-помалу надоедает; ребенок начинает пищать, и этого совершенно довольно для того, чтобы началось бесконечное, продолжающееся иногда до трех, до четырех лет, нянченье, нередко идущее прямо в ущерб здоровью, так как избалованный, постоянно сидящий на руках ребенок крайне медленно выучивается ходить.

Помимо того, что все вообще сарты и сартянки очень чадолюбивы, быть причиною плача ребенка считается большим грехом, а потому стоит только ему пискнуть, как его сейчас же или начинают качать в бишике, или же берут на руки и ублажают всяческими способами. Нянчат его безусловно все члены семьи, могущие его поднять и свободные в данный момент от работы. Особенно не любят его нянчить мальчики-подростки, за что им нередко попадает и в виде ругани, и в виде пинков. В тех семьях, где у матери работы много, а нянек-подростков нет, желая унять грудного ребенка, не дающего днем работать, а ночью отдыхать от этой работы, сартянка прибегает к разного рода, не безвредным конечно, усыпительным средствам.

Зубы у сартовских детей прорезываются в среднем около десятимесячного возраста, если прорезывание зубов сопровождается какими-либо болезненными проявлениями, то обычными способами лечения ребенка в этом случае являются отчитывание, посыпание мукой, или купанье его в теплой еще крови только что зарезанного, чистого (употребляемого в пищу) животного.

По достижении ребенком годичного возраста, ему в первый раз стригут волосы.

Стрижет дед, отец, или кто-либо из старших мужчин в семье; иногда стрижка эта производится на дому; иногда же ребенка относят для этого на один из ближайших мазаров, где обряд этот сопровождается приготовлением палау.

Стригут голову обыкновенно не сплошь, а оставляя два пучка волос на висках, над ухом; когда пучки эти подрастут, их заплетают в маленькие коски, к концам которых у девочек привязываются кораллы, бусы, или амулеты. Девочек стригут вышеописанным способом лет до 7–8, после чего волосы отпускаются.

Ходить туземный ребенок в среднем начинает около годичного возраста, но случаи запаздывания очень нередки; приходилось видеть здоровых, сравнительно, на вид детей 2– и 3-летнего возраста, которые с трудом могли делать несколько шагов; приписать это можно тому только, что, балуя ребенка и желая ублажить чем бы то ни было, его носят на руках в таком возрасте и при таких условиях, когда это смело можно было бы считать совершенно лишним. В том случае, если полутора– или двухлетний, ребенок особенно сильно раскапризничается, и нет возможности его чем бы то ни было ублажить, мать начинает стращать его разными пугалами, из коих наиболее действенными считаются: буджу (бука), буре (волк) и урус (русский).

Кормление грудью продолжается обыкновенно очень долго, лет до 2–3; раньше оно прекращается только в том случае, если у матери пропадает молоко или наступает вторичная беременность; в бишике ребенок спит обыкновенно до тех пор, пока не приучится проситься на двор, что происходит в периоде между полутора и трехлетним возрастом.

Первые слова, которые выучивается говорить туземный ребенок, это названия матери, отца и материнской же груди. Отца и мать в разных местностях Ферганы дети зовут различно: или по-персидски, называя отца деда, а мать ача, или беве (сокращ. бе, от персидского бибй), или по-тюркски: отца – ата, или ака, а мать – ина или апа, (ата – отец; ака – старший брат; ина – мать; апа старшая сестра). При употреблении тюркских названий отца и матери, в очень многих местностях соблюдается следующее правило, оставшееся в наследие от прежней кочевой общинной жизни. Отец и мать называются словами ата и ина в том только случае, если в доме не живут дед, или бабка. В случае же их совместного жительства, дед носит имя ата (отец), бабка называется ина (мать), отец – ака (старший брат), а мать – апа (старшая сестра).

Разговаривая с малолетним ребенком и приучая, таким образом, самого его говорить, и мать и отец очень часто, вместо правильных слов употребляют такие, по большей части не созвучные им, которые, по простоте звуков, наиболее легко усваиваются и произносятся ребенком; так, напр., вместо иссык (горячий) ребенок приучается говорить па-па; вместо имчак (грудь) – мама, вместо чирайлик (красивый) – аяй и т. п. Так же, как и у нас, очень часто говорят с детьми, нарочно картавя (особенно женщины), но тем не менее картавые дети встречаются очень редко. Гораздо чаще искусственно картавят девочки лет 8-12, причем у них это является не более как своеобразным кокетством и модничаньем.

Красивые, миловидные дети, с полными, румяными и здоровыми лицами встречаются на каждом шагу, но в то же самое время полные, мускулистые руки и ноги, пропорциальные животы замечаются обыкновенно лишь до двух– или трехлетнего возраста. Позднее руки и ноги становятся худы и тонки, а животы до 5-6-летнего возраста несоразмерно велики. На шестом или седьмом году у большинства детей полнота если и остается, то только в лице, что, может быть, зависит главным образом от его скуластости. Все вышеизложенное уже само по себе свидетельствует о недостаточности питания среднего туземного ребенка, а вместе с убожеством гигиенической его обстановки, конечно, не может не влиять на число смертных случаев и заболеваний. Зимой в городе свирепствует оспа, а масса детей бегает по уличной грязи или по снегу в коротеньких, неподпоясанных халатишках, или босиком, или в калошах на босу ногу и очень часто без штанов; как не мрут они тысячами, уму не постижимо.

Как только ребенок станет на ноги, мать в значительной мере прекращает заботы о нем и более уже никогда почти его не купает. Купается он сам, по своей инициативе, и то лишь летом, в каком-нибудь мутном арыке, где по целым дням барахтается в сообществе своих сверстников, мальчиков и девочек.

Кроме чрезвычайно распространенных накожных болезней, являющихся прямым последствием грязи, в которой живет ребенок, другими наичаще встречающимися детскими болезнями следует назвать расстройство желудка, оспу, корь, скарлатину, коклюш, грипп и водянку. О лечении мы уже говорили.

Умершего ребенка, так же как и взрослых, хоронят, по возможности, немедленно же, т. е. или в день смерти, или утром на другой день. Первое время после похорон мать умершего избегает выходить со двора, соблюдая траур, а сам умерший ребенок считается ангелом, замаливающим на небе грехи родителей.

В случае смерти родителей дети-сироты воспитываются своими родственниками, а заведование оставшимся имуществом поручается опекуну. Опекуны бывают трех родов: 1) естественные, как, напр., дед, дядя и другие родственники-мужчины, или мать, если она знакома с наследственным правом; 2) назначаемые в завещании и 3) назначаемые правительством в том случае, если нет первых двух.

Религия указывает на опекунство и на воспитание сирот, как на способы проявления благочестия, но в большинстве случаев житейской практики положение сирот, в особенности малосостоятельных, очень и очень незавидное. Дети, у которых осталось какое-нибудь наследство от отца, по выходе матери за другого мужа, часто не получают от отчима никакого другого содержания, кроме пищи и одеваются на свои собственные средства.

Заметим здесь же, что в средних, по состоянию, классах семейное положение всех вообще детей, и главным образом мальчиков, ничем, в сущности, не отличается от положения работников и другой прислуги. Одеты они всегда хуже отца и лишь несколько лучше работников, наравне с которыми встают при входе хозяина дома, держат лошадь под уздцы, когда последний садится на нее или с нее слезает, метут двор, ходят за плугом и пр. Оттого очень нередки случаи, когда сыновья живут несравненно дружнее с работниками, чем с отцом. (Все это гораздо реже замечается в наиболее богатых семьях, где положение детей несколько иное.)

Достигнув трех-четырехлетнего возраста, ребенок, что называется, отходит от рук; на место его в большинстве случаев является другой; мать, сосредоточивая все заботы на новорожденном, предоставляет подросшего ребенка или заботам старших детей, всегда от забот этих отлынивающих, или же самому себе.

В это же время не только в бедных, но даже и в средних по состоянию семьях ребенок впервые получает обувь, в большинстве случаев в виде сапогов или калош на босу ногу, и то зимою только; летом он долго еще ходит босиком.

Вместе с тем в богатых и зажиточных семьях девочку начинают уже мало-помалу приучать к нарядам, надевая на нее при гостях или идя в гости, шелковые рубашки и халатики, кораллы и пр.

Если детей в семье несколько, то один из них, по большей части один из числа младших, делается любимцем, ирка, которого особенно балуют, наряжают и в большинстве случаев портят самым безрассудным образом.

Как только ребенок начнет понимать речь, он делается если не активным, то, по крайней мере, пассивным участником разговоров, ведущихся старшими. При нем говорят обо всем и обо всех, все и вся называя обычными их именами. Высылают ребенка в том только случае, если опасаются, что он может разболтать слышанное и тем причинить говорящим какой-либо вред. Таким образом в 6-7-летнем возрасте сартовские дети вполне постигают уже то, большинство чего остается сокровенной тайной для многих из 15-17-летних наших барышень и, несмотря на все это, отнюдь не замечается таких явлений, которые указывали бы на особенный вред, происходящий от подобного рода отношения родителей к детям.

Единственно, что мы можем засвидетельствовать по этому поводу, это громадную толковость и солидность, с которыми говорит большая часть сартовских детей; при этом следует прибавить, что в общем дети бедных и средних классов рассудительнее, нежели богатых, так же как городские бойчее кишлачных, и что дети бедных городских классов, пожалуй, даже пересолили в деле своей опытности и рассудительности, ибо, достигнув 9-11-летнего возраста, они прекрасно знают не только где, что и как следует купить или продать так, чтобы это было выгодно, но даже и где, что и как можно стянуть.

Одновременно с тем, как ребенок начнет более или менее свободно говорить, родители понемногу, постепенно преподают ему главнейшие догматы религии и некоторые из наиболее употребительных молитв, а также и правила вежливости постольку, поскольку все это известно им самим. В мало-мальски порядочных и состоятельных семьях ребенок лет 6–7 начинает уже приветствовать гостя селямом, говорит с ним на вы и не дотрагивается до того угощенья, которое поставлено перед последним, и пр. В это же самое время в бедных семьях дети выучиваются от матерей выпрашивать, клянчить и попрошайничать. Однако же такое попрошайничество практикуется ими в отношении одних только посторонних лиц. Дома, не только в бедных семьях, где не всегда имеется в запасе лишний кусок лепешки или чашка какой-нибудь кашицы, но даже и в состоятельных, особенно среди городского населения, дети до того вымуштрованы, что лишь очень редко сами просят есть.

Взятая нами на воспитание девочка-сартянка в первое время жизни у нас, пока она не осмотрелась, не привыкла к новым для нее порядкам и отношениям, никогда ничего не просила, а только усиленно смотрела в глаза, давая этим понять, что если ей дадут, то она не прочь чего-нибудь поесть. Дома это вкоренили в нее настолько сильно, что потом нам стоило очень большого труда отучить ее от этой привычки. Не решаясь просить, она в то же время не раз была замечена в вороватости. Впоследствии, когда она стала не только просить, но даже и удовлетворять свой аппетит вполне по личному ее усмотрению, воровские наклонности совсем исчезли.

Как ни понятлив сартовский ребенок, как ни доступно ему понимание разговоров, ведущихся при нем старшими, все это однако же интересует и занимает его очень мало; поэтому, если только он достаточно сыт и если на дворе не особенно холодно, он непрестанно помышляет о том, как бы ему улизнуть на улицу. Жар его положительно не держит. Весь бронзовый, зачастую не только с открытой головой, но даже и совсем-таки голый, он, будь то мальчик или девочка лет до 45, сидит посередине улицы и воздвигает здесь вместе с товарищами курган, крепость, сооружаемую из толстого слоя уличной пыли.

Лет с 5–6 ребенок здесь же, на улице, начинает принимать участие в многочисленных общественных детских играх, действующими лицами которых являются одинаково как мальчики, так и девочки лет до 8–9.

Играют в мяч, в бабки, в камешки и в прятки. Из других, более шумных, игр назовем ак-терек. Дети разделяются на две равные партии. Каждая партия берется за руки и образует собою шеренгу; обе шеренги стоят лицом друг к другу. Из одной шеренги нараспев спрашивают:

Ак терек ма? Кук-терек?

Быз-дан сызга ким керек?

(Белый или серый тополь?

Кого из нас вам нужно?)

Отвечают, такого-то или такую-то. Вызванный бросается на противостоящую шеренгу и старается ее прорвать; если это ему удается, то он уводит одного из разорванной им шеренги в свою; в противном случае сам остается здесь, и игра продолжается.

Ранней весной, до наступления жаров, большинство мальчиков, оставляя все другие игры, занято почти исключительно пусканием змея, которому здесь придают самые разнообразные формы, начиная от четырехугольника и кончая формою птицы или дракона. В это же время девочки, которых до этой забавы обыкновенно не допускают, усиленно носятся с мячами.

Все вообще детские игры сопровождаются различнейшими припевами, песенками и прибаутками.

На улице играют в мяч несколько девочек и мальчиков от 5-до 9-летнего возраста. Проходит мимо караван верблюдов. Ребятишки бросают игру, собираются в кучу и, припрыгивая на одном месте, начинают нараспев выкрикивать:

Лек, лек, тюяляр!

Ачик, ачик тюяляр!

(Верблюды, верблюды!

Горькие верблюды!)

Едут киргизы, и толпа ребят с такими же припрыгиваниями провожает их песней:

Кыргыз, кыргыз, кырыльды;

Бир бурчакка тыкылды;

Уляй, уляй, диганда,

Кетмен алып югурды!

(Киргизы, киргизы, передохли;

Все сбились в один угол,

А когда пришла голодная смерть,

Взяли заступы и разбежались.)

(Это насмешка над киргизами, у которых теперь остались одни лишь горные земли и которые принимаются за хлебопашество только при самых крутых обстоятельствах.)

Кучка ребят играет посередине улицы и видит приближающегося сарта, наружность которого кажется озорникам почему-либо смешною. Слышатся остроты и сдержанный смех. Сарт подъезжает. Ребятишки, давая ему дорогу, отходят в сторону, а один из наиболее бойких с очень важным видом раскланивается, прижимая ладони рук к животу, и говорит: «Ас-селям-алейкюм» – сарт не менее важно ответствует: «Алейкюм-ас-селям» – и проезжает. Ребятишки перемигиваются и вдогонку проехавшему летит: «Бака!» («лягушка»). Сарт медленно оборачивает голову, отпуская приличествующее поздравление, а пакостники и пакостницы с гиком и громким смехом, как горох, рассыпаются по соседним воротам и калиткам, спасаясь от воображаемого преследования.

Такие же шалости проделывались и проделываются, конечно, и с русскими. Когда заняли Кокан[444], где дети, как и вообще в больших городах, особенно бойки и шаловливы, нашлись такие высокоумные россияне, которые не замедлили усмотреть во всех этих детских шалостях политическую подкладку и настоятельно взывали к начальству о необходимости драть за подобное третирование их национальной гордости не только озорных сартят, но, буде окажется возможным, так и их родителей, внушая им тем самым уважение к имени русскому.

Не менее песенок и припевов дети любят рифмы – экспромты и загадки. Ранней весной чаще других детских песенок можно слышать:

Ляйляк кельды, яз булды;

Иски чапан буз-варды.

(Прилетели аисты, лето настало.

И изорвало старый халат.)

Приведем несколько загадок:

1) Тап-тап итады

Тагидан караван утады

(Само издает звук: тап-тап.

А внизу его проходит караван.)

(Сито, через которое просеивают муку.)

2) С одной стороны идет снег, с другой – град.

(Очистка хлопка от семян. На одну сторону чагрыка падает вата, а на другую сторону семена-чигит.)

3) Идет, идет, назад не оглядывается. (Вода.)

4) Каузнын устыда булак;

Булакнын устыда чирак;

Чиракнын устыда калям;

Калямным устыда чангаль;

Чангальным ичида донгуз.

(Над прудом родник; над родником светило; над светилом камыш; над камышом кустарник, а в кустарнике свинья.)

(Рот, нос, глаза, брови, волосы и насекомое.)

В длинные зимние вечера любимым развлечением детей являются сказки, в общем очень сходные с нашими. («Золотая рыбка»; «Баба-Яга»; «Ковер-самолет».) Приведем несколько примеров.

Сказка первая. Жил-был сарт. Жена у него умерла; остались от него мальчик и девочка. Сарт женился на другой жене. Через несколько времени она забеременела и стала привередничать. Однажды говорит мужу: «Зарежь своего сына, я его съем». Жаль сарту сынишку, да и жене-то хочется угодить. Позвал он сына в сад собирать хворост на топливо. Через несколько времени приходит назад один, без сына, и говорит жене: «Ступай под навес, там под снопом хвороста найдешь то, чего просила». Пошла жена под навес, сварила там пасынка и съела, а кости выбросила на двор. Увидела на другой день эти кости падчерица, узнала в них кости своего брата и залилась слезами. Поплакала, поплакала, собрала все косточки до одной, сложила в мешочек и повесила на тут. Кости обратились в горлицу. Проходит мимо разносчик. «Спой, говорит, мне, горлица, песню». – «Дай мне иголку, спою». Дал разносчик горлице иголку, спела. Разносчику понравилось. «Спой, говорит, еще». – «Дай еще одну иголку, спою». Дал разносчик еще одну иголку, горлица еще спела. Пошел отец в мечеть, видит – на туте сидит горлица и не поет. «Спой, говорит, мне, горлица, песню». – «Закрой глаза и открой рот, тогда спою». Только что отец успел закрыть глаза и открыть рот, горлица бросила в него иголку. Иголка попала в рот и прошла во внутренности. Отец тотчас же умер. Вышла мачеха на двор хлеб печь и видит издали на туте горлицу. «Спой, говорит, мне, горлица, песню». – «Закрой глаза и открой рот, спою». Только она успела закрыть глаза и открыть рот, горлица бросила в нее иголку, и мачеха тут же умерла. Тогда горлица спустилась на землю, перекувыркнулась и стала хорошеньким мальчиком.

Сказка вторая. В некотором царстве жил-был Султан, и у него было сорок визирей. Один из них был любимцем султана; остальные визири завидовали ему и захотели его извести. Пришли они однажды к Султану и говорят: «Таксыр, вам нужно бы украсить свой дворец такой штукой: сделать из скорлупы грецкого ореха два прудика, в которых вода сама переливалась бы из одного в другой. Повелите это вашему любимцу, он сделает». Призывает Султан своего любимого визиря и велит ему сделать сказанное в течение сорока дней. Загоревал визирь и пошел в степь думать, как ему быть, как избегнуть султанского гнева. Там к нему явился св. Хызыр[445], дал две скорлупки от грецкого ореха и велел идти и врыть их в землю во дворе султанской урды. Визирь пошел, врыл скорлупки в землю на султанском дворе: откуда ни взялась вода и стала переливаться из одной скорлупки в другую. Видят завистники, что дело их не выгорело, и идут опять к Султану. «Вам бы, говорят, таксыр, следовало построить такой дом, который не касался бы ни земли, ни неба. Прикажите вашему любимцу, он это сделает». Призывает Султан своего любимца и говорит ему: «Построй мне через сорок дней дом, который не касался бы ни земли, ни неба. Ты должен найти только каменщиков, а материал и других рабочих я тебе найду». Закручинился визирь и пошел с горя странствовать. Дорогой к нему пристал какой-то старик. Пошли вместе. Пришли в тот город, где жил спутник визиря. Старик зазвал его к себе. У старика оказалась красавица дочь; влюбилась она в визиря и вышла за него замуж. В первый день свадьбы сидит визирь грустный и вздыхает. Молодая жена спрашивает его, что с ним. Говорит ей визирь, что велел ему Султан выстроить такой-то дом. «Ступайте, говорит жена, в поле и поймайте молодого жаворонка». Пошел визирь в поле, поймал молодого жаворонка и принес к жене. Та в несколько дней выучила его кричать: «Лой! Гышт!» (Этими словами туземные каменщики понукают рабочих, подающих им цемент – лой и кирпич – гышт).

Отправились к Султану. Визирь говорит: «У меня рабочие готовы, велите начинать работу». Приготовили кирпичи и цемент; собрались поденщики. Визирь незаметно подбросил наверх жаворонка; тот взвился высоко и кричит оттуда: «Лой! Гышт!» – рабочие бросают вверх кирпичи, но они падают вниз, очевидно, не достигая до невидимых никому каменщиков. Тогда только Султан понял, что работа эта невозможна, а впоследствии уразумел даже и то, что все это были козни завистливых визирей.

Сказка третья. На берегу большой, глубокой, прозрачной реки был обширный тугай (заросли кустарников, камыша и пр). В тугае жили и кабаны, и дикие козы, и зайцы, и лисы, и всякие звери. Жили мирно и дружно, так как всем было и сытно, и просторно. Житье было бы чудесное, если бы однажды в том же тугае не поселился тигр. Начал он хватать и есть и коз, и кабанов, и зайцев, и лис. Собрались звери на совет. Судили, рядили, но ни до чего не додумались. Тогда лиса дала такой совет: «Чем всем нам жить в постоянном страхе, распорядимся, говорит, лучше так: будем добровольно ходить к тигру на закуску поочередно; я сама пойду к нему вести об этом переговоры, а вы за это избавьте все мое потомство от очереди». Звери согласились. Пошла лиса к тигру и говорит: «Таксыр, чем вам бегать за нами по тугаю и беспокоиться, лежите вы лучше смирно, а я каждый день сама буду приводить к вам разных зверей на закуску». Согласился и тигр. Лиса стала водить к нему разных своих приятелей, но скоро тигр не удовольствовался этим: кроме добровольно приходивших к нему на закуску зверей, стал ловить и других и есть их по-прежнему. Звери опять переполошились и опять собрались на совет. Тут выступил тушканчик и сказал так: «На несколько дней все попрячьтесь в норы и логовища и никуда не выходите; паче всего не ходите к тигру на закуску, а там уж я сам все устрою». Звери попрятались. Тигр ждет день, ждет два, никто не является. Проголодался тигр и рассвирепел. Тогда является к нему тушканчик и говорит: «Таксыр! В нашем тугае появился тигр, совершенно похожий на вас и – еще более вас – лютый. Многих он передушил, а остальные разбежались в разные стороны, отчего царство ваше опустело. Вы, конечно, сильнее вашего противника и должны его извести, дабы восстановить порядок. Убейте его, тогда все звери вернутся в тугай и снова начнут являться к вам на закуску».

Тигр согласился. Тогда тушканчик повел его, обещая показать, где скрывается враг. Привел он тигра к обрывистому берегу реки и говорит: «Посмотрите вниз, он, наверно, там».

Тигр глянул вниз и увидел в воде свое изображение; вообразив, что это и есть его противник, тигр бросился вниз и утонул. С той поры в тугае опять водворились мир и спокойствие.

* * *

Сказки рассказывают обыкновенно зимой, по вечерам, когда старшие по большей части ничем не заняты. Настает весна, тепло. Везде принимаются за работы. Ребятишки привыкли за зиму к сказкам и пристают к матери или отцу: расскажи, да расскажи. Тем некогда, и они гонят от себя ребят; ребята – в рев. Тогда последних запугивают, уверяя, что у каждого, кто рассказывает, или слушает сказки не зимой, а весной, или летом, в непоказанном месте вырастут зубы. Как ни приятно слушать сказки, однако страх зубов, выросших в непоказанном месте, берет свое, и ребятишки устремляются на улицу, где и пребывают, почти исключительно, вплоть до наступления новой зимы.

Лет с 8–9 девочка играет по преимуществу с девочками же, а не с мальчиками. С этого времени, и обыкновенно впредь до выхода замуж, главнейшей ее забавой становятся куклы (кугурчак), по большей части очень уродливые, ее же собственного приготовления. Куклам шьются рубахи, халаты, одеяла и подушки. Они выходят замуж, родят и утирают. Обыкновенно в куклы играют по нескольку девочек вместе. На куклиных свадьбах поют песни и пляшут, а на похоронах воют. Иногда, наскучив куклами, девочки играют или в михман-михман (гости), причем одни изображают гостей, а другие хозяек, или в свадьбу же, где роль невесты достается одной из девочек, а к изображению жениха привлекается один из младших братьев. Драки между девочками этого возраста становятся значительно реже, но зато ругаются они самым беспощадным образом. Так как ругань вообще очень распространена между сартами, особенно в низших классах общества, то на ругань детей почти никакого внимания не обращается, и никто их от этого занятия не удерживает, по какой причине в очень еще раннем возрасте дети доходят в этом отношении до значительной степени совершенства. Ругаются с большим чувством, очень внушительно и обладают в большинстве случаев громадным запасом самых стереотипов. Единственно, что от них, детей, требуется и обществом, и родителями, – это непременное употребление только тех, как отдельных слов, так и целых фраз ругательного содержания, которые приняты обычаем для данного пола.

Нам лично приходилось видеть случаи, когда мать била девочку не за то, что она ругается, а за то, что, ругаясь, извергает слова, употребление коих принято только у мужчин, за то, что делает посулы, на осуществление которых не имеет никакой физической возможности.

Около того же возраста, т. е. лет около 8-, девочка начинает учиться шитью, очистке хлопка и пряжи. Учит ее по большей части сама мать, реже – которая-нибудь из родственниц. Если имеется желание и возможность, то с этого же возраста начинается и обучение грамоте. В результате последнего в большинстве случаев получается уменье читать Коран, или часть его, не понимая, разумеется, смысла читаемого; уменье с трудом разбирать книги, написанные на тюркском языке, и реже – уменье написать простенькое письмо со множеством ошибок. Хорошо знающие грамоту женщины очень редки. Тем не менее в царствование Омар-хана (1816–1821) в Кокане существовали две поэтессы, писавшие одна под псевдонимом Зиннэт, а другая – под псевдонимом Махзуна. Уверяют, что одна из них являлась ко двору хана в мужском платье, с открытым лицом и имела (генеральский) титул – датха. Произведения обеих вошли в Маджму-и-Шуара[446] сборник стихов, написанных как самим Омар-ханом, так равно и его придворными поэтами.

Обучением девочек грамоте занимаются женщины-учительницы, атун, причем самое обучение производится обыкновенно на дому у таких учительниц и по тому же почти методу, о котором мы упоминали уже выше, говоря о низшей школе (мактаб) для мальчиков.

Годам к —10 волосы у девочки отрастают; их начинают заплетать в несколько мелких косок, из которых по одной, или по две, заплетают на висках, над ушами.

Тюбетейки она уже больше не носит, а повязывает голову, так же как и взрослые женщины, платком.

В это же время в богатых семьях девочка снабжается более или менее полным комплектом таких украшений, как ожерелья, кольца, серьги и браслеты; она заметно и все больше и больше начинает заботиться о своей наружности и самым тщательным образом изучает науку туземного кокетства. Нередко случается, что говоря до сих пор совершенно правильно, она вдруг, ни с того ни с сего, начинает картавить и шепелявить, что, как мы уже сказали выше, в данном возрасте туземными девочками считается одним из орудий кокетства. Вместе с тем она начинает усиленно подкрашивать брови и ресницы, а перед праздником красит себе ногти и ладони шафраном.

В том случае, если родители имеют желание выдать ее замуж в возможно непродолжительном времени, девочке начинают понемногу прибавлять года; вместо 10–11 ей оказывается уже 12 лет.

Если девочка старшая из детей, то младшие братья и сестры зовут ее апа, или беве, до известной степени боятся ее и слушаются нередко более даже, чем матери.

Но беда ее, если у нее есть старший брат; тогда она в семье почти ничто; она лишь нянька и помощница матери; она не имеет никакого голоса даже в самых мелких семейных делах; младшие дети замечают это, конечно, без большого труда, и ей очень редко удается не только держать их в повиновении, но даже и иметь хотя бы какое-нибудь на них влияние. Все это переходит в руки старшего брата.

В городах по достижении 12-13-летнего возраста (в кишлаках иногда несколько позже) девочка надевает паранджи и чимбет. Про нее говорят: «балягатка итты» (пришла в возраст), или «кузга курунуп калды» (начинает нравиться; производить впечатление). Девочка обращается в девушку, в невесту.

Девушка. Сватовство и брак

Первый девический паранджи шьется по большей части не из той серой материи, как у женщин, а из белого тика с узкими красными полосками. Остальной затем костюм и прическа остаются те же, что и у девочки. В городах, впрочем, даже и в бедных семьях, при первой же возможности девушка снабжается ичигами; босиком она уже более не ходит, а калоши на босу ногу надевает летом только, и то главным образом дома.

Игры с подругами и сверстницами на улице прекращаются. Девушка начинает принимать все большее и большее участие в таких работах, как приготовление пищи, очистка хлопка и пряжа ниток.

Дома она может резвиться и резвится, сколько ей угодно, но, выходя на улицу, должна держать себя и действительно держит в большинстве случаев очень сдержанно и прилично.

Из дому она редко уходит одна, особенно если ей предстоит идти далеко. Очень часто ее сопровождает кто-либо из младших сестер или братьев. Не считается, однако же, зазорным, если несколько подруг, собравшись вместе, отправляются куда бы то ни было и без провожатых. Такими компаниями девушки-однолетки ходят обыкновенно на сайли, на представления акробатов и пляску батчей во время праздников и проч.

Главнейшими забавами и развлечениями этого возраста следует назвать куклы, с которыми очень часто не расстаются и в первое время замужества (14–15 лет), и сборища. Сборища эти можно подразделить так, как и женские, на два разряда: праздничные и рабочие. Ко вторым относятся сборища девушек (и женщин) у знакомых на посиделки, иногда со своей работой, и помочь, на которую приглашают знакомых для очистки хлопка или перебивания ваты, шитья одеял или сбора коробочек хлопчатника. Большинство этих сборищ сопровождается пляской, битьем в бубен и песнями. Пляшут почти так же, как и батчи. Поют в большинстве случаев плохо, несмотря на то, что есть напевы очень музыкальные. Петь стараются возможно громче и возможно высокими нотами: в результате получается визг или выкрикивание, причем вдобавок многие (так же как и мужчины) поют несколько в нос, полагая в этом особенную чувствительность.

Одновременно с тем, как 12-13-летняя девочка надевает паранджи и чимбет, отношения к ней взрослых быстро меняются. Женщины начинают говорить с ней почти как с равной, часто упоминая при ней о возможности скорого замужества. Если она и играет в куклы, то только с теми подругами, которые моложе ее годами. С подругами-однолетками она забавляется уже не куклами, а песнями, пляской и разговорами. Очень нередко темою последних являются сны, иногда, быть может, даже и вымышленные, но всегда почти касающиеся так или иначе того, что ожидает ее впереди, в замужестве. Далеко не редки случаи, когда в этом же возрасте, в 12–13 лет, девочкой овладевает столь пламенное желание сочетаться браком, что все ее помышления останавливаются исключительно почти на этом вопросе. Одна из наших приятельниц-сартянок чистосердечно признавалась нам в том, что когда ее выдавали замуж (на 12-13-м году), она была столь рада этому обстоятельству, что в день свадьбы скакала, прыгала, носилась по дому как угорелая и притихла лишь после трепки, полученной ею за то, что она на радостях совсем забыла об обычном у сартов вытье невесты.

В детстве девочка сдружается с подругами и сверстницами путем игр. Девушки сближаются главным образом при посредстве обмена их мыслями; так же, как и женщины, сходятся они чрезвычайно быстро, но, тем не менее, никогда почти не приходилось наблюдать особенно долгой и тесной дружбы. Насколько быстро эта дружба возникает, настолько же, если еще не быстрей, она и разрушается иногда по самым ничтожным, мелочным поводам.

К 13–14 годам характер девушки в большинстве случаев вполне почти слагается; главнейшие черты его совершенно идентичны с чертами характера молодой женщины. Только в редких сравнительно случаях характер этот несколько изменяется под влиянием впечатления первого периода брачной жизни. На большинство же, прекрасно знакомое с тем, что ждет их за этим рубиконом[447], брак сам по себе совсем почти не влияет в отношении изменений характера. Гораздо более важным моментом впоследствии является рождение первого ребенка. Не раз приходилось видеть примеры того, как до 19–20 лет молодая женщина-сартянка и по привычкам и по характеру оставалась совершенно такой же, какой она была в то время, когда выходила замуж на 13-14-м году. Непоседливая, вечно праздная, вспыльчивая, а иногда простота-ки злая, родив первого ребенка, она делалась совершенно неузнаваемой; она становилась в высшей степени спокойной и ровной, начинала мало-помалу приниматься за работу и отнюдь не проявляла более той злобной вспыльчивости, которая еще так недавно была одной из основных черт ее характера. Заметим, однако же, что этот последний ход развития нравственного мира туземной женщины, конечно, не может считаться общим. Скорее его следует назвать одною из наиболее удачных случайностей, так как основные черты характера, замечаемые нами у девушки, по большей части остаются ее достоянием до могилы.

Одновременно с тем, как складывается характер девушки, замечаются и некоторые изменения в ее наружности. К 1415 годам, а иногда и раньше, лицо сильно грубеет. Всего вероятнее, что для большинства туземцев это бывает совокупным результатом как влияний климата и действия солнечных лучей, так равно и крайней неудовлетворительности питания и той степени чистоты, в условиях которой вырастает и живет большинство туземцев. Очень нередки случаи, когда, чрезвычайно хорошенькая и изящная в детстве, девушка-сартянка успевает огрубеть и сильно подурнеть еще до замужества.

Начало менструаций в среднем относится к 15-му году. В частностях, по замечанию сартовских женщин, возраст этот различен в зависимости от материального благосостояния той семьи, в которой девушка вырастает. Так, напр., по уверению сартянок, у дочерей мясников менструации наступают около 12 лет[448], а у дочерей арбакешей, постоянно занимающихся извозом в отдаленные местности, лет около 18 или 19-ти. Такое запаздывание менструаций у последних объясняется тем, что отец, находящийся в частых и продолжительных отлучках, нередко оставляет семью без всяких средств; при таких условиях семье этой приходится зачастую, и иногда подолгу, довольствоваться самым скудным питанием. (Средней возраст первых родов находится между 16-м и 20-м годом, а начало фактического сожития с мужем наступает обыкновенно вслед за заключением брака, т. е. в среднем между 13-м и 15-м годом, причем у большинства менструации начинаются уже по выходе в замужество.)

Случаи старых дев сравнительно очень редки и встречаются по преимуществу между дочерями ходжей, которые (как уже замечено выше), женясь сами безразлично на девушках и женщинах карача, дочерей своих отдают только за ходжей же.

Такое отсутствие здесь старых дев обусловливается многими причинами. Во-первых, в отношении условных понятий о красоте сарты крайне малотребовательны и разборчивы; во-вторых, при условии незначительных размеров калына сарт всегда считает женитьбу выгодною для себя, так как в лице жены он приобретает по меньшей мере сотрудницу; в-третьих, благодаря сравнительной свободе разводов брачующиеся стороны очень мало чем рискуют; в-четвертых, религия смотрит на брак, как на явление желательное для каждого человека, причем особенно полезным признает его для женщины, которая приобретает в муже покровителя и защитника ее прав; в-пятых, заветною мечтой, заветным жизненным идеалом каждого солидного и истого сарта является оставление после себя потомства и возможность видеть под старость дальнейшие его отпрыски, отчего каждый туземец старается жениться в молодых годах. Таким образом, для каждой девушки, не представляющей собою совершенного урода, выход замуж может считаться и считается вполне почти гарантированным, тем более что в большинстве случаев она не принимает никакого участия в выборе жениха, ибо согласие на сделанное через свах или сватов предложение дается родителями невесты, а не самой последней.

Случается, впрочем, что девушка засиживается иногда до 20–23 лет. Причинами этого являются обыкновенно следующие более или менее исключительные обстоятельства: или про данную девушку ходят упорные слухи о том, что она особенно плохая работница; или жених по несостоятельности растягивает уплату калына на несколько лет, а потому на такой же срок откладывается и сама свадьба; или, наконец, богатые и чванные родители долго отказывают женихам, надеясь, что для их дочери впоследствии выищется более подходящий. (Года три тому назад в Намангане в одной богатой сартовской семье родители, дожидаясь такого подходящего жениха, довели дело до того, что их 23-летняя дочь сбежала с татарином.)

В среднем туземные девушки, как уже было сказано выше, выходят замуж в возрасте между 13-м и 15-м годом. Бывают, однако же, примеры выхода и в значительно более раннем возрасте, лет 10–11; обыкновенно такая несовершеннолетняя жена хотя и живет у мужа, но не вступает с ним в фактическое сожитие; в тех случаях, когда сожитие начинается с такими несовершеннолетними женами вслед за бракосочетанием, это очень часто влечет за собою довольно серьезные патологические последствия и сопровождается предварительным искусственным опьянением девочки при посредстве вина или опиума.

У туземцев, так же как и у большинства других народов, невесте – девушке, девственнице, отдается полное предпочтение перед джуан, женщиной, не девственницей, будь то вдова или разведенная. Помимо мотивов общечеловеческих причинами сказанного здесь являются еще, во-первых, религиозное поверье, гласящее, что на том свете женщина будет женою первого своего законного мужа, т. е. того, с которым она сочеталась, будучи девушкой, а во-вторых, отношения к этому вопросу и самой религии, наиболее одобряющей брак с девушками же (см.: Коран. Гл. 5. Ст. 7; Гл. 4. Ст. 29; Гл. 2. Ст. 235). Но раз сарт решает по тем или другим причинам жениться не на девушке, а на джуан, то тогда он не делает уже никакого различия между вдовой и разведенной, лишь бы остальные условия этого брака в виде возраста невесты, размера расходов по свадьбе и пр. были подходящими. Большинством не придается также никакого значения и тому, за сколькими мужьями успела побывать разведенная женщина-невеста и каково было ее прежнее поведение. В житейской практике, особенно среди бедных классов, мы на каждом шагу встречаемся с примерами того, как женщины, заведомо занимавшиеся не только тайной, но даже и открытой проституцией и дающие обещание прекратить этот образ жизни, без большого труда находят себе мужей, совершенно игнорирующих прошлое, так как заключение брака уже само по себе считается вполне достаточным искуплением этого прошлого.

Есть, впрочем, и другие причины, по которым при плохих обстоятельствах мужчина отдает предпочтение браку с женщиной перед браком с девушкой. Дело в том, что калын платится обыкновенно только за девушку. Женясь на вдове или разведенной, сарт берет на себя лишь расходы по свадьбе (угощение), которые в бедных и средних классах никогда не превышают 30, много 40 руб., а иногда нисходят даже до 4 р. сер.

За невесту-джуан, не девственницу, калын платится в тех только случаях, если:

1) она не разведена еще с мужем, причем желаемый развод вызывает необходимость установленной законом (для некоторых случаев) уплаты первому (ее) мужу того калына, который был дан им при заключении брака;

2) если разведенная уже женщина состоит в долгу у родственников, возвративших за нее первому ее мужу калын во время совершения развода.

При подобных условиях развода и следующего за ним нового брака должная сумма денег уплачивается женихом или первому мужу невесты, или ее родственникам. Однако же, как мы увидим это ниже, подобного рода обязательства далеко не всегда ложатся на женщину, разводящуюся с мужем, а потому, во-первых, разведенные и вдовы делаются вполне свободными, так как после заключения первого брака родительская власть над ними рулится и они сами уже располагают дальнейшею своею судьбой, а, во-вторых, для мужчин вступление в брак с большинством из них значительно облегчается, ибо с устранением необходимости уплаты калына значительно же уменьшаются и размеры расходов по свадьбе.

Выдавая замуж дочь (или женя сына), родители всегда отдают предпочтение бракам близким, как по расстоянию, так и по родству, перед браками отдаленными; при этом, вступая в брак с родственниками, наблюдают за тем лишь, чтобы не перейти в этом отношении границ, указанных и установленных религией. (Коран. Глава 4).

Браки, близкие по расстоянию, предпочитаются невестой и ее родителями потому, что иначе, уйдя далеко от них и др. родственников, молодая женщина очутится на чужбине, первое время замужства будет долго скучать, а впоследствии, если бы это понадобилось, не будет иметь при себе надежных защитников ее личных интересов и прав. Браки, близкие по родству, предпочитаются и родителями жениха, ибо в этом случае обыкновенно рассчитывается и возлагается много надежд на возможность устроить дело по-родственному, с уплатой возможно меньшего калына.

В городах очень нередки слуаи, когда жених совсем не знает и никогда не видел своей невесты; он видит ее в первый раз после свадьбы, когда молодую привезут в его дом. Такой порядок сватовства и женитьбы считается нормальным, должным, а потому сарт далеко не всегда признается в том, что ему удалось видеть свою невесту до брака или до сватовства. Приличие требует скрывать от посторонних то, что невеста была высмотрена, а иногда даже и более чем высмотрена, еще задолго до свадьбы. В большинстве же тех случаев, когда сарт женится на девушке одного с ним кишлака или одного городского квартала, он обыкновенно очень хорошо знает, на ком женится и какова его будущая жена. Во-первых, он несколько раз видел свою невесту девочкой, когда она бегала по улицам с открытым еще лицом; во-вторых, если бы даже этого и не было, то родственницы всегда устроят дело так, чтобы он мог вполне разглядеть девушку до сватовства или до свадьбы, хотя бы на том же сумаляке, обычай которого описан выше; в-третьих, наконец, если сватовство происходит в кишлаке, жених может рассмотреть невесту во время уборки хлопчатника и пр. Что же касается до девушки, то ей рассмотреть своего жениха еще легче, так как мужчины не прячутся и лиц не закрывают.

Таким образом, большинство брачующихся, живущих в одном и том же селении или квартале города, всегда имеют возможность рассмотреть друг друга. (Мы не говорим, конечно, о близких соседях, для которых все сказанное облегчается еще более.) Тем не менее браки по любви или, по крайней мере, такие браки, которые заключались бы вследствие хотя бы некоторого взаимного влечения, далеко не часты. Обусловливается это, конечно, прежде всего тем, что согласие на брак дается у большинства не девушкой, а ее родителями, причем в виду имеются главным образом вопросы чисто материального характера, а во-вторых, слишком мало таких условий, при которых возможно было бы вполне свободное нравственное сближение между мужчиной и девушкой. Оттого такие браки по любви встречаются по преимуществу не для девушек, а для молодых вдов и разведенных, которые по своему общественному положению более или менее самостоятельных женщин имеют в сравнении с девушками гораздо больше возможности столкновений с мужчинами при самых разнородных обстоятельствах. Так, напр., мы знали одного молодого, холостого еще арбакеша, которому пришлось однажды везти из одного города в другой, в тот, в котором он сам жил, незнакомую ему женщину. В дороге они пробыли около трех дней. Разговорились. Оказалось, что пассажирка была молодая вдова, ничего не имеющая против вторичного замужества. Дорогою, в безлюдных местах, она по обыкновению поднимала чимбет и открывала, таким образом, свое лицо. Арбакеш рассмотрел ее и решил на ней жениться. После некоторых препирательств отец молодого человека согласился на брак сына со вдовой, и брак этот состоялся.

Как ни редки сравнительно браки по любви для девушек, однако же, случаются и они. Мы знали одну богатую купеческую семью, в которой дочь, лет 1415, сошлась с молодым соседом. Однажды их накрыли; дело не обошлось, конечно, без трепки и некоторого скандальчика. Тем не менее месяца через два после этого происшествия оказалось несомненным, что дщерь находится уже во второй половине беременности, и родителям волей-неволей пришлось поскорее выдать беременную девицу за ее любовника. Старшая сестра сбежала с татарином, а местный поэт не упустил случая написать по этому поводу длинный и достаточно едкий хаджв (сатира).

В старину часто практиковался выходящий ныне из употребления обычай сватовства с колыбели (бишик кертаги). Поводом к такому роду сватовства служат обыкновенно, во-первых, дружеские отношения родителей мальчика и девочки, а во-вторых, соображение о том, что при таком порядке сватовства значительно увеличивается промежуток времени между сговором и свадьбой, а потому и уплата калына значительно облегчается. Теперь обычай этот практикуется по преимуществу среди кочевого населения, где обычные размеры калына гораздо больше, чем у сартов.

Точно так же мало-помалу выходит из житейской практики и обычай сочетания браком детей в возрасте от 9 до 12 лет. В последнее время обычай этот практиковался изредка лишь в наиболее богатых семьях, отцы которых принадлежали или к крупному купечеству, или к высшему классу ханских служилых людей.

Мы сказали уже, что в среднем туземная девушка выходит замуж в возрасте между 13-м и 15-м годом. Молодые люди, если только родители их или они сами имеют возможность немедленной же уплаты калына, женятся, начиная с 16-18-летнего возраста. Родители решают, что пора женить сына или, по крайней мере, сосватать ему невесту. По некотором совещании останавливаются на той или другой девушке. Посылаются свахи, родственницы или близкие знакомые. Если девушку сватают в незнакомом доме, сваха, кроме тщательного осмотра самой невесты, особенное внимание обращает на чистоту и порядок в доме, так как предполагается, что мать невесты передает последней наследственно все свои как хорошие, так и дурные качества.

Если предложение принято, мать невесты дарит свахе платок, полотенце или что-нибудь в этом роде.

(Иногда просят подождать ответа несколько дней; родственницы невесты идут в дом жениха и в свою очередь тоже производят там осмотр, после чего жениховы свахи через несколько дней вторично идут за ответом).

На другой день после того, как свахи принесут весть о согласии, в дом невесты отправляются мужчины и уславливаются там о размерах калына и мэхра и др. подробностях[449].

В случае обоюдного соглашения родственники или родственницы жениха идут в третий раз в дом невесты, неся туда палау, лепешки и разные подарки (смотря по состоянию) вроде калош, зеркальца, ситца или шелковых материй и пр. В богатых домах размеры этого первого подарка (сар-силля) иногда бывают очень велики, а самый подарок отдаривается. На те же подносы, на которых принесли подарки невесте, кладутся вещи равно приблизительно стоимости с теми, которые принесены от жениха, и относятся в дом последнего. Такой возвратный подарок называется идыш-кайтар (возвращение посуды).

Лица, принесшие подарки от жениха, получают в доме невесты угощение, после которого один из присутствующих провозглашает: «аллах акбар» («Бог велик»), чем и завершается заочное обручение.

В бедных семьях первый подарок невесте обыкновенно очень невелик, причем в городах принято одновременно с ним доставлять в дом невесты арбу топлива и припасы для угощения, взамен чего жених получает платок, кушак, халат или что-нибудь в этом роде.

Калын уплачивается обыкновенно родителями жениха; последний платит его лично в том только случае, если, разделившись с отцом или старшими братьями, имеет свое собственное имущество. Размеры калына очень различны. Мы знали, напр., браки, где он не превосходил 12–15 руб., а девушки, выданные при подобных условиях, были по большей части или круглые сироты, или дочери особенно бедных родителей. В то же самое время в богатых купеческих семьях размеры калына, платимого женихом или его родителями, возрастают до нескольких сот рублей, причем родители невесты прибавляют от себя к полученной от жениха сумме приблизительно столько же; на эти совокупные средства делается приданое и справляется свадьба. Деньгами калын уплачивается обыкновенно только в городах. В кишлаках большая часть его вносится скотом и хлебом.

Смотря по возрасту невесты и жениха, а также и по состоятельности последнего, калын или вносится немедленно же, или уплата его растягивается на более или менее значительный промежуток времени и производится частями. В последнем случае принято эти части калына уплачивать ежегодно накануне праздника Рамазана, причем кроме очередной части калына невесте приносятся еще и другие подарки, вроде обуви, одежды или материй. Родители жениха стараются поддержать до свадьбы возможно лучшие отношения со своими худа (или куда); однако же поддержать эти отношения удается далеко не всегда, зачастую родители невесты, получая часть причитающегося калына, начинают кочевряжиться и гонять в три шеи сватьюшку, явившуюся с тощей коровенкой или кобылой и надеявшуюся отделаться на этот раз без особых затей, по-родственному.

У среднего по достатку как городского, так и кишлачного населения размеры калына за девушку (вместе с тем, что, кроме калына, дается женихом на устройство свадебного угощения) редко превышают по стоимости 70–80 р. сер. Одною из непременных принадлежностей калына в большинстве местностей являются 5-15 пудов неочищенных коробочек хлопчатника. В семье невесты хлопок этот очищается и перерабатывается частью в пряжу, частью же в вату только на приготовление одеял, подушек и пр. Получив калын, родители невесты обязуются соразмерно количеству последнего снабдить дочь при отправке ее к мужу одеялами и подушками, сделать для обоих молодых обмундировку и, кроме того, устроить свадебное угощение.

Таким образом, в большинстве случаев местной практики данного обычая на калын приходится смотреть лишь как на уплату женихом всех вообще расходов, связанных с совершением брачного союза; здесь он отнюдь не имеет характера покупки невесты, так как родители последней, получив от жениха калын, обязуотся произвести из него все необходимые по обычаю расходы.

Даже и в том случае, когда размеры калына превышают собою размеры предстоящих по свадьбе расходов, большинство туземцев смотрит на этот излишек, поступающий в пользу родителей девушки, не как на плату за последнюю, а как на вознаграждение ее родителей за те расходы и заботы, которые были понесены ими при воспитании дочери. Значение и роль калына изменяются лишь впоследствии, в случае возбуждения вопроса о разводе по инициативе самой жены, не имеющей на то никаких законных причин. Тогда муж имеет право требовать возврата ему всех расходов, которые он понес при заключении брака. В этом по следнем случае уплата калына является как бы гарантией мужа от вполне произвольного и беспричинного оставления его женой. Этого же рода гарантией, хотя и в значительно меньшей степени, в отношении женщины является мэхр, который в силу обычая, установившегося путем местной практики, является настолько же свадебным даром жениха своей будущей жене, насколько и обеспечением последней на случай развода ее с мужем[450].

Мэхр получается женщиной двояким образом: или при выходе замуж, или же после, как во время замужества, так равно и при разводе.

Первый случай практикуется между туземцами гораздо реже второго, обыкновенно лишь или между состоятельными и богатыми людьми, или же при условии существования сомнений со стороны родителей невесты в том, выполнит ли впоследствии будущий муж их дочери данное им обязательство вполне добросовестно.

Условие о размерах мэхра всегда включается в число других общих условий брака.

Выдача мэхра при свадьбе выражается обыкновенно в переводе на имя жены дома, небольшого сада, участка земли и т. п. Имущество это переходит в потомственное владение жены и, как мы сказали уже выше, на практике служит обеспечением ее на случай развода.

Если мэхр даруется мужем в виде недвижимой собственности, то в большинстве случаев доходами с нее распоряжается сам муж, а у жены хранится лишь документ на это обеспечение, которое она всегда вправе отчудить от другой как мужниной, так и семейной собственности в свое исключительное пользование и владение.

Размеры такого мэхра в средних классах по стоимости редко превышают 100–150 р. Гораздо чаще при заключении брака мэхр не требуется с мужа немедленно же, а лишь обусловливаются заранее его размеры.

В большинстве случаев размеры мэхра одинаковы с размерами калына, а в случае женитьбы на вдове или разведенной он (мэхр) значительно меньше мэхра, даваемого девушке, и нисходит иногда до 2 р. сер.

Промежуток времени между сговором и свадьбой, как мы уже сказали, бывает различен, колеблясь от нескольких дней до нескольких лет. В богатых семьях на продолжительность его влияют главным образом соображения о возрасте жениха и невесты, так как бывают случаи обручения не только несовершеннолетних, но и малолетних, причем очень многие родители не допускают слишком ранних браков ни для сыновей, ни для дочерей[451].

В бедных семьях на продолжительность срока между сговором и свадьбой главенствующее влияние имеет уплата калына. Очень нередки случаи, когда, вследствие малосостоятельности жениха и его родителей, уплата калына растягивается на два-три года, несмотря на то, что невеста давно уже перешла за рубеж совершеннолетия.

При подобных условиях, в особенности если семья невесты такая же бедная, как и семья жениха, дело очень редко обходится без дрязг и ссор, а по результатам своим всегда почти очень тяжело отражается на благосостоянии обеих сторон.

Происходит все это приблизительно таким образом. Если, напр., сватовство ведется между семьями, близкими по родству или знакомству, то очень часто случается, что при сговоре вполне точно не обусловливаются ни размеры калына, ни размеры тех расходов по свадьбе, которые жених и его родители должны по обычаю взять на себя. Не заключается же вполне точных условий потому, что обе стороны рассчитывают впоследствии поднадуть одна другую. Родители невесты питают надежду благодаря отсутствию точных условий взять побольше, а родители жениха утешаются мыслью о возможности дать поменьше. Таким образом, когда дело доходит до окончательной уплаты, нередко поднимается такой содом, что унять его с трудом удается лишь всем собравшимся старикам данного селения.

Но этим дело не ограничивается. Мы сказали уже, что в недостаточных семьях уплата калына растягивается иногда на несколько лет.

Ежегодно уплачивается лишь некоторая часть его. Родители невесты торопят с уплатою. Женихова сторона делает иногда непосильные для нее траты, дабы удовлетворить предъявляемые ей требования, расстраивает хозяйство и в конце концов все-таки не может развязаться с уплатой калына за один раз.

В то же самое время родители невесты, получая калын частями, расходуют его на свои домашние потребности и стараются не думать о том, что впереди предстоит свадьба, а следовательно, и расходы как по обмундированию молодых, так и по угощению.

Свадьба наступает. Большая часть калына давно уже израсходована. Тогда нередко и дословно почти сбывается сартовская поговорка, гласящая о том, что после выдачи дочери замуж в доме ее родителей не остается даже и веника.

Нужно ли говорить о том, что при подобных условиях родители снабжают свою дочь вместо одеял, подушек и платья никуда не годной дрянью, а прийдя в дом мужа, молодая очень часто встречает нищету, явившуюся результатом тех усилий, которые приходилось делать при уплате калына ее же родителям.

Несмотря на всю очевидность неудобств, а нередко даже и просто-таки губительных последствий исполнения такого обычая, как калын, и получка его с обязательством доставления приданого, обычай этот настолько въелся в практику местной народной жизни, что неисполнение его считается своего рода неприличием, а размеры калына очень часто являются предметом хвастовства той женщины, за которую он был заплачен.

Однако же за последнее время замечается между прочим, что среди бедного населения, особенно городов и больших селений, обычай этот начинает понемногу видоизменяться.

Начинают уже по временам встречаться примеры того, как уплата калына заменяется одними лишь расходами по свадьбе, причем жених сам, сообразуясь со своими средствами, делает приданое невесте. Это имеет за собой два чрезвычайно важных последствия: во-первых, для обеих сторон устраняется крайне невыгодный в материальном отношении переход калына из одних рук в другие; во-вторых, упразднение калына само по себе уже освобождает женщин от части тех обязательств, от того гнета и тех неудобств, которые кладет на нее в бракоразводном деле получка калына ее родителями, ибо в том случае, если жених калына не платил, а взял на себя одни лишь расходы по свадьбе, цифра, которую при разводе (по инициативе жены) он может требовать обратно, значительно уменьшается и всегда почти может быть покрыта мэхром.

Положение невесты, так же как и везде, по всей ве роятности, одно из наиболее завидных. Все, не исключая и самих ее родителей, стараются ей угодить. Если жених мало-мальски состоятелен, то она часто получает от него подарки, а потому в это время лакомится и франтит так, как никогда ни раньше, ни после этого времени.

Вместе с тем по установившемуся обычаю невеста после сговора тщательно прячется от всей родни жениха, а жених не менее тщательно прячется и избегает встреч с родными своей невесты. Иногда по этому поводу случаются сценки очень комичного свойства. В небольших кишлаках всегда, конечно, и всем известно, кто с кем сосватан. Идет жених на маленький кишлачный базарчик, подходит к арбе с дынями, окруженной со всех сторон народом, и не замечает, что почти рядом с ним стоит отец его невесты. Он-то этого не замечает, а окружающая публика давно уже сметила и начинает хихикать. Жених и отец его невесты оглядываются по сторонам, замечают друг друга, на несколько секунд ошалевают и затем при общем хохоте бросаются в разные стороны.

В некоторых кишлаках, полуофициально впрочем, практикуется обычай, по которому жених задолго еще до свадьбы в одних местностях видится только, а в других и спит даже со своей невестой. (В городах этого обычая нет). Делается это обыкновенно так. После того как сговор совершен, а часть калына уже уплачена, одна из родственниц жениха идет к невестиной матери и уславливается с ней о том, в который из ближайших вечеров жених может видеться со своей нареченной. В назначенный вечер, когда совсем уже стемнеет, жених, запасшись предварительно каким-нибудь подарком и сластями, отправляется к невесте. Его проводят в какую-нибудь отдельную комнату так, чтобы он не встретился бы с будущим тестем и тещей. При свидании этом, главнейшею целью которого является желание дать возможность обрученным узнать и попривыкнуть друг ко другу до свадьбы, по крайней мере на первый раз присутствует одна из родственниц невесты. В ее же присутствии обрученные укладываются спать, причем на ее обязанности лежит не уходить все время из комнаты и наблюдать за тем, чтобы молодые люди не увлеклись. Незадолго до рассвета жених должен уйти так, чтобы его никто не увидел.

Посещения эти продолжаются потом более или менее беспрепятственно, причем никакие родственницы уже не присутствуют, а обрученные вступают в фактическое сожитие.

Мы знали случай, когда при подобных обстоятельствах уплата калына растянулась надолго, и потом пришлось торопиться со свадьбой, ибо невеста находилась в последнем уже периоде беременности[452].

Случаи сватовства, расстроившегося после уплаты хотя бы части калына, очень редки, так как представляются невыгодными для той стороны, которая объявляет отказ. Жених (если отказ с его стороны) теряет право на уплаченный им калын, а родители невесты (если был сделан ими) присуждаются к немедленному же возврату всего полученного от жениха[453].

Такого же рода счеты сводятся и в случае смерти жениха или невесты. Если умирает жених калын остается в руках родителей невесты; при смерти последней полученный за нее калын должен быть возвращен по принадлежности.

Свадьбы совершаются обыкновенно осенью, или зимой, так как, во-первых, время это для большинства наиболее свободное, а во-вторых, в течение весны и лета успевают заготовить такие нужные для свадьбы продукты, как зерно, хлопок и проч.

Если со стороны жениха нет задержки в уплате калына, то время бракосочетания определяется заблаговременно. Накануне или за несколько дней до свадьбы в доме невесты справляется девичник-майлис (маджлис), на котором присутствуют главным образом подруги невесты, а также и знакомые с ее семьей женщины. Поют песни, пляшут и угощаются.

Само бракосочетание совершается обыкновенно вечером в доме невесты и никакими особенными торжествами не сопровождается. Приглашается имам своей мечети; невеста помещается в углу комнаты, за занавесом. Приходит жених с двумя или несколькими свидетелями из его родственников. Имам спрашивает жениха и невесту, согласны ли они на вступление в брак. Девушка, во внимание к ее застенчивости, может выразить свое согласие молчанием, а женщина должна дать надлежащий устный ответ[454].

Когда обоюдное согласие будет констатировано, имам читает молитву, и брак (никах) считается совершенным.

Жених и пришедшие с ним свидетели угощаются и затем уходят восвояси.

При желании со стороны жениха и невесты, одновременно с заключением брака, пишется и брачный договор. В нем проставляются, между прочим, размеры уплаченных калына и мэхра или обязательство уплатить последний в означенных размерах по востребованию.

Документ этот скрепляется приложением печати местного казы^1.

Отвоз новобрачной к мужу в разных местностях происходит различно. В городах обыкновенно вслед за совершением никаха, а в большинстве кишлаков лишь через несколько дней. В Намангане – ночью, в Кокане – на рассвете, а во многих кишлаках – днем.

За несколько часов до отвоза молодой в доме ее родителей собираются родственницы и знакомые. Молодую одевают в чистую, всегда белую, обыкновенно кисейную, рубашку, а на голову повязывают несколько платков наподобие чалмы. В таком костюме молодая садится посередине комнаты, родственницы и знакомые окружают ее, и начинается вой.

Вдоволь наголосившись, молодую поднимают с места и надевают на нее чимбет и паранджи. Отец выводит ее из комнаты. Как только выйдут на двор, причитанья моментально умолкают. На улице ждут уже одна или две арбы и толпа ребятишек; некоторые из них – с бубнами. Невеста вместе с таким числом женщин, какое может только уместиться, садится на арбу; на другую складывается ее приданое. Поезд трогается. Лошадь еле тащит арбу с насевшими на нее бабами; мальчишки хватаются за колеса и тормозят их, бьют в бубны и во все горло орут свадебную песню:

Кой килядур козы билян

Яр, яр, яр – дуст, дуст, дуст!

Бир бирисын изы билян

Яр ма падар!

Девушки, лишившиеся невинности путем прелюбодеяния, или иным каким-либо образом, в отношении способов выражения ими согласия на брак приравниваются к невступавшим в брак.

1 В Фергане составление таких брачных договоров практикуется редко.

У ворот новобрачного поезд, двигавшийся все время очень медленно, останавливается. К этому времени здесь же успевают собраться и все те, кому не хватило места на арбе. Молодую вводят во двор и останавливаются у ворот. Одна из свах берет ее за талию и, выступая медленно, шаг за шагом, выкрикивает имена молодого и всех его ближайших родственников и родственниц по старшинству, приветствуя каждого из них отдельно селямом.

Таким образом шествие входит во внутренний двор. Здесь сваха в последний раз провозглашает: «Большим и малым – всем ас-селям!» Женщины входят во внутренние комнаты, а мужчины в михман-хану, после чего сейчас же начинается угощение, размеры, характер и продолжительность которого очень различны, смотря по достатку хозяев.

В то же самое время молодую помещают за занавеской, за которой она сидит в течение трех суток, не показываясь своей новой родне. Этим, в сущности, свадебные празднества и заканчиваются. В некоторых местностях на другой день утром отец и мать молодой приходят проведать дочь и приносят с собой палау, а также по халату отцу и матери их зятя. В других (местностях), по большей части в кишлаках, на третий день после свадьбы утром молодая уходит к своим родителям и остается там целый день. Вечером посылают за молодым и его родителями, угощают их и отдаривают, после чего молодая уходит к себе домой и уже более не прячется от своей новой родни.

Помещаются молодые всегда почти в отдельной комнате.

Случаи, когда они поселяются не у мужниных, а у жениных родителей, сравнительно редки и имеют место тогда только, если молодая богаче своего мужа или если у последнего нет ни родителей, ни своего собственного помещения.

Поселившись в доме родителей мужа, молодые живут с ними на первое время не в разделе и своих личных, определенных средств, по большей части, не имеют. Пища из одного котла с родителями; одеждой снабжаются или мужниным отцом, или же приобретают ее на часть своих заработков.

Первые полтора-два месяца старики обыкновенно избегают обременять молодую работами, давая ей это время на то, чтобы осмотреться и попривыкнуть к новой семье и ее порядкам. Затем мало-помалу свекровь сваливает на нее все почти домашние работы.

Одновременно с этим между обеими, в большинстве случаев, возникают препирательства, и не больше как через год молодые начинают уже серьезно подумывать о разделе со стариками. Много причин заставляет их желать этого раздела. Молодая находит, что на нее взвалено слишком много работ и что свекровь слишком уж часто попрекает ее и в лености, и в дармоедстве. Молодой муж недоволен тем, что отец слишком мало уделяет из общих средств на одежду его молодой жены и т. д.

Так как истории этого рода повторяются чуть не в каждой семье, то во многих местностях, в среде состоятельных людей, вошло в обычай отделять молодых по истечении года после их брака, причем раздел этот производится по большей части по инициативе самих стариков, а год сроку дается молодым для того, чтобы они в течение этого времени успели сжиться и чтобы молодая попривыкла к ведению самостоятельного хозяйства.

В большинстве случаев такого рода добровольный раздел выражается в том, что старики снабжают молодых домом, рабочим скотом и самой необходимой утварью.

Под постройку дома или уделяется часть своего усадебного места, или последнее приобретается покупкой где-либо поблизости; при этом в земледельческих семьях сын или продолжает работать на земле своего отца в качестве кошчи (об условиях см. выше), или же получает во временное пользование часть отцовской земли, которую эксплуатирует в свою пользу до окончательного раздела, происходящего по смерти старика.

Однако же наряду со сказанным, даже и в среде состоятельных семей, далеко не редки случаи, когда, при разделе молодых со стариками, последние снабжают первых таким ничтожным скарбом и при таких условиях, что раздел этот становится похожим не на раздел, а скорее на простое изгнание молодых из-под родительского крова.

У бедного населения, где родители не в состоянии выделить молодых на условиях, подобных вышеприведенным, последние отделяются от стариков на свои собственные средства и нередко прямо-таки в ущерб своим же материальным интересам.

Не вынося далее попреков свекрови, невестка принуждает мужа к разделу, а вместе с тем средств на обзаведение своим домом нет. При таких обстоятельствах очень часто случается, что, оставаясь жить на одном дворе со стариками (в разных лишь комнатах), молодые заводят свой особый котел и др. посуду, питаются и работают отдельно от стариков.

От ссор все это, конечно, далеко еще не гарантирует, а вместе с тем жизненные средства и обстановка обеих семей значительно ухудшаются.

Раз одна такая невестка говорила нам, что она разделилась бы со стариками, если бы у нее было 2–3 руб. на покупку котла и посуды. Интересно знать, что она стала бы варить в этом котле, при подобных материальных условиях ее бытия.

В то же самое время в среде богатых и главным образом купеческих семей встречаются примеры вполне безраздельного хозяйства родителей и нескольких женатых сыновей. Все живут вместе, на одном или нескольких смежных дворах и не делятся ни в чем до самой смерти старика-отца. За этим пределом такое общее хозяйство, державшееся только волей патриарха, всегда распадается.

Таким образом, в общем, можно сказать, что у сартов стремление к разделам замечается общее, как у родителей, так и у семейных их детей, причем в отношении родителей обратное явление замечается главным образом лишь в наиболее богатых купеческих семьях, где мелочных расчетов меньше, а материальные выгоды общежития и общего хозяйства наиболее наглядны.

С мужем молодая женщина осваивается сравнительно очень скоро, даже и в том случае, если она не знала и не видела его до свадьбы. Вместе с тем у большинства так же скоро начинают возникать и препирательства, и ссоры, за поводами к которым дело не станет.

Главнейшим и первым по времени из таких поводов являются отлучки молодой со двора. У туземцев принято или совсем не отпускать молодую со двора, или, по крайней мере, отпускать ее очень редко до тех пор, пока у нее не родится первый ребенок[455].

Обычай этот соблюдается, в большей или меньшей мере, повсеместно и всем очень хорошо известен, тем не менее каждый новый случай его практики, как самою молодою, так равно ее матерью и др. родственниками, встречается как нечто не только неожиданное, но даже и небывалое.

Одна и та же семья почти одновременно женит сына и выдает дочь. Относительно невестки вышеприведенное правило соблюдается с возможной точностью; но в то же время, придя навестить свою собственную дочь, старуха начинает причитать над ней: «Попала ты, доченька, в клетку; попала ты в тюрьму, в ад; видишь ты только небо да стены», – и пр. Все это, разумеется, еще больше раззадоривает молодую женщину, которая и без того досадует на новое и непривычное для нее положение обязательной домоседки, положение, с которым она ни по своим девичьим привычкам, ни по наклонностям ничего общего не имеет. Потерпит, потерпит, да и примется ругаться с мужем.

Подобная история разыгрывалась на наших глазах в одной знакомой нам сартовской семье. Выдали замуж девушку лет 15-ти. Первые 2–3 недели все шло прекрасно. Сидела молодая, по обыкновению, дома, принялась было даже за работу и, по-видимому, не особенно тяготилась своим положением. Тем временем ее мать и отчим успели поссориться со своим зятем из-за части калына, которая, по частному для этого случая условию, должна была быть уплачена через несколько дней после свадьбы. Начались причитанья над молодой. Мало-помалу она вообразила себя несчастной затворницей и принялась реветь; пошли ссоры с мужем; бабенка оказалась очень задорной, и дело зачастую доходило чуть не до свалки. В конце концов она объявила своему мужу, что если он не даст ей полной свободы, то она сбежит от него и поступит в дом терпимости. Случаи этого рода далеко не редкость. Чуть не на каждом шагу видишь и слышишь, как вмешательства жениной родни в конец расстраивают жизнь той или другой семьи.

Мы знали такой пример. Очень небогатая семья состояла только из мужа и жены; детей не было. Это последнее обстоятельство послужило причиною натянутости отношений между супругами, тем более что жена имела большой зоб[456] и вообще была очень некрасива. Стала она замечать, что у мужа завелись любовницы. Вместо того чтобы перетолковать с ним и порешить на чем-либо путном (вроде развода), она созвала в его отсутствие свою родню. Собрался совет, на котором было постановлено наказать на первый раз неверного супруга таким образом: лучший его шелковый халат распороть и переделать на бешмет оскорбленной жене. Приговор этот сообща привели в исполнение немедленно же. Является муж – халата нет. Когда он узнал, в чем дело, то до того обозлился, что потом лет пять не мог простить своей жене этой проделки, а отношения их навсегда остались враждебными.

В тех случаях, когда молодая жена нравится своему мужу, нередки примеры самой безрассудной ревности. Нам известна семья, где молодой муж не только никуда не пускал свою жену со двора, но даже строжайше запрещал ей громко говорить на внутреннем дворе, дабы посторонние, входящие на наружный двор, не слышали бы ее голоса.

Итак, поводов к ссорам и препирательствам всегда более чем достаточно, особенно если муж не живет дома, а жена получает от него содержание на руки.

Ссоры эти, продолжаясь иногда по нескольку недель, сопровождаются громогласнейшей руганью, обещаниями сбежать, поступить в публичный дом, перебить посуду и т. п. Со своей стороны муж тоже предупреждает о его намерении избить до полусмерти, выгнать из дому и испортить некоторые части тела настолько, что поступление в публичный дом сделается совершенно невозможным.

Однако же обещания эти обыкновенно так обещаниями только и остаются: и котлы, и посуда, и части тела пребывают в целости; жена не сбегает, ибо убежать ей положительно некуда, не с кем и не с чем, а не изгоняется она потому, что у мужа нет денег на уплату ей мэхра.

Тем не менее ожесточенные разговоры о разводе ведутся при каждом удобном и неудобном случае и очень часто начинаются по истечении каких-нибудь трех-четырех месяцев после заключения брака.

В общем, мы вряд ли ошибемся, если скажем, что мирное и тихое житие есть удел сравнительно очень немногих семей. До фактического развода дело доходит, правда, не особенно часто, но разговоры о нем вместе с разного рода препирательствами и перебранками, особенно в семьях низших классов, ведутся более чем частовременно. Теперь прибавим ко всему сказанному, что все вообще сартянки, бойкие и от природы достаточно страстного темперамента, очень большие охотницы до любовных похождений. Вот причины, почему редкая замужняя женщина, пользующаяся хотя бы некоторой долей свободы, не имела бы на своем веку любовника, или даже нескольких.

Сходятся при самых разнообразных условиях. Не будем говорить о том, что соседи, мужчины и женщины, всегда имеют возможность высмотреть друг друга; опустим и такие случаи, когда какая-нибудь купчиха сходится с одним из приказчиков или работников ее мужа во время отсутствия последнего, а равно также и примеры обзаведения любовником не из любви к искусству, а в расчете на наживу, т. е. когда женщина, попросту говоря, занимается проституцией.

Обратимся к тем молодым и средних лет женщинам, у которых подходящих знакомых или известных мужчин нет, а желание пожуировать[457] имеется.

Прежде всего заметим, что в недрах туземной жизни нет ничего такого тайного, которое в самом же непродолжительном времени, хотя бы для некоторых, не стало бы явным. Пронюхает, напр., такая бабенка, что в таком-то квартале или на такой-то улице объявилась вдовица, обыкновенно не особенно богатая, но и не очень бедная, у которой по вечерам собираются гости, мужчины и женщины. Отпрашивается дамочка у мужа дня на два к какой-нибудь родственнице верст за 5-10, забирает с собой поднос с лепешками или с палау и летит с этим даром в землю обетованную. Там она немедленно же сопричисляется к лику многочисленных вдовушкиных приятельниц и, натешившись вдоволь, как ни в чем не бывало возвращается домой. Приносит с собой мужу поклоны от родственников и родственниц, сообщает ему, как они поживают; врет напропалую, путается, а вместе с тем обдумывает уже план нового бегства или опять ко вдовице, или в места, указанные вновь заведенными приятелями.

Бывают случаи и иного рода. Предположимте, читатель, что вы здесь, в каком-нибудь Намангане, знаете сартовский язык и не презираете женщин. Под вечер, но еще засветло, вы надеваете халат и тюбетейку, дабы возможно меньше походить на русского, садитесь на лошадь и шажком отправляетесь колесить по сартовскому городу. Лето. Вечер душный и пыльный. Солнце только что село. Отовсюду и на разные голоса несется протяжный призыв азанчей на молитву-ахшам. Купцы на дюжих иноходцах разъезжаются из лавок и из караван-сараев по домам. Женщины в серых и синих паранджи, с детьми и без детей двигаются по улицам во всех направлениях, торопясь прийти домой засветло. Вы направляетесь к окраинам города.

Чем дальше, улицы становятся все пустынней, а сумерки все гуще и гуще. Вон впереди вас идет сартянка в новом, нарядном паранджи. Вы догоняете ее, вполголоса начинаете с ней заговаривать. Только при особенном несчастьи для вас она или свернет в сторону, или отвернется от вас, прислонится к стене и будет ждать в таком положении, чтобы вы проехали. Гораздо чаще она сначала как бы неохотно, а затем все бойчей и развязней вступит с вами в разговор. Вы очень хорошо знаете, что она по меньшей мере наполовину врет, рассказывая вам разные небылицы и про себя, и про своего мужа, но вам до этого, разумеется, никакого дела нет.

Ведя сладкие разговоры, вы едете, а она идет довольно долго; по временам, когда встречаются пешие и конные люди, вы расходитесь по разным сторонам улицы, дабы соблюсти приличие.

Между тем успело уже совсем стемнеть. Вы очутились в садах, на окраине города; кругом ни души. Спутница ваша со вздохом объявляет, что она, кажется, заблудилась и не знает, как ей быть. Вы, натурально, предлагаете ей сесть на вашу лошадь позади вас, убираете левую ногу стремени и несколько наклоняетесь на правый бок. Дамочка оглядывается по сторонам, вкладывает левую ногу в подставленное вами стремя, хватается за вас обеими руками и довольно ловко вспрыгивает на круп вашей лошади…

Многоженство. Развод. Вдовство и смерть женщины

Религия разрешает мусульманину иметь одновременно не более четырех жен. Разновременное же число жен, разрешаемых ему шариатом, неограниченно. Так, напр., имея уже четырех жен и желая почему-либо жениться в пятый раз, он должен развестись с одной из имеющихся жен, и тогда религия не препятствует ему заместить ее новою. Точно так же и женщина, последовательно вдовея или разводясь с мужьями, может выходить замуж неограниченное число раз.

Хозяйкой дома всегда считается старшая, первая жена; на ней лежит общий надзор за хозяйством и исполнение тех работ, которые она сама берет на себя; все остальные работы должны исполняться младшими женами по ее указанию. Эти последние зовут ее беве (биби – старшая сестра, тетка, госпожа) и должны относиться к ней с почтением, как к старшей и ближайшей своей родственнице. (Ниже мы увидим, что большинством правила эти не соблюдаются.) В случае смерти или развода старшей, первой жены место ее заступает обыкновенно не последующая, а та, которую больше любит муж.

За глаза жены одного и того же мужа называют друг друга кундаши. Слово это может быть переведено так: та, с которой делятся дни. Происхождением же своим термин этот обязан постановлению религии, а равно к установившемуся на этом, законном, основании обычаю, требующему, чтобы муж, имеющий нескольких жен, спал (без обязательства иных отправлений) с каждою из них не менее одного раза в 4 дня[458].

В большинстве случаев все жены живут вместе (на одном дворе) при муже, имея, однако же, отдельные комнаты. У богатых людей, имеющих земли и иную недвижимую собственность в разных кишлаках, или даже городах, жены нередко живут врознь, каждая на том хуторе или на той земле, которая ближе к ее месту рождения. Особенно часто это практиковалось между прежними ханскими служилыми людьми. Молодой человек из хорошей фамилии, положим, в Намангане, женится и обзаводится хозяйством.

Через несколько времени он поступает на службу; требуют его в Кокан, к ханскому двору. Родня его жены не соглашается на отъезд последней в Кокан. Едет он туда один. Часто бывать в Намангане за службой не приходится; тогда он приобретает в Кокане дом или сад, заводит хозяйство и берет вторую жену. Через год или два его назначают в Ош. Ни Кокандская, ни Наманганская жена ехать туда не соглашаются. Это заставляет его в Оше жениться на третьей жене.

То же самое происходит иногда и теперь. Женатый уже горожанин приобретает в кишлаке, верстах в 30–40 от города, землю и заводит там хозяйство. Присмотреть за последним некому, так как сам он занят торговыми и другими делами в городе. Тогда он женится в данном кишлаке. Жена помещается или на вновь приобретенной земле своего мужа, если там имеется помещение, или остается жить у своих родителей, которым поручается главный надзор за вновь устроенным хозяйством.

Если, женясь на одной из последующих жен, муж не может почему-либо взять ее к себе в дом, то она остается жить у своих родителей, а он обязан выдавать ей содержание, причем ходит или ездит к ней на дом.

Мужу, имеющему нескольких жен, религия советует относиться ко всем им совершенно одинаково, дабы не возбуждать между ними зависти и недружелюбия; религия рекомендует ему, давая одежду одной жене, точно такую же одежду давать и другим. Правило это, конечно, никогда почти не соблюдается, а потому, при общей для большинства сартовских женщин наклонности к ссорам и перебранкам, очень и очень редки примеры мирного совместного пребывания нескольких жен под кровом их мужа.

Берет сарт вторую жену. В самом же непродолжительном времени старшей начинает казаться, что ее новая кундаши, во-первых, ничего не делает, а во-вторых, относится к ней крайне неуважительно. В наказание она перестает давать второй жене хлеб. Та жалуется мужу. Муж, более сострадательный к новой, молодой жене, накидывается на старшую. Старшая накидывается на младшую. Эта, чувствуя себя не вполне лишенной защиты, приободряется и в свою очередь тоже не дает спуску. Начинается ежедневная ругань. Муж сначала пробует унять и примирить враждующие стороны. Не тут-то было. Чем дальше, тем перебранки становятся все более и более ожесточенными. Однажды муж тоже ожесточается, лупит обеих жен и велит им готовить пищу каждой отдельно (Точь-в-точь такую историю мы наблюдали в богатой сартовской семье, глава которой занимал очень видное, по-здешнему, общественное положение.)

Нужноли говорить о том, что при малейшей невоздержанности со стороны одной из жен поводов к ссорам и перебранкам, вроде описанной выше, всегда найдется очень много. Одна очень красивая сартянка, муж которой взял себе вторую жену, говорила нам, что она жила бы со своей кундаши в мире, если бы та была хоть немного получше. «Она так дурна собой и так глупа, что мне совестно называть ее своею кундаши. Вот причина, почему я ее ненавижу», – говорила оскорбленная красавица.

Таким образом, в большинстве случаев удовольствие иметь нескольких жен покупается очень дорогой ценой, причем далеко не редки примеры того, как, наскучив постоянными семейными дрязгами, сарт разводится с лишними женами, оставляет при себе лишь одну из них, наиболее подходящую, и навсегда клятвенно отрекается от многоженства.

Вместе с тем, по мнению большинства сартов, возможность мирной совместной жизни нескольких жен находится в прямой и непосредственной зависимости от такта и покладистости как самого мужа, так и его старшей жены.

Не согласиться с этим мнением не можем, ибо нам несколько раз случалось видеть примеры, доказывающие собою резонность такого воззрения. Так, напр., мы знали семью, состоявшую из мужа и трех жен, из которых у первой было четверо малолетних детей, а две младшие тогда были еще бездетными и исполняли все домашние работы, предоставляя старшей только заботы о ее детях. Обе последние жены последовательно были взяты по настоянию первой, на руках которой до того времени были и дети, и дойный скот, и все др. домашние работы. Прося мужа взять еще одну или двух жен, она прямо указывала ему на необходимость ввода в дом еще одной или двух работниц, заменить которых в данном случае было совершенно некем, так как в кишлаках достать служанку, ак-чач, очень трудно, а подходящих родственниц не было. Нам обоим приходилось и слышать о жизни этой семьи, и часто приезжать туда, иногда совсем невзначай.

Никогда не случалось наталкиваться на семейные бури; наоборот, нельзя было не удивляться тем дружеским отношениям, которые существовали между всеми тремя женами и тому, как удалось им устроить свою жизнь без ругани и ссор, несмотря на то, что в отношении домашних работ старшая жена пользовалась большими сравнительно преимуществами.

В другой зажиточной купеческой семье, по тем же почти причинам, что и выше, жена сама сватала мужу вторую супругу, причем главное ее внимание было обращено на то, чтобы будущая ее кундаши была работяща и имела бы хороший, уживчивый характер.

К сожалению, нам осталось неизвестным, как устроилась последующая жизнь этой семьи после ввода в нее второй жены.

И так, хотя и редко, но бывают все-таки случаи, когда сожительство нескольких жен не вызывает ни ссор, ни семейных дрязг, и когда старшая жена не противится последующим женитьбам мужа, но даже и поощряет его к этому. (Есть, впрочем, еще одно условие, при котором две жены одного и того же мужа не только живут в мире, но даже и сдружаются; это происходит тогда, когда у одной из них есть любовник, а другая покровительствует этой связи, извлекая из нее свои личные выгоды. Мы знали два таких примера. В одной семье покровительницей являлась старшая жена, а в другой – младшая.)

Однако же на случаи мирного сожития нескольких жен следует смотреть скорее как на исключения, ибо наибольшая часть виденных и известных нам примеров практики многоженства отличается совершенно обратным характером.

Старшая жена всегда почти восстает против последующих женитьб мужа и всеми правдами и неправдами старается помешать заключению этих браков.

Громадное большинство последних заключается против желания старших жен, а вместе с тем и против уставов религии; хотя последняя и разрешает мусульманину иметь одновременно четыре жены, но в то же самое время она обязывает его брать вторую жену не иначе, как с согласия на то первой.

Понятно, что при подобных условиях данных для мирного жития нескольких жен под одной крышей всегда имеется очень мало, тем более что сартовская женщина – одна из очень задорных.

Вот причины, почему большинство туземцев, имеющих нескольких жен, всегда стараются устроить каждую из них по возможности отдельно; если все жены и живут на одном дворе, то они не только имеют отдельные помещения, но и пищу варят каждая отдельно, дабы иметь возможно меньшее число точек соприкосновения. Вполне естественно, что подобным условиям, требующим больших сравнительно денежных и других затрат, могут удовлетворить немногие лишь мужья, а потому, по необходимости, и правом многоженства пользуются тоже лишь немногие. Обращаясь к туземной жизни, мы видим, что многоженства в городах, где скопляется масса пролетариев, охотно отдающих своих дочерей за самый ничтожный калын, практикуется значительно чаще, чем в кишлаках, а повсеместно зажиточным населением несравненно чаще, чем малосостоятельным и бедным. Что же касается до малосостоятельных и бедных кишлачных, сельских семей, то среди них одновременное обладание двумя или несколькими женами случается лишь как редкое исключение. Это совершенно понятно, впрочем, потому что при всех приведенных выше условиях в этой части местного населения многоженство должно влечь и на самом деле влечет, по крайней мере в большинстве случаев, к одному лишь разорению.

У зажиточного сельского населения двоеженство наиболее часто практикуется теми каракалпаками, кипчаками и недавно осевшими киргизами, у которых одновременно с более или менее значительными запашками, находящимися на дне долины, имеется еще и скот, уходящий ежегодно летом на горные пастбища. В этих семьях одна жена находится постоянно при земле, а другая весну, лето и часть осени проводит в предгорьях и горах со скотом.

В среде богатого, особенно городского, населения обладание несколькими женами является своего рода шиком, необходимостью, обязательной для каждого приличного и состоятельного человека так же, как у нас, напр., считается шиком обладание красивой и дорогостоящей актрисой и певицей; но громадная разница между двумя этими явлениями лежит в последствиях подобных сожительств для обеих женщин. В то самое время как наша содержанка, будучи прогнанной, поступает в разряд чуть не парий человечества, одна из четырех жен мусульманина, разведясь со своим мужем, не только не теряет даже и малейшей частицы своих человеческих прав, всегда и без большого труда находя себе другого мужа, но, наоборот, выигрывает даже в том отношении, что становится вполне свободным человеком, так как над ней не тяготеют более ни власть родителей, ни экономическая зависимость от последующих мужей, которые женятся на ней в большинстве случаев уже без уплаты калына.

Впоследствии отношения туземцев к многоженству, по всей вероятности, видоизменятся; очень возможно, что если только условия развода чем-либо не осложнятся, то случаи многоженства даже и значительно уменьшатся, но это дело будущего, а потому скажем: qui vivra – vera[459].

Гораздо интереснее и назидательнее прошлое этого явления.

Прежде, во времена ханов, каждый жил под более или менее тяжелым клерикально-правительственным гнетом[460]. Духовенство (книжники и фарисеи ветхозаветной жизни) напоминало правительству о необходимости строгого охранения религии, устоев теократического государства, а обществу оно предлагало наблюдать за своими сочленами, внушать, увещевать, не допускать, а в случае нужды и представлять к начальству. Каждый, занимавший сколько-нибудь солидное общественное положение, конечно, не решался компрометировать себя тем или другим запретным поступком, а при нужде искал такого пути, такого выхода, который давался бы ему самим шариатом и был бы, следовательно, законным. Наскучив женою, чувствуя потребность или по крайней мере влечение к новым, свежим впечатлениям, он брал вторую жену. Зачем было ему рисковать жизнью или хотя бы шкурой, заводя любовницу, когда шариат указывал ему в этом случае иной, гораздо более удобный и вполне легальный путь, особенно если к тому же имелись и достаточные материальные средства.

Все сказанное, касаясь только обеспеченных в материальном отношении людей, конечно, отнюдь не устраняло ни любовных похождений, ни проституции, так как наравне с легальным многоженством всегда имелись условия для существования и этих последних явлений; тем не менее менторское направление и карательная политика ханских правительств вели прямо к расширению в обществе пределов практики многоженства так же, как и к привитию в нем обычаев вроде батчей, причем главнейшими вводителями этих мод и обычаев всегда являлись те же ханы, у которых и жен, и батчей, и наложниц в буквальном смысле слова было без числа.

Таким образом, мало-помалу установились отношения к многоженству как к такому учреждению, при посредстве которого половые прихоти и потребности мужчины могут удовлетворятся вполне законным образом и которое в то же самое время может до некоторой степени играть роль вывески общественного положения данного лица.

Оттого и до сих пор, следуя по инерции привычкам и традициям доброго старого времени, каждый почти сарт, не вкусивший еще обычных сладостей многоженства, стремится к последнему в большинстве тех слуаев, когда обладает сколько-нибудь сносным достатком.

Лишь наиболее благоразумные, или наенные горьким опытом, или в достаточной мере насмотревшиеся и наслышавшиеся о прелестях сожительства с несколькими женами зараз, или, наконец, наиболее расчетливые, говорят в сердце своем: «Пусть другие заводят хоть по десяти жен, а уж я обойдусь луг ше как-нибудь с одной. Коли и с этой-то подчас ладу нет, что же с двумя будет! Нет, други милые, хотите жениться, женитесь, а меня не проведешь – дудки!»

Некоторым наука эта достается так дорого, что даже детям, и тем зарекают брать больше одной жены, разумеется, одновременно.

И так, в богатых классах многоженство практикуется главным образом как средство или способ легального удовлетворения требований комфорта и прихотей мужчины, в зажиточных – оно дает возможность или введения в дом нескольких работниц, или снабжения хозяйками нескольких хозяйств, принадлежащих одному и тому же лицу, но находящихся или ведущихся в разных местах. В бедных классах, где хозяйство обыкновенно очень несложно, а помышления о комфорте, разумеется, отходят на задний план, многоженство практикуется, особенно в кишлаках, сравнительно очень редко. Тем не менее бывают все-таки случаи, когда бес любострастия овладевает бедняком и он заводит двух-трех жен, несмотря на то, что и одной-то досыта накормить ему нечем. Так, около кишлака Нанай мы знали две киргизские семьи, из которых в каждой было по две жены, причем вторые были взяты под предлогом бездетности первых.

Имущество первой, бездетной, семьи состояло из кибитки (юрты), 4-летнего жеребенка и одной коровы; земли не было; муж занимался очень малоприбыльной охотой (в горах) и выделкой деревянной посуды.

В другой семье земли также не было; имелись плохонькая, продырявленная кибитка, две дойные козы и трое детей; муж занимался углеобжиганием.

Кроме таких поводов к многоженству, как стремление к комфорту или желание ввести в дом лишнюю работницу, предлогами, выставляемыми мужчиной, очень часто являются еще:

1) бездетность первой жены; 2) отсутствие у нее сына и 3) то обстоятельство, что первая жена была взята в замужество не девушкой, а вдовой или разведенной[461].

Мы сказали, что старшая жена всегда почти относится к последующим бракам своего мужа враждебно, а вместе с тем религия советует и даже обязывает мусульманина брать вторую жену не иначе как с согласия первой, причем точно такие же дары, какие делаются невесте, будущей второй жене, муж обязан сделать и первой; другими словами, столько же, сколько он тратит на свою вторую свадьбу, он должен дать первой жене или в виде денег, или в виде иных подарков.

Нам известно несколько таких примеров, когда вторичный брак служил поводом и причиною развода по ициативе первой жены, не соглашавшейся на вторичный брак мужа. В одном из таких случаев огорченная жена не только развелась со своим неверным супругом, но даже предварительно, в день второй его свадьбы, нанесла ему еще и заушение^1. Развод состоялся через несколько дней и тем более легко, что женщина была состоятельна, имела свой дом, сад и землю.

Не вдаваясь в подробный разбор теоретической стороны довольно сложного и запутанного мусульманского бракоразводного права, мы ограничимся лишь общим и по возможности кратким сводом главнейших частных случаев местной, туземной практики разрешения этого вопроса.

Развод (талак[462] [463]) совершенно свободен в том случае, если совершается с обоюдного согласия обоих супругов.

Жена имеет право требовать развода в нижеследующих случаях:

1) если муж беспричинно нанесет ей побои с оставлением ясно видимых знаков на теле;

2) если муж без ее позволения (или согласия) берет вторую жену;

3) если он в течение шести месяцев не даст ей пропитания;

4) если он увозит ее (без ее согласия) из места постоянного жительства на расстояние больше трехдневного пути;

5) если он впадет в сумасшествие;

6) если он окажется прокаженным (махау).

Предварительное расторжение брака достигается произнесением (супругами или одним из супругов) слова «талак», после чего религия советует переждать три дня. Время это дается обоим для того, чтобы обдумать предстоящий шаг. Если в течение означенного срока примирения не произойдет, супруги отправляются к казы, заявляют ему при законном числе свидетелей о своем решении развестись и получают разводный документ.

Если развод совершается по желанию мужа без уважительных на то причин, последний должен выдать удаляемой им жене мэхр и, кроме того, лишается права требовать возвращения ему калына или расходов по свадьбе.

Если же такой развод произошел по настоянию жены, она лишается права на мэхр и, кроме того, должна возвратить мужу уплаченный им за нее калын.

В отношении возможности восстановления расторгнутого брака по последствиям своим развод подразделяется на два главнейших вида:

1) если при совершении его слово «талак» было произнесено один или два раза, шариат допускает простое примирение между разошедшимися супругами и не препятствует восстановлению брака без совершения нового обряда бракосочетания;

2) если же при совершении развода слово «талак» было произнесено три раза, брак считается окончательно расторгнутым, а разведенная может вступить в новый брак со своим прежним мужем не ранее того, как, выйдя замуж за другого, разведется с этим последним.

В этом случае прежний муж женится на ней как на посторонней уже женщине, а не как на разведенной с ним жене, причем для того, чтобы брак этот был законным, необходимо должен быть совершен новый обряд бракосочетания.

По совершении развода женщина уходит от мужа и поселяется или у кого-либо из ближайших родственников, или в своем собственном доме, если такой имеется.

Право на вступление во вторичный брак, если она не беременна, разведенная с мужем женщина получает лишь по истечении периода трех месячных очищений (Коран. Глава 2. Ст. 228). Срок этот называется иддэ; установлен же он для того, чтобы не было сомнений в происхождении первого ребенка, рождающегося после совершения развода.

В том случае, если развод застает женщину в состоянии беременности, вторичный брак ее откладывается до разрешения ее от бремени (Коран. Глава 65. Ст. 4).

В случае развода супругов жена имеет право удержать при себе малолетних детей до достижения ими 7-летнего возраста, причем средства для воспитания должен давать их отец. Отобрать малолетних детей от матери до достижения ими 7-летнего возраста отец может в том случае, если после развода с мужем она вступит в новое супружество.

В случае отсутствия матери вышеприведенные права ее на малолетних детей переходят или к бабушке с материной стороны, или ко взрослой (правоспособной) сестре этих детей, или к их тетке с материной стороны; только за отсутствием этих трех родственниц, данные права переходят к тетке с отцовой стороны.

По достижении 7-летнего возраста отец имеет право взять ребенка к себе; по достижении совершеннолетия сын живет, где хочет, а дочь должна жить при отце или деде с отцовой стороны.

Однако же по взаимному соглашению дети могут быть разделены разводящимися супругами, причем мальчики обыкновенно остаются у отца, а девочки уходят с матерью.

Со смертью мужа все обязательства, лежащие на женщине по части калына, рушатся. Женщина делается вполне свободной; лишь общественные приличия не допускают особенно скорого выхода ее замуж, почему она пережидает обыкновенно около года до 1½ или даже до 2 лет[464].

Вдова-сартянка, смотря по обстоятельствам, или продолжает жить в доме, оставшемся ей и детям от мужа, или же уходит жить куда-либо на сторону.

Если дети уже взрослые, имущество, оставленное отцом, обыкновенно немедленно же делится и старуха вдова или поселяется у одного из своих детей, или устраивается у кого-либо из родственников. (О положении ее здесь мы говорили уже выше.)

При малолетних детях она по большей части остается жить в доме мужа и, если не особенно стара, то через год, через два по большей части вновь выходит замуж. Случаи ее выхода в замужество на 40-м и даже 45-м году, смотря по тому, насколько она сохранилась, далеко не редки, особенно же – если она обладает домом, садом или другой какой-либо собственностью, приносящей более или менее постоянный и обеспеченный доход.

Траур (синяя рубаха; темный халат, а во время оплакивания синий кушак) сартянка носит по мужу от 4 месяцев до одного года. У большинства траур снимается после того, как будут справлены годовые поминки.

Выше мы упоминали уже о том, что большинство сартовских старух очень подвижны, деятельны и работящи. Наиболее быстро и заметно сартовская женщина отцветает в возрасте между 18-м и 25-м годом; далее, в особенности после 30 лет, явления наружного устаревания идут очень медленно и последовательно, а изменения в ее нравственном мире становятся почти незаметными. Энергичная, всегда готовая поболтать и посмеяться, охотница до всевозможных женских сборищ, бодрая и работящая в 40, в 45 лет, она остается такою же почти до самой смерти, лет до 55, до 60, если только ее не расслабит какая-нибудь случайная, тяжелая болезнь.

Примеры достижения 70–80 летнего возраста, далеко не редкие между мужчинами, в отношении женщин являются лишь как исключения. (В кишлаке Ахтам Наманганского уезда мы знали старуху 90 лет; мужу ее было за 100. Она продолжала еще прясть, а он ткал мату. Разумеется, к работам этим оба относились лишь как к развлечению.)

Фаталисты вообще, по достижении преклонного возраста и мужчина, и женщина одинаково с замечательным спокойствием встречают смерть, веруя в то, что аджаль, час смерти, предвечно предопределен для каждого человека в книге судеб и что никакие силы не могут отдалить этого срока даже и на мгновение. Раз нам пришлось присутствовать при смерти одного, не старого еще муллы. Он умирал от ран, нанесенных ему накануне ночью разбойниками, не потеряв почти до конца жизни сознания. С замечательным спокойствием, не обращая более никакого внимания на окружавших его, тихим, заметно слабевшим голосом он сам читал себе отходную.

Как только наступит смерть, окружающие покойника или покойницу немедленно же приступают к оплакиванию.

На вопли и причитания начинают понемногу сходиться соседи; знакомым и родственникам дают знать о том, что такой-то или такая-то «каза кылды» – совершила предопределенное ей. (Услышав такое известие говорят: «Худа рахмат булсун» – Бог да будет (к нему или к ней) милостив.)

Одновременно с этим покойнику или покойнице подвязывают косынкой нижнюю челюсть, дабы рот не остался открытым, закрывают веки, вытягивают руки вдоль боков и покрывают труп куском какой-либо материи.

Тем временем собираются родственники и знакомые; приходят югучи, омывальщики или омывальщицы трупов. Женщины проходят во внутренний двор, а мужчины собираются в михман-хане. И тут, и там идет оплакивание. Мужчину оплакивают и женщины; женщину женщины же и лишь ближайшие родственники: муж, сыновья, братья.

Мужа и жену оплакивают словами «гюлюм-ой!» («о, мой цветок!») или «ашукым ой» («о, моя любовь!»). Возгласы эти (и подобные им) выкрикиваются нараспев, подражая плачу, а в промежутках между ними воют и стонут без слов.

В зажиточных семьях всем собравшимся на похороны раздают кусочки коленкора или другой бумажной материи с завернутыми в них мелкими монетами.

Омовение трупа производится по большей части одними только югучи, всегда в отдельной комнате. Так как прикосновение к покойнику считается оскверняющим человека, то югучи надевают на руки маленькие мешки, заменяющие собой рукавицы. Омыв раздетый донага труп, на него надевают саван, приготовляемый из белой бумажной материи и имеющий вид мешка, открытого с обоих концов. Надев саван на труп, открытые концы его завязывают над головой и у (подошв) ног. Затем труп кладут на длинные похоронные носилки, покрывают последние простыней (иногда какими-нибудь материями, халатами, паранджи покойницы) и выносят на наружный двор. Здесь в присутствии всех собравшихся мужчин имам читает джаназу (нечто вроде нашей панихиды), по окончании которой все присутствующие произносят над покойником последний селям[465].

До кладбища носилки с трупом или несутся людьми, или ставятся на арбу. Сопровождающие, одни только мужчины, имеют в правой руке посох и синий платок. По дороге на кладбище оплакивание совершается сравнительно редко, только в случаях смерти богатых мужчин; обыкновенно же похоронная процессия двигается в молчании.

Могила имеет вид большой и глубокой ямы, не менее человеческого роста в глубину, вдоль западного края дна которой выделывается ниша, идущая в направлении с севера на юг. По прибытии похоронной процессии на кладбище, труп, покрытый простынею, спускается в могилу, причем простыню эту держат за края и углы над отверстием могилы все то время, пока могильщики не уложат покойника в нишу. Здесь труп укладывается на спину, головой к северу. Отверстие ниши закладывается кирпичами или камнями, а яма засыпается землей. Затем имам читает молитву, и все расходятся по домам.

Женщины отправляются на могилу на следующий день рано утром и воют здесь так же, как и на дому.

Югучи за свою работу получают или деньги, или носильное платье покойницы. Если у последней дочерей не было, то муж продает оставшиеся от нее вещи и делает на эти деньги поминки.

Тем из родственниц, которые плачут по покойнице, отдают паранджи или что-нибудь и из ее старого платья.

На третий день (учи) родные и наиболее близкие из знакомых собираются на поминки. Кроме угощения здесь происходит еще и специальное оплакивание покойника или покойницы женщинами. Для этого надеваются траурные рубахи, подпоясываются синими кушаками и берут в правую руку посох и синий платок.

По одной (поочередно) или все сразу они становятся посередине комнаты и, приплясывая, начинают выть и причитать так же, как и в день похорон[466]. Зачастую во время исполнения обряда этой тризны женщины входят в такой экстаз, что начинают царапать себе лицо, рвать волосы и пр.

Первые три дня пища в доме покойника или покойницы, будь то хотя бы и ребенок, не готовится, а доставляется соседями и родственниками.

На шестой или на седьмой, а в некоторых местностях на сороковой день снова собираются родственники и родственницы. Одна из женщин моет белье семьи покойного или покойницы. Все собравшиеся получают угощение и по куску мыла, которое раздается им для мытья того их белья, в котором они присутствовали на похоронах. Обычай этот называется кир (грязь, грязное белье).

В состоятельных семьях в течение сорока дней горит ночник на том месте, где лежал или где был обмыт покойник.

Последующие поминки делаются на сороковой день и в годовщину смерти усопшего.

Проституция

Читателю известно уже, что во времена ханского владычества мусульманское правительство и его агенты, одним из которых зачастую являлось само общество, преследовали казнями не только проституцию, но даже и простое, так называемое, прелюбодеяние; тем не менее то и другое практиковалось отнюдь не редко, так как уличить мужчину или женщину в данном преступлении представлялось не всегда удобным и даже возможным[467], а в мотивах, толкавших женщину на путь проституции или незаконной связи с мужчиною, прежде, так же как и теперь, недостатка не было. Большинство мужчин всегда было склонно к разнообразию своих впечатлений в сфере половой жизни; женщины, большие охотницы до любовных похождений и всяческих услад этого порядка, никогда не были прочь даже от самых мелких подарков, так как у большинства их личные материальные средства, находившиеся и находящиеся в полной почти зависимости от мужей, никогда не были в положении настолько хорошем, чтобы ими могли удовлетворяться потребности и прихоти женского кокетства; молодые жены тех лиц, у которых супруг было по нескольку, так же как и теперь, зачастую оставались слишком малоудовлетворенными, а бедность, встречавшаяся отнюдь не реже теперешнего, заставляла женщину пробовать все имевшиеся в ее руках средства для борьбы с нищетой. Таким образом, вся разница между прошлым и настоящим состоит в том, что прежде страх казни заставлял женщину и мужчину быть крайне осторожными, почему и самая проституция имела исключительно тайный характер, тогда как теперь она практикуется в обоих своих видах. Были, впрочем, и прежде такие исторические моменты, когда тайная проституция, поощряемая эпикурейцами-ханами, разрасталась, по крайней мере в самом Кокане, до степени грандиозности, как, напр., во время царствования Мадали-хана. (См.: Наливкин В. Краткая история Кокандского ханства. Издание 1886 г.[468])

Теперь, предаваясь воспоминаниям недалекого еще прошлого, сарты старательно уверяют нас, что до прихода русских благодаря-де строгости и бдительности ханского правительства не только не существовало проституции, но даже и случаи незаконных связей являлись будто бы чрезвычайно редкими исключениями. Верить этим россказням нет никакой возможности, так как и туземные сочинения по части истории Кокандского ханства, и история первых же дней нашего существования здесь говорят нам совсем иное. Приведем несколько фактов. Как только осенью 1875 года был занят правый берег Сырдарьи (нынешние Чустский и Наманганский уезды), проститутки, по большей части жены, доставлялись своими мужьями в наш отряд, расположенный в г. Намангане в очень большом сравнительно количестве и без особенного труда. В начале следующего, 1876 года мы знали уже русских, обзаведшихся сартянками, причем последние в большинстве случаев, были довольны своим положением, так как новая их материальная обстановка была неизмеримо лучше и относительная свобода неизмеримо больше прежних. В это же самое время многие из туземных женщин стали обращаться к нашей русской администрации с просьбой развести их с мужьями, так как они желают поступить в число явных, открытых проституток. Все это, несомненно, доказывает, что контингент будущей открытой проституции давно уже был готов и ждал лишь того времени, когда гласно и на законном основании мог бы заявить о своем существовании.

Когда в 1875 году в Намангане была учреждена русская администрация, один из членов ее обратился к пожилому уже туземцу, принадлежавшему к числу прежней ханской администрации, с вопросом о том, насколько была развита здесь проституция при ханах и много ли в Намангане тайных проституток, сарт отвечал, что, если сказать правду, то в Намангане следует назвать проститутками всех женщин и девушек, начиная с 12 и кончая 60-летним возрастом. Он, разумеется, перехватил немножко, но был очень близок к истине. Впоследствии, действительно, пришлось убедиться в том, что лишь редкую женщину нельзя склонить к временной любви за соответствующее вознаграждение, что редкая женщина отказывается от гонорара в 3–5 рублей и что в туземной жизни размеры этого рода плат нисходят иногда до баснословно ничтожных норм, причем с русских взимается обыкновенно в 5-10 раз больше, чем с сартов.

Последнее замечается, впрочем, не в одной только сфере проституции. Если сарт продает лошадь за 20 рублей, то русскому ту же лошадь он продает не дешевле 30; русские всегда и за все платят гораздо дороже туземцев, и виноваты в этом, конечно, сами же. Занимая новую провинцию, получая в военное время усиленные оклады, мы даем полный простор и без того широким российским натурам, швыряем деньгами направо и налево и хвастаемся друг перед другом тем, кто больше расшвыряет в данный промежуток времени.

В начале семидесятых годов в Ташкенте двугривенные и пятиалтынные платились нами уличному мальчишке за то, что он держал у крыльца верховую лошадь в течение 15–20 минут. Подобное швырянье денег здесь, где они редки, а капитал вообще дорог, не могло, конечно, пройти бесследно. Такая размашистость русской натуры сначала поразила сартов, а затем заставила их прийти к тому заключению, что каждый русский – Крез[469], а если он Крез, то взять с него несколько лишних рублей ему, бедному в сравнении с Крезом сарту, не грех. Эти отношения вошли в привычку и вряд ли скоро заменятся чем-либо другим, несмотря далее и на то, что чем дальше, тем сартам все более и более приходится убеждаться в широком знакомстве многих из воображаемых Крезов не только с теорией, но даже и с практикой запутанных долговых обязательств и других не менее сложных финансовых операций.

И так в настоящее время здесь существует два вида проституции: открытая, или явная, и тайная.

Первые публичные дома появились в городах вновь занятой тогда Ферганской области немедленно же вслед за ее занятием. Одним из первых деяний первой же местной проститутки было то, что она немедленно же стала ходить по улицам с открытым лицом. Это было чем-то средним между плевком, брошенным ею в старое, давившее ее вчера только общество, и своеобразной марсельезой[470], петой ею на развалинах того режима, который так недавно еще грозил ей побиванием каменьями. Это было своеобразное ликование свободы, своеобразный привет тем, кто заранее простил ей, дал ей право гражданственности и избавил от вечного страха за свою жизнь.

Тем не менее по старой привычке открытое лицо сартянки, одетой по-прежнему в ее национальный костюм, отнюдь не гармонировало с окружающей туземной же обстановкой, не только в глазах сартов, но даже и в глазах тех русских, которые прожили в Туркестане долго и привыкли видеть сартянку на улице с закрытым лицом. Понятно, как все это должно было шокировать сартов. Здесь сартянка с открытым лицом равносильна женщине, гуляющей по европейскому городу в одной сорочке. На ту беду в одном из уездных городов временно, за недостатком помещения, приемный покой, в котором лечились между прочим и заболевшие проститутки, помещался при уездном управлении. Между сартами стал было распространяться слух о том, что по русским законам при каждом присутственном месте полагается публичный дом, пансионерки которого содержатся будто бы на казенный счет. Вместе с тем число проституток, а следовательно, и число женщин, ходящих по улицам с открытыми лицами, постепенно возрастало. Благочестивые мусульмане не только были возмущены всем этим, но даже и начали уже поговаривать о несомненном наступлении последних времен. На первых порах туземное общественное мнение настолько восстало против открытой проституции, что администрации несколько раз подавались прошение об отводе под публичные дома мест где-нибудь за городом, возможно подальше от последнего и в окрестностях его, наименее обитаемых[471].

Однако же продолжалось это сравнительно недолго. Антагонизм мало-помалу улегся; к открытым лицам присмотрелись; посетителей нашлось немало-таки и в среде самих туземцев, а в заключение многие нашли, что содержание публичного дома – дело хотя и беспокойное, но очень небезвыгодное. Недавно в одном из здешних городов новый дом терпимости был открыт даже и духовным лицом; открыл его один кары, занимавшийся перед тем заучиванием и чтением Корана наизусть.

В первое время существования здесь публичных домов проститутки рекрутировались самыми различными способами. Главным образом это были женщины, или разведшиеся с мужьями, или просто сбежавшие от последних.

Вступая в разряд публичных, они всегда почти поступали на содержание к учредителям домов терпимости, сартам и значительно реже по две по три составляли общежития. Очень нередко были случаи такого рода. Жена, не имеющая почему-либо возможности развестись с мужем законным порядком, или девушка, зависящая от родителей, убегает из дому, является к содержателю публичного дома и просит принять ее сюда в качестве проститутки. Ее, конечно, принимают с большой охотой, всячески ухаживают за ней и снабжают в долг более или менее нарядным платьем с обязательством уплатить сделанные расходы потом, из предстоящих заработков. На первое время и новая, до той поры неизвестная свобода, и веселое препровождение времени нравятся настолько, что является даже опасение, как бы муж или отец, напав на следы, не увел бы домой. Тогда ее уверяют, что избегнуть последнего очень легко, стоит только выдать содержателю дома долговой документ на такую сумму, которую ни она сама, ни ее родственники не были бы в состоянии заплатить. Документ выдается, и проститутка попадает в кабалу.

Здесь, впрочем, следует заметить, что, к чести русских, кабала эта была больше воображаемой, ибо за документами вроде вышеописанного никакой силы обыкновенно не признавалось и каждая подобная проститутка всегда легко получала освобождение чрез посредство русской администрации.

Оттого в настоящее время способ рекрутирования публичных домов как женщинами, так и девушками в сравнении с прежним нисколько не изменился и до некоторой степени может считаться установившимся. Содержатели публичных домов почти исключительно мужчины-сарты, а имеющиеся в содержимых ими домах суть законные их жены, почему в каждом отдельном доме имеются обыкновенно не более 4 проституток (по числу законных жен). Желая открыть заведение, сарт берет на законном основами три-четыре жены и открывает торговлю ими.

Обыкновенно в такой брак вступают разведенные с мужьями женщины, гораздо реже – девушки. Последнее объясняется тем, что большинство родителей не решаются отдавать сюда дочерей с своего согласия, боясь преследования со стороны общественного мнения; что же касается до разведенных или вдов, то, как мы уже это видели выше, они располагают собою по своему личному усмотрению, причем дальнейшее поведение их после выдачи родителями в первое замужство не ставится обществом в укор последним.

В первое время существования здесь публичных домов главнейшими посетителями были солдаты, казаки и другие низшие, так сказать, слои местного русского общества. Со временем очень много нашлось охотников и из сартов; за последние годы толпы последних окружают дома терпимости в течение всех дней праздников Рамазана и Курбана, когда здешние публичные дома обращаются в очень людные клубы сартовской черни, а на сайлях[472] последних лет всегда присутствует несколько десятков проституток, являющихся теперь уже одной из непременных принадлежностей этих народных гульбищ.

В настоящее время, когда практика открытой проституции в Фергане имеет за собой сравнительно небольшой промежуток времени, трудно сказать что-нибудь верное о дальнейшей судьбе тех проституток, которые отказываются от этой профессии по тем или другим причинам. Мы знаем, правда, несколько случаев, когда молодые женщины, наскучив этим образом жизни и оставляя раз навсегда дома терпимости, в самом непродолжительном времени находили себе мужей, но к этим примерам, по всей вероятности, следует относиться лишь как к счастливым случайностям, не имеющим ничего общего с дальнейшею судьбою большинства. Можно думать, что со временем участь открытых проституток здесь будет в общих чертах такая же, как и в Европе. Одною из главнейших причин сказанного мы считаем то обстоятельство, что, по мнению сартов, женщина, долго занимавшаяся открытой проституцией, становится совершенно неспособною к деторождению, а вместе с тем читателю известно уже, как большинство туземцев относятся к бесплодию женщины.

В совершенно иных условиях стоят проститутки тайные. Прежде всего заметим, что имя им – легион и что особенности их положения прежде всего зависят от соблюдения общечеловеческого правила, гласящего: все возможно до тех пор, пока оно делается или на законном основании или, что главнее всего, с соблюдением условных приличий данного общества. (Кажется, мы не ошиблись, сказав, что это правило – общечеловеческое.)

Открытых проституток называют «джаляп» (проститутка); тайных – «купия» (тайная) без прибавления слова «джаляп»; таким образом, купия как бы не признается за проститутку.

Как между открытыми, так равно и между тайными проститутками число девушек сравнительно очень невелико. В отношении тайных проституток объясняется это между прочим и тем, что девушка выходит замуж очень рано, а потому в число проституток в большинстве случаев успевает попадать лишь после замужества.

Число тайных проституток-девушек начинает заметно возрастать лишь за последнее время, когда случаи продажи невинности стали повторяться все чаще и чаще.

Мы знали между прочим несколько примеров продажи невинности и при таких условиях. Девушку выдают замуж за старика; через 2– месяца она разводится с ним по причине его импотенции, после чего родители или воспитавшие ее родственники продают ее невинность, а сама она поступает в разряд тайных проституток.

Размеры проституционной платы между сартами очень невелики; начинаясь от 10–15 коп. они, как кажется, никогда не превосходят 5 р. сер. Лишь наиболее шикарным из тайных проституток удается получать от своих обожателей сколько-нибудь ценные подарки. Насколько сарты скаредны вообще, читатель может судить из следующего факта. Осенью 1883 года в Наманган приезжала труппа гимнастов и танцовщиц. Для сартов представления давались в одном из караван-сараев; цена каждого входного билета была назначена в 15 к. Часто случались такие сцены: у ворот караван-сарая стоит богатый купчик-сарт и торгуется, предлагая за билет 8 ½, 9, 9 ½, коп.

За последние 3–4 года тайная проститутка произвела в буквальном смысле этого слова бескровную революцию в среде значительной части местного мусульманского населения. Она совсем почти изгнала батчей. Редкая приятельская мужская вечеринка обходится теперь без нее; она появляется здесь то в качестве плясуньи, то просто в роли дамы легкого поведения. На таких вечеринках вы встречаете в настоящее время представителей и туземной администрации, и крупного туземного купечества, и иногда даже туземного духовенства. Она предписывает моды, заставляет богобоязненного сарта смотреть на ее пляску, слушать ее песни и даже пить с ней вино; одурачив своего поклонника-старичка из местной буржуазии, она выходит за него замуж, втирается в высшее туземное общество, вербует там новых сподвижниц, разводится с мужем, обзаводится собственным своим домком и устраивает здесь маленький, но очень веселенький монплезирчик[473]. Таким манером она жуирует до тех пор, пока благоразумие не подскажет ей, что будет, дескать, пора остановиться у тихого пристанища, пора выйти опять за кого-нибудь замуж и принимать участие в служении делу свободной любви лишь в качестве маклера.

Есть немало и таких тайных проституток, которые одновременно с проституцией занимаются и сводничеством. «Если я сама вам не нравлюсь, то я могу познакомить вас с моей дочерью, с моей младшей сестрой или с моей племянницей». Если много тайных проституток, то еще больше сводней, ибо кроме женщин ремеслом этим занимаются еще и мужчины; иногда это отцы, братья и даже мужья.

На первых порах русская администрация пробовала было бороться с развитием тайной проституции, привлекая всех замеченных ею женщин к свидетельствованию, но попытки эти оставались совершенно почти тщетными, так как уследить за легионом тайных проституток благодаря особенностям туземной жизни оказалось более чем невозможным.

Приглашают вас к такому-то на базм, на вечеринку. Приезжаете. В михман-хане застаете 5–6 дам и несколько мужчин. Одна из присутствующих, вся в шелку, в браслетах, кораллах и других украшениях, пляшет; остальные поют и бьют в бубен. Спрашиваете, кто такие. Это вот дочь такого-то купца; это жена такого-то старшины, это бывшая жена такого-то волостного управителя и т. п.

Из дальнейших расспросов оказывается, что все они более или менее доступны.

На прощанье с читателем приведем сартовскую поговорку:

«Все люди – люди» – (هفه آدم بر آدم).

Туземцы раньше и теперь

В. П. Наливкин

В начале 1905 года Н.Н. Тевяшев, тогда туркестанский генерал-губернатор, в частной беседе просил меня познакомить его, устно или письменно, с тем, насколько и в каких отношениях изменились туземцы Туркестанского края со времени занятия его русскими.

Имея в виду, что вопрос этот может представлять интерес для многих лиц, я предпочел изложить свои мысли и наблюдения письменно.

Насколько мои личные симпатии к покойному Николаю Николаевичу, отличавшемуся большой простотой, прямотой и добродушием, настолько же и интерес к этой работе, постепенно возраставший по мере ее выполнения, заставили меня отнестись к ней с возможной добросовестностью.

Уделяя этому труду свои вечерние досуги в течение нескольких месяцев, в июле того же года я уже имел возможность вручить Николаю Николаевичу рукопись очерка, предлагаемого вниманию читателей.

Ныне при чтении этого очерка необходимо иметь в виду, что он был написан в первой половине 1905 года и что туземцы, вместе с нами пережившие «дни свобод», пережили их далеко не безрезультатно в отношении их интеллектуального роста вообще и политического в частности.

Поэтому в настоящее время этот очерк, строго говоря, должен бы быть дополнен перечислением всего того, что влилось в народную жизнь, в народное мировоззрение за последние 6–7 лет; но, с другой стороны, эти новые наслоения, быть может, еще не настолько ассимилировались с умом и жизнью народа, чтобы подведение этих итогов могло считаться уже вполне своевременным.

Вместе с тем усердно прошу читателей, туземцев и русских, верить, что, предлагая их вниманию мой труд, я совсем далек от желания бросить в кого-либо какими-либо обвинениями.

Совсем нет. Напротив, я хотел бы сказать совсем другое. Я хотел бы сказать так: посмотрите, что делает всемогущая и неумолимая жизнь; посмотрите, например, что дало Балканскому союзу[474] единение и к чему привела Турцию ее замкнутость [475].

Постараемся взглянуть на наше прошлое бесстрастно и объективно; постараемся лишь рассмотреть и уразуметь это прошлое для того, чтобы иметь возможность в будущем сознательно устранить все то, что должно считаться нежелательным, и вспомнить слова Корана: «Мир есть доброе дело»[476].

А затем – sans rancune[477]: забыть старые счеты, раз навсегда повернуться спиной к злопамятству и дружно, весело, рука об руку идти по широкому пути общечеловеческого прогресса и общечеловеческого единения.

Этнографический состав населения

В этнографическом и в бытовом отношениях главнейшими народностями, входившими в состав туземного населения трех коренных областей[478] края во время их завоевания, были: оседлые сарты, кочевники-киргизы[479], полукочевники (курама в Ташкентском уезде Сырдарьинской области, так называемые узбеки в Самаркандской и кипчаки[480] и каракалпаки в Ферганской), татары и туземные, так называемые бухарские, евреи[481].

Под именем сартов в Сырдарьинской, Самаркандской и Ферганской областях разумеется местное мусульманское оседлое население, городское и сельское, которое, не представляя в разных местностях названных областей особенно резких различий в бытовом отношении, в этнографическом подразделяется на собственно сартов, давно уже осевших тюрков (или узбеков), ведших раньше кочевой образ жизни, и таджиков, издревле оседлых аборигенов этой страны, говорящих на более или менее своеобразных наречиях персидского языка, в большей или меньшей мере подвергшихся влиянию языка пришлых завоевателей-тюрков (именуемых также и тюрко-монголами).

Одной из характерных черт таджиков является их тяготение к горам. Наибольшая часть таджикских селений находится в горах и предгорьях, причем наибольшая же часть всех вообще таджиков края проживает в Самаркандской области; в Ферганской, в предгорных частях Наманганского, Кокандского и Маргеланского уездов их значительно (вдвое) меньше, а в Сырдарьинской области несколько небольших таджикских селений имеются лишь в Ташкентском и Чимкентском уездах.

Кроме тюрков и таджиков в состав этнографического конгломерата, именуемого ныне общим именем сартов, вошли также часть арабов-завоевателей[482], разновременно принимавшие ислам евреи и цыгане и осартившиеся татары и персы, постепенно и очень прочно ассимилировавшиеся с главнейшей, оседлой частью местного населения.

Составляя в указанную эпоху около 1/3 всего местного населения, будучи по преимуществу земледельцами и садоводами, сарты в то же время держали в своих руах наибольшую часть местных промышленности и торговли.

Вместе с тем в их же руах находился и камертон местной мусульманской духовно-нравственной жизни (не исключая и духовную жизнь кочевников), ибо преимущественно из их же среды, кроме длинной вереницы лиц, составлявших правящий класс, выходили также и казии, ишаны, руководившие помыслами многих десятков (если не сотен) тысяч своих мюридов, и ителя местных мусульманских школ, и имамы, настоятели мечетей, и, наконец, шумный рой тех мусульманских книжников, улема, которые всегда играли очень крупную роль в духовно-нравственной жизни туземного общества и о которых несколько подробнее будет упомянуто ниже.

Таким образом, в общем, сарты являли собой наиболее культурную, а потому во многих отношениях и наиболее сильную часть местного населения.

Эта частью нравственная, а частью материальная сила сартов, которую, быть может, правильнее было бы назвать не столько активной силой, сколько выносливостью, зиждилась главным образом на уменье приспособляться к обстоятельствам, на врожденной переимчивости, благодаря которой они чрезвычайно быстро усваивают самые разнообразные практические навыки, на врожденной способности и наклонности к торговле, на крайней ограниченности их потребностей, в чем с ними могут соперничать разве только китайцы, на отсутствии у них резких сословных различий, делавшем туземное общество относительно весьма однородным, и, наконец, на колоссальности той роли, которую мусульманская школа, в особенности высшая, мадраса, играла в жизни туземной толпы в воспитательном и дисциплинарном отношениях.

Под именем киргизов далее мы будем разуметь всех вообще тех тюрко-монголов[483], которые вели кочевой образ жизни и занимались преимущественно скотоводством, из непищевых продуктов которого на месте обрабатывалась главным образом шерсть.

Из нее женщины, на которых лежали все хозяйственные работы кочевого быта за исключением пастьбы скота, и поныне изготовляют кошмы, паласы, ковры, грубые шерстяные ткани и арканы.

Объектами торговли, по преимуществу меновой, были скот, невыделанные кожи и изделия из шерсти.

Главнейшим отхожим промыслом киргизской бедноты издревле был извоз, транспортирование кладей на верблюдах. В этих случаях киргизы попадали в положение наемников, предлагавших свои услуги купцам – сартам и татарам.

Вместе с тем и у степных и у горных киргизов издавна имелись также и запашки, причем, однако же, земледелием, к которому сколько-нибудь состоятельный кочевник-скотовод не имел решительно никакой врожденной склонности, лично занимались только так называемые икинчи (пахари), обедневшие киргизы, лишившиеся при разного рода обстоятельствах своего скота, а потому не имевшие ни надобности, ни даже возможности кочевать вместе со своими более счастливыми и благополучными сородичами. Эти икинчи возделывали или свою собственную, или чужую землю, получая в последнем случае условленную часть урожая.

Запашки находились (и находятся) преимущественно при зимних стойбищах, и представляли по большей части незначительные участки в несколько десятин. Однако же редкий икинчи того времени был или становился, так сказать, вековечным пахарем. Каждый раз, когда его дела поправлялись, когда он вновь делался обладателем достаточного количества скота, он бросал землю и вновь начинал вести кочевой, исключительно скотоводческий образ жизни.

Посредствующим звеном между оседлыми и кочевниками являлись полукочевники, курама в бывшем Ташкентском вилаете (в долинах Чирчика и Ангрена), так называемые узбеки – в теперешней Самаркандской области и кипчаки и каракалпаки – в Фергане.

В этнографическом отношении ташкентские кураминцы и самаркандские узбеки являли собой полуосевший сброд разных киргизских (тюрко-монгольских) родов: Юзы, Кырки, Хытая, Найманов и др.

В бытовом отношении отличительной чертой полукочевника вообще было относительно удачное, по условиям того времени, сочетание скотоводства с земледелием. По-прежнему любя пастбищное скотоводство, отнюдь не отказываясь от него совсем, а лишь несколько ограничив его размеры, в зависимости от новых условий своего быта, полукочевник, пользуясь обилием принадлежавших ему земель, усердно принялся и за земледелие в виде полеводства, важным подспорьем которому служил навоз, получавшийся от скота, значительная часть которого на зиму пригонялась с летних пастбищ на хутора.

В политическом отношении, в особенности в течение последних 3040 лет существования бывшего Кокандского ханства, безусловно выдающаяся роль принадлежала ферганским полукочевникам – кипчакам. Упрочив на почве вышеуказанного разумного сочетания скотоводства с земледелием свое материальное благосостояние, сплотившись в прочно скрепленную родовым началом политическую партию и не утратив, подобно сартам, присущий их предкам дух воинственности, кипчаки в течение всей первой половины неудачного, дважды прерывавшегося, царствования Худояр-хана держали в своих руках судьбы внутренней жизни ханства, омрачив, к сожалению, этот период кипчакского самовластия длинным рядом насилий над сартами[484].

Почти во всех туземных городах имелись (и имеются) так называемые «ногай махалле»[485], татарские кварталы, издавна заселенные татарами, разновременно эмигрировавшими сюда из России, главным образом с Урала и из Поволжья[486]. Привыкнув в России к оседлому образу – жизни и эмигрировав затем в Среднюю Азию, эти татары естественным образом старались найти приют и обосноваться среди оседлого же местного населения, сартов, а не среди кочевников. Вместе с тем сарты, не отказывая эмигрантам-татарам в убежище как единоверцам, мнимо гонимым неверными[487], во-первых, относились к ним всегда несколько презрительно, как к люду, недостаточно строго соблюдающему все требования и постановления шариата и недостаточно знакомому со всеми тонкостями схоластической мусульманской науки, а во-вторых, непрестанно сталкиваясь с татарами на поприще местной торговли, сарты и в этой сфере всегда имели над ними весьма значительный перевес. Эти обстоятельства издавна заставили татар, имея места постоянного жительства в сартовских городах, тем более что многие из них здесь же брали себе и жен, перенести свою торговую деятельность в степь, к киргизам, среди которых они чувствовали, и поныне чувствуют, себя гораздо свободнее чем среди сартов, ибо киргизы были, во-первых, еще достаточно дики для того, чтобы конкурировать с ними по части торговли, а во-вторых, очень слабы по части не только знакомства с шариатом, но даже и по части самого поверхностного знакомства с наиболее обыденными отделами мусульманской религиозной обрядности для того, чтобы не считать татар способными быть руководителями их, киргизов, в делах правоверия.

Вместе с тем, во-первых, татары, по складу своего характера и по многим своим привычкам, к киргизам стоят несравненно ближе, чем к сартам; а во-вторых, до нашего прихода сюда между сартами и киргизами шли бесконечные усобицы, во время которых татары старались соблюдать возможно строгий нейтралитет.

Все это постепенно привело к тому, что до последнего времени, когда в местной жизни многое в корне изменилось, татары, как местные, так и постепенно наезжавшие из России, были в значительной мере хозяевами киргизской степи, ибо они не только держали в своих руках значительную часть местной торговли с кочевниками, но долгое время были даже и главнейшими насадителями ислама и мусульманского книжничества среди киргизов, до того времени отличавшихся весьма индифферентными отношениями к религии[488].

В большей части туземных городов, подобно татарским кварталам, имеются также и еврейские, населенные местными, так называемыми бухарскими, евреями, говорящими на жаргоне персидского языка, причем письмена ими употребляются древнееврейские, а священный для них древнееврейский язык большинством их изучается лишь очень поверхностно, исключительно для целей богослужения[489].

Невозможно с точностью определить, когда именно и откуда переселились в Среднюю Азию предки туземных евреев; несомненно, однако же, что это совершилось в весьма отдаленную от нас эпоху, быть может, даже вскоре после пленения ассирийского[490], когда часть израильтян, плененных Салмонасаром, была поселена в теперешней Восточной Персии, входившей в состав Ассирийского царства, откуда впоследствии эти израильтяне, издревле отличавшиеся большой подвижностью и склонностью к торговле, судя по некоторым историческим данным, несомненно, проникли в бассейны Амударьи и Сырдарьи[491].

При мусульманском правительстве туземные евреи ввиду неодобрительных отношений Корана к иудейству занимали положение париев: они должны были ездить на ослах, а отнюдь не на лошадях; они были обязаны опоясываться веревками, а не обыкновенными, общепринятыми у туземцев поясами и т. п. (приведем несколько выдержек из Корана, характеризующих отношение ислама к еврейству).

«Верующие! В друзья себе не берите ни иудеев, ни назарян (христиан. – В. Н.); они друзья один другому; а кто из вас подружится с ними, тот, истинно, будет в числе их». Коран. Гл. 5. Ст. 56. «Они (евреи. – В. Н.) стараются распространить нечестие по земле, но Бог не любит распространителей нечестия». Коран. Гл. 5. Ст. 69. «И вот Господь твой возвестил, что он будет воздвигать против них (евреев. – В. Н.), до самого дня воскресения таких, которые будут подвергать их злым страданиям». Коран Гл. 7. Ст. 166 (выделено Наливкиным. – Примеч. сост.), и т. п.

Подобно татарам наибольшая часть местных евреев проживала в городах, а не в селениях, причем громадное большинство их занималось ремеслами; в Фергане, например, они были по преимуществу красильщиками пряжи[492]. Лишь наиболее состоятельные занимались торговлей.

То обстоятельство, что при ханском правительстве торговлей занималось относительно небольшое число местных евреев, находилось в зависимости от совершенной бесправности последних, что заставляло всех евреев, не имевших покровителей среди правящего класса, тщательно скрывать свои сбережения и капиталы, которые при царивших тогда среди правящего класса, до ханов включительно, произволе и беззаконии конфисковались при всяком мало-мальски подходящем слуае, что, впрочем, нередко случалось и с богатыми сартами.

Таким образом, в общих чертах, если не принимать во внимание период политической силы кипчаков в Фергане, не будет ошибкой сказать, что в бытовом отношении (а равно и в численном) главнейшими группами местного населения были сарты и киргизы.

Сарт пахал землю, сеял, жал и молотил, сажал деревья, строил здания, ковал, точил, красил и ткал, выделывал кожи и торговал, выделяя на долю своей жены лишь небольшой круг чисто домашних работ.

Киргиз, наоборот, взвалив на жену и детей все бремя своего скотоводческого хозяйства до седлания и расседлывания своей лошади включительно, ел, пил, грелся на солнце, пел или слушал песни, в особенности же песни о народных героях, ездил в гости и время от времени занимался делами своего рода, участвуя в судбищах, производя кровавую месть, делая набеги на сартов и принимая участие в баранте[493], которая в последнее время была уже не столько профессиональным грабежом, сколько издревле облюбованным средством проявить свою удаль, размыкать накоплявшуюся от безделия потенциальную энергию души и тела.

Во время частых прежде междоусобий, а равно и во время набегов киргизов, сарт, если только он не принадлежал к числу сипа военных, по большей части прятался в джугаре или в садах, причем на киргизов смотрел как на безбожников и отчаянных головорезов, с которыми никому не справиться, ибо они не раз разбивали даже и ханские войска, несмотря на имевшиеся у них пушки. Зато каждый раз, когда нужда заставляла киргиза мирным образом приехать на базар в город или в сартовское селение, он считал себя потерянным человеком, ибо ему доставалось решительно от всех: сартовские собаки лаяли на его лохматый тумак (малахай); сартята вприпрыжку бежали за ним по улицам, распевая неприятные для него куплеты, а лавочники-сарты нагло обмеривали, обвешивали и обсчитывали его на базаре, зачастую глумясь притом и над его детским растерянным видом, и над его неотесанностью, и над его совершенным незнанием мусульманских правил общежития, и над его грубым, аляповатым выговором.

За все это киргиз искренно ненавидел и презирал сарта, считая его трусом, мошенником и выжигой, с которым нельзя иметь никакого дела, но от которого никуда не уйдешь, раз только является необходимость в каких-либо вещах, которых не могут смастерить аульные бабы.

Таким образом, туземное население страны не только не было вполне однородным в этнографическом и в бытовом отношениях, но, наоборот, делилось даже на фракции или группы, из которых две главнейшие, сарты и киргизы, издавна находились в отношениях племенного антагонизма.

Государственный строй

На степень народного развития, а равно и на степень общественной жизни в Средней Азии, как везде и всегда, немалое влияние оказывал, конечно, тогдашний государственный строй, тогдашние формы государственной жизни, о чем тоже необходимо упомянуть хотя бы в самых общих чертах.

В этой сфере, как и в большой части остальных, теоретические тезисы ортодоксального[494] ислама очень далеки от практики.

С ортодоксальной мусульманской точки зрения мусульманское теократическое государство есть община верующих, гражданский предводитель которой, султан (властитель, правитель), есть не более как шахвильдор, доверенный, приказчик Божий[495], который обязан пещись, на почве строгого исполнения требований шариата, о гражданских или религиозных делах доверенной ему Богом общины, получая за это наравне с амилями, сборщиками ритуального налога, зяката, и другими слугами общины, очень скромное денежное вознаграждение, около 40 коп. в день на наши деньги.

На практике благодаря постепенно установившейся возможности самых разноречивых толкований мусульманского регламента и малой совестливости если не большинства, то, во всяком случае, многих мусульманских законоведов прошлого (и настоящего) времени, охотно дававших (и дающих) толкование и разъяснения, нужные для того или другого лица, правители мусульманских государств, еще во времена Багдадского халифата[496] лишившиеся или, вернее, упустившие из своих рук власть законодательную и судебную, сделавшуюся достоянием книжников, законоведов, признанных обществом компетентными, и судей – казиев, сугубо вознаградили себя в других отношениях: широко игнорируя основные положения ислама о государственном устройстве и о зякате, они превратили мусульманскую общину в райят, стадо послушных и безответных рабов; зякат[497], который должен расходоваться на помощь бедным, сиротам и калекам, на ведение войны с неверными и вообще на удовлетворение общественных и государственных нужд общины, зякат, который, по существу, не может быть ничем иным, как главнейшим ресурсом государственной казны мусульманской общины, в руках позднейших мусульманских правителей превратился в их личный доход, которым они распоряжались произвольно, бесконтрольно и безусловно незаконно, недобросовестно; войска и даже народные ополчения, на обязанности которых лежали война с неверными, распространение ислама силой оружия и охрана общины от внешних врагов, в их руках постепенно превратились в опричников, давивших народ и служивших лишь личным или династическим целям этих правителей.

Это последнее являло собой такое противоречие основным положениям ислама, что позднейшие мусульманские законоведы, в особенности среднеазиатские, в своих трактатах стали называть военных «служителями тиранов».

Многовековая практика столь широкого игнорирования основных тезисов мусульманского регламента постепенно привела к совершенному искажению первичных форм мусульманского государственного устройства, к водворению ничем почти не обуздывавшегося произвола правителей и их сообщников, власть имущих лиц.

В Бухаре, например, в течение нескольких веков существования этого ханства был только один эмир (Ша-Мурад)[498], стоявший на почве и букве закона. Он получал из казны только то, что ему полагалось по шариату, т. е. около 40 к. в день на наши деньги. То, чего ему не хватало для скромного содержания себя и своей семьи, он зарабатывал личным трудом. Однажды, когда его денежные дела оказались в исключительно плохом состоянии, он велел заложить или продать свою единственную шубу; но она оказалась такой ветхой и вытертой, что на базаре за нее дали только 35 коп.

Как ни редки были примеры этого рода, но они были все-таки. Эти примеры вместе с голосами улемов, не пресмыкавшихся перед правителями, державшихся ортодоксальных принципов и всегда являвших собой оппозицию незаконно водворившимся порядкам, напоминали народу о том, что гласит чистый, не попранный стяжателями и властолюбцами мусульманский закон.

Народ всегда знал это и помнил, а потому не мог ни любить, ни уважать своих правителей.

Не большими симпатиями со стороны народа пользовались и ближайшие сотрудники среднеазиатских ханов и эмиров, тоже широко практиковавшие все виды самого необузданного произвола, чему немало, конечно, способствовали как личный пример и наклонности правителей, так равно и формы тогдашнего государственного устройства, ставившие деятельность большей части правительственных агентов в положение полной почти бесконтрольности и безответственности.

Ханство подразделялось на вилаеты или бекства, отдававшиеся, подобно нашим допетровским воеводствам, на кормление[499]правителя, бекам или хакимам.

Буди почти неограниченным владыкой доверенного ему вилаета, маленьким ханом или эмиром вверенных ему территорий и населения, собирая на quasi[500] законных основаниях законные и незаконные налоги, озабочиваясь о спокойствии в вилаете лишь в смысле беспрекословного подчинения населения всем законным и незаконным, разумным и неразумным требованиям предержащей власти и будучи обязанным по первому требованию хана или эмира явиться на указанный пункт «конно, людно и оружно»[501], бек или хаким был обязан вместе с тем в указанные сроки являться к своему повелителю с тартуком[502], подарком, состоявшим из денег, лошадей, дрессированных соколов, ковров, халатов, разного рода тканей и тому подобных предметов, а иногда и продуктов сельского хозяйства: зерна, муки, масла и пр.

Главнейшей гарантией благополучного дальнейшего управления вилаетом была степень довольства хана представлявшимися тартуками.

Наиболее обычным поводом к смещению с должности бека (или хакима) был донос одного из недругов бека или одного из приспешников хана о том, что часть того, что должно бы быть доставлено хану, утаено. Иных способов контроля и отчетности почти не практиковалось. Дафтары, податные записи, хотя и представлялись хакимами, но обыкновенно никем не проверялись и даже не просматривались.

Таким образом, для того чтобы усидеть на месте, хаким должен был возможно больше давать хану; но чтобы сделать это не только не в убыток себе, но и при условии возможно большего и скорейшего личного обогащения, приходилось изыскивать способы возможно больше взять с народа в уверенности, что, сколь незаконными ни были бы эти поборы, они останутся безнаказанными до тех пор, пока хан будет удовлетворяться вручаемыми ему тартуками.

В совершенно таких же отношениях к беку (или хакиму) находились подведомственные ему амины и аксакалы, заведовавшие относительно небольшими районами и бывшие посредниками между беком и населением всего вообще вилаета, посредниками, конечно, не забывавшими себя и имевшими очень липкие руки, к которым, как и к бековским, прилипало очень многое на длинном пути между сельской хижиной и ханской урдой1.

Народ был стадом, которое пасли, т. е. нещадно били и непрестанно стригли. Сарты, в особенности городские, давно утратив всякие следы воинственности, сознавая свое бессилие, по большей части молча покорялись этой тирании, отводя душу лишь келейными пересудами творившихся безобразий.

Киргизы, более свободолюбивые, более воинственные и энергичные, время от времени давали отпор, иногда наводя страх даже на ханские войска, несмотря на то, что последние обыкновенно бывали вооружены лучше киргизов.

Вместе с тем народ редко находил правду и в суде, который у мусульман не коллегиальный, а единоличный, в лице казия, назначавшегося ханом (или хакимом), а потому в случае желания удержаться на этой должности, иногда бывавшей очень доходной, находившегося в непосредственной зависимости от того, кем он был назначен.

На суде казия в громадном большинстве случаев правым оказывался тот, кто или имел сильных покровителей, или мог дать достаточную взятку.

Двоедушие, продажность, а иногда и тупоумие казия давно уже сделались мишенью общественного сарказма; нет другой такой общественной деятельности, которая была бы осмеяна и опозорена восточной литературой в такой мере, как деятельность мусульманского судьи.

Были, конечно, и исключения; и среди казиев были люди правды, законности и нелюбостяжания; но, во-первых, их было сравнительно мало; а во-вторых, значительный процент этих

1 В Коканде до сих пор сохранились остатки дворца, построенного в 1870 г. по повелению Худояр-хана. – Примеч. сост. праведников в свое время погиб от ножа или яда убийц, подсылавшихся ханами, хакимами или беками, которым мешали, становились на пути эти хранители и поборники ортодоксальной чистоты мусульманского закона.

Естественным последствием такого порядка вещей была, в особенности в отношении оседлого населения, совершенная необеспеченность личности и ее гражданских прав, и прежде всего – прав имущественных; а это, в свою очередь, клало на психической физиономии народа отпечаток забитости, приниженности, низкопоклонности, продажности и двоедушия, всего того, что везде и всегда являлось неизбежным результатом растлевающего влияния продолжительной тирании деспотического правительства.

Общая сумма столь неблагоприятных для народной жизни условий в значительной мере усугублялась частовременностью династических и иных междоусобий, а равно и внешних войн, бывших особенно тяжкими для оседлого населения.

После окончательного присоединения Ташкента к Кокандскому ханству (при Алим-хане, убитом в 1816 году по приказанию его брата, Омара, воцарившегося по смерти Алима под именем Омар-хана) кокандские ханы вели войны главным образом с Бухарой, причем яблоком раздора обыкновенно служили Ходжент и Ура-Тюбе, переходившие то Бухаре, то Коканду, а в поводах к ведению войны никогда недостатка не было[503]. Эти почти непрерывные войны были весьма тягостны и разорительны для всего вообще населения обоих ханств, так как вызывали совершенно непроизводительные материальные траты и человеческие жертвы.

Особенно же тяжкими эти войны являлись для населения таких районов, которые делались театрами военных действий, так как последние всегда почти сопровождались разграблением и избиением ближайшего мирного населения. Так, например, в 1842 году, во время похода бухарского эмира Насруллы на Коканд, около селения Патар (неподалеку от теперешней железнодорожной станции Мельниково) [504] по приказанию эмира было зарезано 400 человек пленных, мирных жителей, захваченных бухарским авангардом. Окружному населению был отдан приказ, запрещавший хоронить эти трупы, которые своим видом должны были свидетельствовать о могуществе эмира. Долгое время вороны, вечно голодные сартовские собаки и волки питались этим гниющим человеческим мясом. Лишь после изгнания бухарцев из Ферганы кости были собраны и погребены, а над этой братской могилой был сооружен мазар. Впоследствии около последнего образовалось небольшое поселение, и поныне существующее под именем Шахид-мазара, что значит – могила мучеников. Нередко победитель сооружал так называемую калля-минару, пирамиду из голов[505].

Эти войны были настолько разорительны для народа и бессмысленны, что Алим-хан, невзирая на совершившиеся за его время значительные территориальные приобретения в виде Ташкента, Ходжента и Ура-Тюбе, пал жертвой заговора потому только, что народ, изнуренный нескончаемыми войнами этого хана, ничего не хотел так, как мира и возможности беспрепятственно заниматься своими обыденными житейскими делами.

Однако же двадцать шесть лет спустя, когда племянник Алим-хана, Мадали-хан, пьяница и развратник, проливший массу неповинной крови, грабивший народ и в конце концов грубо нарушивший постановления шариата, женясь на своей мачехе, стал нестерпимым более для народа, последний не задумался обратиться за помощью к лютому бухарскому эмиру Насрулле; когда же бухарские войска пошли на штурм Коканда, кокандская чернь бросилась грабить свой город.

После Мадали судьба послала Коканду добродушного и прямодушного Шир-Али-хана. Но народ, развращенный предшествовавшими правителями, привыкший уже видеть в них грабителей и палачей, привыкший думать, что власть хана может держаться только страхом производимых им казней, привыкший видеть в этих quasi легальных убийствах явление почти обыденное, – этот народ уже лишился способности понимать, что такое гуманность; он уже называл ее слабостью и стал издеваться над слабым ханом.

Подводя итоги сказанному выше о том государственном строе, который мы застали в Средней Азии, приходится признать, что этот строй, отнюдь не удовлетворяя действительным потребностям правильного развития всей вообще народной жизни, вместе с тем не отвечал и главнейшим стремлениям наиболее культурной части населения, сартов, ибо прежде всего лишал их возможности вполне спокойно отдаться излюбленным занятиям: земледелию, промышленности и торговле.

Общественная жизнь

Говоря об общественной жизни туземного населения трактуемой эпохи, по необходимости приходится иметь в виду одну только наиболее культурную его часть, сартов, так как у киргизов того времени вследствие очень невысокого уровня развития, а равно и раздробленности на роды и колена, зачастую враждовавшие между собой, некоторые проблески только что нарождавшейся гражданственности, с нашей точки зрения, проявлялись лишь в большем или меньшем интересе к делам своего рода или колена, и то лишь постольку, поскольку дела этой категории могли клониться к выгоде или невыгоде того или другого частного лица или группы таких лиц.

Что же касается сартов, то у них ко времени нашего прихода в Среднюю Азию общественная жизнь была уже развита в значительной степени, а главнейшей особенностью их общественного быта являлось отсутствие потомственных каст или сословий, причем общественное положение лица определялось или его служебным положением, или степенью его зажиточности, или степенью учености, или родом его профессионального занятия.

Среди туземцев имелись и имеются сеиды и ходжи, считающие себя потомками пророка или первых четырех халифов^1; но на арене общественной жизни каждый сеид или ходжа занимал то или другое положение в зависимости не от своего происхождения, а от своего служебного ранга, или от степени богатства, или учености.

С исто[506] [507] мусульманской точки зрения ничто не возвышает человека так, как его ученость, обилие и солидность его научных познаний, под именем которых разумелось, однако же, главным образом знание мусульманского регламента, шариата, являющего собой обширный свод комментариев к Корану.

В весьма обширном отделе мусульманской духовно-нравственной литературы имеется масса изречений и рассуждений, выясняющих вопрос о том, как должен истыи мусульманин относиться к науке и к ученым. Так, например, в Дурр-уль-аджаиб[508], одной из книг упомянутого отдела восточной литературы, имеются нижеследующие указания.

«Поддержкой государственного порядка служат: знания ученых, правосудие султана, щедрость богатых и молитвы бедняков». «Следует уважать тех, кого Бог просветил светом знания; они – украшение земли так же, как звезды – украшение неба».

«Быть в обществе ученого-бессребреника все равно, что быть в обществе одного из пророков, что, в свою очередь, равносильно прощению грехов в день Страшного суда».

«Сон ученого лучше, чем намаз (молитва) неуча».

Таким образом, в теории ислам отводит науке и ее представителям очень высокое, видное место. Однако же на практике постановления, касающиеся отношении к науке и ее представителям, исполнялись и исполняются лишь по наружности. На словах всеми признавалось и признается регламентируемое шариатом значение науки и учености; на деле же наука ценилась и ценится тогда только, когда из нее можно извлечь какую-либо материальную пользу, материальныи доход.

То почтение, которое согласно шариату должно оказываться знанию, в большинстве случаев, минуя последнее, оказывалось и оказывается служебному положению и туго набитому кошельку.

Наружное почтение, оказывавшееся заведомо ученому человеку, всегда усугублялось с того момента, когда он назначался на должность казия.

Выше мы заметили уже, что у сартов резко разграниченных потомственных каст или сословии не было; сын обедневшего купца зачастую делался чернорабочим; сын чернорабочего, окончив курс Мадраса, впоследствии попадал иногда на должность казия; внук бывшего хакима (губернатора) служил конюхом; сын кузнеца попадал, при счастье, в хакимы.

При этом следует иметь в виду, во-первых, что в приемные высокопоставленных лиц, богачеи и ученых, по установившемуся обычаю, имели доступ лица самых разнообразных общественных положении, не выдворявшиеся отсюда ни во время трапез, ни во время бесед, не имевших особо секретного характера; во-вторых, что у туземцев того времени, вследствие относительнои патриархальности, не было подобно тому, как у нас, чрезмерной отчужденности прислуги, которая зачастую ела и беседовала с хозяевами в качестве почти равноправных лиц; в-третьих, что ежегодно зимой мужчины самых различных общественных положений, образовав артели[509], собирались по вечерам на посиделки, где пелись песни, рассказывались новости, плясали батчи и читались вслух произведения различных авторов, и, наконец, в-четвертых, что все сколько-нибудь интересные новости, несмотря на отсутствие почты и телеграфа, передавались с изумительной быстротой на сотни верст.

Таковы причины, по которым все сартовское население, не принадлежавшее к разряду ученых-книжников, отличалось большой однородностью степени своего развития, а потому и большой степенью взаимопонимания.

Опытный глаз легко различал в толпе чернорабочего, кузнеца, ткача, лавочника и крупного торговца по их внешности, по манерам, быть может, даже и по говору; в этом отношении все они имели характерные профессиональные особенности; но мировоззрение всех их было совершенно одинаковым, ибо с детства все они прошли через горнило одной и той же житейской духовно-нравственной школы, о которой все необходимое будет сказано в следующем отделе очерка.

В мусульманстве на всем лежит характерная печать ислама, старающегося все регламентировать, на все установить свой взгляд, исключительно мусульманский. Такой взгляд ислам пытается установить и на разного рода профессиональные занятия, превознося одни, как науку, одобряя другие, как земледелие, мастерства и торговлю, не одобряя третьи, как занятия мясников и акушерок, и, наконец, возбраняя четвертые, как приготовление вина и всех вообще опьяняющих напитков, торговлю предметами, не могущими приносить пользы человеку, и т. п. На почве сочетания этих ортодоксально мусульманских постановлений с практической неумолимой жизнью установились действительные отношения сарта к разного рода известным ему профессиональным занятиям, из которых ни одного он не любил так, как земледелие, и ни за одним он не гнался так, как за торговлей.

К первому тяготела его душа. Ко второму его влекли меркантильные соображения, которыми жило все окружавшее его общество, давно уже признавшее, что для того чтобы быть хорошим, чтобы иметь возможность беспрепятственно выполнять хотя бы главнейшие требования божественного закона, именуемого шариатом, чтобы иметь возможность угодить Богу и людям и тем самым приобрести неотъемлемое право на вечное блаженство в загробной жизни, необходимо быть богатым или, по крайней мере, состоятельным.

Достаточно упомянуть о том, что шариат советует, например, резать жертвенного барана во время праздника Курбан (воспоминание о жертвоприношении Авраама) только состоятельным людям, ибо иначе бедняки, которым такая жертва не по средствам, могут наносить ущерб бюджету своих семей. Вместе с тем резать жертвенного барана желательно и даже необходимо, ибо в день Страшного суда он провезет на себе жертвоприносителя через тот ужасный мост сырат, который висит над адом, остр, как меч, и тонок, как волос; праведники пронесутся по нему с быстротой молнии в рай, а грешники низвергнутся в геенну огненную.

Мудрено ли после этого, что ислам, весь пропитанный такой мелочной меркантильностью, почти поголовно заразил ею и своих последователей.

Кроме того, весьма важным нравственным оправданием чуть не поголовного влечения к торговым операциям, как к средству добиться материальной возможности быть хорошим, служило также и то обстоятельство, что это занятие не было чуждо и самому пророку, одно время ведшему торговые дела Хадиджи, сделавшейся впоследствии его женой[510].

Однако же ни большая склонность к торговле, ни большое число лиц, занимавшихся ею, не сделали в то время сартов среднеазиатскими финикийцами[511], ибо, во-первых, сарт того времени был чрезвычайно малоподвижен, а потому старался торговать поблизости от своего места жительства, по возможности в своем же городе; во-вторых, вследствие непрестанных между собой и внешних войн, а равно и враждебных соотношений с кочевниками, внешняя торговля робким сартам того времени представлялась малозаманчивой. Лишь немногие из них лично вели торговые сношения с киргизами, с Кашгаром[512] и с Россией. На этом поприще, как уже было отмечено выше, с ними широко конкурировали татары, в руках которых главным образом сосредоточивалась внешняя торговля с Россией, с Кашгаром и с киргизской степью [513], в которой они, в торговом отношении, были почти полными хозяевами.

Неподвижность сарта, являвшаяся следствием как его темперамента, так и тогдашней совершенной необеспеченности личности, была так велика, что, не говоря уже о женщинах, масса мужчин родились, жили и умирали в своих городах или селениях, не видев ничего, кроме ближайших окрестностей своего места жительства.

И это совершенно понятно, ибо для частного лица поездка, например, из Намангана в Андижан (около 75 верст) была тогда зачастую довольно рискованным предприятием, а поездка из Коканда в Ташкент (около 300 верст) представлялась большим, трудным и, безусловно, небезопасным путешествием, ибо в каждом населенном пункте можно было натерпеться всяких неприятностей от разных ханских чиновников, привыкших к вымогательствам; ни на одной переправе нельзя было проехать безостановочно, не ублаготворив главного заправилу и состоявшую при нем челядь, а в любом пустынном месте легко могли ограбить и даже зарезать разбойники.

В конце концов эта малая подвижность населения, в особенности в городах и больших селениях Ферганы, доходила до того, что должник, сбегавший из города и заведомо скрывавшийся в ближайшем селении, иногда всего в 5–6 верстах, считался уже неуловимым.

Невзирая на то, что религия настоятельно требует от каждого мусульманина совершения им хоть раз в жизни хаджа, поклонения меккским святыням, хаджи, лицо, совершившее этот хадж, было большой редкостью, ибо в то время попасть из Ташкента, Коканда или Самарканда в Мекку, совершив длинное, трудное и опасное путешествие через Турцию или через Индию, было более чем затруднительно во всех отношениях, не исключая и неизбежности очень больших денежных расходов.

Одним из прямых последствий малой подвижности населения была между прочим чрезвычайная скудость географических и этнографических сведений. Кроме сартов, киргизов, татар и евреев, туземец хорошо знал только индусов, которые наезжали сюда частью в качестве торговцев, а главным образом – в качестве ростовщиков[514]. Немногим приходилось видеть китайцев, дунган и калмыков, очень немногие имели представление о туркменах, персах, турках и арабах. Все лишь понаслышке знали о существовании урусов (русских) и фарангов, под именем которых смутно представляли себе всех вообще западноевропейцев, не делая еще различия между фарангами и инглисами, причем из всей этой аморфной массы не менее смутно и бесформенно выделялся рум, ассимилировавший в себе представления о Византии, о Греции, о Риме и о современной Турции. Столь же смутные представления имелись о Персии, Малой Азии, Абиссинии[515] и Египте. Большинство под именем хабаш разумело и абиссинцев, и негров; под Мисром[516] разумели и Каир, и весь вообще Египет.

Вместе с тем этого пробела не могла возместить и тогдашняя местная гражданская наука, так как положение ее было поистине печальным. При багдадских халифах мусульманские ученые, вследствие установившихся тогда постоянных сношений с Индией и с Византией, с одинаковым усердием и интересом изучали и двигали вперед как богословскую и юридическую науку (шариат), так равно и многие отделы науки общей или гражданской, к числу которых следует прежде всего отнести математику, астрономию, географию, медицину и философию.

Впоследствии, по мере перемещения центра умственной жизни мусульманства все далее и далее на восток, сначала в Персию, а затем и в Среднюю Азию, в Бухару и Самарканд, доминирующее значение получил исключительно шариат, а гражданская наука постепенно превратилась в жалкое искажение на особый, мусульманский лад обрывков, клочков того, над чем столь усердно трудились когда-то багдадские мусульманские ученые.

Достаточно сказать, что здесь, в Средней Азии, совершенно замерли прежние знания астрономии и даже математики. Ко времени нашего прихода сюда ученейшие из местных ученых уже не знали не только алгебры и геометрии, но даже и теории дробей; они знали только четыре действия с простыми числами.

В сочинениях по географии, трактующих землю как пл оскость, окруженную горами и подразделяющуюся на семь климатических полос, говорится об островах, населенных людьми с собачьими головами, о деревьях, на которых вместо плодов вырастают живые скорпионы, и о других подобных же небылицах.

В совершенно таком же положении находились (и находятся) и другие отрасли научного знания, за исключением истории, арабского языка и шариата. (Говоря о науке и научной литературе, мы умалчивали пока о литературе общей, в особенности персидской, о которой будет упомянуто ниже.)

Несмотря на столь печальное положение науки, с нашей точки зрения, местная мусульманская школа, существующая на средства, разновременно жертвуемые частными благотворителями (и приходскими обществами), – сильная своей численностью[517], не только процветала, но еще имела и громадное народно-воспитательное значение.

(Подробное исследование образовательной и воспитательной роли туземной школы см. в нашей статье «Что дает среднеазиатская мусульманская школа в образовательном и воспитательном отношениях», помещенной в «Туркестанском литературном сборнике в пользу прокаженных», 1900 г. [518])

Представителями местной мусульманской школы являются мактаб и Мадраса.

Мактаб – приходская школа, в которой дети обучаются грамоте, получая вместе с тем первоначальные представления о главнейших религиозных обязанностях мусульманина, каковы ежедневная пятикратная молитва (намаз) с предшествующим ей омовением и пост, а также и основные представления о Боге, о существе ислама, об ангелах, о загробной жизни и т. п.

В Мадраса, высшей мусульманской школе, учащиеся, муллы, изучают арабский язык, священный в глазах мусульман, так как на нем написаны Коран и книги шариата, и шариат, включающий в себя религиозное (каноническое) право, постановления, касающиеся разного рода юридических действий, личное и семейное право и государственное. Кроме того, в Мадраса изучаются также логика, догматика и диалектика.

До поступления в Мадраса, что происходит обыкновенно не ранее 15-летнего возраста, туземный мальчик в религиозном отношении остается полуребенком, в большинстве случаев очень индифферентно относящимся к исламу, ибо семья и начальная школа дают лишь очень слабую подготовку для будущего постепенного превращения его в истого мусульманина.

Он знает, что с 10-12-летнего возраста он должен наравне со взрослыми ежедневно совершать пятикратные моления, не есть и не пить с утра до вечера во время поста, иметь намерение когда-либо отправиться на поклонение в Мекку; он знает, что есть мусульмане и кяфиры, неверные; что есть действия богоугодные и запрещаемые религией. В его голове роится уже большое число таких отрывочных, ничем еще не объединенных понятий; но все они мало интересуют его, скользят по эластичной, упругой поверхности его ума и души.

В значительно большей мере он оказывается подготовленным в этом юном возрасте по части правил уставной мусульманской вежливости, что представляется более важным и полезным и в житейском отношении, и в качестве подготовительной ступени для поступления в мадраса, где почтительное складывания рук на животе, напускание на себя смиренного вида, опускание глаз долу и деланая мягкость речи зачастуо доводятся до степени значительной приторности.

Таким образом, большинство юношей, поступающих в мадраса, приходят сюда лишь с очень слабыми следами воздействия на них мусульманского книжничества; они приходят сюда, будучи еще в значительной мере цельными, непосредственными натурами, отзывчивыми, наблюдательными, далеко не лишенными природного веселого юмора, всегда готовыми посмеяться и пошутить, когда весело, пожалеть тех, кого жалко.

Поступая же в мадраса, туземный юноша попадал (и попадает) в среду людей, которые стараются, по крайней мере по наружности, думать, говорить и действовать по уставу, заключающемуся в шариате и в дополняющей его духовно-нравственной литературе, силящихся установить точные правила, согласно коим человек должен мыслить и действовать во всех, даже мельчайших случаях его повседневной жизни.

В этом храме мусульманской учености туземный юноша, воспринимая основы мусульманских веро– и законоучения, воспринимая представление о правоверии и неверии, о разрешенном и запрещенном, усваивает также не только уменье, но и привычку к напускной вежливости, к искусственно плавной походке, к речи цветистой, вкрадчивой и льстивой. Вместе с тем, готовясь к роли книжника, он, часто незаметно для самого себя, превращается также и в фарисея, чему в значительной мере способствует изучение шариата, тщательно разбирающего, между прочим, вопросы о том, каким образом, не делая прямого нарушения закона, можно обойти ту или другую его статью (что в шариатной терминологии именуется словом «хиля»).

Такова, конечно в самых общих чертах, та обстановка, среди которой туземный юноша постепенно превращался (и превращается) в лицемерного фанатика, в последователя тех представителей ветхозаветного уклада, о которых либеральнейший и гуманнейший из древних евреев сказал: «Горе вам, книжницы и фарисеи, лицемери, яко затворяете царствие небесное пред человеки: вы бо не входите ни входящих оставляете внити»[519].

Сделавшись таковым, книжник обыкновенно на всю жизнь оставался верным принципам, воспринятым им в стенах его alma mater[520], а выходя на арену общественной и государственной жизни, он выступал во всеоружии насадителя в окружающем его обществе доктрин и принципов ислама, во всеоружии яростного гонителя всего того, на чем не лежит печать все регламентирующего шариата, силящегося накрепко заковать в свои цепи ум, душу и совесть правоверного.

Несколько лет тому назад в Бухаре, по постановлению казиев, был казнен через побиение камнями туземец, уличенный в оскорблении словом мусульманской религии. В самом же начале этой ужасной, возмутительной казни большинство присутствовавших в ужасе бежали в разные стороны; в роли же самых лютых палачей оказались мударрисы (преподаватели) и муллы (учащиеся) местных Мадраса.

Однако же справедливость требует сказать, что как ни велики были отрицательные стороны деятельности книжников, за ними были все-таки и большие общественные заслуги: они воспитывали туземную толпу в сознательном представлении о совершенной необходимости общественного порядка, законности и сознательной общественной дисциплины. Благодаря им взаимные отношения людей отличались сдержанностью и вежливостью, а многотысячная народная толпа, собиравшаяся в городах во время праздников, не оставляла желать ничего лучшего в отношении благочиния и благопристойности.

Вместе с тем общественное мнение по необходимости, дабы быть мнением исто мусульманского общества, должно было держать сторону книжников, беспомощно мечась между суровостью принципов, насаждавшихся и поддерживавшихся представителями ортодоксального направления, и небольшой долей либерализма, проводившегося в жизнь некоторыми из ишанов-суфистов, нередко проявлявшими большую склонность критически относиться к букве закона, что в немалой мере, и невзирая на старания ортодоксов, усугублялось широким знакомством значительной части общества с той частью персидской литературы, которая проникнута идеями свободомыслия и даже атеизма.

Так, например, персидский поэт Шамс-и-Тавризи, скептически и иронически относясь к необходимости хаджа, поклонению меккским святыням, обращаясь к отправившимся в Мекку паломникам говорит: «О, вы, отправившиеся на поклонение в Мекку! Где вы? (куда это вы отправились?) Возлюбленная здесь! (т. е. Бог здесь, как и везде; зачем же его искать непременно в Мекке). Вернитесь же! Вернитесь!»[521]

Поэт Бидыль[522] говорит: «Пей вино; сжигай священные книги; сожги Каабу (священная мечеть в Мекке); живи в капище идолов; одного только не делай, – не обижай человека».

Вышеупомянутый Шамс-и-Тавризи говорит: «Что ты хочешь от неба? Чего ты ищешь на земле? То (небо) – купол, в котором царит неправосудие. Это (земля) – театр марионеток (не имеющих вполне свободной воли)». Один из среднеазиатских поэтов пошел в этом направлении с мусульманской точки зрения еще дальше и, жалуясь Богу на несправедливость неба, иносказательно обвинил последнее в том, что оно в некоторых отношениях отдало совершенно незаслуженное предпочтение Мухаммаду перед Христом.

Следует, однако же, иметь в виду, что этот отдел либеральной и даже атеистической литературы являл и являет собой лишь маленький и до некоторой степени обособленный уголок того широкого и разностороннего воздействия, которое вся вообще литература в течение многих веков производила на ум и на душу местного общества. Говоря же о воздействии литературы на местное общество, следует иметь в виду, что издавна духовным достоянием последнего были литературы: арабская, персидская и своя, местная. Та часть арабской литературы, которой пользовались и пользуется наиболее уеные туземцы, основательно знакомые с арабским языком, преимущественно состоит из трактатов богословских и юридических и из сочинений по части истории, реже географии, космографии и медицины.

Обширная персидская литература, наполовину стихотворная, издавна знакомая всем туземцам, прошедшим хоть часть учебного курса Мадраса, в течение какового периода ими всегда приобретается между прочим и весьма основательное знание персидского языка, может быть подразделена на несколько отделов, главнейшие из коих суть:

1) Сочинения духовно-нравственного содержания, устанавливающие (весьма часто в стихах) принципиальные взгляды на общие и частные вопросы нравственности, что по большей части аргументируется текстами Корана и иллюстрируется житейскими примерами, сравнениями, уподоблениями и проч.

В сочинениях этого рода говорится о добросовестном отношении человека к лежащим на нем обязанностям; о благодарности Богу за все то, что он ниспосылает; о терпении; о борьбе со страстями; о смирении; о правдивости и правосудии; о всепрощении; о сострадании; о щедрости; о необходимости заботиться о меньшей братии и т. п.

К этой категории отнесем и те многочисленные книги, в которых с большими подробностями излагаются как правила вежливости и общежития, так равно и все те правила, которыми человек должен руководиться в различнейших случаях общественной и частной жизни.

2) Сочинения мистического содержания (суфизм).

3) Многочисленные сочинения по части истории мусульманского Востока, иногда вперемежку с географическими сведениями о подлежащих странах, и мемуары.

4) Философия жизни (по большей части в стихах).

5) Многочисленные сборники повестей, рассказов и анекдотов.

6) Поучения, изречения и афоризмы.

Что же касается местной, туземной, литературы, то оно, по содержанию и по внешней форме, являет собой подражание персидской. Вполне оригинальные произведения весьма немногочисленны.

В этой обширной и по-своему весьма разнообразной совокупности трех литератур каждый туземец, незнакомый до нашего прихода в Среднюю Азию с внешней, немусульманской жизнью и привыкший думать, что ислам и мусульманская литература исчерпывают абсолютно все то, что может быть вопросом для пытливого человеческого ума, всегда находил (в этой литературе) что-нибудь такое, что по условиям того времени удовлетворяло его умственные и духовные нужды, тем более что его собственная литература продолжала обогащаться новыми произведениями местных авторов, довольно быстро распространявшимися в рукописном виде, причем труд переписчиков по большей части выпадал на долю беднейших учеников Мадраса, зарабатывавших на этом от 20 до 40 коп. в день.

В Кокандском ханстве особенно сильный подъем литературной деятельности относится ко времени Омар-хана, царствовавшего с 1816 по 1821 год[523]. Омар-хан, сам весьма недурно писавший стихами, был вместе с тем и большим меценатом, широко поощрявшим литературную деятельность местных писателей.

Таким образом, отрешившись от наших обыденных, иногда несколько узких и не совсем правильных взглядов на способ оценки чуждых и несвойственных нам форм общественной и иной жизни, мы должны будем признать, что ко времени завоевания нами Туркестанского края туземное, сартовское, общество стояло уже на относительно высокой ступени общественности и культурности; что у него были уже общественные и иные идеалы, созданные общественным умом на почве сопоставления фактов жизни с учением ислама и с философскими идеями, проводившимися главным образом персидской литературой, издревле находившейся под сильным влиянием суфизма, некогда бывшего учением весьма либерального направления.

Невзирая на тяжесть гнета ханского правительства, с одной стороны, и припертого к стене книжниками общественного мнения – с другой, туземное общество, в течение веков зачитывавшееся персидскими поэтами, издавна привыкло, во-первых, быть очень наблюдательным, а во-вторых, критически относиться ко всем выдающимся и интересовавшим его явлениям общественной и государственной жизни.

Сфера духовно-нравственной жизни

Вряд ли можно сомневаться в том, что во всех вообще человеческих обществах закон (в смысле как его существа, так равно и степени строгости выполнения его требований) всегда играл роль одного из важнейших факторов в деле нравственного воспитания народной массы.

Если же такая роль кодекса несомненна в отношении тех человеческих обществ, где гражданский закон, непрестанно видоизменяющийся под влиянием столь же непрестанной эволюции форм общественной жизни, совершенно отделен от религии и признается всеми не более как продуктом юридического мышления человеческого ума, то эта воспитательная роль закона, конечно, делается неизмеримо большей в таких теократических государствах, как мусульманское, где веро– и законоучения, канонические правила и юридический кодекс слились в одно, почти неразрывное, целое, где преступление является грехом, а грех преступлением, ибо каждое постановление, каждая статья такого закона признаются основанными непосредственно на божественном откровении, каковым в глазах мусульман является Коран.

Мусульманские веро– и законоучения изложены в книгах шариата, являющего собой обширный, многотомный комментарий к Корану, причем само название «шариат», в переводе с арабского, означает – «путь», т. е. прямой, вернейший путь к спасению. Малейшее отступление от этого пути уже делает мусульманина грешником.

Наравне с чисто каноническими правилами, касающимися омовений, молитвы, поста и паломничества в Мекку, шариат включает в себя законы о разного рода правах, о договорах, о торговле, о доверенностях, об орошении земли, о вакфе, о наследстве, об охоте, о браке и разводе, об опеке, о рабстве, о кровной мести, о прелюбодеянии, об употреблении вина, о краже и разбое, о вероотступничестве, о верховной власти, об отправлении правосудия и т. д.

Вместе с тем, во-первых, шариат силится установить взгляд на себя, как на учение абсолютно учиверсальное, дающее ответы на все те вопросы, которые могут возникнуть в уме мусульманина, и при том – как на учение вполне законченное и не подлежащее более никаким изменениям или усовершенствованиям, во-вторых, шариат, с невероятной подробностью регламентируя массу различнейших обрядностей, требует непременного выполнения всех устанавливаемых им мелочных деталей. Так, например, несоблюдение одного из правил, установленных относительно времени и места совершения молитвы, одежды, в которой она может совершаться, порядка произнесения молитвословий, совершения поясных и земных поклонов и т. п., с шариатной точки зрения делает такую молитву недействительной. И так во всем.

Стараясь столь мелочно регламентировать по возможности все явления человеческой жизни, шариат подчиняет себе эту жизнь, проникает в ее самые интимнейшие уголки и этим путем закабаляет не только деяния, но даже мысль в воображении верующего мусульманина, причем, сверх всего этого, являет собой учение, развивающее в своих адептах большую нетерпимость к другим религиям.

Настоятельные, педантичные требования шариата, предъявляемые им мусульманину в отношении мельчайших подробностей совершения молитвы, держания поста, очищения посуды после соприкосновения с ней чего-либо оскверняющего, подробностей фактического сожительства с женой и т. п., слишком многочисленны и сложны, а многие из них слишком трудновыполнимы для человека толпы, который не имеет возможности ни знать, ни помнить все эти мелочи, ни выполнять их вследствие недостатка в досуге и в материальных средствах, которые всегда и везде облегчали и облегчают человеку возможность удовлетворения всем вообще требованиям, предъявляемым ему частной, общественной и государственной жизнью.

Эта беспомощность человека толпы, не имевшего возможности ни знать и помнить, ни выполнить всех мелочных требований шариата, человека, на каждом шагу рисковавшего преступить закон по незнанию его и вместе с тем вечно трепетавшего тех тяжких кар, которыми шариат грозит за разного рода закононарушения, – эта беспомощность человека толпы, во-первых, заставила последнего приспособляться к тягостным для него условиям, т. е., делая вид ревностного исполнителя закона, в действительности исполнять очень немногое, наиболее удобоисполнимое; а, во-вторых, та же беспомощность явилась в свое время главнейшей причиной непомерного размножения книжников, которые, поощряемые к тому самим шариатом, полным противоречий и дающим возможность обхода одних его статей при посредстве других, за весьма скромное по большей части вознаграждение, очень охотно помогали – одним узнавать, как следует поступить в том или другом случае, дабы не преступить постановлений шариата, а другим уклониться от исполнения требований последнего, не рискуя подвергнуться ни геенне огненной, ни плетям кази-раиса[524], ни порицаниям окружающих, из коих каждый старался маскировать производимые им самим закононарушения громогласным порицанием того, что он случайно замечал в отношении своего соседа.

Помимо того, что профессиональные интересы книжников побуждали их сделаться вместе с тем и полуофициальными инспекторами народной нравственности, издавна установился еще и инспекторский надзор общественного мнения, надзор тем более тягостный и грозный, что участие в нем принимали все, от мала до велика, не брезгая при том даже и такими вспомогательными средствами, как дымовые отверстия в крышах и щели в глинобитных стенах.

В этом отношении все были против всех, и это делалось только ради ограждения самого себя, каждого порознь, от возможности бать заподозренным или уличенным в преступном игнорировании требований шариата и уставных общественных приличий, или хотя бы лишь в индифферентных отношениях ко всему этому. Каждый многое преступал и игнорировал, но тщательно скрывал это, даже от членов своей собственной семьи, стараясь вместе с тем казаться ярым столпом правоверия, много и громогласно разглагольствуя о несомненной необходимости строго исполнять все мельчайшие требования божественного закона.

Мало-помалу официальным, громогласно исповедовавшимся правилом туземца-мусульманина стало – жить по старине, не допуская никаких еретических новшеств, ибо шариатом и мудрыми творцами обширной духовно-нравственной литературы предусмотрено и регламентировано все и навсегда, а потому всякое новшество, не одобренное официально книжниками, лучше других знающими закон, не может быть ничем иным, кроме ереси.

Но наряду с этим официальным правилом постепенно установилось и другое, неофициальное, общее для громадного большинства, но тщательно скрывавшееся от посторонних взглядов в сокровеннейших тайниках души каждого. Согласно этому правилу каждый старался жить так, чтобы все, даже и никому не нужные, мелочи быта производили на окружающих впечатление полного соответствия с требованиями шариата и уставной этики. Согласно этому правилу можно подолгу не ходить в мечеть, но для этого надо всегда иметь наготове узр, такую законную отговорку, которая должна быть принята и кази-раисом, и подневольным, лишенным своего собственного критерия общественным мнением; можно нарушать шариатные постановления о посте, но надо делать это так, чтобы об этих деяниях руза хура, нарушителя поста, ничего не знали бы не только соседи, но даже и свои домашние, которые во время первой же семейной перебранки могут случайно или умышленно проболтаться о таком интимном инциденте.

Масса случаев таких нарушений всегда была известна большому числу лиц, но о большей части их обыкновенно молчали, ибо одни боялись разинуть рот ввиду большого ранга того или другого нарушителя; другие – потому что за собой знали немало подобных же грешков; третьи – потому что не имели возможности доказать известное им с соблюдением всех условий, требуемых в этих случаях регламентом.

Поэтому все то, что шариат заклеймил названиями порока, греха и преступления, – всевозможные нарушения канонических правил, употребление опьяняющих напитков, азартные игры, прелюбодеяние, тайная проституция, лихоимство, воровство, ростовщичество, всякий обман в торговле и т. п., невзирая на ужас таких установленных за все это кар, как плети, отрубание кисти руки (за воровство) и побиение камнями, – все это издавна находило себе многочисленные тайные приюты и в закупоренных, закрытых от посторонних взоров ячейках семейных очагов, и в кельях Мадраса, и во внутренних покоях ханских дворцов.

Вместе с тем народ, склонный если не все, то, по крайней мере, многое поэтизировать, давно уже поэтизировал и многие из наиболее свойственных ему закононарушений, громогласно выразив этим свое сочувствие тому, от чего по-настоящему он должен бы был бежать или отвернуться.

Так, например, в одной местной народной песне, где слова сочетаны с заунывным, плачущим мотивом, туземец, жалуясь на свою судьбу, говорит, что ночью он отправился к своей возлюбленной; он застал ее уже спящей и потихоньку, без шума, разбудил ее осторожным прикосновением руки; проснувшись и испугавшись возможных последствий, красавица стала просить пощадить ее и скорее уйти, ибо иначе их могут услышать или увидеть, и тогда завтра же она будет побита камнями; с тоской в душе он должен был уйти, успев получить только один поцелуй.

Эти и подобные им закононарушения, издавна находя себе тайные приюты в укромных уголках, время от времени делали попытки прорваться и наружу, выйти на улицу. Но мусульманин тоже издавна привык думать, что наиболее опасным представляется порок нескрываемый, ибо он легче заражает собой все окружающее. Поэтому издавна же на Востоке возникла должность кази-раиса, который был обязан возможно чаще объезжать город в сопровождении служителей, вооруженных толстыми плетями, наблюдать за исполнением жителями всех требований шариата и уставной этики и на месте же наказывать провинившихся.

Шариат предъявлял массу крупных и мелочных требований, всестороннее и добросовестное исполнение которых во всей их совокупности оказывалось невозможным; кази-раис с плетью в руке настоятельно требовал исполнения всего этого, смиренного несения всех этих нравственных и материальных вериг; а пасомое обоими ими стадо делало покорный вид и, тайно злобствуя, приспособлялось к душившим его веригам, на каждом шагу кривя душой в силу необходимости. Поэтому общая картина народной духовно-нравственной жизни сарта того времени сводилась к изуверству и фарисейству, с одной стороны, и к приниженности, забитости, криводушию и лживости – с другой, ибо в области религии и этики плети кази-раиса не могли создать ничего, кроме показного благочестия и показной нравственности.

По мере того как наибольшая часть сартов постепенно превратилась в вышеуказанном отношении в достаточно однородное и в достаточной мере наружно покорное стадо, пасомое сонмом книжников и кази-раисов, книжники стали все чаще и чаще обращать свое внимание на полудиких, невежественных, даже и с сартовской точки зрения, и вместе с тем весьма индифферентных к религии киргизов, бывших тогда мусульманами только по имени.

Киргиз того времени допускал некоторое влияние шариата на свою жизнь в области одной только религии, к которой он относился довольно безразлично, в большинстве случаев не зная даже тех молитв, из которых состоит обязательный для каждого мусульманина намаз. Во всех остальных случаях своей семейной, общественной и юридической жизни он, невзирая на номинальное принятие ислама, безусловно отрицая шариат, по-прежнему руководствовался адатом, народным из поколения в поколение устно передававшимся обычаем, не имеющим ничего общего с мусульманским кодексом, ибо адат возник в ту отдаленную эпоху, когда тюрко-монголы были еще язычниками.

Такие непорядки с мусульманской точки зрения мозолили глаза сонму сартовских книжников, которые издавна делали попытки просветить киргизов и обратить их в истых мусульман[525]; но попытки эти по большей части имели лишь самый незначительный успех по нижеследующим причинам.

Во-первых, вся сила общественного устройства киргизов заключалась в родовом начале, в принадлежности лица к роду, который, имея силу и обязанность защищать отдельное лицо от внешних и внутренних врагов, имел в то же время и власть ограничивать многие личные права того же лица, почему разного рода внешние воздействия на последнее зачастую оказывались весьма затруднительными. Во-вторых, индифферентный к религии киргиз, отказываясь по большей части слушать мало интересовавшие его россказни сладко– и многоречивого самозваного проповедника-сарта, в значительной мере ненавистного ему по старым бытовым счетам, – этот киргиз был в то же время груб, буен нравом и весьма склонен к кулачной расправе, а потому случалось, что, напившись бузы, он бивал надоедавших ему книжников. В-третьих, киргиз издавна был головорез и разбойник, а потому при царившей тогда политической неурядице всегда легко мог безнаказанно не только ограбить, но даже и убить в глухой, безлюдной степи или в еще более глухих и мрачных горах.

Поэтому такого рода просветительные и миссионерские попытки сартовских книжников в то время по большой части оставались малоуспешными.

Немногочисленными вообще исключениями представлялись лишь те киргизские аулы, зимние стойбища которых находились в непосредственном соседстве с большими сартовскими селениями, причем некоторое, в общем все-таки довольно слабое, воздействие сартовского книжничества несколько усиливалось в случаях установления родства при посредстве браков или каких-либо исключительных, особенно тесных материальных соотношений на почве сопользования землей, совместной пастьбы скота и т. п.

Вышеочерченная картина духовно-нравственной жизни туземной народной массы, туземной мусульманской толпы, осталась бы далеко не полной, не законченной, если не упомянуть, хотя бы в самых общих чертах, о былой деятельности ишанов, духовников и наставников своих многочисленных и покорных мюридов; а прежде чем говорить об ишанах, в свою очередь, необходимо сказать несколько слов о тасаввуфе, суфизме, ибо все ишаны, по крайней мере ишаны прошлого времени, были носителями и распространителями в народе этого учения.

В своей основе тасаввуф (суфизм, иначе называемый европейцами также дервишизмом или мюридизмом), зародившийся как ересь еще в первые века ислама, не только не имеет ничего общего с последним, но даже и противоположен ему[526], ибо ислам проповедует строгий монотеизм, а суфизм являет собой проповедь пантеизма в самом широком значении этого слова. Кроме того, суфизм, отличаясь мистическим направлением, чуждым Корану, рекомендует своим последователям стезю навеянного христианством и буддизмом подвижничества, аскетизма, безусловно отрицаемого Кораном[527].

Ислам не допускает никаких критических отношений к провозглашенным им доктринам; самое большее, что дозволяется верующему мусульманину, – это вывод умозаключений, не представляющих противоречий духу Корана, при посредстве аналогий.

Суфизм, по крайней мере в его первоначальном виде, наоборот, дает самую широкую свободу религиозному и юридическому мышлению своих последователей.

Ислам есть предание себя Богу, покорность воле Божией, беспрекословное исполнение его велений. Верующий мусульманин-ортодокс может быть только рабом Божиим, ищущим спасения своей дули, для которого даже мечта о достижении святости уже сама по себе греховна, ибо святость есть дар, ниспосылаемый Богом лишь его избранникам.

Суфизм есть стремление к духовной чистоте (сафа.), достигая которой, суфи (дервиш) постепенно приближается к абсолютной чистоте или, вернее, к абсолютной святости, т. е., к божеству. Путем непрестанных упражнений в разного рода мистериях и в богоугодных делах он настолько очищает себя от скверны греха, что с течением времени в этом отношении может стать равным не только своему пиру (ишану, наставнику), но даже и Богу. С пантеистической точки зрения суфизма это последнее тем более возможно, что все атомы единой мировой материи, вне зависимости от того, в какой внешней форме они фигурируют на арене мировой жизни, считаются в одинаковой мере проникнутыми духовной силой и разумом божества.

После продолжительной борьбы между исламом и суфизмом, главным образом в Персии, где народная масса издревле отличалась большой склонностью к свободомыслию и к свободной критике вопросов религии, ислам, не оказавшийся в состоянии совсем подавить суфизм, должен был признать его мусульманским учением[528].

В свою очередь и суфисты постепенно сделали много уступок исламу, прикрыв все неуступленное текстами Корана и хадисов[529], что не представляло особой трудности вследствие неясности многих мест обоих последних. Таким образом, суфизм, поставленный в необходимость ради примирения с исламом многое изменить в первоначальном строе своего учения, постепенно и в значительной мере омусульманился и, подразделившись внутри самого себя на несколько орденов, сделался по наружности как бы сектой ислама.

Однако же, невзирая на это, суфизм и до сего времени, по существу, все еще во многом отличается от ислама в его чистом, ортодоксальном виде. Суфи (дервиш) прошлого времени громогласно отрицал необходимость для себя таких установлений ислама, как намаз (уставная молитва), поклонение меккским святыням, пост и т. п. Нынешний суфи не решается уже на это, но, тем не менее, говорит, что, совершая намаз лишь как требуемый религией, в зикре, в мистической молитве суфиста, он находит то, чего не дает и не может дать намаз: религиозный экстаз и общение души молящегося с божеством.

Несмотря на значительность уступок, сделанных исламу, либеральный суфизм долгое время сохранял за собой роль не только замаскированного противовеса, но иногда даже и явной оппозиции схоластической сущности, деревянной неподвижности и излишней суровости многих доктрин ортодоксального ислама, одновременно с чем ишаны (или пиры), носители и распространители в народной массе учения суфистов, в зависимости от степени либеральности каждого из них естественным образом тоже становились в положение оппонентов клики книжников ортодоксального направления.

В старое время таких ишанов было очень много; но, по-видимому, ни об одном из представителей этого направления народная память не сохранила до сих пор таких ярких воспоминаний, как о Машрабе, ученике знаменитого в свое время наманганского ишана Муллы Базара.

Машраб, имя которого поныне известно в Кашгаре, в Фергане, в Ташкенте, в Самарканде и в Бухаре, в течение всей своей жизни был бичом книжников, которых он жестоко казнил и речами и звучными стихами, впоследствии собранными в сборник под названием «Мабда-и-нур»[530], за их недомыслие, буквоедство, любостяжание и всестороннее фарисейство.

Каждый ишан, прежде чем сделаться таковым, проходил (и ныне проходит) под руководством добровольно избранного им пира (ишана) положенный по уставу того или другого ордена искус, послушничество, непременным условием которого, помимо общесуфистского стремления к достижению возможной степени нравственной чистоты, является также безусловное подчинение воли послушника (мюрида) воле наставника (пира). По прохождении всех степеней послушничества, попутно с изучением теории суфизма, достойнейшие мюриды получали (и получают) от своих наставников иршады, преемственные грамоты, снабжающие бывших мюридов правом самим сделаться пирами, наставниками доброхотных мюридов.

Выше было уже замечено, что одной из главнейших принадлежностей суфизма всегда был аскетизм. Суфи должен развивать в себе терпение, уменье бороться со всеми присущими ему страстями, умеренность в пище и питье, уменье довольствоваться тем, что имеется, уменье не только покоряться воле Божией, но даже и радоваться всему, ниспосылаемому небом, не исключая всевозможных несчастий.

Тем, кто в состоянии достигнуть такой высокой степени нравственного совершенства, рекомендуется факр, добровольная бедность, добровольное отречение от обладания каким-либо имуществом.

Но так как истинный, неподдельный аскетизм никогда не был и не может быть посильным для среднего, заурядного человека, а вместе с тем принадлежность к ордену и желание быть не хуже других, в свою очередь, не могли не порождать у суфиев желания если не быть, то по крайней мере казаться аскетами, то поэтому и здесь, как и в сфере ортодоксального ислама, в конце концов в результате получились ханжество, притворство и лицемерие.

Особенно крупные последствия это имело в отношении факра, обета добровольной бедности.

На этом поприще, как и в других сферах суфистского аскетизма, в свое время было много совершенно искренних подвижников, перед которыми благоговела толпа, ибо, отказавшись от обладания каким бы то ни было имуществом, они по необходимости должны были существовать подаяниями, количества которых, в зависимости от популярности того или другого подвижника, доходили иногда до колоссальных размеров, причем искренние подвижники тратили все накоплявшиеся таким образом богатства на дела благотворительности.

Но наряду с относительно небольшим числом искренних было немало, а с течением времени становилось все больше и больше, неискренних, которые постепенно стали обращать все большую и большую часть благих даяний в свою личную собственность, превращая, таким образом, обет добровольной бедности в способ наживы на счет добродушно-доверчивых мюридов.

Наряду с этими стяжателями на глазах толпы проделывалось и многое другое. Достаточно сказать, что в конце концов среди ишанов появились даже и такие (в одном из городов Ферганы), которые сделали своей профессией не имеющее ничего общего с основами суфизма отчитывание неплодных женщин, из которых ни одна сколько-нибудь приглядная не уходила от такого ишана, не изменив своему мужу.

Народ все это частью видел, а частью знал; а потому постепенно, параллельно падению достоинства и нравственности большинства ишанов, падали доверие и уважение народной массы к значительной части этих по-своему либеральных наставников и руководителей народа в сфере интимнейших уголков его духовно-нравственной жизни, руководителей, предшественники которых в свое время были вернейшим прибежищем для всего того люда, которого душили вериги, налагавшиеся на него книжниками-ортодоксами, который в (относительно) гуманных, либеральных речах и проповедях пиров былого времени находил бальзам, врачевавший духовные раны, наносившиеся ему плетями уставного мусульманского изуверства.

Это постепенное, но чуть не поголовное падение ишанов было тяжкой, невозместимой потерей для духовной жизни народа, ибо, лишаясь бальзама, он лишался вместе с тем и единственной сколько-нибудь здоровой духовной пищи, которую при посредстве ишанов он находил до того времени в уголках духовной темницы, созданной для него руками ортодоксального книжничества, которое, в свою очередь, отнюдь не могло удовлетворить спросы и потребности народного ума и народной души.

Изверившись в гражданской власти, умевшей только давить и обирать народ и не умевшей создать сколько-нибудь сносные формы государственной и общественной жизни, тяготясь веригами, налагавшимися кликой книжников на все сколько-нибудь значительные явления общественной и частной жизни, местное общество, или по крайней мере та часть его, которая искала мирного убежища для своей души, начинала извериваться, а частью уже изверилась и в этом убежище, в полезности духовного общения с ишанами.

Естественным последствием такого положения вещей явилась, ко времени нашего прихода сюда, значительная расшатанность всего старого уклада, расшатанность не столько внешней облицовки этого уклада, сколько всего того, что должно было считаться и считалось основными его устоями.

А это, в свою очередь, не могло не отразиться на семейном быте, где, по существу, происходило то же, что и в окружавших его внешних, общественных сферах, ибо все то тлетворное, что фигурировало на арене общественной жизни, проникало оттуда и в семью, которая и в мусульманском обществе, несмотря на некоторую долю замкнутости женщины, во многих отношениях более кажущейся, чем действительной, далеко не совсем изолирована от более или менее тесного общения с жизнью общественной.

В семье, подобно тому, как и в общественной жизни, на улице, на базаре, в стенах школы, на разного рода сборищах, на всем лежали оковы устава, старавшегося не пускать живую мысль и живое чувство за очерченный и заколдованный им круг.

Каждый член семьи, начиная с 7-8-летнего возраста, обязывался жить, т. е. действовать, мыслить и чувствовать, по уставу, строго воздерживаясь от всего того, что не было освящено или допущено этим кодексом. Большинство в тайниках своей души не удовлетворялось действительностью: те, которым надлежало покоряться, тяготились тяжкой для них нравственной, а частью даже и физической обузой уставных вериг семейной этики; те, кто по уставу имел право властвовать, наоборот, роптали на житейскую действительность, видимо, тяготившуюся уставом и всячески старавшуюся вырваться из его оков.

При беглом взгляде на семью она казалась очень патриархальной: дети казались любящими и уважающими своих родителей; родители казались очень заботливыми в отношении детей; супруги казались живущими в добром согласии.

Но все это казалось только, ибо в громадном большинстве случаев в действительности все это было только наружным, показным; все это проделывалось для того только, чтобы внешним соблюдением требований устава, отнявшего у человека право на свободу мысли и чувства, прикрыть фактическое неисполнение многих претивших душе или даже совсем-таки невыполнимых требований.

Все это, подобно тому, как и в других сферах туземной жизни, внесло в семью, в сферу интимных соотношений между ее членами, значительную долю неискренности, холодности и даже отчужденности; все это в конце концов привело к крайней слабости тех нравственных уз, которые при несколько иных условиях могут значительно более прочно цементировать семейный конгломерат.

Обязывая детей быть покорными и почтительными к родителям, быть благодарными им и делать им добро, Коран в то же

время, желая сосредоточить все внимание мусульманина только на Боге и на обязанностях в отношении его, желая ради этого удержать верующего от привязанности ко всему вообще мирскому, житейскому, не исключая семьи, старается удержать мусульманина от любви к детям, устанавливая отношения к ним, как к имуществу, отвлекающему от помыслов о Боге.

«Знайте, что ваши имущества, ваши дети только искушение…» (Коран. Гл. 8. Ст. 28. Здесь и ниже выделено Наливкиным. – Примеч. сост.) «Верующие! Из ваших супруг, из ваших детей есть враги вам, потому остерегайтесь их… Имущество наше, дети наши только искушение вам…» (Коран. Гл. 64. Ст. 14–15). «Богатство и дети – украшение этой дольней жизни; но то, что постоянно, – добрые дела, пред Господом твоим, есть лучшее по отношению… к тому, чего чают» (Коран. Гл. 18. Ст. 44). «Обольстительны для людей страстная привязанность к женщинам, к сынам, к полновесным талантам золота и серебра, к отличным коням, к стадам скота, к полям; но это наслаждение только в здешней жизни; прекраснее же жилище у Бога» (Коран. Гл. 3. Ст. 12).

Правда, что такого рода отношения к детям, устанавливаемые Кораном, но малосвойственные среднему, обыденному человеку, относительно слабо привились в народной массе, ибо с ними успешно конкурировала созданная суфистами, под несомненным влиянием буддизма и христианства, духовно-нравственная литература, старавшаяся влить в общественную и частную жизнь между прочим и широкий поток гуманитарных идей, ратовавшая за братские, любовные отношения не только между членами семьи, но и между людьми вообще, проповедовавшая кротость, ласковость, великодушие, сострадание и всепрощение.

Тем не менее многие из провозглашенных Кораном доктрин отнюдь не способствовали установлению прочных семейных уз, чему не мог способствовать и мусульманский брачный статут, допустивший и освятивший многоженство, вносящее много диссонансов в семейную жизнь, которая и вне этого неблагоприятного для нее условия у всего вообще человечества достигает степени достаточной гармоничности лишь при особо благоприятных условиях.

Таким образом, ортодоксальный ислам и суфизм и в отношении семейной жизни оказались идущими далеко не рука об руку; это были две силы, действовавшие под очень тупым углом; а их коротенькая равнодействующая, в смысле соотношений между детьми и родителями, равнодействующая, слагавшаяся, конечно, не без влияния и обычных свойств общечеловеческои натуры, выразилась в конце концов в соотношениях, почти диаметрально противоположных тому, чего добивался Коран: в громадном большинстве случаев наибольшая привязанность наблюдалась у родителей к детям, а не у детей к родителям, что нашло себе выражение и в народной поговорке: «Сердце (сердечная привязанность) родителей – в детях; сердце детеи (ищущих свободы) – в поле».

При этом в большинстве случаев у детеи, даже взрослых, наиболее сердечные отношения наблюдались (и наблюдаются) в отношении матери, а не отца.

Помимо чисто физиологических причин это объясняется еще и тем, что отношения к матери всегда были более просты и естественны, всегда менее подрывались тои уставной официальностью, которая в большинстве туземных семеи является отличительнои чертои отношении сына и дочери к их отцу.

Кроме того, мать (как жена) и ее дети всегда находились под одним и тем же гнетом главы семьи, мужа и отца, что также служило однои из причин их солидарности.

Эпоха наших завоеваний

Наше поступательное движение из Оренбурга и Омска в недра Средней Азии, продолжавшееся в течение нескольких десятков лет, сначала очень медленное и вялое, а затем, в особенности после снабжения деиствовавших здесь наших воиск скорострельным оружием, постепенно получившее все более и более энергичныи и победоносный характер, до конца всего периода этих завоевании носило на себе отпечаток чего-то стихииного, фатального.

Нас влекла сюда та «неведомая сила», которую, быть может, уместно было бы назвать роком, неисповедимои историческои судьбои, ибо мы шли и пришли сюда случаино, без зрело обдуманного плана, без сколько-нибудь разработаннои программы наших дальнеиших деиствии, без предварительного ознакомления с географиеи страны, с языком и бытом туземного населения, настроенного по отношению к нам безусловно враждебно, как к завоевателям и неверным, какими мусульмане считают всех, не признающих Мухаммада последним и главнейшим пророком, а провозглашенного им учения – божественным откровением[531].

Насколько мы (понимая это «мы» в самом широком значении) были невежественны по части местной географии, явствует из нижеследующих фактов.

Достоверно известно, что когда покойному К.П. Кауфману[532]с большим трудом удалось наконец испросить согласие Императора Александра II на осуществление Хивинского похода, Горчаков убедительно просил Константина Петровича, по дороге в Хиву ни в каком случае не трогать Кашгара, дабы не создать этим осложнений с Китаем и с Англией.

Неизбежность похода в Хиву предвиделась еще года за три. Поэтому офицерами Генерального штаба производились рекогносцировки Кызылкумской степи, которой нельзя было бы миновать туркестанскому отряду. Однако же когда наш отряд отправился в поход, то вторую половину пути, начиная от колодцев Арыстан-бел, он шел ощупью, по совершенно неосвещенной местности, и не погиб между Адам-Кырылганом и Амударьей потому только, что в отряде случайно оказалось несколько джигитов-киргизов[533], тоже случайно бывавших раньше когда-то в этих местностях и вспомнивших о существовании колодцев Алты-Кудук, находившихся несколько в стороне от дороги и спасших нас от верной почти гибели в мае 1873 года.

Столь же непростительно невежественными мы оказались и в отношении культурной Ферганы, невзирая на то, что с ней в течение нескольких лет мы вели уже постоянные официальные и торговые сношения, а потому имелась полная возможность обладать удовлетворительными маршрутными и другими географическими сведениями. В 1876 году, во время Кокандского похода, наши сведения об этой стране оказались такими же скудными, как и о Кызылкумской степи во время Хивинского похода; мы обладали сколько-нибудь удовлетворительными сведениями лишь о большой дороге между Ходжентом и Кокандом. Когда наш отряд двигался от Маргелана к Намангану, то по сведениям, имевшимся у офицеров Генерального штаба, предстоял, между Маргеланом и Сырдарьей, двухдневный переход по степи без воды. Больших трудов и хлопот стоило снабдить отряд двухдневным запасом воды, которая потом оказалась совсем ненужной, ибо без воды пришлось пройти лишь немного более 20 верст между Язъяваном[534] и Дарьей.

Кроме того, последствием нашего совершенного незнакомства с тем, что представлял собой Андижан, было весьма бесславное отступление нашего отряда от этого города, названное в официальных документах «обратным наступлением на Наманган».

Однако же наш громадный общий военный успех в Средней Азии и страх, нагнанный на местное население нашим оружием, были так велики, что загипнотизированные туземцы не видели ничего, кроме относительно, условно победоносного вступления наших войск в их города и селения, а на самих нас, на выносливую и покладистую русскую душу, все эти и длинный ряд подобных им шероховатостей производили впечатление мелочей, о которых полезнее даже и умалчивать, дабы не вносить диссонанса в общую гармонию горделивого ликования торжествующих русских дружин и их маститых вождей.

Когда наши войска приближались к Чимкенту и Ташкенту, среди здешних туземцев ходили, как им казалось тогда – вполне достоверные, слухи о том, что русские не похожи на обыкновенных людей; что у них лишь по одному глазу, помещающемуся посередине лба; что у них такие же хвосты, как у собак; что они необычайно свирепы, кровожадны и употребляют в пищу человеческое мясо.

Когда Чимкент и Ташкент были заняты нашими войсками, здешние сарты имели случай убедиться в ложности распускавшихся среди них досужими людьми слухов о русских, и даже более – вскоре же они увидели, что русские не только не свирепый, а, наоборот, в некоторых отношениях весьма добродушный народ и притом, в лице своих патрициев, настолько тароватый [535], что бедному человеку около него можно зашибить копейку гораздо легче, чем около своих прижимистых сородичей.

Но эти более достоверные сведения о нас долгое время распространялись в народной массе очень слабо и главным образом лишь среди того немногочисленного люда, который так или иначе приходил в непосредственное соприкосновение с нами. Все остальное долгое еще время дичилось и сторонилось нас, относясь к нам постольку же с недоверием, поскольку и с отвращением, как к неверным, к многобожникам[536].

Когда наш отряд двинулся в 1875 году в Фергану, невзирая на наличность там большого числа туземцев, видавших уже и даже лично знавших многих русских, народ и там ждал одноглазых и хвостатых людоедов, а потому многие жители больших селений и городов при нашем приближении бежали, но вследствие отмеченной выше их малой подвижности они бежали по большей части очень недалеко, верст за 5, за 10, причем для многих даже взрослых это была первая далекая поездка за пределы своего города или селения.

Так как эпизоды вроде избиения в Гур-Тюбе безоружных жителей, женщин и детей[537] были явлением не особенно частым а потому сведения об этого рода похождениях не могли иметь особенно широкого географического распространения, то поэтому мнения о нас, например, ферганских сартов на первое время были весьма различными; каждый судил о русских только по тому, что случайно видел или слышал: одни продолжали отстаивать наличность хвостов, маскируемых одеждой; другие, категорически отрицая это, находили, что при такой военной силе русские могли бы всех перерезать, но не перерезали; следовательно, они милостивее бухарцев, которые приходили при Мадали-хане и жестоко резали; хотя, конечно, с другой стороны, быть может, это произошло и не от добродушия, а от глупости, которой Милостивый поражает неверных; третьи говорили, что хотя русские побили народа и меньше, чем бухарцы, но сравнивать их с последними все же не годится, грешно, ибо бухарцы – мусульмане, а русские – кяфиры, неверные; четвертые возмущались крайней невоспитанностью русских начальников разных рангов, которые слишком часто воспламеняются гневом, иногда по совсем пустячным поводам, а воспламенившись, ведут себя до крайности неприлично, не только кричат и жестикулируют руками, но даже и топают ногами, чего, как известно, не позволит себе ни один сколько-нибудь воспитанный мусульманин; пятые, не заходя так далеко, утверждали только, что все русские издают какой-то неприятный рыбный запах.

Несомненно, однако же, что большая часть, по существу, весьма не воинственного, миролюбивого и относительно добродушного туземного оседлого населения, быстро научившись различать среди вторгнувшихся в страну завоевателей плебеев и патрициев, на первых же порах вполне сознательно отдавала справедливость относительным добродушию и гуманности представителей высших классов, у которых даже и в течение героической, завоевательной эпохи часто находила защиту от разного рода насилий, производившихся нижними чинами наших войск.

Вместе с тем эти относительные добродушие и гуманность некоторых наших представителей и тогда уже понимались населением лишь условно и только в мирное время, ибо русские солдаты так беспощадно стреляли и кололи штыками, что соперничать с ними, в особенности после того, как их вооружили скорострельными винтовками, не представлялось возможным.

Таким образом, после занятия Чимкента, Ташкента, Ходжен-та, Ура-Тюбе, Джизака и Самарканда слово «русский» вселяло тот «спасительный» страх, который впоследствии долгое время обеспечивал нам относительное спокойствие и внутри края, и на его границах. Этот страх был так велик, что долгое время не только мужчины, но даже русские женщины безбоязненно ездили по вновь завоеванному краю в одиночку на сартовских арбах, останавливаясь на ночлеги иногда в очень глухих сартовских кишлаках (селениях), причем почти не было случаев не только каких-либо насилий, но даже и мало-мальских обид или притеснений.

Справедливость требует сказать, что с чувством этого «спасительного» страха туземное население относилось тогда не к одной только нашей военной силе, но и к нашей административной власти, водворявшейся здесь вслед за тем, как смолкали последние выстрелы.

Наш тогдашний уездный начальник (не говоря уже о военном губернаторе), строевой офицер, случайно и то лишь по необходимости превратившийся в администратора, снабженный тогда относительно широкими полномочиями, в глазах народа всецело являл собой прямого заместителя бека или хакима ханских времен, окруженного в народном представлении ореолом больших авторитета и власти.

И этот ореол в течение нескольких лет тоже служил нам верную службу: население, веками привыкшее или, вернее, ханским правительством приученное если не уважать одну лишь грубую силу, то по крайней мере легко ей подчиняться, боялось уездного начальника, а потому на первое время последний не знал ни неисполнения его приказаний чинами туземной администрации, ни недоимок, несмотря на то, что тогдашнее материальное благосостояние народа отнюдь не было выше теперешнего, а количество денежных знаков, обращавшихся среди населения, было, безусловно, меньше, чем теперь.

Такие соотношения между народом и русской администрацией в значительной мере поддерживались еще и тем, что большая часть наших уездных начальников того времени старались окружать себя возможно большей помпой; так, например, поездки по вверенным им районам они совершали в сопровождении громадной и совершенно ненужной свиты. Такое направление поощрялось высшей местной властью, воображавшей и утверждавшей, зачастуо с весьма небескорыстными целями (в смысле получения сумм на так называемую представительность), что престиж русской власти в крае может держаться только на внешнем блеске, на помпе, что, как увидим ниже, было заблуждением и дало много отрицательных результатов.

Таких заблуждений и ошибок, в особенности на первое время, было много, а являлись они прежде всего в результате взаимного непонимания русских и сартов, ибо мы не знали их, а они не знали нас; мы, вследствие нашей обычной инертности и малой культурности, долгое время не хотели отнестись к туземному миру как к интересному объекту изучения и пытались в своих канцеляриях решить административное уравнение с тысячью неизвестных; сарты, за исключением туземной администрации и той части торговцев, которая непрестанно соприкасалась с нами, сторонились нас и тоже мало интересовались нами, так как долгое время жили надеждой на то, что мы, подобно прежним местным завоевателям, натешившись своими военными успехами, рано или поздно уйдем восвояси.

Мы не знали туземного языка и не хотели ему учиться, довольствуясь услугами никуда негодных, невежественных и вороватых переводчиков, по большей части татар и оренбургских или сибирских киргизов, не знакомых с местными наречиями, в значительной мере разнящимися от языков татарского и киргизского.

Невежественность этих посредников, тоже не находивших нужным знакомиться с местными наречиями, была такова, что волостные управители и казии, получая бумаги, написанные этими переводчиками, весьма часто не были в состоянии понять что-либо из написанного, причем было несколько случаев, когда наш (русский) суд впадал в грубые ошибки, осуждая безусловно невинных людей благодаря только невежеству тех толмачей, услугами которых приходилось пользоваться.

Вместе с тем вследствие нашего поголовного незнания туземных наречий никакого контроля над переводчиками не было и не могло быть. Переводчик излагал дело так, как ему нравилось или требовалось, и народ вскоре же убедился в том, что тыльмач всесилен, ибо во многих случаях решение того или другого дела зависит от того, что и как скажет этот тыльмач. Давно привыкший к продажности ханской администрации, туземец в самом непродолжительном времени убедился в неменьшей продажности и переводчиков, состоявших при наших должностных лицах и учреждениях, и стал их подкупать. Многие переводчики, часто не гнушавшиеся исполнением очень некрасивых поручений своих патронов, а потому сумевшие занять положение нужных людей, сумели составить себе целые состояния.

За этими «нужными» и для нас, и для туземцев людьми вскоре установилась столь некрасивая репутация, что звание переводчика, совмещавшее в себе представления о невежестве, пролазничестве и продажности, сделалось почти позорным, и потом, много времени спустя, сколько-нибудь приличные люди старательно уклонялись не только от занятия этих должностей, сопряженного с необходимостью именоваться переводчиком, но даже и от временного, случайного исполнения переводческих обязанностей.

Удовлетворяясь услугами безусловно негодных переводчиков и долгое время не признавая полезности и желательности нашего личного ознакомления с туземным языком, мы столь же индифферентно относились и к изучению окружавшей нас туземной жизни, где все почти было нам и неизвестно и непонятно. Поэтому мы очень охотно удовлетворялись готовыми формулами, услужливо преподносившимися самозваными знатоками туземного мира, не знавшими ни языка, ни религии, ни быта, ни истории туземца и видавшими последнего лишь из окон своих квартир или канцелярий.

Если у туземца все сведения о нас долгое время не шли дальше уверенности в том, что от всех русских пахнет рыбой, то и мы в свою очередь тоже долгое время не шли далее воспринимавшихся от самозваных знатоков нелепых и зачастую противоречивых восклицаний, вроде того, что «Все сарты фанатики!», «Сарты весьма добродушны и гостеприимны!», «Сарты невероятно скупы и алчны!» «Сарты прекрасные садовники и конюхи!», «Сарты не имеют никакого понятия об агрономии и животноводстве!», «Сарты чрезвычайно развращенный народ!», «До нашего прихода сюда сарты не знали ни пьянства, ни проституции!»

Изо дня в день повторяя этот и подобный ему вздор, мы постепенно привыкали к нему, привыкали думать, что все-таки кое-что знаем и смыслим, привыкали гнать от себя мысль о необходимости более солидных отношений к делу, и чем дальше, тем все больше и больше запутывались в хаосе, возникшем на почве наших собственных невежества, малой культурности и самомнения.

Таковы были, в общих чертах, наши отношения к туземному миру.

Почти такими же были и те отношения, которые на первое время установились у туземцев к нам.

С нами соприкасались, нас изучали (и, конечно, с одними лишь чисто практическими целями) чины туземной администрации, никогда не являвшие собой сливок туземного общества, относительно мелкие торговцы, торгаши, гнавшиеся за скорой и легкой наживой около русских, у которых, как это казалось туземцам на первое время, денег куры не клюют, мастеровые и чернорабочие, бывшие на первых порах такого же мнения о нашем, чуть не поголовном, якобы, богатстве. Очень экономные и даже прижимистые в своей частной жизни, привыкшие считать свои личные расходы на чеки (гроши), туземцы не могли, конечно, на первое время, пока не присмотрелись поближе, не удивляться тому, что, например, русский офицер, даже в маленьких чинах, охотно платил 20 к. уличному мальчишке, сартенку, за то, что тот держал или водил его верховую лошадь у крыльца дома или на базаре в течение каких-нибудь 15–20 минут.

Впоследствии, когда мнимые богачи начали усиленно делать займы у тех же туземцев, причем не всегда аккуратно уплачивали эти долги, мнение о нашем богатстве, как и вообще мнение о нас, значительно изменилось; но на первое время каждый русский представлялся туземцу с двумя большими карманами: один всегда туго набит деньгами, а в другом – всегда заряженный револьвер.

Итак, вокруг нас группировались, нас окружали, изучали нас и интересовались нами главным образом лишь туземная администрация и торгаши, сомнительные элементы туземного общества, которые жадно и настойчиво тянули руки к власти и к деньгам, к тому, перед чем туземец средней руки, не поднявшийся выше уровня толпы, привык преклоняться в течение длинного ряда предшествовавших веков, когда властная рука ежечасно попирала и божеские и человеческие законы, а деньги, отворяя любую дверь, успешно конкурировали с властью, зачастую сводя ее на нет.

Все остальные – туземная интеллигенция, которую выше мы позволяли себе назвать «книжниками», наиболее солидная часть торгового класса и наибольшая часть земледельческого, льстя себя надеждой, что мы скоро уйдем отсюда восвояси, отнюдь не интересовались нами и не только не думали о сближении с завоевателями, но, наоборот, упорно сторонилась нас, причем многие представители этого большинства, с нескрываемым презрением относясь к меньшинству, юлившему около русских, гордились тем, что их ноги не ступали на территорию русских городов, а языки не осквернялись произнесением слов языка неверных.

Таким образом, вслед за нашим приходом в край между нами, или, вернее, между нашим местным правящим классом, и народом образовалась тесно сомкнувшаяся вокруг нас и разобщившая нас от народа и народной жизни стена, составившаяся из туземной администрации, торгашей и переводчиков. Народ сносился с нами через эту непроницаемую для него стену, а мы видели глазами, слушали ушами и, к стыду нашему, думали лукавым и хищным умом этой живой стены, постепенно утолщая ее разными способами.

В течение эпохи наших завоеваний генералы, штаб– и обер-офицеры действовавших здесь наших воинских частей превращались в местных администраторов лишь в силу настоятельной необходимости, за неимением другого контингента для замещения административных должностей, причем в их распоряжении не было ни необходимых знаний, ни сотрудников, знакомых с языком, с бытом и с историей туземного населения, жизнь которого во многих отношениях являет собой совсем особый, оригинальный нам мир.

Вместе с тем на каждом шагу возникали весьма важные вопросы, разрешить которые, за необладанием необходимыми для того знаниями, не мог никто из тогдашних русских туркестанцев. Вместо того чтобы немедленно же приступить к возможно широкому и тщательному изучению вновь завоеванной окраины, стали обращаться за советами и указаниями к тем из туземцев, которые, произведя благоприятное внешнее впечатление на то или другое начальствующее лицо, проявляли видимую готовность служить этому лицу, разумеется, преследуя при этом лишь свои личные цели и выгоды, главным же образом стремясь захватить в свои руки влияние на народ, подавляя последний представлением о их действительной или кажущейся близости к высшей местной русской власти, а следовательно, и о их могуществе, чему в значительной мере способствовала та чрезмерная, имевшая столь же некрасивую, сколь и нелегальную подкладку, щедрость, с которой даже за самые сомнительные заслуги раздавались награды в виде почетных халатов, медалей и даже орденов[538].

В течение первых десяти лет после завоевания Ташкента мы успели своими руками создать многочисленную клику так называемых «влиятельных» или «почетных» туземцев, клику бюрократической (среди туземной администрации) и финансовой (главным образом среди подрядчиков) вновь испеченной аристократии, недавней шушеры, включительно до мелких лавочников, арбакешей (извозчиков) и конюхов, одетых в почетные халаты и увешанных медалями.

Мы своими руками неустанно утолщали эту живую стену, уже стоявшую между нами и народной жизнью; мы искусственно плодили клику мошенников, нагло обворовывавших народ и столь же нагло обманывавших нашу подслеповатую, глухую, немую и не совсем чистую на руку администрацию, мошенников, ловко отводивших глаза этой администрации от всего того, что ей следовало бы видеть и знать.

Все сколько-нибудь благомыслящие и сторонившиеся нас туземцы покачивали головами, удивляясь слепоте «неверных» и их неумению или нежеланию отличать белое от черного; а мы упорно продолжали свое, ибо это нам нравилось, а для многих из нас было даже и выгодно.

Не зная народа, смотря на него глазами окружавшей нас живой и лживой стены, повторяя стереотипы, сочиненные нашими самозванными знатоками туземной жизни и заставляя себя верить в то, что нам нравилось, что тешило наши невысокие инстинкты, мы старались уверить и себя и других в том, что здесь, в Средней Азии, где мы обязаны «высоко держать знамя русского дела и русских интересов», в глазах «полудиких азиатов» наш престиж нельзя поддержать, не окружив себя, представителей русской власти, хотя бы частью той помпы, которой были окружены наши предместники ханских времен и необходимой деталью которой является антураж, а лучшим материалом для последнего могут служить почетные туземцы, одетые в нарядные халаты с медалями.

Это с одной стороны.

С другой стороны, среди той туземной мрази, которая льнула к нам и всеми, иногда самыми непозволительными, способами, до сводничества и ссуживания деньгами, нагло выхваченными из народного кармана включительно, выслуживалась перед нами, среди этих подонков туземного общества, чем дальше, находилось все большее и большее число негодяев, у которых многие из нас были в долгу.

Время от времени необходимо было уплачивать хоть части этих греховных долгов, дабы не лишиться желанных услуг, причем простейшим способом такой расплаты оказалось включение этих и подобных им кредиторов в списки, ежегодно представлявшиеся уездными начальниками губернаторам, а губернаторами – генерал-губернатору, у которого испрашивали награждения халатами, медалями и орденами почетных, влиятельных и полезных для русского дела туземцев.

Народ видел и знал все это и, конечно, не мог одобрительно относиться к подобного рода явлениям.

Тем не менее по причинам, о которых будет упомянуто в дальнейшем изложении, симпатии к нам значительной части туземного населения долгое время заметно возрастали, одновременно с чем замечалась также и быстрая перемена в сфере взаимных отношений между местными общественно-политическими фракциями, раньше отличавшимися, как об этом было уже упомянуто выше, хроническим антагонизмом, время от времени обострявшимся под влиянием общего государственного неблагоустройства, случайных смут и усобиц, а иногда даже и натравливания одних на других, производившегося с разными целями теми, в чьих руках была власть, что имело место, например, в Фергане в правление Худояр-хана в отношении сартов и кипчаков.

Вторжение в страну завоевателей заставило временно забыть эти старые племенные, политические и экономические счеты, а особенности постепенно устанавливавшегося нового строя местной жизни под ферулой[539] русского закона и русской власти, пред лицом которых сарты, киргизы, кипчаки и др. являлись в большей или меньшей мере равноправными объектами предержания, упразднив ту почву, на которой возрос этот антагонизм былого времени, исключали вместе с тем и причины его возрождения.

Таким образом, завоевание нами Туркестанского края в среде туземного мусульманского населения прежде всего сказалось в ослаблении прежнего антагонизма между местными общественно-политическими фракциями, в примирении их между собою, в крупном шаге к объединению всего местного мусульманского населения под влиянием иноземного владычества.

Но кроме этого основного импульса, кроме, так сказать, общей политической беды, тому же объединению местных мусульман, вслед за завоеванием края и его умиротворением, большую службу сослужили и многие частные последствия этого умиротворения. Так, например, многие из торговцев-сартов, раньше не решавшихся оперировать в киргизской степи, где в ханские времена не только их имущество, но даже и самая жизнь были далеко не гарантированы от всевозможных случайностей, с водворением в крае русской власти и относительного порядка начали безбоязненно и все в большем и большем числе проникать в эту степь, завязывая широкие знакомства среди киргизского населения и постепенно расширяя здесь круг своей торговой деятельности.

Вслед за торговцами и часто под их покровительством в ту же умиротворенную киргизскую степь стали все в большем и большем числе пробираться сарты-книжники в роли насадителей мусульманского благочестия. Они являлись сюда главным образом в качестве имамов (настоятелей) мечетей, школьных учителей и продавцов книг, причем многие из них, будучи мюридами (послушниками, учениками) наиболее популярных ишанов, являлись также и предтечами сих последних, рекламируя среди киргизов ученость и благочестие своих патронов и подготовляя таким образом больший или меньший успех в деле вербования новых мюридов среди киргизов при последующих личных посещениях степи самими ишанами, которые впоследствии, пользуясь удобствами, возникшими на почве водворения здесь русской власти, прежде всего гарантировавшей относительную неприкосновенность личности и принадлежащего ей имущества, стали обращать все большее и большее внимание на неофитов-кочевников, ибо усердие последних, выражавшееся в щедрых подарках деньгами, скотом и даже девушками, делавшимися женами зачастую престарелых ишанов, было неизмеримо больше усердия сартов, давно уже начавших извериваться в учености, мудрости, бескорыстии и благочестии своих духовных наставников.

На почве этих и подобных им новых соотношений в сферах торговой, промышленной и духовной жизни начал постепенно таять прежний антагонизм, разобщавший местные фракции. Этот антагонизм постепенно, но относительно довольно быстро начал уступать место обратному явлению, возникновению материальных и нравственных уз (напр., при посредстве браков), легших в основании постепенного духовного объединения всего вообще туземного мусульманского населения.

Тем временем смолкли последние, в течение многих лет неумолкавшие выстрелы, и были написаны и подписаны последние, по обыкновению напыщенные и раздутые, реляции о наших «победах» в Фергане[540].

Одновременно с покорением последней для коренных областей вновь завоеванного края прекратился героический, завоевательный период. Настал период гражданский, за время которого во всем вообще быте туземного населения произошло много крупных перемен и в материальном и в интеллектуальном отношениях.

Переходя далее к рассмотрению пережитой населением интеллектуальной эволюции, для удобства исследования и изложения мы подразделим эту почти тридцатилетнюю эпоху на два периода – первый и второй.

Первый период интеллектуальной эволюции

Попутно с водворением во вновь завоеванном крае русской власти здесь постепенно, одно за другим, начали возникать учреждения наших различных гражданских ведомств, функционирование и житейская практика которых, во-первых, знакомили туземцев с основами и особенностями наших гражданственности и культуры, а во-вторых, прямо или косвенно влияли и на многие стороны их собственной жизни, что в конце концов заставило их отказаться от надежды на наш добровольный уход из края и помириться с мыслью о неизбежности если не сближения с нами, то, во всяком случае, совместной жизни под туркестанским небом.

Наименьшее впечатление, по-видимому, произвело на туземцев устройство нашего административно-полицейского (или как раньше называли – военно-народного) управления, ибо, во-первых, территориальное деление областей на уезды и волости в большинстве случаев совпадало с таким же приблизительно делением ханского времени, а во-вторых, это новое административное устройство, по крайней мере на первое время, и, по существу, имело много общего с прошлым, так как главнейшие функции уездного начальника были очень близки к фукциям ханского хакима (или бека), вследствие чего туземцы преемственно стали называть и до сего времени называют уездных начальников хакимами.

Неизмеримо большее впечатление произвели на туземцев такие учреждения, как почта и телеграф, которыми, вслед за их осуществлением, начали широко и чрезвычайно доверчиво пользоваться главным образом торговцы.

Туземцы в буквальном смысле слова восторгались той абсолютной быстротой, с которой оказывалось возможным посылать и полуать разного рода сведения по телеграфу, и той относительной быстротой, с которой стало возможным доезжать до Оренбурга или до Троицка[541] на почтовых.

Когда телеграфные конторы открывались в городах Ферганы, занятой после двух других областей[542], местное городское население, в особенности же торговцы, были уже наслышаны об этом учреждении от своих ташкентских и ходжентских родичей и знакомых. Поэтому в первые дни существования здешних телеграфных контор они работали почти без перерыва: туземцы, несмотря на свою большую расчетливость, торопились посылать нужные и ненужные телеграммы, дабы лично, воочию убедиться в правоте доходивших до них слухов о той невероятной быстроте, с которой русские передают всевозможные сведения по своим проволокам.

С неменьшим удивлением отнеслись туземцы и к тому факту, что деньги и посылки, доверчиво сдаваемые ими совершенно неизвестному лицу, какому-то, очевидно, мелкому и бедному почтовому чиновнику, не только никогда не пропадают, но, наоборот, всегда в целости доходят по назначению в очень короткий срок.

Эти факты, к которым мы давно присмотрелись, на туземцев, выросших среди правонарушений и бесчинств ханского правительства, производили глубокое, неотразимое впечатление, заставляя их волей-неволей признать относительное совершенство нашей машины, нравственную высоту нашего закона и право значительной части русского служилого люда на полное доверие.

Эти маленькие факты из жизни таких маленьких и загнанных учреждений, как уездные почтовые и телеграфные конторы, в свое время сослужили великую службу русскому делу в крае, приучая туземное общество доверчиво относиться к тем учреждениям, которым народ вверял свои трудовые деньги и свои документы, причем попутно с этим с первых же шагов водворения здесь нашей гражданственности подготовлялся нравственный и материальный успех и других, в особенности же финансовых, учреждений, каковы казначейства, банки и проч.

Справедливость требует, однако же, отметить наряду с вышесказанным и тот факт, что, поскольку туземцы отдавали должное нашим почтовым учреждениям, являвшим собой один из первых даров или благ русской гражданственности, постольку же их невольно коробило от разного рода инцидентов на почтовых станциях, куда они являлись в качестве проезжающих, и после того, как высшее начальство многократно старалось уверить их, что отныне туземцы такие же подданные Белого Царя[543], как и природные русские.

Русский свободно доезжал на почтовых[544] от Ташкента до Оренбурга в три недели. Сарт ехал месяц, а то и полтора. Если же необходимость заставляла очень торопиться, то приходилось платить большие деньги почтовым старостам для того, чтобы находились свободные лошади.

Впоследствии сарты изыскали и иной путь спасения: сарт подыскивал себе попутчика, русского офицера или чиновника, едущего по казенной надобности, с так называемой казенной подорожной[545]. Русский вносил в это предприятие казенную подорожную, к которой иногда присовокуплял и меньшую часть де нежных путевых расходов; сарт брал на себя или все денежные расходы или большую часть их и тогда ехал быстро.

Но и этот способ не всегда оказывался удовлетворительным, ибо часто случалось, что русский тура напивался дорогой и колотил своего попутчика.

Если на почтовой станции, кроме проезжающих сартов, никого не было, староста, конечно, за должное вознаграждение, охотно ставил им самовар и оказывал обычные в этих случаях услуги. Но вот к станции подъезжает большой тарантас, из которого выходят русский тура, его жена и дети. Все они входят в комнату для проезжающих. Дама имеет усталый вид, садится на жесткий, обитый кожей диван, брезгливо смотрит на сартов и говорит что-то старосте на своем непонятном языке. Весьма снисходительный раньше, староста сразу делается очень грубым и, не дав допить чая, гонит сартов на двор, где после долгих размышлений они приходят к убеждению, что если высшее начальство старалось уверить их в равноправности с русскими как подданными Белого Царя, то, конечно, имело к тому основания, но что эта равноправность должна рассматриваться лишь как теоретическая тенденция, практическое значение которой зависит в данном случае от настроения русской дамы и почтового старосты.

И так почти во всем, почти на всех стезях общественной и служебной жизни.

И несмотря на это, сарт долгое еще время преклонялся пред совершенством нашей машины и одухотворяющего ее закона, а попадая в положения, подобные вышеописанному, старался думать, что это не более как случайности, зависящие от индивидуальной недоброкачественности тех или других лиц.

Как ни велик был нравственный успех таких учреждений, как почта, телеграф и даже наш прежний местный дореформенный суд[546], отличавшийся многими крупными недочетами, как ни велик был этот успех в смысле мирного завоевания симпатий к нам среди некоторой части населения, главным образом среди торгового класса, но апогей этого явления был достигнут несколько позже, когда введение выборного начала и реорганизация податного дела заставили громадное большинство населения, весь многочисленный земледельческий класс, открыть наконец глаза и осмотреть нас более или менее пристально и внимательно.

Введение выборного начала, при котором народные судьи (казии – у оседлых и бии – у кочевников), волостные управители и сельские (или аульные) старшины избираются самим населением и лишь утверждаются в должностях подлежащими чинами русской администрации, губернаторами и уездными начальниками, несомненно, не могло не привлечь к нам некоторой доли симпатий многочисленного сельского, земледельческого класса, ибо безличное, бесправное и всеми обиравшееся при ханском правительстве сельское население, получив такое крупное гражданское право, как право избирательное, гарантирующее ему возможность некоторого участия в делах управления, воспрянуло духом, почувствовав под собой некоторую почву, а внутри себя – некоторую долю нравственной, гражданской силы. Поэтому оно, невзирая на злобное шипенье нашей оппозиции, книжников, продолжавших упорно сторониться нас, и невзирая даже на продолжавшееся и продолжающееся обирание народа, не могло не смотреть относительно любовно на ту руку, которая дала ему это избирательное право.

Особенно же большое значение имело введение выборной системы для кочевого населения, где до того времени общественный быт держался на устоях родового начала, при котором наиболее родовитые и богатые люди держали в своих не всегда чистых руках и материальную, и юридическую жизнь народа.

Выборное начало нанесло решительный удар этому старому порядку вещей, ибо народ, имевший старые счеты с родовичами, изверившийся в их готовности служить интересам бедного люда и возлагавший надежды на свою собственную среду (что, конечно, далеко не всегда оправдывалось), в этой последней стал искать себе официальных представителей, весьма часто поступаясь при этом интересами и целостностью рода, которая при новых условиях утратила наибольшую часть своего прежнего практического значения.

Подобные этим результаты дало и введение податной реформы.

Несмотря на многие шероховатости частностей этого дела, вроде объедания и обирания землемерами сельских старшин и волостных управителей, которые восстановляли такие нарушения их личных бюджетов за счет народного кармана, народ все-таки видел в существе этой операции стремление русской власти упорядочить податное устройство, устранив из него все то, что, будучи нежелательным с точки зрения государственного фиска, во многих отношениях являлось вместе с тем стеснительным и для населения, что имело, например, место при хераджной системе, когда туземец не смел убрать с поля обмолоченный и провеянный уже хлеб, часто гноя его под дождем до тех пор, пока не явится сборщик податей, не обмерит хирман[547] и не определит той части зерна или ее стоимости, которая должна поступить в казну в качестве хераджной подати.

Это благоприятное для нас общее первоначальное впечатление, произведенное на туземное население податной реформой[548](по крайней мере в Фергане, где реформа была введена раньше, чем в двух остальных областях), в частности, усугублялось тем обстоятельством, что некоторые из уездных начальников, в качестве председателей уездных поземельно-податных комиссий стоя на страже интересов казны, вместе с тем проявили несомненную и очевидную для туземцев заботливость и об их интересах.

Наряду с большим числом стяжателей и грабителей, из которых большинство остались безнаказанными, среди представителей русской администрации было все-таки несколько таких, которых народ чтил за недюжинный ум и за еще более недюжинную душу. Народ, привыкший видеть в ханских хакимах притеснителей и грабителей, не мог не ценить тех, в ком встречал противоположные качества.

Так было, например, в Фергане с П.В. Аверьяновым, простота образа жизни и обращения, доступность, человечность, правдивость и безукоризненная честность которого так резко бросались в глаза населению, что среди последнего одно время ходили даже слухи о том, что он хасыль, т. е. достигший одной из первых степеней святости, когда человек приобретает способность являться во сне другим людям и предупреждать их о грозящей опасности.

Наличности среди администрации небольшого числа лиц этого разряда оказывалось достаточным для того, чтобы туземцы временно закрывали глаза на действия других, оставаясь при убеждении в совершенстве нашей государственной машины и в высоте нашего закона.

Следует упомянуть также и о том, что к нам, в особенности на первых порах, в разных слоях туземного населения тяготели значительное число молодежи обоих полов и все те, кому претили мелочные и малоосмысленные требования местного мусульманского домостроя.

Здесь необходимо припомнить в общих чертах то, что выше было сказано о строе духовно-нравственной жизни туземного общества накануне нашего прихода в край.

Масса людей тяготилась во многих отношениях действительно тягостными в то время условиями жизни; одних угнетали непрестанные поборы, бесчинства и самоуправство клики правительственных агентов; других возмущала наглая продажность казиев; третьи не могли без содрогания не только видеть то и дело совершавшиеся казни, но даже и слышать о них; четвертые тяготились неизбежной тогда необходимостью лицемерить в сфере показного выполнения, по существу, невыполнимых требований мусульманского домостроя, оснащенного веками установившимися местными обычаями.

Масса людей тяготилась всем этим; но мысль, прочно замкнутая в тиски шариата и совершенно разобщенная с жизнью остального мира, долгое время томилась, не находя никакого выхода из этого заколдованного круга.

Наш приход в Среднюю Азию внезапно, нежданно-негаданно для всего местного люда, внес крупные перемены в это положение, пробив широкие бреши в толстой стене, отделявшей до того времени этот полусонный, замкнутый мирок от неугомонношумного мира европейской цивилизации, причем все это отразилось главным образом на духовной, интеллектуальной жизни оседлого населения, сартов, ибо та же сфера жизни кочевников, не замкнутая в тиски шариата, находилась в относительно лучших условиях.

Водворяясь во вновь занятом крае, русская власть была поставлена в неизбежную необходимость ввести большие перемены в сфере юридической жизни туземного населения: оставив последнему так называемый народный суд, т. е. суд казиев, решающий дела по шариату у оседлого населения, и суд биев, решающий дела по адату у кочевников, русская власть должна была значительно ограничить юрисдикцию этого суда, изъяв из его ведения значительное число уголовных, а частью и гражданских дел и предоставив этому суду карать, согласно шариату и адату, лишь и те право– и закононарушения, которые наказуемы по силе нашего кодекса, и налагать лишь те роды наказаний, которые допущены русским законом.

Таким образом, оказались упраздненными кази-раисы, побиение камнями, отсечение рук, плети, все то, на чем при ханском правительстве держалось здание показной нравственности и показного благочестия, чем сдерживались порывы так называемых общественных темпераментов, что заставляло любителей женщин, вина и азартных игр тщательно скрывать свои похождения в укромных уголках, под покровом темных ночей.

Как только кази-раис с его плетью, нещадно бившей раньше туземца за пьянство, за несоблюдение поста и за непосещение мечети, оказался упраздненным, люди с темпераментом, увидев себя свободными и более ненаказуемыми, дали волю своим вожделениям.

Мужчины толпами шли в открытые нами питейные заведения. Женщины и девушки охотно шли на содержание к русским. В одном из городов Ферганы через несколько месяцев после его занятия нами дочь бывшего кази-раиса вступила в сожительство с русским чиновником. Жены уходили от мужей, а дочери – от родителей и поступали в дома терпимости, издеваясь над теми, кто еще несколько дней тому назад мог вывести их за город и побить камнями. Мечети стали пустеть. Случаи почти нескрываемых нарушений шариатных постановлений о посте стали встречаться все чаще и чаще. Многие, лишь ради соблюдения приличий за 30–40 коп. брали от наиболее услужливых и покладистых книжников риваяты, выписки из статей шариата, согласно которым недержание поста ввиду тех или других обстоятельств оказывалось законным. Значение и авторитет ишанов, а равно значение мадраса, высшей мусульманской школы, рассадника мусульманских знаний и благочестия, начинавшего тоже заметно пустеть, падали, таяли на глазах у всех.

Так праздновали свою свободу наиболее свободолюбивые туземцы, носившие при этом внутри себя тот или другой темперамент, ибо так же всегда и везде ликовал всякий раб, почуявший свободу; так же или почти так же и раньше праздновал свою свободу всякий человек, всякий народ, который умышленно и злонамеренно заставляли долгое время носить тяжкие, несвойственные ему нравственные вериги.

Ишаны, книжники, фарисеи, лицемеры разных возрастов и разных общественных положений, старики и старухи, все те, кто стоял в рядах оппозиции новому порядку вещей, кляли нас за слабость и излишнюю гуманность нашего закона, не допускающего ни побиения камнями, ни отсекания рук, ни плетей; они кляли нас за то, что мы якобы ведем народ по пути неверия и безнравственности; за то, что мы якобы прививаем народу пороки, которых он раньше не знал, причем всегда тщательно умалчивалось о том, что все эти пороки и раньше имели широкое распространение, но лишь старательно прятались по разным щелям и норам от кар, уготованных местным домостроем. Они кляли и народ за то, что он, тяготея к неверным, отступился от старины и от веры отцов; они грозили народу гневом Божиим и скорым пришествием Антихриста (даджаль). Но народ, или по крайней мере значительная часть его, ради приличия делая сокрушенный вид и столь же сокрушенно вздыхая, внутренне хихикали при упоминании об Антихристе, а все те, кто праздновал свою свободу, не успев еще вдоволь натешиться ею, бежали от этой злобной воркотни и от всего того, что напоминало ненавистные тиски книжнического, показного благочестия.

Попутно с этим и в материальном быту большей части туземного населения происходили крупные перемены, вызванные нашим водворением в крае и вместе с тем прямо или косвенно увеличивавшие среди туземцев число если не русофилов, то, во всяком случае, лиц, коим наше присутствие здесь приносило очевидные выгоды.

Одновременно с нашим водворением в Средней Азии и впоследствии, по мере постоянно продолжавшегося (и поныне продолжающегося) увеличения численности местного русского населения, все большее и большее число туземцев находили на рынке труда усиленный спрос на личный труд, находили новые и притом усиленно оплачивавшиеся заработки в качестве домашней прислуги, ямщиков, извозчиков, разносчиков разных продуктов, а главным образом – чернорабочих и мастеров при устройстве быстро, один за другим возникавших и постепенно ширившихся русских городов, причем чернорабочий, получавший до нашего прихода сюда от 10 до 15 коп. в день, стал получать от 20 до 25 коп.[549], плотник и штукатур с 30–40 коп. перешли на 60 и даже 80 к., а работник (слуга), получавший до того времени у состоятельного сарта 19 руб. (10 тиллей) в год с очень скудными пищей и одеждой, нанимаясь в услужение к русским, стал получать, тоже при готовой, но более обильной пище, от 4 до 7 руб. в месяц.

Появление в крае нескольких десятков тысяч русских войск, чиновников и торговцев, ничего материально не производивших, а вместе с тем привыкших к удовлетворению, сравнительно с умеренными и экономными туземцами, относительно широких потребностей, а потому непрестанно предъявлявших требования на значительные количества разного рода сельскохозяйственных продуктов, живности, топлива, фуража, строительных материалов и т. п., сразу же дало сильный толчок расширению многих отраслей туземного сельского хозяйства, лесоводства, садоводства и виноградарства.

Одновременно с этим благодаря умиротворению киргизской степи значительно расширилась носившая почти исключительно меновой характер торговля между оседлым и кочевым населением края.

Сарты в удвоенных и утроенных количествах повезли в степь туземные материи, ватные одеяла, халаты, тюбетейки, обувь, ножи, сушеные фрукты и т. п., обменивая все это на скот, кожи, грубые шерстяные материи и кошмы.

В Фергане, например, в течение нескольких лет после ее завоевания замечалось значительное усиление производства предметов, вывозившихся отсюда в киргизские аулы Аулие-Атинско-го уезда Сырдарьинской области и в Семиречье, пока все это не стало постепенно вытесняться такими же предметами русского производства.

Развитие земледелия, торговли и отхожих промыслов с попутным общим повышением цен на труд и на продукты имело своим прямым и немедленным последствием значительное увеличение количества денежных знаков, обращавшихся среди населения, которое благодаря этому имело возможность почти повсеместно в крае безнедоимочно уплачивать подати.

Все это, вместе взятое, несмотря на никогда не прекращавшееся злобное шипенье нашей оппозиции, долгое время, приблизительно до половины восьмидесятых годов, служило большую службу русскому делу в крае, постепенно увеличивая в туземной среде число лиц, сознательно полагавших, что новые, русские порядки во многих отношениях лучше прежних, ханских, что общественная безопасность, неприкосновенность личности и имущества, постепенное приобретение народом разного рода полезных практических знаний, благоустроенность сферы юридической жизни населения, а равно и степень его общего благосостояния, несомненно, возрастают под охраной русского закона.

Вместе с тем среди туземцев начали постепенно выделяться и такие, которые, не ограничиваясь вышеупомянутыми отношениями спокойного, объективного одобрения части новых порядков, спокойного отдания должного, пошли дальше и, постепенно все более и более увлекаясь всем русским, стали превращаться в более или менее ярых русофилов.

Толпа сейчас же обратила на них внимание и заклеймила их кличкой «чокунды», «выкресты».

Одни из них тотчас же робко и подальше спрятали свое русофильство; а другие, как, например, покойный Сатар-хан Абду Гафаров[550], навсегда попали в положение отщепенцев, которые от своих отстали, а к чужим не пристали, ибо им на каждом шагу приходилось сталкиваться с той русской дамой и почтовым старостой, о которых было упомянуто выше.

Примеры неудач Сатар-хана и нескольких, немногих правда, подобных ему трактовались нашей оппозицией как примеры кары небесной за тяготение к «неверным», как блестящие доказательства того, насколько стоит служить этим «неверным», которые, щедро награждая халатами и медалями негодяев, грабящих народ, оставляют умирать с голоду тех, кто, подобно преданному псу, служил им верой и правдой.

К этим разговорам стали присоединяться и другие, главным образом – на тему о взяточничестве и продажности русских служащих лиц и даже целых учреждений.

Два уездных начальника (Н-е и Г-с) ушли в Сибирь за казнокрадство и лихоимство. За ними туда же, хотя и по другому делу, ушел правитель канцелярии генерал-губернатора (С-в). Один из военных губернаторов (Г-в), заведомо принимавший деятельное участие в грязных делах казнокрадов и грабителей, отделался одним лишь увольнением от службы только благодаря заступничеству генерал-губернатора и снисходительности Царя[551].

Масса других, подобных им, продолжали те же или подобные им дела, оставшиеся безнаказанными.

Один, якшаясь с волостными управителями, втихомолку скупал у туземцев земли по очень выгодным для себя ценам; другой, принимая благодарности от богатых туземцев за разные нелегальные поблажки, строил хлопкоочистительные заводы, куда полицейские силой доставляли хлопок для очистки; третий, вступив в кампанию с виноделом, таким же путем добывал виноград; четвертый взимал мзду с волостных управителей и с казиев за хлопоты по утверждению их в должностях; пятый облагал необременительной данью туземных проституток; шестой просто брал, не специализируясь и не упуская ни одного удобного случая; седьмой по дорогой цене продавал «бездействие власти».

Редкого из уездных начальников туземец мог видеть лично, не уплатив переводчику мзды за устройство такого свидания.

Оппозиция громко вопияла по поводу этих и подобных им темных, грязных сторон нашей гражданственности, и многим из наших сторонников-туземцев приходилось, скрепя сердце, говорить: «Да, к сожалению, все это правда».

Народ видел и знал все эти темные стороны русской служебной жизни. Одно он видел лично, своими глазами; другое он знал через посредство окружавшей нас живой стены, которая в своих личных выгодах не стеснялась лгать, зачастую умышленно преувеличивая в глазах народа степень продажности нашего служилого люда, ибо, когда народ обращался к стене с просьбой устроить то или другое дело, стена заявляла, что это будет стоить очень дорого, потому что надо дать такому-то и такой-то, из коих каждый берет не менее такой-то суммы. Зачастую взяточниками выставлялись люди, в этом отношении безусловно безгрешные, что народ узнавал, к сожалению, очень поздно и совершенно случайно, а иногда и совсем не узнавал.

Окружавшая нас живая стена, почти сплошь состоявшая из алчных, наглых и продажных авантюристов самого низкого разбора, очень скоро убедилась в том, что не только ценой крупной взятки, но даже ценой хорошего завтрака с шампанским можно очень многое купить у многих местных представителей русской власти, любящих хорошо поесть и попить и склонных к разыгрыванию больших бар при полном почти отсутствии личных средств для удовлетворения этих мелких и грязненьких вожделений.

Выдающимся пионером такого рода проникновений туземцев в страну продажности многих представителей русского служилого люда в Ташкенте в свое время был очень неглупый по-своему С.-А.-бай[552], за которым смелыми шагами пошли (и уже не в одном только Ташкенте) длинные вереницы крупных и мелких мошенников, из коих позже многие, дойдя до больших степеней виртуозности, добились очень солидных материальных результатов.

Главнейшими причинами большого успеха этих господ были наши распущенность и лживость и наши вожделения.

В то время как туземцы, постепенно освобождаясь под охраной русского закона от ига местного древнего домостроя, ревниво охранявшегося ханским правительством, которому это было необходимо во многих отношениях, осмотревшись среди новых порядков и новых условий жизни и трезво разобравшись в прежнем хаосе, постепенно начали изгонять из своего быта ненужный хлам, по существу давно уже превратившийся в тягостный и зачастую вредный, развращающий толпу пережиток, стали добровольно упрощать, а тем самым и удешевлять свою жизнь, добровольно и сознательно отказываясь от дорогих, украшенных серебром и золотом конских сбруй, от бархатных чепраков, от многочисленной прежде челяди и других атрибутов помпезности, поддерживавшейся и поощрявшейся ханским правительством. Мы, руководясь только своими интересами и не желая наблюдать фактов народной жизни, продолжали по-прежнему утверждать, что для успешного управления «полудикими азиатами» надо производить на них впечатление, а потому надо по возможности окружать себя некоторой долей блеска, в чем нам охотно поддакивала окружавшая нас стена, которой все эти затеи были очень и очень на руку и которая тщательно умалчивала о том, что народ, давно уже познавший степень личной состоятельности всей этой пыжащейся русской голи и хорошо знающий, откуда берутся средства для разыгрывания безнравственной комедии, именуемой «представительностью», видит в последней грубый, балаганный фарс, которым ныне в туземной среде уже нельзя более никого сбить с толку.

Народ все это видел, знал и понимал; а типичнейшие и наиболее предприимчивые представители окружавшей нас живой стены, увидев себя хозяевами возникших положений и соотношений, плавали во всей этой грязи как рыба в воде. (Нам дарили ковры, лошадей и экипажи. Нас ссужали деньгами, которых мы по большей части не возвращали обратно. Нам помогали приобретать по дешевым ценам земли и строить дома.)

Между нами и юлившими вокруг нас туземными проходимцами возникали интимные связи, позорные для русского служащего лица и опутывавшие нас по рукам и по ногам, ибо нам приходилось молчать и изворачиваться, когда, опутав нас в достаточной мере, нас начинали эксплуатировать, ведя по пути целого ряда проступков и преступлений.

Сделавшись подневольными людьми, запутавшись в своих личных делах, тесно связанных с делами и с интересами купивших нас туземцев, мы волей-неволей служили и Богу и мамоне.

Каждая поездка генерал-губернатора по краю была истязанием для народа; но этого никто не хотел знать; все в один голос повторяли по-прежнему: «Надо производить впечатление на полудиких азиатов».

И вот этих полудиких азиатов, которые во многих отношениях неизмеримо культурнее нашего народа, нашей толпы, в страдную, рабочую пору надолго отрывали от полевых и других хозяйственных работ.

Одних тысячами гнали ровнять и поливать дорогу на всем пути следования начальства; других заставляли одеваться в новые халаты, запасаться провизией и фуражом на несколько дней и гнали на разные пункты по пути следования, где эти люди, не успевшие вовремя полить или убрать своих полей, должны были изображать живописные группы населения, якобы с восторгом встречающего обожаемое им начальство. Со всех же вообще собирали деньги, в 10–20 раз больше того, что действительно требовалось для устройства торжественных встреч с арками, с иллюминациями, фейерверками и поднесением хлеба-соли на дорогих блюдах.

Народ злобно подводил итоги своим недочетам; оппозиция вопияла; мы продолжали бессмысленно гоготать: «Надо производить впечатление на полудиких азиатов»; губернаторы старались подражать генерал-губернаторам, уездные начальники – губернаторам, а по стопам уездных начальников шли их подчиненные.

Бывали случаи, когда после разорительной для населения поездки генерал-губернатора, сопровождавшейся обычно невыгодными для нас нравственными последствиями, от населения поступали жалобы на поборы; но эти жалобы обыкновенно не имели никаких последствий. Да и что можно было бы сделать по ним? Все очень хорошо знали, что туземная администрация наживается на этих триумфах отрицательного значения; но что можно предпринять против нее, против туземной администрации, когда она, в сущности говоря, лишь творит волю пославших.

Общая сумма неудовольствий против нас начинала заметно возрастать, а разговоры обо всем этом среди туземцев начинали заметно усиливаться, когда на выручку нам явились старательно афишировавшиеся местной (правительственной) туземной газетой известия о наших успехах во время последней турецкой войны[553].

Русь одержала верх над Турцией, о которой тогда наши туземцы не имели еще достаточно определенных и верных представлений, но которая считалась ими величайшей и сильнейшей мусульманской державой, причем за главой ее, султаном, весь мусульманский мир суннитского толка признавал права халифа[554].

Если эти события не могли свести на нет невыгодных впечатлений вышесказанного порядка, то они, во всяком случае, являли собой неопровержимое и очевидное для туземцев того времени доказательство государственной мощи России и совершенства устройства ее государственной машины, что, в свою очередь, поддерживало во многих туземцах раньше сложившиеся отношения к делу, т. е. их мнение о совершенстве основ и о неудовлетворительности лишь некоторых деталей.

Тем временем местная жизнь под влиянием сильного толчка, произведенного нашим приходом в край, шла все вперед и вперед, внося в разные углы туземного быта струи все новых и новых течений. Попутно с развитием внутренней и внешней торговли, с постепенным усовершенствованием путей и способов сообщения, с расширением хлопкового дела и с постепенным увеличением среди туземцев числа лиц, усваивавших практическое знание русского языка (в чем мы значительно отстали от них), раньше крайне малоподвижные туземцы стали все чаще и все охотнее предпринимать, с торговыми целями, поездки не только по обширному Туркестанскому краю, но даже и далеко за его пределы, во внутренние губернии России, главным образом – в Нижний Новгород, в Москву, Одессу, Харьков и в Петербург.

На первое время туземцы, попадавшие в Европейскую Россию, по-видимому, очень слабо ориентировались и разбирались в хаосе массы совершенно новых и непривычных для них впечатлений. В то время от туземцев, вернувшихся из России, на вопрос о том, что они видели там, часто можно было слышать очень наивные ответы: «Ехали без конца; много земли у Белого царя; и городов много. Войск тоже много; в каждом городе войска. Хороших лошадей много видели, особенно в Петербурге у военных. В городах дома большие, не такие, как в Ташкенте и в Самарканде. А еще видели каких-то громадных собак».

Однако же такая sancta simplicitas[555] продолжалась очень недолго. Вскоре же сарты присмотрелись к очень многим новинкам и довольно быстро начали разбираться в прежнем хаосе первых, смутных, почти бесформенных впечатлений.

Прежде всего за время этих поездок они весьма основательно ознакомились с вексельным правом[556]. Затем узнали, что такое Сенат[557] и какое они могут иметь касательство к этому учреждению. В точности определили, где и в какое время наиболее успешно сбываются их товары. Вполне обстоятельно выяснили, что разного рода увеселительные заведения в Петербурге и Одессе обставлены лучше, чем в Москве и в Нижнем. Пришли к убеждению, что во внутренней России взятки берут совершенно так же, как и в Туркестане. Решили при первой же возможности пробраться за границу, причем начали очень лукаво спрашивать, верно ли, что Русское государство сильнее немецкого, и почему русские не умеют выделывать кож так же хорошо, как англичане.

Возвращаясь из своих поездок по Европейской России, с которой они знакомились все ближе, пытливо заглядывая в укромные, интимные уголки тамошней жизни, туземцы, осторожно умалчивая о своих шалостях и похождениях, охотно делились с соплеменниками всем виденным и слышанным на Руси, давая в руки наших недоброжелателей все большее и большее количество доказательств того, что нет причин особенно увлекаться русской жизнью и умиляться перед русскими порядками.

Весьма неблагоприятное впечатление производили рассказы о русском простонародье, о так называемых муджук (мужики), с которыми значительной части туземцев вскоре же пришлось познакомиться на месте, в Туркестане, и при обстоятельствах, не способствовавших установлению дружеских соотношений.

В половине восьмидесятых годов в Сырдарьинской области администрация усиленно занялась русской колонизацией, устройством русских крестьянских поселков, причем, однако же, вся обстановка этого дела отнюдь не гарантировала сколько-нибудь солидного успеха.

Для каждого тогда уже было ясно, что наши государственные интересы в Средней Азии не могут удовлетвориться одним только завоеванием этих окраин силою оружия; что возможные, а частью даже и несомненные перспективы будущего настоятельно требуют также мирного, этнографического завоевания, между прочим путем осуществления здесь широкой и удовлетворяющей действительным местным потребностям русской колонизации.

К этим теоретическим соображениям, как это часто случается, присоединились и чисто личные побуждения: – у высших чинов – в виде погони за реноме опытных и деятельных администраторов, а у низших – в виде сокровенных расчетов на получение чина, ордена или повышения по службе.

Вместе с тем ни свободных орошенных земель, пригодных для устройства на них поселков, ни сколько-нибудь подходящего переселенческого контингента в распоряжении администрации не было; было лишь неугомонное желание, непреклонное решение во чтобы то ни стало, какой бы то ни было ценой добиться устройства хотя бы нескольких поселков.

В конце концов все это удалось кое-как устроить при посредстве услужливости и расторопности «влиятельных» туземцев, с одной стороны, и русской уездной администрации – с другой. Официально значилось, что у туземного населения нашлись «излишние» для него земли, которые, якобы «с согласия» этого населения, оказалось возможным «изъять из его пользования, не причинив ущерба хозяйству» и платежной способности владельцев этих земель, на каковых землях и водворены переселенцы, пожелавшие «навсегда водвориться в крае».

В действительности же дело обстояло совсем иначе. Земли насильственно отбирались у туземного населения вопреки прямым указаниям подлежащих статей закона, а устраивалась на них бродячая Русь, давно уже оторвавшаяся от своей собственной земли, побывавшая на Дону, в Новороссии, в Сибири и в Семиречье, давно привыкшая к скитаниям, нигде не могшая прочно осесть и прикрепиться к новой земле, ибо в бесконечных поисках сказочных Палестин с молочными реками весь этот люд привык с большой легкостью бросать малонасиженные места при первом слухе о возможности получить новые земельные наделы и новые денежные пособия. Получив здесь большие земельные наделы (свыше 10 десятин орошенного лесса), эта бродячая Русь, оказавшаяся в земледельческом отношении стоящей на неизмеримо низшей ступени культурности, чем оседлый туземец, частью опять стала разбредаться, а частью стала сдавать свои земли в аренду тем же туземцам, у которых были отняты эти земли, предпочитая земледельческому труду иные, более легкие и более доходные заработки.

Вряд ли нужно распространяться о том, какое впечатление произвел на туземцев ряд этих колонизаторских предприятий (впоследствии во всех трех коренных областях), отнюдь не сослуживших никакой хорошей, полезной службы русскому делу в крае, но прибавивших много новых и мрачных строк в том скорбном листе, который методично велся и ведется народной памятью, причем в народный ум и в народную дулу начали все глубже и глубже проникать сомнения в правдивости и искренности заявлений местной власти о гражданской равноправности туземцев и русских и о непрестанных якобы попечениях этой власти о нуждах туземного населения.

При такого рода обстоятельствах народилось новое явление местной жизни, попытка возможно широкого распространения среди туземцев знаний русского языка, русской грамоты и др. предметов нашего школьного преподавания, причем за этой официальной, гласной вывеской прятались смутные и тщательно маскировавшиеся негласные надежды на возможность русификации туземного населения, надежды, впоследствии оказавшиеся, безусловно, несбыточными.

Это происходило в то время, когда большинство интеллигентных русских людей, интересовавшихся жизнью наших инородческих окраин, с искренним убеждением и с несокрушимой верой в их непреложность повторяли слова бывшего министра народного просвещения графа Толстого: «Одной из величайших государственных задач России является распространение знаний государственного языка среди населения инородческих окраин».

За спиной этих слов стояли надежды на возможность русификации инородцев путем распространения среди них знаний русского языка, надежды, несбыточность которых в то время большинством считалась невозможной и невероятной.

Летом 1884 года генерал Розенбах, тогда только что назначенный на должность туркестанского генерал-губернатора, собрал в Ташкенте особую секретную комиссию, на которую возложил выяснение вопроса о том, что нужно и можно предпринять в сфере интеллектуальной жизни туземного населения. В состав комиссии вошло несколько лиц, бывших уже в достаточной мере знакомыми с языком туземного населения, с его бытом, религией и мировоззрением.

Эти члены комиссии заявили, что знакомство с народной жизнью и с исламом заставляет очень умеренно и осторожно относиться к надеждам на возможность успешной русификации туземного населения, в особенности сартов, ибо до тех пор пока они останутся мусульманами, они вряд ли могут обрусеть, причем не может быть даже и разговора об обращении их в христианство, ибо одно только допущение в край миссионеров неизбежно повлекло бы за собой самые нежелательные затруднения, не дав никаких солидных положительных результатов, потому что ислам, как религия, очень жизнеспособен и устойчив в силу своей большой приспособленности к удовлетворению духовных нужд народов, стоящих на той ступени развития, на которой стоят наши туземцы.

Вместе с тем, веруя в непреложность слов графа Толстого в их прямом значении и имея в виду наличность среди местного населения значительного числа лиц, нами интересовавшихся и нам симпатизировавших, комиссия признала желательным и полезным приступить к распространению среди населения знаний русского языка и общеобразовательных предметов преподавания в надежде, что это может служить постепенному интеллектуальному сближению с нами туземцев и к устранению предубеждения против нас, как завоевателей и иноверцев. Начать же первые опыты распространения упомянутых знаний, по мнению

названных членов комиссии, следовало бы, подыскав подходящих лиц, знакомых с языком и бытом населения, не в низшей, а в высшей туземной школе, в Мадраса, которое продолжало в значительной мере влиять на камертон духовной жизни туземного общества.

С точки зрения закона это представлялось тем более удобоисполнимым, что с 17 мая 1875 года все инородческие школы края de jure находились в ведении местных инспекторов народных училищ. (De facto этот закон по разными причинам до 1891 года оставался неосуществленным.) В духе вышеприведенных мнений членов комиссии был составлен и протокол заседаний, к которому были приложены три особые записки: о быте оседлого населения, о быте кочевого населения и об исламе как о теократическом кодексе[558].

Генерал-губернатор, опасаясь проявления неудовольствия со стороны туземного населения, не решился произвести опыт ввода русского учителя в туземную школу, а потому обратился к министру народного просвещения с ходатайством об учреждении (согласно вышеупомянутому закону) должности особого инспектора для заведования туземными мусульманскими школами края и с просьбой о разрешении приступить к постепенному открытию во всех областях края особых начальных русско-туземных школ, с двумя учителями, русским и туземным.

Первая русско-туземная школа была открыта в Ташкенте 19 декабря 1884 года при обстоятельствах, в некоторых отношениях особливо благоприятных.

Хлопоты по «привлечению» детей в открывавшуюся школу были возложены генерал-губернатором на городскую полицию, знавшую о непреклонном решении начальства открыть школу и понимавшую также, что по доброй воле никто из туземцев детей не отдаст.

Полиция оказалась в весьма затруднительном положении, но вышла из него, сверх ожидания, самым блестящим образом, обратив внимание на туземное купечество, всегда зависимое от полиции, трусливое и податливое. (В старое время сарты говорили: «Саудагар, халкы яман, куркак, буладур», т. е.: «Купечество народ очень робкий. Теперь времена переменились».)

Где уговорами и упрашиваниями, где угрозами, а где обещаниями невероятных благ, ожидаемых от обучения в новой школе, полиции удалось ко дню открытия школы набрать 41 мальчика в среде наиболее состоятельного купечества, уже приходившего тогда в соприкосновение с русскими.

Из школьной обстановки, кроме классной доски, русских азбук и тетрадей, было исключено все русское. Дети, а с ними и русский учитель сидели на полу, на кошмах. Родителям было объявлено, что они могут во всякое время посещать школу и присутствовать на уроках.

На открытии школы присутствовал местный губернатор, заявивший туземцам, что открытие этой школы есть новое доказательство непрестанных забот русской власти о нуждах туземного населения, которому необходимо выйти из зависимости от не всегда добросовестных переводчиков и иметь возможность непосредственно пользоваться услугами таких русских учреждений, как печать, телеграф и проч., причем их дети по успешном окончании курса в школе могут рассчитывать на предпочтительное получение должностей волостных управителей, арык-аксакалов (заведующих ирригационными каналами, арыками и распределением воды между населением) и (даже) казиев.

Туземцы делано улыбались, кланялись, говорили, что они не знают, как благодарить правительство и местную власть за непрестанные заботы о них самих и их детях, но в действительности ничему из сказанного не верили и долгое время не могли решить вопроса о том, зачем открыта эта новая и вряд ли нужная для населения школа. Одни высказывали предположение, что детей здесь будут готовить в солдаты; другие полагали, что это не более как праздная выдумка людей, получающих хорошие оклады и ничем серьезным не занятых; третьи утверждали, что школа кому-то и зачем-то нужна, но зачем, пока трудно узнать, ибо держится генерал-губернатором в строжайшем секрете.

Осенью следующего, 1885 года были открыты еще две школы: в селениях Пскент и Чиназ Ташкентского уезда.

Здесь дело пошло совсем иначе.

Сельское население, видящее в подростках прежде всего рабочую силу, не признающее необходимости для своих детей поголовного знания ими не только русской, но даже и своей грамоты, наотрез отказывалось отдавать своих детей в новые русские школы. Не хотели отдавать их сюда и чины туземной администрации и «почетные, влиятельные» туземцы.

Часть детей (было приказано доставить их в определенном количестве, насколько помнится, – не менее 20 душ) была насильственно взята у разной мелкоты, находившейся в личной зависимости от волостных управителей и сельских старшин; другую часть наняли у беднейшего населения, обещая давать каждому мальчику полную туземную обмундировку и уплачивать родителям за каждого от 20 до 30 рублей в год.

В Пскенте открытие школы состоялось в присутствии губернатора.

Рано утром собрали по-праздничному одетых детей. У некоторых губы от страха побелели и дрожали. Но вскоре же мальчики ободрились, стали играть в бабки[559] и даже затеяли драки. У ворот и дверей стояли джигиты волостного управителя, опасавшегося, что в критический момент дети разбегутся.

На плоских крышах домов, соседних с помещением школы, сидело несколько сот туземных женщин, закрытых, по обыкновению, покрывалами.

Приехал губернатор. Его тотчас же окружила живая стена услужливых приспешников. Не успели последние разинуть рты, дабы начать свои обычные уверения в преданности населения, в его неизреченной благодарности и т. д., как на крышах поднялся невероятный вой: сартянки, матери, сестры, бабушки и знакомые будущих знатоков русского языка голосили, причитая о них, как о покойниках. Губернатор был очень смущен, ибо оказался в крайне двусмысленном положении; но джигиты быстро разогнали баб, и «порядок» был восстановлен.

Деньги, требовавшиеся для найма учеников для русско-туземной школы, были, в виде особого негласного налога, собраны волостным управителем и сельскими старшинами со всех домов селения в размере, много раз превышавшем действительную потребность, что оказалось весьма удобным для представителей туземной администрации, тем более что за некоторых нанятых мальчиков, как это выяснилось впоследствии, не было уплачено родителям условленной платы.

Столь прибыльные обстоятельства обратили на себя обычно алчное внимание волостных управителей в Тойтюбе, в Каризе, в Тилляу, в Аблыке (селения Ташкентского уезда). Ранней весной следующего, 1886 года уездный начальник (полковник А-ь) начал усиленно заявлять губернатору, что «ему нет покоя от туземцев, которые через волостных управителей настойчиво требуют открытия школ» чуть не во всех волостях уезда[560].

Начальство, отлично знавшее, в чем заключаются суть и причина такого рвения, делало вид, что оно верит этим заявлениям, и продолжало открывать школы при тех же, вышеизложенных условиях.

В Петербурге писалось, что население чуть не ломится в школы; что если будут даны денежные средства, то весь Туркестанский край в самом непродолжительном времени будет покрыт целой сетью сих полезнейших учреждений, практические успехи которых не оставляют желать ничего лучшего.

А на самом деле результаты 2-3-летней практики этих школ, по крайней мере результаты нравственные, были очень скверны.

Уездная администрация в угоду генерал-губернатору и учебному начальству, которые, написав в Петербург много лишнего и несоответствовавшего действительности, находились в весьма некрасивом положении, отдавала соответствующие, по части доставления в школы учеников, приказания волостным управителям. Волостные управители, пользуясь столь удобным случаем и столь доходной статьей, грабили народ. Родители нанятых учеников роптали на неплатеж обещанных денег. Ученики разбегались из школ. Учебное начальство жало учителей, обвиняя их в неумении заинтересовать туземных детей, привлечь их в школу и заставить полюбить эту последнюю. Учителя по необходимости обращались к администрации с просьбами сгонять сартят в школы. Администрация, в свою очередь, заявляла, что при открытии школ она навербовала указанное ей начальством число учеников, а дальнейшее удержание их в школе и наблюдение за тем, чтобы они не разбегались, – дело учителей, а не уездной администрации.

В 1887 году лицу, ревизовавшему русско-туземные школы Ташкентского уезда, было подано туземцами несколько прошений с жалобами на действия туземной администрации. Расследованием на месте было выяснено, что ученики нанимаются; что население облагается незаконными поборами; что туземная администрация, обворовывая народ, часто не платит родителям за нанятых учеников.

Но когда все это было доложено генерал-губернатору, он выразил неудовольствие по поводу возбуждения столь неприятного дела, противоречившего всему тому, что уже было написано в Петербург, и замял это дело, передав его для перерасследования уездному начальнику, одному из главных виновников всех этих безобразий, в руках которого все оказалось якобы благополучным.

Насколько же в действительности дело обстояло неблагополучно, явствует из того, что в самом непродолжительном времени, во избежание сугубых скандалов, пришлось упразднить школы в Аблыке, в Тилляу и в Каризе и перевести их в уездные города.

Все это и подобное этому, к вящему соблазну туземного населения, не находившего никаких оправданий таким действиям русской власти, долгое время продолжало совершаться во всех трех областях края[561]. И в настоящее время никто не может с уверенностью сказать, что это не продолжается местами и поныне.

Более двадцати лет прошло с тех пор, как мы принялись за осуществление проекта – покрыть край целой сетью полезнейших учреждений, именуемых русско-туземными школами.

Много грязного и безнравственного было сделано на этом поприще если не нашими руками, то во всяком случае с нашего ведома.

Какую же пользу принесли в течение 20 лет несколько десятков этих школ русскому делу в крае и туземному обществу, много заплатившему за эту затею?

В течение 20 лет через эти школы прошло несколько тысяч туземных мальчиков. Часть их разбегалась и разбегается, не кончив курса и не унося из школы никаких знаний. Другая, не меньшая часть, усвоив кое-что, кроме русской речи, быстро и невозвратно забывает все воспринятое, ибо по роду, по образу своей жизни почти не соприкасается с русским людом. Лишь наименьшая часть эксплуатирует усвоенные знания русского языка и арифметики в качестве торговцев мелкой и средней руки.

Что же выиграли мы, что выиграли туземцы от того, что в течение 20 лет на туземных базарах появлялось несколько десятков или даже сотен лишних лавочников, знающих русский язык? И может ли этот факт иметь не только государственное, но даже и сколько-нибудь серьезное общественное значение?

Вместе с тем проанализируйте тщательно мировоззрение этих бывших учеников русско-туземных школ, проследите их инстинкты, вкусы, стремления и вожделения, и вы увидите, что они ничем не выделяются из окружающего их туземного общества, ничем не отличаются от тех туземцев, которые научились тому же русскому языку не в школе, а, так сказать, на улице.

Конец восьмидесятых годов ознаменовался открытием правильного движения по Закаспийской железной дороге[562] и был началом второй половины или второго периода исследуемой нами эволюции.

Но прежде чем перейти к рассмотрению этого второго периода, попробуем подвести нравственные и интеллектуальные итоги первого и начнем с материальной стороны туземного быта, которую невозможно игнорировать, ибо всегда и везде она находится в самой непосредственной, в самой тесной связи со сферой духовной жизни и отдельного лица, и целого общества.

В зависимости от умиротворения края, после чего прекратились непрестанные прежде усобицы, всегда почти сопровождавшиеся грабежом, при котором значительная часть частных лиц безвозвратно лишалась своего имущества, в зависимости от повышения цен на продукты, производимые местным сельским хозяйством, от некоторого уширения общей площади орошенной и возделываемой земли и значительного усиления интенсивности хозяйства, от повышения цен на личный труд и на произведения местной кустарной промышленности, от усовершенствования путей и способов сообщения вместе с умиротворением края, давшим толчок значительному расширению торговли, благосостояние оседлого населения в общем, несомненно, возросло, что, разумеется, не исключало одновременного с этим увеличения численности пролетариата, особенно городского, вследствие обычной неравномерности распределения возраставшего народного благосостояния и, что начало особенно сильно сказываться по мере развития в крае торговли вообще и хлопкового дела в частности, постепенно сосредоточивавших значительные капиталы в руках небольшого сравнительно числа лиц.

Несколько иначе обстояли дела кочевого населения.

Попутно со значительным увеличением общей численности населения края[563] и со значительным почти повсеместным расширением земледелия, сопровождавшегося во многих местностях постепенным оседанием части кочевников, постепенно же обращавшихся из скотоводов в земледельцев, пастбищные угодья стеснялись все более и более; скот по прежней многовековой привычке его хозяев круглый год оставался на подножном корму; фураж на зимнее время не заготовлялся. Поэтому скотоводство заметно приходило в упадок, а благосостояние той части населения, которая жила главным образом доходами от скотоводческого хозяйства, заметно уменьшилось.

Косвенным образом на увеличение благосостояния оседлого населения влияли и некоторые явления в сфере его умственной жизни, а именно: критические отношения к режиму ханского времени и к образу жизни русской интеллигенции и русского правящего класса, а равно и постепенно укоренявшийся индифферентизм в отношении религии и религиозного ритуала.

Вспоминая режим старого времени и сопоставляя бытовые явления этого прошлого с настоящим, туземцы постепенно стали приходить к убеждению, что и в прошлом, и в настоящем было и есть много лишнего, не только ненужного, но даже и вредного, не приносящего человеку ни пользы, ни удобств, но создающего массу quasi-потребностей, для легального удовлетворения которых у большинства людей не может быть личных законных средств, а потому, поскольку нелепо создавать эти quasi-потребности в ущерб равновесию своего бюджета и благосостояния, постольку же безнравственно и практиковать удовлетворение этих затей, вводя в соблазн завистливых, умственно ограниченных и слабохарактерных людей.

Эти и подобные им соображения заставили некоторых туземцев, никогда не читавших Толстого, прийти к заключению о необходимости опроститься, т. е. по возможности изгнать из своей житейской обстановки все то, что, не принося ни пользы, ни практичных удобств, требует относительно больших расходов.

Раньше каждый туземец, занимавший сколько-нибудь солидное общественное положение, передвигался, в особенности в городе, не иначе как верхом, при малейшей к тому возможности – на хорошей лошади, с дорогой сбруей и в сопровождении нескольких слуг или домочадцев. При этом долгое время езда в русских экипажах, в особенности среди книжников, считалась ересью и неприличием. Никто из них долгое время не решался проехать по городу на русском извозчике, так же как никто из нас не решится пройти по улице в одном белье, невзирая на то что на наших глазах и на глазах наших женщин масса туземцев летом не носят ничего, кроме белья, зачастую ограничиваясь во время тяжелой работы одними штанами.

Но время продолжало идти, а туземцы продолжали думать и разбираться во впечатлениях, вызывавшихся явлениями новой жизни, неустанно и своенравно ломавшей многие части здания местного домостроя.

Сначала наиболее решительные и самобытные, а за ними – и многие остальные начали мало-помалу упразднять многое из того суетного, что осталось в наследие от ханских времен.

Прежде всего начали сокращать многочисленную раньше челядь; за челядью упразднили дорогие сбруи, кто победней – стали ходить пешком. Кто был побогаче и имел необходимость по личным или служебным делам быть в постоянных разъездах, те начали постепенно заводить недорогие русские экипажи, убедившись в том, что это и негреховно, и незазорно, а вместе с тем иногда выгоднее и удобнее верховой лошади.

Некоторый шик в этом отношении проявляли лишь те представители торгового люда, которых побуждали к этому постоянные сношения с русскими, просвещавшими туземцев по части savoir vivre[564].

То же или почти то же наблюдалось и в сфере ритуала, веками установившегося на почве религиозных верований.

Когда начал постепенно улегаться бурный взрыв атеизма, ворвавшийся в туземную жизнь вслед за последним вздохом упраздненного нами кази-раиса, взрыв, одурманивший главным образом молодежь и лишь относительно небольшую часть людей зрелого возраста, взрыв, вызвавший дикий вопль в недрах противоположного лагеря, не успокоившегося и по настоящее время, нейтральная полоса, осмотревшись и разобравшись в этих новых, небывалых впечатлениях и убедившись в том, что безбожники, преданные анафеме книжниками, оставались и остаются ненаказанными ни земной властью, ни громами небесными, мало-помалу пришли к убеждению, что страхи, проповедуемые книжниками, следует понимать лишь очень и очень относительно, а потому, пользуясь свободой действий, гарантируемой русским законом, несомненно, можно и должно произвести некоторые упрощения в сфере религиозно-бытового ритуала.

Опять нашлось несколько смельчаков, за которыми молча пошла большая часть туземной толпы, свободно вздохнувшая после того, как с легкой руки ее вожаков она, навсегда вероятно, отделалась от многих дорогостоивших обычаев: от обычая устройства пышных, дорогостоивших празднеств по случаю обрезания сыновей и их женитьбы, что стало совершаться неизмеримо скромнее и с производством неизмеримо меньших против прежнего расходов; от дорогих поминок, от так называемых ху-даи (жертвоприношений) по самым разнообразным случаям; от ежегодных богомолий на наиболее чтимых мазарах (могилы святых), куда ныне богомольцев стекается неизмеримо меньше, чем в прежнее время.

Значительная часть населения утратила прежнюю духовную потребность в религии, к которой стала относиться критически. Религия мало-помалу для многих стала обращаться в пережиток, в формальность, требующуюся лишь кодексом общественных приличий, в то верхнее платье, без которого неудобно выйти на улицу.

В течение тех 10–12 лет, о которых идет речь в настоящем отделе изложения, туземное общество, сначала в лице отдельных представителей разных общественных классов, а затем благодаря значительной компактности общества и отсутствию резкой кастовой розни и всей почти своей массой, успело воспринять от нас немалое количество разного рода полезных, практических знаний в области ремесел, архитектуры и строительства вообще, в области земледелия, торговли и счетоводства, в области общедоступных, так сказать, ходячих, сведений по части законов, географии, этнографии и истории.

Одновременно с этим туземцы начали постепенно вводить в свой домашний обиход многие из предметов производства нашей фабричной и мануфактурной промышленности в виде утвари, разного рода материй, обуви и т. п., и здесь останавливаясь главным образом на том только, что обращало на себя их внимание удобством и практичностью, что, в свою очередь, доказывает не косность их, как это полагают многие из русских, знающих и видящих туземную жизнь лишь из окон своих квартир, а трезвую рассудительность и осторожность, удерживающие их от подобного нашему легкомысленного прыгания навстречу иногда самым нелепым новинкам, в чем туземцы проявляют большое сходство с желтой расой, некогда, в глубокой древности, влиявшей на жизнь и культуру аборигенов Средней Азии[565].

Книжники и фарисеи, раньше неутолимо гнавшие всякие вообще новшества и заимствования чего бы то ни было от неверных, постепенно должны были прийти к убеждению, во-первых, что они не в состоянии бороться со всесокрушающей жизнью, а во-вторых, что и сами они в конце концов никуда не уйдут ни от произнесения слов языка неверных, ни от сношений с русскими, ни от русских ситцев и сукон, ни от резиновых калош, ни от самоваров и экипажей.

Поэтому они изменили направление своей тактики и стали проповедовать, что все, на чем не лежит абсолютного запрещения шариата, подобно вину, азартной игре, роскоши в домашней жизни и т. п., все на потребу человеку, все это может считаться дозволенным, халяль, если только это практично, полезно, не ведет к развитию роскоши, порицаемой ортодоксальным исламом, и может служить к благу в дальнейшей жизни мусульманского общества, не разлагая его краеугольных основ.

Немало перемен произошло за упомянутый период времени и в сфере отношений туземцев к нам, русским, вообще и к русскому правящему классу в особенности. Прежде всего туземцы, в особенности сарты, не только вполне избавились от панического страха, наводившегося на них раньше одним лишь словом «русский», но, наоборот, зачастуо, имея основания считать себя в том или другом случае совершенно неуязвимыми, туземцы начали проявлять к русским очень бесцеремонные отношения, ибо они прекрасно соображали и понимали, что многие стороны местной экономической жизни находятся, безусловно, в их руках, так как русские, стремясь к скорой и крупной наживе, считая многие овчинки не стоящими выделки потому только, что на этих овчинках невозможно наживать по 60 и по 100 процентов, – по складу своей жизни и по грандиозности своих ни с чем не сообразуемых (кроме мещанского желания не отстать от других), аппетитов – не в состоянии с ними, с сартами, конкурировать и что, кроме того, благодаря постепенному накоплению в их (туземных) руках денежных средств, не истощаемых жизнью не по средствам, жизнью напоказ, являющей собой больное место русских вообще, а русского правящего класса в особенности, они, туземцы, многое могут купить в кабинетах и в канцеляриях многих русских служащих людей.

Избавившись от панического страха перед словом «русский», туземцы мало-помалу перестали столь же панически относиться и к уездному начальнику, который раньше в их глазах был прямым заместителем безгранично властного ханского хакима.

Ознакомившись с подлежащими статьями положения об управлении краем[566] и присматриваясь к соотношениям между нашими органами разных ведомств, туземцы мало-помалу начали приходить к убеждению, что русский уездный начальник далеко не то же, что ханский хаким, ибо закон предоставляет уездному начальнику сравнительно небольшой круг административных прав; что такие органы, как прокурорский надзор, при желании с их стороны, имеют возможность во многих случаях ограничивать произвол администрации, чему бывали и примеры; что лютость и юридическая мощь прокурора, в свою очередь, очень часто разбиваются об изумительную изворотливость адвоката; что государственная машина, поражавшая когда-то их воображение казавшейся стройностью и призрачным совершенством своего устройства, при ближайшем ознакомлении оказывается лишь обширным лабиринтом не всегда достаточно светлых зал и коридоров; но, как доказывают опыты, производившиеся многими из их компатриотов, всегда можно найти снисходительных и услужливых людей, которые за достаточную мзду охотно проведут по этому лабиринту и столь же любезно и благополучно выведут на свет Божий из его мрачных коридоров и отпустят душу на покаяние.

Упомянув выше об уездном начальнике, мы сознательно умолчали о губернаторе и генерал-губернаторе, ибо в глазах народа их значение неизмеримо меньше, чем значение хакима, потому что народ считает ступеньки служебной лестницы своим, особым счетом.

В его глазах самое большое начальство – волостной управитель и участковый пристав; за ними следует уездный начальник. Губернатор и генерал-губернатор, в представлении наибольшей части туземного населения, существуют как нечто почти отвлеченное.

Достаточно сказать, что через насколько месяцев после назначения генерала Иванова, раньше долго служившего в крае, на должность генерал-губернатора за смертью генерала Духовского туземцы, живущие в 10 верстах от Ташкента (около Дурмана, что за Никольским поселком), при упоминании о новом генерал-губернаторе с изумлением спрашивали пишущего эти строки: «А где же старый?» (они не знали его фамилии). «Когда назначен новый? Кто он такой и откуда приехал?»

Второй период эволюции

С устройством Закаспийской железной дороги и с открытием правильного пассажирского и товарного движения между Самаркандом и Узу-ада (с дальнейшим движением на Батум или на Ростов), с возникновением, таким образом, удобных и относительно дешевых способов сообщения края не только с Европейской Россией, но даже и с Западной Европой, прежняя малая подвижность туземцев начала все шире и шире уступать место обратному явлению. Торговля, в особенности с развитием в крае хлопководства, все больше и больше ширилась и разнообразилась; все большее и большее число туземцев стало посещать Россию, все шире и глубже знакомясь с тамошней жизнью, с тамошними порядками и явлениями общественного быта.

Некоторые наиболее предприимчивые туземцы стали проникать в Западную Европу. Другие, получая обыкновенные заграничные паспорта, начали тайно проникать через Турцию в Мекку, паломничество куда долгое время не разрешалось нашим туземцам под предлогом эпидемий в Аравии[567].

Туземцы, возвращавшиеся из этих дальних поездок, везде были желанными гостями, ибо сообщали очень много интересного.

Побывавшие в Западной Европе повествовали о виденных ими фарангах, инглисах и немис; о великолепии и благоустройстве европейских городов; о богатстве и культурности виденных ими стран; о том, насколько отстала от них обширная, но сравнительно бедная и малокультурная Россия.

Еще больший интерес представляли хаджи, богомольцы, совершившие поклонение меккским святыням. Святая вода из колодца Замзам, мекская земля, камешки из ближайших окрестностей Мекки и раковинки из морей, ближайших к Аравии, многими принимались и даже покупались с внешним, нередко деланым благоговением. Но наибольший интерес представляли не эти святыни, а рассказы и повествования о Турции, о халифах и о турках.

Здесь необходимо упомянуть о том, что каждый раз, когда в Стамбуле узнавали о прибытии туда проезжих паломников из Средней Азии, их немедленно же разыскивали и окружали всевозможным вниманием включительно до предоставления возможности лицезреть халифа.

Возвращавшиеся из этих поездок туземцы не без преувеличений рассказывали о величии султана и о блеске его двора, о гостеприимстве турок в отношении среднеазиатских путников, о полезности для туземцев общения с Турцией ради общемусульманского дела под верховной эгидой халифа, о полезности, по примеру турок, заимствовать от неверных все то полезное и практичное, что может способствовать увеличению материальной, а следовательно, и политической мощи мусульманства, которое, быть может, с Божией помощью вернется к старому, вновь сделавшись единой религиозной общиной.

Все это вместе с подарками, присылавшимися из Турции заочным знакомым, местным корифеям книжничества и книжнического благочестия, производило на туземцев очень сильное впечатление, которое время от времени поддерживалось и подновлялось разными не особенно дорогими способами, вроде присылки из Стамбула турецких газет и иллюстрированных изданий, при посредстве которых туземцы знакомились с Турцией и с турецким языком, во многом рознящимся от местных тюркских наречий.

Эти корреспонденции, а равно и посещения края турецкими эмиссарами заметно участились во время Греко-турецкой войны[568], когда присылавшиеся сюда турецкие газеты и иллюстрированные издания были наполнены сообщениями о турецких победах, о мощи турецких армий и флота, что хотя и далеко не соответствовало действительности, но тем не менее служило большую службу увеличению популярности Турции в глазах той части местного населения, которая или читала эти газеты, или слышала о их содержании.

Наша администрация узнала об этих нашествиях турецкого влияния несколько поздно, во-первых, а, во-вторых, если бы и узнала вовремя, то все равно не была бы в силах бороться с упомянутым явлением и не допустить этих вторжений, ибо к услугам туземного населения слишком много способов для того, чтобы так или иначе провезти в край то, что им нужно или желательно[569].

Все эти только что отмеченные обстоятельства вместе с раньше отмеченным постепенным практическим ознакомлением туземного населения с многими отрицательными сторонами нашей официальной жизни неизбежно вели к постепенному значительному уменьшению среди туземного общества числа симпатизирующих нам лиц, к постепенному ослаблению прежнего престижа русского имени и к постепенному же и значительному усилению фракции книжников, которые, под влиянием новых течений местной жизни, тоже не оставались status quo, шли вперед и из обыкновенных ветхозаветных книжников, откинув значительную долю древнего фарисейства, успели преобразиться в более или менее активных общественных деятелей, причем в их руках ислам, раньше бывший только домостроем, стеснявшим и удручавшим частную и общественную жизнь, бывший только религиозно-юридическим кодексом, налагавшим на отдельных лиц и на целые общества много ненужных и тяжелых вериг, в значительной мере утратив эту часть своего прежнего религиозного значения, мало-помалу стал превращаться в знамя общемусульманского пробуждения и объединения.

Все это, конечно, не было в Туркестанском крае исключительно местным явлением, так как находилось в самой неразрывной связи с явлениями и новыми веяниями общемусульманской жизни, где в наиболее интеллигентных сферах значительной части разрозненных пока мусульманских обществ началась на первых порах малозаметная, а затем все более и более энергичная, но неспешная упорная и методичная работа, направленная к пробуждению и объединению мусульманства во всех частях света, дабы оградить его от нежелательных с мусульманской точки зрения влияний европейской культуры (цивилизации), направить на путь осмотрительных заимствований от европейцев того только, что может впоследствии пригодиться мусульманскому миру для успешной борьбы с христианской (европейской) культурой, и подготовить этот полусонный пока мир к новой, самобытной жизни, достаточно огражденной от непрошеных вторжений и назойливых посягательств европейских народов, позволяющих себе все это только по праву сильного[570].

Значительное число интеллигентных мусульман давно уже принялись за эту работу и методично продолжают ее, причем в Турции, в Египте и в мусульманской Индии издается много журналов этого панисламистского направления[571].

В Индии к числу наиболее тенденциозных и имеющих наибольшее распространение панисламистских органов принадлежит газета «Хабль-уль-метин»[572], что в переводе на русский язык означает крепкую (неразрывную) связь и объясняется редакцией в смысле необходимости единения между шиитами и суннитами во имя одного, общего им всем дела.

Эта газета издается (на персидском языке) уже 13 лет и распространена почти во всех мусульманских странах, не исключая и Средней Азии.

Она негласно субсидируется турецким султаном, персидским шахом, афганским эмиром и многими другими автономными мусульманскими правителями.

Таким образом, разбуженное нашим приходом сюда местное мусульманское общество, просыпаясь, подобно значительной части остального мусульманского мира, и протирая глаза после многовековой спячки, во время которой успел накопиться большой запас потенциальной нервной силы, вступает ныне на путь новой жизни с готовой политической программой в руках, а потому не имеет причин ни торопиться, ни метаться из стороны в сторону[573].

Достаточно внимательно присмотреться к тому, чем живет ныне мусульманский мир, достаточно принять во внимание грандиозность запаса жизненных сил, накопленных в течение многовекового отдыха, и грандиозность той бездны, которая отделяет европейскую цивилизацию от ислама, чтобы понять, как детски наивны и как жалки наши попытки русифицировать туземцев, да еще при посредстве таких безусловно слабых учреждений, какими в действительности являются наши русско-туземные школы и иные способы нашей просветительной деятельности, или совсем не дающие результатов, или дающие результаты, противоположные тем, которые ожидались.

По этому последнему поводу мы скажем только, что туземные юноши, которым удается получить сколько-нибудь солидное развитие и образование в наших учебных заведениях, почти поголовно становятся или панисламистами, или деятельными сторонниками пробуждения и автономии неавтономных ныне мусульманских обществ, что, конечно, совершенно естественно.

Время шло, а неумолимая жизнь как бы насмехалась над нами, продолжала, как в панораме, демонстрировать перед туземным обществом все больше и больше таких картин, которые ничего не могли сказать в нашу пользу.

Пьянство среди туземного населения стало доходить до невероятных размеров. В праздничные дни нельзя было выйти на улицу, не наталкиваясь почти ежеминутно на пьяных и подгулявших туземцев, носившихся по русским и туземным городам, развалясь в извозчичьих экипажах, с громкими и не всегда пристойными песнями, очевидно, в подражание русским пьяным мастеровым и солдатам. Те же пьяные валялись на скамейках городских бульваров. Возмущались не только книжники, постепенно превращавшиеся в общественных деятелей нового направления, но и большинство русских. Повсеместно усиливались воровство, торговые обманы и общая, так сказать, распущенность.

До невозможных степеней продажности и лицеприятия дошел народный суд. А когда туземцы, еще не изверившиеся в суде русском, стали делать попытки переносить свои заведомо правые дела в этот русский суд, им отказывали, их, так сказать, гнали из храма русского правосудия, ибо, по силе нашего местного закона, дела между туземцами могут рассматриваться в русском суде лишь при желании обеих тяжущихся сторон (а не одной только); вместе с тем неправая, но состоятельная сторона обыкновенно предпочитала суд народный, где то или другое решение почти всегда оказывалось возможным купить за достаточную мзду.

Да и сам русский суд успел уже за это время многое утратить в глазах туземного населения. Так, например, случаи, когда одно и то же дело получало различные решения в разных инстанциях суда, нередко приводили туземцев в большое недоумение.

С половины восьмидесятых годов в крае появилась саранча. Местами она отрождалась время от времени; местами чуть не ежегодно. В самый важный и опасный момент заложения яичек наблюдения за этим не было; отложения саранчовых кубышек не регистрировались; а потому зачастую саранча отрождалась на следующий год там и в таких количествах, где этого никто не ожидал.

Уничтожение отрождавшейся саранчи производилось натуральной повинностью, нарядом рабочих, что во многих отношениях было неудобным; поэтому впоследствии наряд рабочих переводился на деньги, на которые нанимались желающие, причем туземная администрация обкрадывала народ, а русская делала вид, что ничего не замечает. Впоследствии в некоторых местностях к этому присоединились требования русской администрации о составлении сельскими обществами приговоров о сборе с населения особых средств на приобретение аппаратов Вермореля[574]. В конце концов народ открыто стал говорить, что его поедает не саранча, а те господа, которые от нечего делать забавляются ее истреблением.

Общая сумма взимавшихся с населения податей государственных и земских постепенно и значительно возрастала; а вместе с тем никаких сколько-нибудь значительных улучшений в важных для местной экономической жизни частях, как, например, дорожной, население не видело.

Оно ежегодно платило значительные суммы на наем ночных караульщиков; но значительной части их на деле не было, ибо, вместо несения своих прямых обязанностей, они несли обязанности рассыльных, несмотря на то, что воровство и разбои, в особенности в Фергане, одно время возрастали до размеров, невольно обращавших на себя внимание всех и каждого, не исключая и русскую администрацию, которая обыкновенно старалась уверить подлежащее начальство в том, что во вверенном районе все обстоит благополучно.

По этому последнему поводу невольно хочется упомянуть о нижеследующем. В 1902 году в Фергане возникло несколько дел по обвинению чинов (русской) уездной администрации в очень неблаговидных делах. В начале осени того же года генерал-губернатор, посетив эту область, обратился к одному из местных служащих лиц с вопросом, при каких обстоятельствах в Фергане могли вырасти новейшие муромские леса[575], населенные господами вроде Р., К. и Р., о деяниях которых были только что произведены дознания, тогда уже переданные следственной власти. На это был дан такой ответ: «Почвой для этого послужила прежде всего наша малая правдивость, ибо уездный начальник вопреки действительности уверяет губернатора в том, что в его уезде все обстоит благополучно; губернатор, получив совершенно такие же заявления от всех уездных начальников, уверяет в благополучии области генерал-губернатора; а последний спешит уверить в том же высшее правительство, но уже в отношении всего края».

Здесь мы желали бы обратить внимание читателей еще на одно немаловажное обстоятельство, что заставляет нас вернуться назад.

С половины 80-х годов, частью вследствие воздействия администрации, а главным образом благодаря тому, что более сметливые туземцы к этому времени успели уже убедиться в выгодности весьма настойчиво рекомендовавшегося им дела разведения американского хлопчатника, начавшего вслед за тем быстро вытеснять туземный, и расширения хлопководства в коренных областях края, быстрыми шагами пошли вперед, причем хлопчатник, вытесняя другие культуры, начал захватывать все большие и большие площади ирригационных земель[576]. Прежде всего он вытеснил в Фергане марену, которая, как красильное вещество, легко заменилась красками (хотя и худшего качества), привозимыми из России[577].

Затем повсеместно начали вытесняться пшеница, ячмень, люцерна, джугара (сорго), кукуруза и пр., что тотчас же вызвало новое, и значительное, повышение цен на эти продукты. Так, например, в Наманганском уезде сотня снопов люцерны, стоившая при завоевании края в самое дорогое время, в конце зимы и в начале весны, не свыше 3 руб., стала продаваться от 10 до 14 руб.

Такое небывалое нарушение равновесия, доказывая самым неотразимым образом совершенную недостаточность наличной пахотной земли при вновь установившихся условиях[578][578], заставило туземное население изыскивать возможные и удобные для него способы расширения запашек. Поэтому туземцы, имея в виду относительно малую потребность для хлопчатника в орошении, начали усиленно засевать слабо орошенные земли, на которые раньше они обращали мало внимания и эксплуатировали очень неохотно.

Эти земли стали засеваться почти исключительно хлопчатником и начали приносить весьма большой доход, требуя, конечно, особенно тщательной обработки.

Это внезапное, так сказать, увеличение доходности раньше малодоходных или даже совсем-таки пустовавших земель совершенно неожиданно, хотя и косвенно, но очень широко, отразилось на другом полюсе туземной жизни, на ее духовно-нравственной стороне.

Дело в том, что многие из многочисленных Мадраса (высших туземных школ) Ферганы, обладая значительным количеством слабо орошенных вакуфных земель, раньше почти не имели от них никакого дохода. С развитием же и расширением местного хлопководства, доходы таких Мадраса сразу увеличились в некоторых случаях в 5 и даже более раз, одновременно с чем пропорционально увеличился и размер стипендий, которые стали получаться муллами, учениками этих школ.

Молва об этом быстро распространилась далеко за пределами области, и в здешние Мадраса, в особенности в кокандские, учащаяся молодежь, искавшая знания мусульманской науки и усиленных стипендий, ринулась не только из Ташкента и Самарканда, но даже и из бухарских пределов[579], причем в кокандских Мадраса, по словам старейших мударрисов и мутаваллиев, никогда не бывало такого количества учащихся, как в конце 80-х и в начале 90-х годов.

Вряд ли нужно говорить о том, что уже один этот прилив молодежи в высшую туземную школу не мог не отразиться на усилении в туземном обществе того, что смело может быть названо усиленным тяготением к исламу и к расшатавшимся устоям местной старины.

Вместе с тем указанное явление случайно, быть может, совпало с общим поворотом направления духовно-нравственной жизни туземца, имевшим, в свою очередь, несомненно, самую тесную (хотя, быть может, тоже случайную) связь с современными этому крупными шагами панисламизма[580].

Как ни велико было увлечение свободой, опьянившей часть местного общества одновременно с падением кази-раиса и былой мощи местного домостроя, но с течением времени реакция настала все-таки, и при том настала бесшумно, незаметно, неожиданно.

Прежде других люди, так сказать, среднего, уравновешенного образа мыслей стали задумываться над вопросом: «Куда же мы идем и куда, к чему придем, идя и далее в этом направлении?»

Люд, некогда шумно ликовавший свободу употребления горячих напитков, достаточно накуражившись, находился в состоянии той выбитости из колеи, того нравственного похмелья и недовольства самим собой, при котором достаточно одного умелого окрика, для того чтобы погнать это стадо в любом направлении.

Как ни велико было сравнительно недавнее увлечение свободой, но в конце концов врожденные привычки, влияние семьи вообще и женщины, всегдашней носительницы традиций, в особенности, влияние общественного мнения, в значительной мере поддерживаемого авторитетом близкой Бухары, до сего времени сохранившей все наружные признаки и атрибуты показного благочестия до раисов и побиения камнями включительно, взяли верх, и блудные сыны ислама мало-помалу стали возвращаться к пенатам.

При таких обстоятельствах голос нашей оппозиции, державшей уже в своих руках обновленное знамя ислама, призывавшее мусульман к пробуждению и единению, стал обращать на себя внимание все большей и большей части туземного общества, все больше и больше разочаровывавшегося в нас, в нашей силе, в нашей культурности и в нашей правдивости.

Тогда оппозиция, подняв голову и развернув длинный скорбный лист[581], который неустанно и методично вела она вместе с народной памятью, стала говорить этому народу такие речи.

«Всезнающий и Всевидяший, Гневный и Карающий предал нас и землю нашу в руки врагов наших, в руки неверных, врагов веры наших отцов за жестокость и сребролюбие правителей, за неправосудие казиев, за грехи народа, забывшего заветы Пророка, да благословит его Господь и да приветствует его». «Когда неверные вторглись в нашу землю и стали один за другим занимать наши города, что делали местные мусульмане? Выполнили ли они завещанное им о войне с неверными? Истощили ли они все усилия для того, чтобы не допустить неверных попирать копытами своих коней могилы наших предков?». «Ничего этого они не сделали. Лишь незначительная часть их пала на полях битв и в день Страшного суда предстанет пред Судией судей с белыми лицами, в своих обагренных кровью одеждах, в одеждах шахидов, мучеников, павших по завету Пророка за святую веру».

«Остальные робко бежали, предпочтя суетную и бесславную жизнь неувядаемому венцу мученичества. Под Ташкентом они малодушно оставили смертельно раненого Алим-Кула, бежали и, расчитывая на вернейшее спасение, бросились в разлившийся Чирчик [582]. Но десница Гневного покарала их; многие из них утонули в бурлившей реке, которая потом много лет выбрасывала на отмели их шашки, ружья и кольчуги».

«Когда неверные завоевали нашу землю, малодушнейшие из нас, забыв слова Корана: «Верующие не должны брать себе в друзья неверных», – бросились в объятия русских и, дабы снискать их расположение, стали глумиться над верой своих отцов, начали пьянствовать вместе с неверными или, подражая им, начали подводить им своих жен, сестер и дочерей, начали давать охотно приемлемые ими взятки, осужденные и проклятые Богом и Пророком, да благословит его Господь и да приветствует его».

«В слепоте вашей, которой Бог искушал вас, вы, порицая своих бывших правителей и все то, что было здесь до прихода русских, пленялись суетностью тех кажущихся благ, которые неверные крупицами бросали вам, дабы обольстить вас, а вы, подобно псам, лизали за это руки тех, кому Предвечным предвечно уготована геенна огненная».

«Опомнитесь, осмотритесь вокруг себя, и вы увидите, что настоящее не лучше прошлого. Неверные вместе с теми из нас, которые лукавят пред лицом Бога и людей, всячески обирают наш народ и всеми способами развращают его, дабы низвести на него гнев Божий и тем его в конец ослабить при помощи их верного союзника, искусителя – сатаны».

«Искушениями его, проклятого, и стараниями неверных среди нас не осталось более правосудных, неподкупных казиев; не осталось детей, почитающих своих родителей, и родителей, искренно любящих своих детей и желающих им блага; не осталось более честных торговцев, за совесть гнушающихся обманом, обсчетом, обмериванием и обвешиванием; нет более благочестивых людей, помнящих о меньшей братии, о которой в священном Коране сказано: «Подайте нищему, просящему у вас, и бедному, не смеющему просить»; достатки ваши вы тратите на роскошь, на подкупы и на угождение неверным; а вашим бедным подают кяфыры, лукавящие перед Богом и думающие обмануть Всевидящего, о котором в Коране сказано, что он – «искуснейший из хитрецов»; нет более благочестивых мусульман, которые не гнались бы за суетными милостями неверных, забыв о возмездии в день Страшного суда».

«Опомнитесь и осмотритесь! В тех самых урдах, в которых при ханах жили именитые беки и хакимы, управлявшие народом, опираясь на уставы ислама, теперь водворились волостные управители, чуть не на половину ничтожества, вытащенные из грязи руками неверных; пьяницы и мошенники, служившие прежде поварами и конюхами у русских, воровавшие у них пятаки и двугривенные, теперь они ограбляют народ на тысячи и десятки тысяч рублей».

«Квартира или собственный дом каждого такого волостного управителя – кабак, заезжий дом, в котором останавливаются, пьянствуют и играют в карты русские».

«Когда вы справедливо жалуетесь русскому начальству на мошеннические проделки содержателей этих кабаков, вас штрафуют или арестовывают».

«Одумайтесь и осмотритесь вокруг себя! Подумайте, можно ли дольше жить так правоверному мусульманскому обществу; можно ли дольше мириться с творящимися безобразиями; можно ли спокойно смотреть на все это, не думая о том, как вырвать народ и его душу из нечистых рук неверных и их верного сообщника, диавола».

Все чаще, все грозней и громче произносились эти и подобные им речи, которых не знала и не слышала наша администрация, ибо не хотела и не могла их слышать.

Она не хотела их слышать, потому что, услышав их и откровенно заговорив по их поводу, она неизбежно должна была бы выдать самое себя; она не могла их слышать, потому что оставалась окруженной живой стеной негодяев, обманывавших и ее, и народ; она оставалась в отношении народа слепой, глухой и немой, ибо, сидя за стеной продажных приспешников, по-прежнему не видела народной жизни, не слышала народного голоса и не могла говорить по душе с народом, так как давно утратила доверие и расположение народа, подробно знакомого со всеми ее похождениями и авантюрами которые методично заносились народной памятью в скорбный лист.

Все чаще, все громче и грозней раздавались речи и вопли нашей оппозиции, пока наконец вызванное ими на почве наших служебных недугов нервное возбуждение, постепенно охватывавшее все большую и большую часть туземного общества всего вообще края, не разразилось в Фергане восстанием Дукчи-ишана[583].

Весьма слабо и неумело оборудованное в техническом отношении, восстание было быстро подавлено; но счеты с его нравственными результатами, быть может, придется сводить лишь в будущем, ибо народная память вряд ли уничтожит скорбный лист, а русский правящий класс вряд ли окажется в состоянии купить какой-либо ценой искренние симпатии изверившегося в нем населения.

Быстро подавив вооруженной силой восстание ишана, мы много писали и говорили по поводу этого инцидента.

Мы много говорили и писали об идущих и не идущих к делу вещах: о косности туземцев; о мусульманском фанатизме; о происках Англии и Турции; о панисламизме; о неблагодарности туземцев, якобы облагодетельствованных Россией; о чрезмерном якобы увеличении народного благосостояния, дающего возможность туземцам заниматься не общеполезными делами, а разными глупостями; о необходимости держать туземное население в ежовых рукавицах, и т. д. Мы договорились и дописались даже до таких нелепостей, как необходимость время от времени, периодически, проходить по краю с огнем и мечом, дабы производить на полудиких азиатов должное впечатление и держать их непрестанно в клетке того спасительного панического страха, который они пережили раньше, в дни победоносного вступления наших войск в постепенно занимавшиеся нами туземные города.

Статья, написанная в этом духе каким-то бесстыжим автором, в свое время была помещена в одной из русских газет.

Мы говорили и писали по поводу восстания очень много, но ни одним словом не обмолвились о самой главной, наиболее существенной причине этого восстания, о тех тяжких, хронических недугах нашей официальной жизни (служебной и общественной), которые, будучи нежелательными и вредными вообще, представляются сугубо вредными и весьма опасными на мусульманской окраине, и географически и духовно тесно связанной со значительной частью остального мусульманского мира, интеллигенция которого не может не интересоваться Средней Азией и не помнить о ней, ибо она в свое время дала мусульманству несколько солиднейших и популярнейших работ по части шариата, выдвинув вместе с тем и нескольких выдающихся поэтов-суфистов, как Мир-Али Шир, Ахмад Ясави и Суфи-Аллаяр[584].

Восстание не только не заставило нас задуматься над нашими недугами, но даже, наоборот, в особенности в Фергане, послужило к обострению этих недугов и к увеличению числа пораженных ими лиц.

И местная русская власть, и местное (русское) общественное мнение, не давая себе труда поглубже вдуматься и поосновательней разобраться во всей сумме фактов и явлений, послуживших главнейшими причинами восстания, твердили одно: «Надо прибрать туземцев к рукам, взять их в ежовые рукавицы и усилить административно-полицейский надзор за населением».

В конечном результате все свелось к одному лишь значительному увеличению числа участковых приставов и к назначению волостных управителей не по выбору населения, а по избранию администрации, о практических результатах чего было уже упомянуто выше. Значительное увеличение числа приставов требовало подыскания такого же числа подходящих лиц, которых не имелось ни в виду администрации, ни в ее распоряжении.

По старотуркестанской традиции, не имеющей ныне никаких достаточных оснований ни в законе, ни в логике здравого смысла, ибо административно-полицейская деятельность отнюдь не вызывает необходимости в знакомстве с уставами военной службы, местная власть, набирая приставов, обратилась к воинским частям, из коих многие, пользуясь удобным случаем, поспешили избавиться от не совсем подходящих офицеров, часть которых и на новом поприще оказалась тоже не совсем подходящими, увеличив таким образом процент ненадежного элемента в рядах местной русской администрации.

Вместе с тем общий тон деятельности последней в отношении туземного населения под влиянием свежего еще впечатления, произведенного на всех восстанием, принял сыскной и репрессивный характер, что вместе с некоторым увеличением временной запуганности населения под впечатлением совершившихся казней и ссылок дало широкий простор темной и грязной деятельности тех чинов администрации, у которых явилось желание ловить рыбу в этой мутной воде.

Хищения, поборы, вымогательства, незаконные наряды рабочих и измышления русской администрацией заговоров среди населения, с корыстными, преступными целями, возросли до невероятных степеней.

Возникшие в 1902 году дела Р-на, Р-ка и К-ва приподняли лишь незначительный уголок завесы, за которой скрывалась масса самой возмутительной грязи, причем нигде, по-видимому, эти оргии административной разнузданности не доходили до таких гомерических размеров, как в Андижанском уезде в конце девяностых и в начале девятисотых годов. В местных газетах то и дело печатались обличительные корреспонденции, правдивость большей части которых впоследствии подтвердилась; но уездная и областная администрации тщательно прикрывали всеми способами эту возмутительную грязь.

Все эти печальные обстоятельства, за которыми неустанно следил народ и на которые тщательно закрывала глаза местная русская власть, еще в конце девяностых годов породили было в Фергане, в туземном обществе, некоторый раскол.

Нашлось незначительное, правда, число туземцев, которые, указывая на неудержимо возраставший произвол русской администрации, начали говорить, что причиной усиления этого и без того хронического народного бедствия был казненный ишан[585], который предпринял безумное дело, не могшее дать выгодных для народа результатов, понапрасну и преждевременно раздражил русских и тем самым навлек на народ новые беды.

Партия нашей оппозиции продолжала доказывать, что ишан – мученик, указавший народу путь, которым он рано или поздно должен будет идти, если намерен и в будущем оставаться мусульманским народом.

Нейтральная полоса двоилась: часть молча соглашалась с оппозицией раз навсегда признать ишана святым; другая часть колебалась, ибо, стараясь держаться точки практического воззрения на бурный водоворот всех пережитых и переживавшихся явлений, недоумевала, кто прав и кто не прав.

В 1900 году было снято запрещение с хаджа, паломничества в Мекку.

Среди населения, дула которого была подавлена впечатлениями последних трех лет, замечался подъем если не религиозного чувства, то, во всяком случае, желания так или иначе отвести душу. Около десяти тысяч одних только ферганских паломников, (не считая богомольцев из двух других областей), частью с заграничными паспортами, а частью без них, ринулись в Мекку[586].

Некоторые из них повезли с собой тысячи и даже десятки тысяч рублей; большинство двинулось с сотнями; немало было и таких, которые рискнули отправиться в путь с самыми недостаточными средствами. В числе этих последних было немало стариков, значительная часть которых, как то явствует из официальной переписки, на обратном пути умирали на пароходах и в вагонах железных дорог от совершенного истощения сил.

Через два-три года этот подъем паломнических стремлений начал заметно ослабевать, ибо многие из паломников, по-видимому, возвращались в значительной мере разочарованными: путь, в особенности для малосостоятельных лиц, оказался во многих отношениях очень трудным; в Стамбуле, при таком громадном наплыве среднеазиатских гостей, не представлялось возможным оказать всем им достаточное внимание; арабы, в особенности держащие в своих руках святыни Мекки и Медины, притесняли и обирали паломников так же, как наших[587] обирают в Иерусалиме.

Все это в значительной мере поддерживало среди туземного населения Ферганы тот вышеотмеченный раскол, который явился было последствием различных отношений к ближайшим практическим результатам восстания, поднятого ишаном, и трудно, конечно, сказать, какие новые течения возникли бы на этой почве, если бы неисповедимая судьба вновь не потрясла ум и душу и без того выбитого из колеи мирной, размеренной жизни ферганского населения ужасами Андижанского землетрясения в декабре 1902 года.

Десятки тысяч зданий, разрушенных и поврежденных в городе и в селениях, тысячи задавленных и искалеченных людей, тысячи задавленных и искалеченных домашних животных, отсутствие надежных убежищ от холода и непогоды и непрестанно продолжавшиеся мощные сотрясения почвы, часто сопровождавшиеся сильным подземным гулом, производили на население тяжкое, удручающее впечатление.

Вместе с тем голодное и холодное, не успевшее оправиться от первых впечатлений ужаса, не успевшее вытащить своих покойников и калек из-под груд развалин, не успевшее сколько-нибудь устроить свои семьи, население Андижана и окрестных селений сгонялось администрацией для расчистки тех улиц, по которым должен был проехать генерал-губернатор, спешивший на место катастрофы.

Несколько позже то же население, через посредство своих доброхотных агентов всегда находящееся в курсе многих сокровенных тайн наших канцелярий, знало, что добровольные пожертвования, отовсюду стекавшиеся в пользу пострадавших от землетрясения, не полностью доходят до него.

Мог ли народ благодушно смотреть на все это? Могла ли наша оппозиция не видеть и не понимать, какое оружие мы даем в ее руки против самих себя?

Конечно, нет.

И вот оппозиция смелее прежнего подняла голову и настойчивей прежнего стала громить истомленную душу народа своими грозными, обличительными речами.

«Вы прогневили Гневного, и Он простер на вас и на семьи ваши свою карающую десницу, поразив вас ужасами землетрясения».

«И как было не карать вас ему, Всевидящему, Всеслышащему, Всезнающему».

«Не Андижан ли, подобно древнему Содому, был гнездом всякого беззакония; гнездом продажности казиев, гнездом насилий, лихоимства и притеснений администрации, гнездом пьянства, разврата и всеобщей распущенности вашей, людей, дерзающих именовать себя мусульманами?»

«Не вы ли в помрачении умов и сердец ваших дерзнули произносить хулу на святого мученика, показавшего вам пример пренебрежения суетой этого тленного мира, где каждый из нас – путник, проходящий путь земной жизни в течение нескольких дней и запасающийся за этот короткий срок тем, без чего нет блаженства в будущей, не временной, а уже вечной жизни?»

«Опомнитесь и покайтесь, если вы не хотите, чтобы десница Карающего поразила вас новыми и еще худшими бедствиями».

«Покайтесь и гоните из своей среды и из своей жизни все то, что, подобно пьянству, проституции, азартным играм, роскоши, бесчестности и всякой неправоте, будучи противным догматам нашей святой религии, уподобляет вас нечистым свиньям и столь же нечистым кяфырам».

Справедливость требует сказать, что эти и подобные им речи, несомненно, производили на толпу очень сильное, отрезвляющее впечатление, заставляя большинство внимательно анализировать темные стороны жизни. Так, например, не подлежит сомнению, что вслед за землетрясением значительная часть многочисленных раньше проживавших в Андижане туземных проституток, видимо не считая себя более безопасными и гарантированными от разного рода неприятностей, поспешили разъехаться по другим городам края; пьянство среди туземцев г. Андижана на некоторое время тоже заметно уменьшилось.

Несомненно также, что восстание ишана и землетрясение провели глубокий рубец на коллективной душе мусульманского населения не одной только Ферганы, а всего вообще края, ибо после этих передряг, конечно, не без связи и с другими явлениями туземной жизни, вроде все большей и большей внутренней эмансипации туземной женщины, по внешности как бы остающейся все в прежнем положении, ибо она по-прежнему закрыта двойным покрывалом, начали заметно уменьшаться бачебазство[588] и пьянство, одно время, как уже было отмечено выше, повсеместно доходившие до невероятных размеров.

Однако же было бы большой ошибкой думать, что результаты морального воздействия восстания ишана и землетрясения, в связи с ярко обрисовавшейся для туземцев картиной патологии нашего служебного и общественного быта, ограничились только некоторым уменьшением числа пьяниц и бачебазов.

С несомненной уверенностью можно сказать, что туземное население края, навсегда признав ишана за святого, за мученика, указавшего народу один из способов практического осуществления в будущем мусульманской политической программы, чем дальше, будет все крепче держать эту программу все большим и большим числом сознательно [589]…

Прощаясь с читателями, туземцами и русскими, прошу позволения повторить то, что было сказано мною в самом начале.

Я предложил вашему вниманию некоторую часть результатов моих сорокалетних наблюдений над местной жизнью не для того, чтобы бросать в кого-либо камешки обвинений.

Я дал, как мне кажется, довольно верную картину сообща пережитого нами прошлого для того только, чтобы легче было избавить будущее от повторения темных пятен пережитого, чтобы сделать это будущее возможно более светлым, жизнерадостным.

А теперь я прошу: довольно о прошлом; свалим этот старый хлам, этот навоз жизни в мусорную яму истории, дабы забыть старые счеты, раз навсегда повернуться спиной к злопамятству и дружно, рука об руку идти далее по широкому пути общечеловеческого прогресса и общечеловеческого единения.

Sans rancune[590].

Положение вакуфного дела в Туркестанском крае до и после его завоевания[591]

В. П. Наливкин

Общий взгляд на вакф и на вакуфный документ. Арабское слово وقف вакф[592] в прямом смысле означает остановку. В переносном же значении юридического термина слово это выражает понятие о прекращении дальнейшего перехода того или другого имущества из одних рук в другие, что переводится довольно близко выражением – «передать в мертвые руки» (main morte)[593].

Сопоставляя и резюмируя мнения главнейших мусульманских законоведов ханафитской секты (она же азами)[594], можно сказать, что, по мнению большинства, предмет, обращенный в вакф, не считается принадлежащим исключительно Богу; он трактуется, как посвященный на так называемый путь Божий براء خدا или خدانيك يوليغه, причем право пользования и даже право собс

твенности фактически принадлежит тому юридическому лицу, в пользу которого учрежден вакф и которое, во-первых, должно фактически существовать в момент учреждения вакфа[595], а во-вторых, должно быть точно обозначено в вакуфном документе[596].

Вакф может быть учрежден только с законной целью и в пользу лишь такого юридического лица, которое может считаться неуничтожаемым, как, например, разного рода общеполезные учреждения (мечеть, школа и т. п.), лицо с его потомством или целая категория лиц (бедные[597]). Иначе говоря, вакф может быть учрежден лишь для целей постоянного и непрерывного характера.

Обращенный в вакф предмет маукуф (араб.موقوف ), остается таким на вечные времена. Он не может быть ни продан, ни заложен, ни подарен, ни отчужден каким-либо иным образом, кроме случая уничтожения того юридического лица, в пользу которого он был учрежден, или случая, когда вакуфное имущество, за непродажей оного может понести повреждение, совсем уничтожиться или перестать давать доход[598]. В этом последнем случае суд (т. е. казий) дает разрешение на продажу маукуфа[599].

По мнению большинства, предмет становится вакфом с того момента, когда вакиф (учредитель) в присутствии не менее двух свидетелей и непременно в форме прошедшего времени скажет, «яучредил (или сделал) вакф». Некоторые полагают, что предмет становится маукуфом лишь с момента вручения его мутаваллию[600].

Во всяком же случае с момента составления у казия вакуфного документа вакф-нама (перс.وقف نامه), вакиф (учредитель) абсолютно утрачивает право частного владения по отношению к учрежденному им вакфу, если он не сделал заявления о том, что обращает указанное им имущество в вакф лишь с момента своей смерти. (Такое заявление трактуется, как завещание вообще). Кроме того, вакиф может оставить за собой право пожизненно быть мутаваллием учрежденного им вакфа.

Государственной власти в лице правителя государства (хотя бы лично он был и не мусульманин) и суда (т. е. казия) принадлежат право охраны всех вообще местных вакуфных имуществ и право контроля над действиями мутаваллиев, причем правитель и казий имеют право отобрать у мутаваллия попечительство над вакфом, если мутавалли обладает худою славой[601].

Доход с имущества, обращенного в вакф, прежде всего должен быть обращаем на содержание в порядке этого имущества постольку, поскольку это необходимо для сохранения его в первоначальном виде[602].

Если вакфообладающее убеждение не может само непосредственно извлекать доходы из принадлежащего ему вакуфного имущества, оно может сдавать его в аренду, но лишь при таких условиях, при которых мустаджир (арендатор) не получит возможности завладеть этим имуществом. Поэтому, напр., незаконно сдавать вакуфное имущество в аренду на продолжительные сроки, а равно и лицам, которые, пользуясь высотою своего служебного положения, могут впоследствии произвести насильственный захват (араб.غصب) такого имущества.

Из вышеизложенного явствует, что вакуфное право есть право непрерывного (теоретически) вечного пользования дающим доход имуществом, которое не может быть отчуждено от того юридического лица, в пользу которого учрежден данный вакф.

Таким образом, вакф есть неотчуждаемый (араб. – ملك) мильк[603](собственность), а потому, как и всякий мильк, подлежит оплате податью[604] закят (араб.زكاة), которая с мусульманской точки зрения есть установление не столько гражданское, сколько религиозное, ибо все виды этой подати (зякат, ушр, харадж, танап) суть не государственный налог в точном смысле этого слова, а принудительное пожертвование на путь Божий (в пользу бедных, сирот, вдов, ведения священной войны и пр.).

* * *

Обращение предмета в вакф, вместе с куплей и продажей, заключением брачного договора, меной, наймом, займом, мировой и т. п. относится к разряду юридических действий, именуемых маамиля [605] (араб. сделка – معاملة) или акд (араб. договор– 'عقد), договор – для совершения коих нужны: 1) две договаривающиеся стороны, 2) произнесение в форме прошедшего времени иджаба и кабула (предложения и согласия – так, напр., «купил ли ты?» – «купил», или «вышла ли ты за меня?» – «вышла» – причем в некоторых случаях молчание принимается за знак согласия[606]), и 3) присутствие при совершении сделки не менее двух свидетелей.

При наличности этих трех условий каждая такая сделка считается состоявшейся, причем составление или несоставление у казия документа зависит от воли договаривающихся сторон и от большей или меньшей практической необходимости в таком документе как в письменном доказательстве на случай надобности.

(Здесь следует иметь в виду, что в мусульманских обществах составлять и утверждать какой бы то ни было юридический документ, устанавливающий какое бы то ни было право, может один только суд, в лице казия).

В таких же отношениях ко всему вышесказанному стоит и то юридическое действие, которое мы разумеем под именем учреждения вакфа. Вокиф, сказав при свидетелях вакуфту (араб.وقفت) или вакф-кардам (перс.وقف كردم) «я учредил вакф», тем самым выражает иджаб (предложение).

В первые века ислама имам, высшее духовное лицо, власть коего принадлежала халифу, выражал кабул (согласие).

Ныне последователи сект азами и шафи[607], в отношении учреждения вакфа, отрицают необходимость выражения кабула, которое во многих аналогичных случаях заменяется молчанием.

Таким образом, юридически предмет делается вакфом с того момента, как вокиф при свидетелях заявит о сделанном им пожертвовании. Но так как свидетели могут вскоре же умереть, после чего не останется никаких доказательств того, что данное имущество действительно было обращено в вакф, то является настоятельная необходимость в приобретении документального доказательства, документа, устанавливающего права того или другого юридического лица на пользование и владение вновь учрежденным или учреждаемым вакфом, каковой документ, как и всякий вообще документ, закрепляющий право, как уже было замечено выше, может быть составлен и утвержден только судом, т. е. казием, и никем более.

Поэтому на практике лицо, пожелавшее учредить вакф, пригласив потребное число свидетелей, идет с ними к казию и в их присутствии заявляет последнему: «Я учредил вакф».

Казий, являя собою, по мнению некоторых ученых, вместе с тем и вторую из договаривающихся сторон, выражающую кабул (согласие) молчанием, составляет документ вакф-нама (перс. وقف نامه) или вакфия (араб.وقفية).

В вакф-наме должны быть точно обозначены: описание имущества, обращенного в вакф, время составления документа, имя вокифа (учредителя), цель, с которой вакф учреждается, порядок назначения мутаваллия и имена свидетелей.

Поэтому вакф-нама в громадном большинстве случаев излагается в нижеследующем порядке: после подробного описания границ недвижимого имущества, обращенного в вакф, казий свидетельствует, что в таком-то месяце, такого-то года, такой-то (имя вокифа), явясь к казию такого-то города (или селения), заявил, что законное свое имущество, заключающееся в вышеописанных границах, он обратил в вакф в пользу такого-то юридического лица с тем, чтобы доход с означенного имущества расходовался бы так-то и чтобы на должность мутаваллия назначалось достойнейшее лицо из лиц такой-то категории. Изложение документа заканчивается фразой وكان ذلك بمحضر من العدول والثقات (араб. «и бысть сие (т. е. совершилось составление сего документа) в присутствии опытного представителя правосудия»).

Непосредственно у этой заключительной фразы помещается печать казия, скрепляющая документ. Под нею пишутся имена свидетелей.

На многих документах, кроме печати казия, составившего и скрепившего вакф-наму, имеется еще несколько печатей казиев, муфтиев и аглямов. Все эти последние печати никакого особого юридического значения не имеют, ибо приложившие их лица трактуются лишь как свидетели, имеющие то или другое официальное положение.

Такое же значение имеют печати вокифа (ущедителя) и хана, если они оказываются приложенными к вакф-наме и если в тексте последней не упоминается о том, что хан, приложивший свою печать, отказался от подати, следуемой с имущества, обращенного в вакф, в пользу того же убеждения, которому присвоен и сам последний.

Таким образом вакф-нама, скрепленная печатью казия, если только нет доказательств ее подложности, с мусульманской точки зрения представляется неопровержимым документальным доказательством права пользования и владения[608], равносильным нашим купчим крепостям и дарственным записям [609].

* * *

Вакфы при мусульманском правительстве. Обращаясь к разного рода документам исторического значения, видим, что со времени распространения в Средней Азии ислама предметами, обращавшимися здесь в вакф, издревле были главным образом: 1) земли, 2) караван-сараи, лавки, бани, мельницы, крупорушки и иные этого же рода дающие доход недвижимые имущества, 3) деньги и 4) книги. (При приведении в начале 90-х годов в известность туземных мадраса края вакуфные библиотеки оказались лишь при крайне незначительном числе этих школ, причем и эти немногие, значившиеся лишь по документам библиотеки в действительности оказались давно уже расхищенными).

Документы одного из древнейших в Фергане – Караскан-ского мазара, находящегося неподалеку от гор. Намангана[610], свидетельствуют о том, что в древности, в течение первых 34 веков мусульманской эры, здесь было в обычае вместе с землей обращать в вакф также рабов, рабочий скот и земледельческие орудия как неразрывную часть обращенного в вакф сельского хозяйства [611].

Впоследствии это вышло из употребления; но зато, в особенности в той же Фергане, со времени возникновения здесь Кокандского ханства, т. е. приблизительно с начала XIX столетия[612], наблюдается все большее и большее число случаев обращения ханами в пользование вакфообладающих учреждений не дохода с вакуфной земли, а поземельной подати (херадж и танаб[613]), причитающейся с того или другого селения, возникшего на не населенной прежде вакуфной земле. Если на вопрос о том, какой вакф имеет то или другое учреждение, отвечают: «такой-то кишлак» (а не земля, находящаяся в таком-то кишлаке) – это значит, что в данном случае объектом непосредственного вакуфного пользования является не доход с земли, а подать, ежегодно взыскивающаяся с земель такого-то кишлака[614]).

Каким образом возникали эти случаи вакфопользования, будет видно из нижеследующего изложения, причем совершенно необходимо иметь в виду, что вскоре же после смерти основателя мусульманской религии все виды зякета, вопреки основным тезисам Корана и шариата, из принудительного пожертвования на путь Божий превратились в личный доход правителей мусульманских государств, крайне неохотно делавших расходы из этих средств на разного рода народные, государственные нужды [615].

Выше было уже сказано, что обращение того или другого имущества в вакф и юридически и практически завершалось заявлением о том вокифа при свидетелях, в присутствии казия и составлением вакф-намы.

Большинство вокифов этим и ограничивалось, тем более что, по издревле установившемуся обычаю, сборщики податей, с ведома ханов и хакимов, управлявших вилаетами, с вакуфных имуществ, в особенности же с незначительных по их стоимости и доходности, обыкновенно никаких податей не взимали, исходя из того положения, что, если следуемая с этих имуществ подать и поступит в пользу такого богоугодного вакфооблада-ющего учреждения, как школа, мечеть, мазар, потомства какого-нибудь особо чтимого ишана и т. п., то, по существу, дело это будет опять-таки богоугодным (саваб), а во-вторых, эта часть зякета поступит, так сказать, по своему прямому назначению, т. е. на путь Божий.

Однако же некоторые вокифы, жертвовавшие крупные земельные имущества, а равно и вакфообладающие учреждения, владевшие такими имуществами, в тех случаях, когда они имели основания опасаться, что местные административные лица и сборщики податей, ввиду значительности сумм, по шариату подлежащих отчуждению в подать, не захотят поступиться последней в пользу вакуфного учреждения, обращались к хану или эмиру с просьбой принять участие в богоугодном деле и отказаться от полагающейся по шариату подати в пользу вакфооб-ладающего учреждения. В случае согласия хана на такую комбинацию он выдавал на этот предмет за своей печатью особый документ, ярлык или иноят-наму[616], причем сверх того нередко прикладывал свою печать и к самой вакф-наме, для которой, как для документа, утвержденного судом в лице казия, эта ханская печать никакого существенного значения не имела на приведенных выше основаниях.

Иноят-нама (а равно и ярлык), являясь выражением личной воли хана, имела значение лишь на время правления последнего. С воцарением нового хана обеление вакфа, т. е. освобождение его от уплаты подати, по силе раньше данной иноят-намы, прекращалось и фактически и юридически, а для продолжения этого обеления требовалось получение новой иноят-намы от вновь воцарившегося правителя.

Даже и при жизни хана, давшего иноят-наму, последняя имела абсолютное значение лишь по отношению к административным лицам, а не к суду, ибо утверждение документов, устанавливающих то или другое право, являет собой прерогативу власти суда, казия, а не хана. Если вокиф, после учреждения вакфа и составления у казия вакф-намы, захочет вернуть себе добровольно отчужденное им от себя имущество, ни один казий не признает за ним этого права. Если же хан издает распоряжение об уничтожении данной им иноят-намы, ни один казий не будет иметь достаточных оснований для признания его деяния абсолютно незаконным.

Отсюда следует, что иноят-нама юридически относится к вакф-наме приблизительно так же, как у нас простая расписка относится к векселю: вакф-нама есть документ абсолютного юридического значения, а иноят-нама имеет значение лишь относительное.

Таким образом, вакфы с течением времени подразделились на обеленные, т. е. освобожденные от уплаты податей властью ханов, так называемые ак-вакф (тюрк.آق وقف), и не обеленные кара-вакф (тюрк.قاره وقف), причем, однако же, этот факт обеления, увеличив доходы учреждений, владевших обеленными вакфами, в практическом отношении, в юридическом ничего не изменили: не увеличив правоспособности учреждений, обладавших обеленными вакфами, он отнюдь не уменьшил правоспособности тех, во владении и пользовании которых оставались вакфы необеленные; иначе говоря, появление иноят-намы, отнюдь не изменяло и не изменило того юридического значения, которое имела и имеет вакф-нама.

* * *

С течением времени обеленные земельные вакфы постепенно подразделились на вакфы ненаселенные и вакфы населенные.

Под именем ненаселенных вакфов разумеются такие, которые сдаются в аренду на более или менее непродолжительные сроки, и на которых арендаторы и вообще лица, возделывающие эти земли, не имеют принадлежащих им усадеб и древесных насаждений. Это, если можно так выразиться, земельные вакфы, в отношении которых соблюдались и соблюдаются подлежащие постановления шариата.

Совсем иными представляются населенные вакфы, поставленные в совершенно исключительное положение вследствие того, что как при обращении этих земель в вакф, так равно и при дальнейшей их эксплуатации уже в качестве вакуфного имущества, были сделаны весьма крупные отступления от категорических указаний шариата. Те условия, при которых возникали и эксплуатировались так называемые ныне населенные вакфы в первое время их существования, настолько общи для наибольшей части их, что совершенно достаточно будет, дабы не вдаваться в лишние подробности, рассмотреть лишь наиболее типичные случаи возникновения и эксплуатации земельных вакфов, постепенно превратившихся в населенные и занявших вместе с тем совершенно исключительное положение среди всех прочих вакуфных имуществ, находящихся в теперешнем Туркестанском крае.

Некто, желая, как говорится в вакуфных документах, сделать угодное Богу и тем снискать Его милость, решает облагодетельствовать какое-либо богоугодное учреждение[617] дарованием ему в вакф значительного участка им же, вокифом, вновь орошенной земли.

Такое деяние в отношении саваба (араб.صواب) – награды в будущей жизни – сугубо выгодно[618], ибо поскольку дарование вакфа есть саваб (араб.صواب), богоугодное дело, почти постольку же саваб – и «оживление» земли. Кроме того, впереди манят к себе шухрат, слава, до которой восточный человек падок не менее западного, а во-вторых, и некоторые шансы на земной еще издиад-и-давлят – увеличение благосостояния, по силе изречения «рука дающего не оскудевает» [619].

Как ни выгодна предполагаемая операция с точки зрения верующего муслима, как ни желательно для него достижение таких целей, как саваб, шухрат и издиад-и-давлят, тем не менее вышеупомянутый «некто» со всегда свойственной ему расчетливостью старается достигнуть этих целей наиболее экономно, с производством возможно меньших денежных и иных материальных затрат.

Если он занимает сколько-нибудь значительное служебное положение, если это, напр., хаким вилаета, он без дальних разговоров сгоняет народ и заставляет его копать новый магистральный арык с целью «оживления», т. е. орошения, в пусте лежащей так называемой «мертвой» земли, на что предварительно испрашивается разрешение подлежащей власти, без которого всякое вообще оживление мертвой земли, с шариатной точки зрения, считается незаконным.

Если это частное лицо, не могущее произвести явного и безнаказанного давления на народ, – оно во избежание лишних расходов по большей части прибегает к хашару, к помочи, на которую жители ближайших селений и аулов приглашаются в свободное от хозяйственных работ время.

Как только магистральный арык проведен и явилась возможность пустить в него воду, «некто», торопясь достигнуть вышеупомянутых намеченных им целей возможно простейшим и дешевейшим способом, обмежевывает всю ту землю, которая может быть орошена вновь проведенным арыком, объявляет всю эту землю своей собственностью, на правах «оживления» оной, и обращает ее в вакф того или другого учреждения, с составлением на сей предмет документа, вакф-намы, у местного казия.

Проделав все это, вокиф (учредитель вакфа) совершает вместе с тем два крупных отступления от постановлений шариата.

Во-первых, по шариату, лицо, желающее установить свое право владения на оживленную им и раньше неорошенную землю, должно оросить последнюю и возделать ее[620]. Земля же, которую «некто» объявил своей собственностью, в момент этого объявления не только не была возделана, но даже и не могла считаться вполне орошенной, так как из магистрального арыка не было выведено кулаков, боковых отводных арыков, сооружение которых само по себе представляет весьма сложную работу, производство которой необходимо должно предшествовать тому моменту, когда мертвая раньше земля становится оживленной, т. е. орошенной и возделанной. Кроме того, названная земля, представлявшая массу неровностей, не была спланирована, не получила надлежащей подготовительной обработки для того, чтобы на ней можно было бы производить посевы и лесокультурные работы. «Некто» не произвел и половины тех работ, которые шариат разумеет под оживлением, а потому и не мог считаться получившим право владения на землю, захваченную им незаконным образом.

Во-вторых, шариат разрешает обращать в вакф только такое имущество, которое приносит доход. Земля же в момент обращения ее в вакф находилась в таком некультурном состоянии, что никакого дохода приносить не могла, а потому и обращение ее в вакф было также абсолютно незаконным.

Таким образом, вместе с вокифом преступил шариат и казий: он утвердил отчуждение в вакф имущества, которое не могло считаться законной собственностью вокифа и которое вместе с тем вопреки требованиям шариата было имуществом бездоходным, непроизводительным. Поэтому сделанное казием постановление об отчуждении земли в вакф должно считаться незаконным, а утвержденный им на сей предмет вакуфный документ недействительным, батыль (араб.باطل).

Такие же отступления от требований шариата следуют и далее при эксплуатации земли, обращенной в вакф до ее окончательного оживления.

Туземец в общих чертах (в разных местностях, в силу разнообразия местных условий, наблюдаются различные отступления от этого общего характерного типа) обрабатывает чужую землю в качестве или чайрикара, получающего от землевладельца совершенно готовую к посеву землю, семена, рабочий скот и земледельческие орудия, за что имеет ¼ урожая за выделом из него подати, или нимкора (иначе тинк-шарик), получающего одну только землю и имеющего ½ урожая за тем же выделом.

Понятно, что никто не желает возделывать в качестве чайри-кара или нимкора землю, на которой нет ни кулаков (боковых или отводных), ни полевых оросительных арыков и которая, кроме того, не спланирована и на доброй половине своей площади испещрена буграми, рытвинами и овражками, которые необходимо срывать, разравнивать и разделывать террасами.

Тогда вакфообладающее учреждение, не только не желая лишиться дарованного ему вакфа, но стремясь, наоборот, привлечь к нему так или иначе рабочие руки, дабы довести свою землю до состояния благоустройства и производительности, обращается к окружающему населению приблизительно с такими словами: «Земля наша велика, но благоустройства на ней нет; приходите, безземельные люди, селитесь на нашей земле, проводите кулаки и шахи (полевые арыки), разравнивайте землю, сажайте деревья, производите посевы; в течение нескольких первых лет, ввиду того громадного труда, который нам придется произвести, мы ничего не будем брать с вас; а впоследствии времени мы вас не обидим».

Безземельные люди, сразу же сообразив, в какие выгодные для них отношения они станут к навязываемой им земле, принимали предложение, приходили, проводили арыки, ровняли землю, сажали деревья, селились и постепенно производили все большие и большие посевы, причем ради поддержания добрых отношений с персоналом мадраса, номинально владевшего землей, ежегодно приносили сначала только мутаваллию и мударрису, а затем и муллам (ученикам) так называемый янгилик, несколько только что поспевших дынь, несколько пригоршней только что поспевшей кукурузы или пшеницы, в виде частью умилостивительной жертвы, частью же вещественного доказательства того, что они далеки от непризнания над собой власти их сюзеренов.

Однако же однажды, когда большая часть земли оказалась уже возделанной и заселенной, а каранда, бессрочные арендаторы, снова явились с одним только янгиликом, и мударрис, и мутавалли, и муллы приняли этот слабый знак внимания с крайней сухостью и заявили, что теперь пора бы уже подумать о даровании чего-либо более существенного на путь Божий.

Тогда произошло нечто совершенно неожиданное: каранда все как один заявили, что в Мадраса они никогда ничего не дадут.

«Мы провели арыки и разровняли землю; из мертвой мы сделали ее живой. По шариат^7 нам, а никому другому, принадлежит право владения этой землей, и отныне мы будем давать только то, что повелевает шариат, – харадж и танаб; но мы будем давать это не вам, а хану как законному распорядителю мусульманской податью»[621].

Хан, на усмотрение которого передается это дело, конечно, имеет все основания для того, чтобы потребовать признания судом: 1) недействительности вакуфного документа, в силу нарушения вокифом и казием, составившим документ, постановлений шариата, а 2) признания права владения за лицами, произведшими наибольшую часть работ по оживлению земли. Но ему, как представителю мусульманской власти, невыгодно колебать авторитет мадраса, главнейшего рассадника учености и внешнего благочестия. Поэтому он, не рискуя вместе с тем попрать и законные права землевладельцев, старается устроить дело так, чтобы по возможности и волки были сыты, и овцы остались бы целы: он прикладывает печать к вакф-наме и выдает иноят-наму, вместе с которой мадраса получает право пользоваться податями, подлежащими сбору с вакуфной земли[622], и молчаливое приказание не требовать от каранда ничего более (Прикладывая печать к вакф-наме, хан лишь делает вид, что будто бы признает этот документ законным. А делает это он для того, чтобы оградить мадраса от всевозможных случайностей со стороны каранда).

Сбор подати, отданной ханом в пользу вакфообладающего учреждения, производили не ханскими сборщиками податей, а самим учреждением, которое ввиду крайней недобросовестности большей части мутаваллиев и ради получения дохода в определенные сроки в большинстве случаев сдавало сбор такой подати на откуп, что в Фергане прекратилось лишь в 1894-5 году.

Рассмотрим же теперь, какие юридические последствия возникли с момента передачи земли в руки каранда при тех условиях, на которых эта земля им была передана.

A) Шариат требует, чтобы вакуфное имущество сдавалось в аренду на непродолжительное время и вообще при таких условиях, при которых арендаторы не получали бы возможности установить за собой тем или другим способом право владения на арендуемые или вакуфные имущества. Вместе с тем земля была сдана, во-первых, в бессрочную аренду, а во-вторых, при условиях, давших арендаторам возможность предъявить свои права на возделанную ими землю, по силе подлежащих статей шариата, вследствие чего с шариатной точки зрения эта форма эксплуатации данного вакфа оказалась совершенно неправильной и незаконной.

Б) Арендаторы, произведя большую половину работ по оживлению вакуфной земли, тем самым приобрели значительную часть прав на пользование и даже владение этой землей, вследствие чего это право по меньшей мере очутилось в положении спорного между мадраса и арендаторами.

B) Признание (ханом) за мадраса права на получение с земли одной только подати (харадж и танаб) поставило этот вакф по отношению к вакфообладающему учреждению в положение бездоходного, ибо харадж и танаб с шариатной точки зрения суть не доход, а установленное исламом принудительное пожертвование на путь Божий, от которого не должно быть избавляемо ни одно доходное имущество (за исключением случаев, указанных в шариате); а бездоходный вакф, по силе вышеприведенных статей шариата, является аномалией. (Фактическая и юридическая бездоходность такого вакфа наглядно выясняется при рассмотрении нижеследующего случая: хан мог не дать иноят-намы и потребовать внесения хараджа и танаба в «байт-уль-маль», соответствующий нашей «казне». Тогда мадраса ничего не получало бы, ибо каранда очутились в положении не арендаторов, связанных договором[623], а лиц, предъявляющих свои права на владение по праву оживления земли.

Нередки случаи, когда законным образом приобретенная и орошенная земля, по обращении ее в вакф, сдавалась в бессрочную аренду с предоставлением права сооружать на ней постройки и устраивать культурные лесонасаждения (обыкновенно без заключения письменного договора), ввиду того что за обилием в данной местности свободных земель и за отдаленностью этой вакуфной земли от города и кишлаков при иных условиях арендования трудно или даже невозможно было найти арендаторов, а вакфообладающее учреждение, Мадраса, мечеть или мазар, не имело средств само эксплуатировать эту землю. Арендаторы становились в положение потомственных пользователей вакуфной землей, иногда в течение нескольких веков передававших своим потомкам по праву наследства и право пользования землей, и право владения усадьбами и насаждениями. Постепенно их право пользования так приближалось, по существу, к праву владения, что мусульманское правительство, как и в первом рассмотренном нами случае, не находило возможным предоставить вакфообладающим учреждениям ничего более, кроме получения шариатом установленной подати с той земли, которая, в силу особенной своей эксплуатации, в значительной мере теряла основной характер неотчуждаемого вакфа.

Обращаясь к текстам существующих вакуфных документов, видим, что учредители вакфов естественным образом избегали обращения в вакф таких земель, на которых имелись усадьбы и насаждения, вследствие чего крайне редки случаи обращения в вакф населенной земли. Но такие случаи могли, конечно, быть.

А. имеет землю и несколько невыделенных сыновей. Каждому из них он строит усадьбу, а затем обращает всю свою землю, с усадьбами и насаждениями, в вакф, назначая последний в пользу своего прямого потомства, из которого должны назначаться и мутаваллии. Потомство вокифа, продолжая сидеть на вакуфной земле, эксплуатирует последнюю лично.

Учреждение такого вакфа, отнюдь не нося характера богоугодного и общеполезного дела, ни в каком случае не может считаться даянием на путь Божий, ибо объектом облагодетельствования является не общество или нуждающиеся в поддержке категории лиц, а потомство самого вокифа. Эта, так сказать хиля (араб., тюрк.حيله), юридическая или, вернее, казуистическая уловка, обход шариата, основанный на том, что шариат разрешает учреждения вакфа в пользу не только учреждений, но и категорий лиц, напр. бедных. (Такие вакфы учреждались с целью оградить свое потомство от конфискаций, широко практиковавшихся ханами при всяком удобном случае.)

Что же касается до обеления таких вакфов, т. е. освобождения их от уплаты податей, то для этого никаких шариатных оснований не имелось и не имеется, так как всякое вообще имущество, находящееся во владении или пользовании частных лиц, должно очищаться даянием на пути Божьем, каким и была мусульманская подать в ее первичном виде.

Таким образом, населенный вакф, в силу одной только своей населенности, снабжающей лиц, сидящих на этой земле некоторыми специфическими правами, делающими вакуфное право условным или даже спорным, есть уже явление ненормальное, причем он сделался таковым вследствие несоблюдения основных требований и постановлений шариата.

* * *

Большая часть главнейших, т. е. наиболее доходных вакуфных имуществ, в особенности в Фергане, где сосредоточилась большая же половина всех вакфов Туркестанского края, издавна принадлежала мадрасам, в свою очередь главнейшим из местных мусульманских вакфообладающих учреждений, по той роли, которую они играли и играют во многих сферах туземной народной жизни, а потому, при дальнейшем изложении этого дела настоящей записки, будут иметься в виду главным образом те вакфы, которые принадлежат названным школам.

Выше было уже замечено, что надзор, как за сохранностью вакуфных имуществ, так равно и за правильностью употребления вакуфных доходов, шариат возлагает на правителя мусульманского государства и на казиев.

В действительности же этого надзора давным-давно не существует. Ханы и эмиры, в особенности же последнего времени, настолько были заняты изобретением налогов и иных средств увеличения своего личного благосостояния, заботами о своей личной безопасности, которой самые различные случайности грозили иногда с нескольких сторон сразу, и войнами с своими соседями, что им по большей части было не до вакфов, имевших своих непосредственных попечителей в лице мутаваллиев. Поэтому случаи фактического соприкосновения ханов с вакфообладающими учреждениями были по большей части редки и носили скорее случайный, чем постоянный характер, выражаясь главным образом в случайных пожертвованиях и в еще более редких посещениях таких учреждений, как особо чтимые народом мазары.

Большинство казиев всегда находились в постоянном соприкосновении с мадрасами, но не в качестве официальных контролеров, а в качестве лиц, устроивших себе возможность, хотя и совершенно незаконно, получать частицы вакуфного дохода того или другого мадраса: одни из них, невзирая на то, что давно уже кончили курс и что шариат лишает права на получение вакуфной стипендии того, кто в течение 6 месяцев не является на уроки в свое Мадраса, продолжали считаться учениками последнего и получать стипендии по званию учеников старшего класса (ала); другие, занимая должность казия и являясь в Мадраса лишь в дни раздела вакуфного дохода, считались мударрисами, преподавателями, и на этом основании получали положенный по вакуфному документу тадрис, вознаграждение преподавателю; третьи при таких же условиях, считались мутаваллиями и получали тавлият.

Кроме того, благодаря своей подкупности, засвидетельствованной на страницах восточной литературы последних 6–7 веков, казии, иногда за весьма скромное вознаграждение, допускали составление документов, вроде упомянутой выше вакф-намы, с большой легкостью выдавали разрешения на незаконную продажу вакуфных имуществ, покрывали всевозможные мошеннические проделки мутаваллиев и т. п.

Ни в коем случае не будет преувеличением, если мы скажем, что вакфы при ханском правительстве были овцами без пастыря, что непрестанно приходили те или другие волки и расхищали этих овец, до которых мусульманскому правительству, как это было уже замечено выше, никакого дела не было.

В результате такого рода политики невмешательства было то, что еще до прихода сюда русских многие вакуфные здания стали преждевременно приходить в безнадежную ветхость, а некоторые вакуфные имущества совсем были утрачены теми учреждениями, которые обладали ими раньше.

Происходило же все это таким образом.

А) Ввиду подлежащих статей шариата во всех вакуфных документах, закрепляющих вакуфные права владения за такими учреждениями, как мадраса, карыханы, мечети, мазары и т. п., как conditio sine qua non[624], значится требование, чтобы при разделе вакуфного дохода прежде всего выделялась, в размере действительной потребности, часть этого дохода, необходимая на поддержание в надлежащем виде вакуфных зданий и других недвижимых имуществ, за выделом которой остальной доход должен делиться, согласно указаниям, имеющимся в каждой вакф-наме, между личным составом вакфообладающе-го учреждения, между мутаваллием, учащими и учащимися в мадраса и карыхане, между имамом-хатыбом, максураханом и муэззином мечети и шейхами мазара. На самом деле этот шарт-и-вокиф, это условие, поставленное вокифом, учредителем вакфа, никогда почти в точности не выполнялось и не выполняется, в особенности в мадрасах, мечетях и карыханах, где личный состав меняется довольно часто.

Мутаваллии, мударрисы, муллы и имамы, как лица лишь временно связанные с интересами учреждения, отнюдь не заинтересованы будущим этого учреждения и принадлежащих ему имуществ; они заботятся лишь о том, как бы побольше получить из вакуфного дохода, ибо «apes nous le deluge»[625]. Вместе с тем власть предержащая, как было уже замечено выше, бездействует. Поэтому в таамир (иначе мараммат), в ремонт зданий и поддержание вакуфных имуществ в надлежащем виде, или совсем ничего не выделяется или же выделяется столь мало, что на эти средства поддержать эти здания не представляется возможным. А так как это повторяется из года в год, то здания самих мадраса и мечетей, а вместе с тем и принадлежащие им караван-сараи, лавки, мельницы, бани, деревянные желоба водопроводов и проч. преждевременно доходят иногда до состояния неисправимого упадка. Таким образом преждевременно стали рушиться три главнейших самаркандских мадраса – Ширдор, Тиллякор и Улуг-бек, ташкентские мадраса Барак-хан, Бури-ходжа и Шукур-ходжа и многие другие[626].

Та же участь постигла и многие караван-сараи, бани, лавки и мельницы, постепенно доходившие до степени совершенной негодности, так что когда впоследствии новый личный состав такого вакфообладающего учреждения желал поправить как-нибудь дело, то ему приходилось в течение нескольких лет полностью употреблять доход с уцелевших еще имуществ на ремонт пришедших в упадок, ничего не получая из этого дохода для себя лично.

Но возможность поправить дело указанным способом являлась тогда только, когда в распоряжении учреждения оказывалось имущество, на доход с которого можно было что-нибудь сделать. В противном случае такое учреждение погибало.

При совершенно таких условиях упразднилось, напр., ташкентское мадраса Шукур-хан, здание которого за непроизводством ремонта в течение многих лет пришло в совершенную негодность, а реставрировать его на ничтожный доход от единственного вакуфного караван-сарая не представлялось никакой возможности.

Б) Были случаи утраты старинных, давно пожертвованных вакфов за потерей документов, что происходило главным образом во время непрерывных прежде войн и междоусобий, а частью в случаях скоропостижной смерти мутаваллиев, или их неосмотрительности.

Ташкентское мадраса Кугальдаш, основанное в конце XVI столетия, раньше имело значительное число лавок в ташкентском базаре. Лавки эти, за непроизводством ремонта, постепенно пришли в негодность. Личный состав мадраса, тогда еще обладавшего значительными вакфами, не соглашался реставрировать разрушившиеся лавки на счет доходов с других имуществ. Тем временем нашлись услужливые люди, предложившие мадраса отстроить лавки на свой счет с правом бессрочного пользования ими с уплатой в пользу мадраса таги-джайя, аренды за занимаемое место. Сделка состоялась, и мадраса долгое время получало таги-джай; но когда пришли русские, торговцы отказались от уплаты таги-джая, а вакуфный документ оказался неизвестно когда и при каких условиях потерянным.

Такие утраты даже и при ханском правительстве, по-своему покровительствовавшем вакфообладающим учреждениям, весьма часто оказывались безвозвратными, ибо и при ханах, во-первых, не велось никакой регистрации вакуфным имуществам; а, во-вторых, не было обыкновения иметь засвидетельствованные копии вакуфных документов.

В) Были также случаи утрат земельных вакфов за непроизводством ремонта и вообще вследствие недосмотра за состоянием ирригационных систем. Головы арыков разрушались; арыки обсыхали, и нередко значительные участки земли постепенно превращались в пустоши.

Наглядным доказательством того, как было запущено вакуфное дело при ханах, как широко практиковались в этом отношении всевозможные самоуправства и отступления от шариата, служит, между прочим, существование такого, напр., вакфа, как ташкентский вакф Назар-бия, долгое время существовавший без всяких документов, так сказать на веру, невзирая на то, что он неоднократно был объектом споров и домогательств разных лиц и учреждений, которые ожесточенно вырывали его из рук друг у друга под покровительством власть имевших лиц, а главным образом в беспросветной тьме того бесправия, которое царило в области вакуфного дела. (Дело канцелярии генерал-губернатора № 52 – 1891 г.).

* * *

Положение вакфов со времени занятия края до 1886 г. В течение всего того времени, когда Туркестанский край переживал свою, если можно так выразиться, героическую эпоху, концом которой следует признать окончательное присоединение к Империи Ферганы, местная русская власть в такой степени была обременена заботами о прочном установлении наших границ, вызывавшем необходимость непрестанных почти походов и экспедиций, и упрочением в этих границах на первое время лишь главнейших, основных устоев нашей гражданственности, что все вопросы, вроде вакуфного, не требовавшие их немедленного же разрешения и регламентации, естественным образом отодвигались на задний план, тем более что у этой власти в указанный выше период времени не было и не могло быть того знакомства с шариатом, обычаем и местным мусульманским бытом, которое безусловно необходимо для правильного уразумения и оценки разных явлений этого быта и для создания того нового закона, которым вновь присоединенная окраина должна была бы руководствоваться в своей дальнейшей жизни в области дальнейшего развития своей гражданственности.

Тем не менее и в этом направлении наша местная власть старалась сделать все то, что ей было посильным: мы видим, что начиная с 1870 года делаются усиленные попытки создать проект детально разработанного Положения об управлении Туркестанкого края, которое, по утверждении его ВЫСОЧАЙШЕЙ властью, дало бы возможность разрешения многих местных вопросов, а в числе их и вакуфного, на почве закона.

Этого последнего Туркестанский край дождался лишь в 1886 году[627]; а до этого времени все вакфы (теоретически и частью практически) находились in statu quo[628], в том положении, в котором застало их занятие края нашими войсками, и прежде всего вне всякого контроля со стороны правительственной власти.

Незаконное употребление мутаваллиями вакуфных доходов и незаконная продажа вакуфных имуществ сделались обычными явлениями, которые по инициативе нашей власти никогда не преследовались. Даже более того. Время от времени к администрации поступали жалобы по вакуфным делам; но лишь в очень редких случаях жалобы эти разбирались администрацией и решались ею же в том направлении, в котором вакуфный вопрос трактовался проектом Положения, современным данному моменту. По большей же части, как это было замечено и сенатором Гирсом, администрация Туркестанского края тщательно уклонялась от всякого вмешательства в дела этого рода, частью за отсутствием закона, а главным образом вследствие совершенного незнакомства с делом нежелания брать на себя лишнюю обузу.

Вряд ли администрация была права, так широко практикуя в данном деле политику невмешательства и игнорирования, ибо нельзя без ущерба себе игнорировать все то, что играет сколько-нибудь значительную роль в жизни туземного населения[629]; игнорировать все это – значит умышленно закрывать глаза на то, с чем рано или поздно придется считаться, что поэтому необходимо не только знать, но, по возможности, и держать в своих руках, ради своего же благополучия. Это во-первых. Во-вторых, наша администрация прошлого времени вряд ли была права еще и потому, что если бы она дала себе труд вникать в разновременно возникавшие и предъявлявшиеся ей претензии по ваччуфным делам, она, попутно с этим, постепенно приобрела бы те знания, которых, как это будет доказано ниже, не имелось до последнего времени.

Выдающимся исключением представляется постановка (части) вакуфного дела в бывшем Заравшанском округе. (Ныне Самаркандский и Катта-Курганский уезды Самаркандской области).

Ввиду прошения, поданного муллами (учащимися) самаркандского мадраса Тиллякор[630], жаловавшимися на злоупотребления мутаваллия, бывший начальник Заравшанского округа генерал-майор Абрамов в 1873 году с разрешения Главного начальника края, сделал распоряжение о том, чтобы на будущее время земельные вакуфные имущества самаркандских мадраса Тиллякор, Ширдор и Улуг-бек [631] сдавались бы в аренду не мутаваллиями, а русской администрацией.

В 1874 году циркулярным предписанием начальника Зарав-шанского округа, от 17 июня за № 2820, отдача в аренду земельных вакфов уездной администрацией, а не мутаваллиями была распространена на все вообще вакфы округа; а в мае 1876 г. была учреждена особая комиссия для определения количества и доходности упомянутых вакуфных земель.

В 1878 году все вакуфные земли Заравшанского округа уже находились в фактическом заведовании русской администрации; они сдавались в аренду с торгов при управлениях начальников отделов (уездов), а доходы поступали в депозиты последних и выдавались мутаваллиям, обязанным представлять отчетность в употреблении этих сумм.

Нельзя, конечно, не пожалеть, что тот же порядок заведования вакуфными имуществами не был распространен в Заравшанском округе и на так называемые городские вакфы, т. е. на земли, находящиеся в черте городов, а равно на караван-сараи, лавки, мельницы и пр., находящиеся в городах и селениях.

Тем не менее факт сам по себе остается знаменательным, ибо с 1878 года администрация Заравшанского округа не только знала, какие именно вакуфные земли у нее имеются, но кроме того еще и фактически держала эти имущества в своих руках; в случае надобности она во всякий данный момент фактически могла бы провести в отношении своих земельных вакфов любое из распоряжений высшей власти, чего нельзя было сделать в Сырдарьинской и Ферганской областях, за совершенным отсутствием каких бы то ни было сведений о местных вакуфных имуществах[632].

Вместе с тем то, что было сделано в бывшем Заравшанском округе, несомненно, можно было бы, и с большой пользой для нас же самих, сделать в Сырдарьинской и Ферганской областях. Если этого не сделали, то, по-видимому, главным образом ввиду соображений о сложности предстоявшей работы, что и явствует из рапорта одного из бывших военных губернаторов Ферганской области.

Осенью 1876 года, вслед за занятием Ферганы, там была учреждена организационная комиссия и были начаты работы по поземельно-податному устройству вновь присоединенной области. При производстве этих работ вакуфные земли вымежевывались в тех случаях, когда подлежащими вакфообладающими учреждениями делались заявления о том, что земля эта вакуфная; но, ввиду того, что к означенному времени не было еще закона, которым регламентировалось бы дальнейшее положение вакфов, вакуфные документы не рассматривались, а сами вакуфные земли оставлялись в тех же отношениях к вакфообладающим учреждениям и к казне, в которых сии находились и раньше.

* * *

Положение вакуфного дела в крае с 1886 года по настоящее время. 12 июня 1886 года последовало ВЫСОЧАЙШЕЕ утверждение Положения об управлении Туркестанского края и Правил о введении в нем поземельно-податного устройства.

Вместе с тем, ввиду 23 и 24 ст. вышеупомянутых правил, немедленно же было приступлено к составлению особых инструкций поземельно-податным чинам и установлениям, которые и были утверждены туркестанским генерал-губернатором, генерал-лейтенантом Вревским 10 апреля 1891 года.

Прежде чем продолжать дальнейшее изложение настоящей записки, постараемся резюмировать сущность тех юридических отношений, которые устанавливаются к разного рода вакуфным имуществам края Положением и Правилами о введении поземельно-податного устройства.

а) В Положении ничего не говорится об упразднении каких-либо вакуфных имуществ или о совершенном изъятии их из разряда вакуфных, за исключением населенных вакуфных земель, которые остаются во владении сельских обществ, на основаниях, определенных статьями 255–261, 263 и 264 сего Положения (ст. 265).

б) Государственный поземельный налог с признанных нашей властью населенных вакфов, учрежденных «в пользу мечетей или школ, или же для надобностей общественного призрения», передается из казначейств в те установления, для которых учреждены вакфы, в полной сумме действительных поступлений, если вакуфными документами предоставлены сим учреждениям хераджный и танапный сборы полностью: «…в противном же случае в распоряжение названных установлений обращается та только часть действительно поступившего налога, которая соответствует доле хераджного и танапного сборов, названной в их пользу вакуфным документом, а остальная часть сего налога причисляется к доходам казны» (ст. 299).

в) Государственному поземельному налогу совсем не подлежат лишь «вакуфные ненаселенные земли, весь доход которых назначен вакуфным документом в пользу мечетей или школ, или же для надобностей общественного призрения[633] и принадлежащие мечетям сады и рощи, если они служат местами молитвенных собраний, общественных празднеств или отдохновения путешественников (ст. 286).

Если же доход с вакуфной ненаселенной земли назначен вакуфным документом частью в пользу мечети или школы, или же для надобностей общественного призрения, а частью в пользу частных лиц, то такая земля облагается государственным поземельным налогом с той части средней валовой доходности, которая соответствует определенной в пользу частных лиц доли дохода (ст. 289).

г) Ненаселенные земли, составляющие признанные Правительством частные вакфы вакф-и-авляд (перс.وقف اولاد), оставляются за теми лицами, в пользование которых эти вакфы учреждены и наследником этих лиц до пресечения их потомства (ст. 265).

д) Учреждение новых вакфов допускается не иначе, как с разрешения генерал-губернатора (ст. 266), причем, однако же, вновь учреждаемые вакфы не освобождаются от обложения их государственной податью (Примечание к ст. 186).

е) «Утверждение вакуфных документов, устройство управления вакуфами, наблюдение за правильностью употребления вакуфных доходов и право ревизии их принадлежит областным правлениям» (ст. 267).

Таким образом, подлежащие (непосредственно касающиеся вакфов) статьи Положения, санкционируя дальнейшее существование в крае вакфов, как обеленных, так и необеленных, регламентируют их, за исключением населенных вакуфных земель (ст. 165), лишь с точки зрения государственного фиска, т. е. с точки зрения освобождения или неосвобождения их от уплаты государственной подати, а не с точки зрения вакуфного права владения неотчуждаемым имуществом.

Поэтому значащееся в статье 6-й Правил о введении поземельно-податного устройства постановление о том, что вакуфные документы, представленные в областные правления по истечении назначенного для того срока, «признаются не действительными», несомненно, следует понимать в том смысле, что такие документы за несвоевременным представлением их (так, например, по окончании производства поземельно-податных работ) не будут приниматься в соображение от уплаты государственной подати. Что же касается их значения, как документов на право владения неотчуждаемым вакуфным имуществом, то этого последнего (за исключением документов на населенные вакуфные земли, которые, согласно 265-й статье Положения, остаются в владении сельских обществ) вакуфные документы (вакф-намы), конечно, не утрачивают, так как об упразднении в крае владения на вакуфном праве в Положении (кроме населенных вакуфных земель и явно подложных или почему-либо утративших силу вакуфных документов) ничего не упоминается ни прямо, ни косвенно.

Обращаясь к инструкциям, преподанным в апреле 1891 года поземельно-податным чинам и установлениям, видим, что в отношении вакуфных имуществ на комиссаров и на областные правления возлагается обязанность, главным образом, выяснить 1) подлинность или подложность (действительность или недействительность) вакуфного документа; 2) в чьем фактическом владении в настоящее время находится каждый из участков земли, описанных в документе, и не уступлена ли кому-либо путем продажи или другим способом вся или часть этих земель, и 3) есть ли у данного вакфообладающего учреждения документально подтверждающееся право (иноят-нама) на обеление находящегося в его владении земельного вакфа, описанного в данном документе. (§ 10 инструкции поземельно-податным комиссарам и §§ 6 и7 инструкции областным правлениям).

Все же документы, не утвержденные печатями ханов, или эмиров, как такие, по которым не может быть признано право льготы по уплате поземельного налога в казну и которые доказывают исключительно лишь право на владение вакуфным имуществом, оставляются в областном правлении до дальнейших распоряжений (§ 6 инстр. областн. правл.).

Поэтому значащееся в § 7 инструкции областным правлениям выражение «постановляет решение о признании или непризнании вакуфного права», т. е., о признании или не признании данной земли вакуфною, может относиться лишь к тем землям, документы на которые признаются явно подложными или утратившими силу.

Таким образом, и составители инструкций в вышеуказанных статьях Положения и Правил, несомненно, видели регламентацию лишь фисковой стороны дела, т. е. регламентацию вопроса об обелении или необелении земельных вакфов, а не вопроса о праве вакуфного владения, за исключением тех случаев, когда областное правление имеет дело с населенным вакфом или с документом, явно не имеющим надлежащей юридической силы.

Выше отмеченная неясность и неопределенность изложения статей Положения и Правил, касающихся вакуфного дела в крае, а равно и недостаточное знакомство нашей администрации с шариатом и с тем языком, на котором написаны вакуфные документы, не могли не отразиться на редакции инструкций поземельно-податным чинам и установлениям и на ходе той части поземельно-податных работ, которая касается податного устройства земельных вакфов.

Так, напр., § 10 инструкции комиссарам обязывает последних сопоставлять год составления документа с периодом того хана или эмира, который первый утвердил документ.

Выше было уже указано на то, что вакуфный документ, как и всякий вообще мусульманский документ, закрепляющий какое-либо право, утверждается приложением к нему печати того казия, который составил (или в присутствии которого был составлен) этот документ. Приложение же к последнему печати хана или эмира, не имея никакого решающего юридического значения для вакф-намы, как для документа на право владения, имеет отношение лишь к обелению этого вакфа. Эта неточность выражения, употребленного и в инструкции областным правлениям (§ 6), конечно, не могла не отозваться на отношениях к вакфным документам, по крайней мере тех комиссаров, которые обладали наименьшими сведениями из области мусульманского права.

Обращаясь к делам Канцелярии Туркестанского генерал-губернатора[634], мы видим, например, что один из комиссаров, приводя ряд частью основательных, а частью неосновательных доводов, в доказательство явной подложности рассматривавшегося им вакуфного документа, указывает, между прочим, на то:

а) что на документе не имеется ни подписи, ни печати вакфо-учредителя и

б) что «по смыслу изложения самого документа видно, что составлялся он как будто не самим завещателем, а кем-либо посторонним, так как все распоряжения (вакфоучредителя) выражены в третьем лице».

Комиссар, очевидно не знакомый ни с юридической сущностью вакуфного документа, ни с обычными формами изложения последнего, но встречав раньше не вполне правильное выражение «завещатель вакфа», представлял себе вакф-наму в виде завещания, составленного и подписанного или скрепленного самим завещателем, и утвержденного ханом, т. е. приложением ханской печати.

Невзирая на совершенную несостоятельность такого мнения, не имеющего ничего общего ни с положением шариата, ни с практикой или действительностью, подлежащее областное правление и Совет генерал-губернатора, при рассмотрении этого дела, согласившись с мнением комиссара о подложности и недействительности документа, не нашли возможным обратить внимание последнего на то, что вакуфные документы составляются и утверждаются не учредителями вакфов и не ханами, а казиями.

Приведем еще несколько примеров этого рода.

Уже в 1895 году, т. е. через 4 года после утверждения инструкций, по истечении четырехлетней практики рассмотрения вакуфных дел Совет генерал-губернатора оказался в положении невозможности высказать какое-либо категорическое мнение по содержанию нескольких журналов общих присутствий областных правлений, вследствие того, что Совету было совершенно неизвестно, что являют собой учреждения, известные под именем кары-хана, худжра и ханака, и подходят ли они под 268 ст. Положения, по каковой причине необходимые сведения были затребованы от военного губернатора Самаркандской области и от бывшего 3-го инспектора народных училищ, в то время заведовавшего номинально всеми туземными учебными заведениями, а фактически всеми мадрасами края (дело Канцелярии 1894 г. № 67).

Какое неподобающее значение придавалось долгое время ханским печатям вообще и иноят-намам в особенности, можно заключить из нижеследующего случая.

Ханака (мечеть) при одном из мазаров издавна пользовалась хераджем и танапом с населенной земли, причем вакф-намы совсем не имелось, а была одна лишь иноят-нама. Невзирая на отсутствие основного, так сказать, вакуфного документа, по силе одной только иноят-намы, областное правление определило «заключающиеся в вакуфном документе (?) земли признать подлежащими утверждению за лицами их заселившими, а взимаемый с них государственный поземельный налог обращать полностью на нужды мечети и мазара».

Совет генерал-губернатора, рассмотрев этот журнал общего присутствия, воздержался от какого-либо постановления, лишь ввиду неполучения от военного губернатора Самаркандской области и от 3-го инспектора народных училищ вышеупомянутых сведений о кары-ханах, ханаках и худжрах, отнюдь не указав на факт отсутствия подлинного основного вакуфного документа, ввиду чего за ханакой (мечетью) ни в каком случае не могло быть признано право дальнейшего пользования доходом с упомянутой земли. (Дело Канцелярии 1895 года № 97. Журнал Совета 28 сентября 1895 года № 35).

Под влиянием тех же вышеупомянутых причин у многих официальных лиц и учреждений, как это явствует из переписки, составился совершенно ошибочный взгляд на вакуфное право, не как на право владения и пользования неотчуждаемым имуществом, а лишь как на право освобождения обращенных в вакф предметов пользования от уплаты податей. Такой взгляд, при правильном понимании вышеизложенных тезисов шариата и подлежащих статей Положения об управлении края и в приложении ко всем вообще вакуфным имуществам, отнюдь не может считаться правильным, ибо, как это было уже выяснено выше, обеление не есть шариатом установленный атрибут вакфовла-дения, причем оно является лишь частной волей правителя, необязательной даже для его преемников, и не абсолютной отменой подати, установленной шариатом, а потому юридически и не отменяемой, а лишь, как было сказано выше, обращением этой подати на путь Божий.

Возможность законного фактического существования необеленного вакфа явствует, во-первых, из примечания к 286 ст. Положения, в котором значится, что вновь учреждаемые в крае вакфы не освобождаются от обложения их податью, чем, следовательно, санкционируется существование здесь необеленных вакуфных имуществ. Во-вторых, фактическая возможность последнего истекает из сравнения аналогичного случая владения и пользования (не вакуфной, а) частной собственностью: владелец земли, отдавая ее в аренду на различных условиях и платя законом установленные налоги, не лишается еще этим возможности иметь свой личный доход. В совершенно таких же условиях может и должен стоять и de facto стоит всякое необеленное вакуфное имущество, за исключением необеленной вакуфной земли.

В 1888 году Совет генерал-губернатора журналом от 3 ноября за № 23, постановил:

«Установить правилом, что те имущества, которые по закону не могут быть признаны вакуфными и от которых в то же время отказывается население, не считая их входящими в свой надел, следует считать не имеющими владельцев и потому подлежащими, как свободные, зачислению в казну».

Выше было уже замечено, что, согласно подлежащим статьям Положения, мотивами к непризнанию того или другого имущества вакуфным могут служить явная подложность вакуфного документа или утрата последним его силы, как, напр., в случае уничтожения того юридического лица, в пользу которого в свое время был учрежден данный вакф. (Инструкция коммисарам § 10, Б).

Однако же лица, державшиеся и держащиеся вышеприведенного взгляда на вакуфное право, лишь как на право обеления, т. е., лишь как на право учреждения пользоваться государственной податью с вакуфного имущества, утверждали и утверждают, что вышеприведенное постановление Совета должно распространяться не только на те вакфы, документы на которые признаются подложными или которые за уничтожением вакфообладающих юридических лиц попадают в разряд, так сказать, выморочных, но и на все те вакуфные имущества, за которыми не признается право на их обеление.

Такой взгляд, на вышеприведенных основаниях, никак нельзя признать правильным, причем с уверенностью можно сказать, что если бы, на основании упомянутого постановления Совета, было отобрано в казну вакуфное имущество, на которое имеется документ, не признанный подложным, при условии наличности вакфообладающего учреждения[635], то такая конфискация вакуфного имущества в случае обстоятельно изложенного и мотивированного обжалования ее в Сенате, сим последним была бы признана безусловно незаконной.

Приведя несколько примеров крайней шаткости и неустойчивости почвы деятельности поземельно-податных чинов и установлений в отношении практического разрешения вакуфного вопроса, необходимо перейти к краткому обзору того, что сделано этими чинами и установлениями в отношении вакфов к настоящему времени.

Согласно 6-й статье правил о введении в крае поземельно-податного устройства, был назначен срок, в течение которого все вакуфные документы должны были быть представлены в подлежащие областные правления, причем, по силе той же статьи, документы, предъявлявшиеся по истечении указанного срока, к рассмотрению не принимались, а из числа предъявленных в срок, согласно § 6 инструкции областным правлениям, сими последними рассматривались, главным образом на предмет выяснения действительности (неподложности) и права на обеление, лишь документы, на которых имелись печати ханов или эмиров. Все остальные документы, на которых этих печатей не оказалось, остались до сего времени нерассмотренными.

Вместе с тем при производстве работ поземельно податных комиссий все находящиеся вне городских черт вакуфные земли, документы на которые, по рассмотрении их областными правлениями, передавались комиссарам, снимались на план, после чего по каждому отдельному вакфу комиссарами производились исследования согласно § 10 инструкции (комиссарам).

Заключение комиссара (о действительности или недействительности вакуфного документа, о существовании или несуществовании в настоящее время значащегося в документе вакфообла-дающего юридического лица, о соответствии или несоответствии значащегося в документе описания недвижимого вакуфного имущества с действительностью и пр.), по рассмотрении его подлежащей поземельно-податной комиссией, поступало в областное правление, которое, рассмотрев в свою очередь такую переписку и составив о том журнал общего присутствия, представляло последний на рассмотрение и утверждение Совета генерал-губернатора.

Таким образом, к настоящему времени рассмотрены и, в вышеупомянутом порядке, определены права[636] на вакуфные земли, находящиеся: 1) в Ташкентском уезде Сырдарьинской области,

2) в Наманганском, Андижанском, Ошском и Маргеланском уездах Ферганской области и 3) в Самаркандском уезде Самаркандской области.

Вместе с тем попутно с производством вышеуказанных работ произошло нижеследующее:

А) Земли, находящиеся в черте городов, а равно караван-сараи, лавки, капаны, бани, мельницы и т. п., недвижимые вакуфные имущества, находящиеся как в городах, так равно и в селениях, существуя на прежних основаниях (кроме обложения их налогом в пользу городов), до сего времени остаются неисследованными, причем документы на эти имущества областными правлениями не рассматривались (см. § 6 инструкции областным правлениям).

В журнале Совета генерал-губернатора от 10 марта 1894 года за № 10 значится: «Совет признал необходимым просить военных губернаторов уведомить, когда именно и каким способом предполагается выяснить право на вакуфные имущества, находящиеся в городах означенных областей».

Тем не менее вопрос этот до сего времени остается открытым, невзирая на то, что городские вакфы до сего времени являли собою имущества весьма солидной ценности и доходности. Так, напр., по сведениям учебного ведомства в 1894 году туземным мадрасам принадлежало:

Кроме того, принадлежали:

1) Аблыкскому мадраса все место под базаром в сел. Аблык Ташкентского уезда.

2) Кокандскому мадраса Мадали-хан угольный и соляной базары в гор. Коканде.

3) Кокандскому мадраса Джами весь базар в сел. Яйпан Кокандского уезда.

4) Чимионскому мадраса все место под базаром в сел. Чимион Маргеланского уезда.

Насколько велика (была) доходность некоторых из упомянутых имуществ, можно судить по тому, что, напр., Ташкентское мадраса Ишан-кули-Датха в 1894 году от принадлежавших ему 40 лавок, 165 мест под лавками, 2 караван-сараев и 1 мельницы имел чистого дохода, за исключением расходов на ремонт, около 2000 рублей; Ташкентское мадраса Ходжа-Ахрар от 52 лавок, 300 мест под лавками, 1 караван-сарая и 2 капанов 670 руб.; Занги-атинское мадраса от находящейся в гор. Ташкенте вакуфной бани имело 600 руб.[637]

Б) До 1894 года вакфообладающие учреждения, пользовавшиеся правом взимания хераджа и танапа с населенных земель, невзирая на отмену этого вида налогов для остальных земель Туркестанского края, продолжали взимать херадж и танап на прежнем основании, причем, как это было уже замечено выше, многие мадраса, ввиду крайней недобросовестности мутаваллиев, предпочитали сдавать сбор хераджа и танапа на откуп, а не взимать их при посредстве мутаваллиев.

В 1894 году право взимания хераджа и танапа с населенных вакуфных земель было отнято у вакфообладающих учреждений, а подати эти были заменены общим для края государственным поземельным налогом, причем Совет генерал-губернатора (Журнал 9 июня 1894 года за № 27) постановил:

«Причитающийся с населения, сидящего на вакуфных землях, сбор в пользу вакуфных учреждений должен быть взыскиваем в определенном размере и вносим в казначейство по платежным свидетельствам уездного начальника в его депозит, а затем по ассигновкам того же уездного начальника выдаваться представителям вакуфных учреждений».

Одновременно с этим (ввиду отзыва Казенной Палаты от 3 августа 1892 годы за № 175), вакуфные населенные земли, наравне с остальными культурными землями края, были обложены земским сбором[638], который поступает уже не в пользу вакфообладаю-щих учреждений и лиц, а по его прямому назначению.

В) Ввиду ожидавшегося и ныне ожидаемого изменения 286 и 289 статей Положения, в смысле исключения ненаселенных вакуфных земель из разряда освобожденных от уплаты государственного поземельного налога, Совет генерал-губернатора в конце 1895 года приостановил рассмотрение представлявшихся журналов общих присутствий областных правлений, касающихся ненаселенных вакуфных земель впредь до решения Высшим Правительством возбужденного особой ВЫСОЧАЙШЕ утвержденной под председательством тайного советника[639] Кобеко комиссиею вопроса об изменении вышеупомянутых статей, а в начале 1897 года последовало даже распоряжение приостановить дальнейшее представление Главному начальнику края журналов о ненаселенных вакуфных землях[640].

Таким образом, все дела этого рода (с 30 ноября 1895 года) остаются до сего времени нерассмотренными Советом генерал-губернатора.

Г) Все вакуфные документы, на земельные не городские вак-фы, на которых нет печатей ханов или эмиров согласно § 6 инструкции областным правлениям, остались нерассмотренными впредь до дальнейших распоряжений, а земли, означенные в этих документах необмежеванными и вообще неприведенными в известность ни в количественном, ни в правовом отношениях, причем, однако же, отношения этих земель к обладающим ими учреждениям в большинстве случаев de iure и de facto отнюдь не изменились.

По мнению военного губернатора Ферганской области[641], в Фергане имеется около 10 000 участков таких вакуфных земель. (Отношение на имя канцелярии генерал-губернатора от 7 марта 1900 года за № 108/2915).

А Совет генерал-губернатора еще в 1895 г. высказал мнение о том, что «совершенно необходимо иметь сведения о всех вообще вакуфных имуществах в крае» (Журнал Совета 22 июня 1895 года № 16).

Тем не менее все эти вакуфные имущества до сего времени остаются совершенно неприведенными в известность, причем разные официальные лица и учреждения, как то явствует из текущей переписки, стараются установить к ним совершенно различные, иногда даже диаметрально противоположные отношения.

Так, напр., в недавнем времени между двумя нашими официальными учреждениями возникла переписка по нижеследующему делу. Мечеть владеет участком незаселенной вакуфной земли по документу, на котором нет ханской печати, а потому и не может быть признано право на обеление этого вакуфного имущества, причем ныне возникает вопрос о предполагаемой продаже этой земли в частные руки. Одно из упомянутых учреждений признает за мечетью право владения названной землей по силе документа, непризнанного подложным. Другое, основываясь, по-видимому, главным образом, на том вышеприведенном мнении, что вакуфное право есть лишь право освобождения от уплаты государственной подати, права владения за мечетью не признает и находит, что указанная земля, как необеленная, а потому и якобы непризнанная вакуфной и якобы неимеющая фактического владельца (ибо она ненаселена), должна быть отобрана в казну.

Факты этого рода, мне кажется, с достаточной убедительностью говорят о необходимости принципиального рассмотрения этого вопроса на предмет установления правильного и однообразного для всех подлежащих учреждений взгляда на сущность вакфовладения и на значение вакуфного документа.

Д) Согласно 6-й статье Правил о введении в крае поземельноподатного устройства, вакфообладающим учреждениям своевременно было предложено представить в подлежащие областные правления «всякого рода и наименования документы, установля-ющие вакуфные права на земле», причем было объявлено также, что документы, предъявленные по истечении означенного срока, будут признаны «недействительными».

Некоторые вакуфные учреждения по разным причинам не представили своих документов в указанный срок.

Отсюда возникает спорный до сего времени вопрос о том, как следует ныне трактовать такие документы, конечно, в случае отсутствия признаков их явной подложности: недействительными в смысле лишь права на ходатайство об обелении значащихся в них имуществах или же недействительными в смысле непризнания за этими имуществами их дальнейшей принадлежности к разряду вакуфных.

Ввиду вышеприведенных соображений, казалось бы, следовало признать, что так как Правила регламентируют лишь податное устройство края, то и употребленное в 6-й статье их выражение о недействительности должно бы пониматься лишь в фисковом смысле, т. е. в смысле права на обеление, а отнюдь не в отношении права дальнейшего владения без освобождения от уплаты государственной подати.

Во всяком же случае разрешение вопроса о существе дальнейших отношений таких имуществ к фактически обладающим ими ныне учреждениям представляется несомненно желательным, что указывалось уже и раньше, напр., бывшим управляющим Туркестанской судебной палатой г. Мордвиновым в его докладе от 10 марта 1893 года, военным губернатором Ферганской области в рапорте от 24 сентября 1893 г. за № 218/9576, и Самаркандским областным правлением в его журнале общего присутствия от 13 октября 1893 года за № 50. (Дело канцелярии 1893 г. № 34). Вышеупомянутые лица и учреждения единогласно признавали необходимость рассмотрения всех вообще вакуфных документов и незаконность отобрания в казну вакуфных имуществ (вследствие непредставления в назначенный для того срок вакуфных документов в областные правления) местной властью, ибо это может быть сделано только в законодательном порядке.

Е) Согласно 267-й статье Положения, на областные правления возложены между прочим «устройство управления вакуфами, наблюдение за правильностью употребления вакуфных доходов» и ревизия их.

До настоящего времени ничего подобного управлению вакуфными имуществами, как известно, организовано не было, причем попытки местной власти установить хотя бы какой-нибудь контроль не пошли дальше основанного на настояниях учебного ведомства предложения, и то лишь одним только мутаваллиям туземных мадраса, вести по той или другой форме отчетность в расходовании вакуфных доходов и иметь описи принадлежащим мадрасам имуществам, что однако же и до сего времени многими мутаваллиями не исполняется (Журнал Совета. 10 марта 1894 г. № 10).

* * *

Отношения к вакфам учебного ведомства. В 1890 г., ввиду ВЫСОЧАЙШЕГО повеления 17–29 мая 1875 г., согласно которому все инородческие школы Туркестанского края должны находиться в ведении местных инспекторов народных училищ, была учреждена должность 3-го инспектора народных училищ Туркестанского края, на которого, по соглашению, состоявшемуся между Туркестанским генерал-губернатором, как попечителем учебного округа, и министром народного просвещения, было возложено на первое время приведение в полную известность в учебном, бытовом и имущественном отношениях, всех туземных мадраса края с тем, чтобы по выполнении этой подготовительной работы, на почве фактического опыта, впоследствии означенному инспектору была бы преподана специальная инструкция по заведованию упомянутыми школами Туркестанского края.

При приведении в известность имущественного положения названных школ, начатого осенью 1890 г., на первых же шагах деятельности 3-го инспектора, выявились крайняя халатность отношений к делу одних мутаваллиев и крайняя недобросовестность других, причем выяснилось также, что контроля над их действиями нет, а назначения на эти должности, за исключением Кокандского уезда, совершаются самопроизвольно, без ведома какого бы то ни было русского начальства.

Так, напр., мутавалли Ташкентского мадраса Махмуд Дастур-ханчи[642], Ишан-хан-ходжа, уехав в конце 80-х годов в Мекку, откуда он не вернулся, оставил за себя своего сына, Султан-ходжу, который, переселившись одновременно с ним в Коканд, в свою очередь, оставил за себя некоего Ишан-ходжу, который по своим торговым делам жил главным образом в Чимкенте и в Аулие-Ата. Здание мадраса и его вакуфные имущества несколько лет оставались совсем без призора, причем фактически не было и ответе-твенного лица, ибо Ишан-ходжа отнюдь не мог считаться официальным ответственным заместителем мутаваллия, назначенного еще при ханском правительстве.

В Ташкентском мадраса Ходжа-Ахрар-Вали[643] в 1890 году было два мутаваллия. Вакфом и зданием мадраса фактически заведовал младший. Старший никогда в мадраса не являлся, но получал из доходов вдвое больше младшего.

Такие и подобные им факты констатировались на каждом шагу.

Во многих мадраса муллы (учащиеся) и мударрисы (учащие) жаловались 3-му инспектору на своекорыстие и недобросовестность мутаваллиев.

Осенью 1891 года личный состав некоторых кокандских мадраса обратился к тому же инспектору с настоятельной просьбой установить хоть какой-нибудь контроль над действиями мутаваллиев, которые не только присваивают себе доходы с вакуфных имуществ, но даже и распродают эти последние. Вместе с тем были констатированы факты такого рода.

В одном мадраса был продан один из имевшихся участков вакуфной земли, причем деньги поделили между собой – мутавалли, занимавший одновременно с тем должности и казия, и мударриса того же мадраса, и представитель местной туземной администрации.

В другом мадраса мутавалли, войдя в сделку с казием, продал единственный участок вакуфной земли под предлогом его якобы малой доходности. Часть денег была поделена между мутаваллием и казием, а на другую была выстроена баня, которая в следующую же зиму развалилась, и мадраса оказалось абсолютно неимущим.

В третьем был констатирован факт незаконного присвоения себе мутаваллием 5000 руб. вакуфного дохода и т. п.

Уличенные в подобного рода проделках мутаваллии привлекались нашей администрацией не в русский, а в туземный суд, где они обыкновенно отделывались от ответственности с нежелательной легкостью, невзирая на то, что Совет генерал-губернатора в свое время разъяснил, что мударрисы и мутаваллии должны считаться состоящими на общественной службе, а потому, следовательно, казалось бы, и должны привлекаться по преступлениям по этой службе не в народный, а в государственный суд.

Ввиду вышеизложенной неурядицы местное учебное начальство возбудило разновременно ряд нижеследующих ходатайств.

1) О том, чтобы на будущее время мутаваллии избирались на эти должности, как и мударрисы, персоналами подлежащих мадраса, а выборные листы представлялись бы уездными начальниками на утверждение областных правлений. (Приведено в исполнение. Мударрисы утверждаются учебным начальством).

2) О воспрещении продажи вакуфных имуществ, без особого на каждый отдельный случай разрешения областного начальства, по соглашению с учебным ведомством. (Дело канцелярии 1891 года № 38). Соответствующие распоряжения были сделаны, но, ввиду отсутствия надзора за сохранностью вакуфных имуществ, до сего времени не могут считаться строго исполняющимися.

3) О ведении мутаваллиями отчетности и описей вакуфных имуществ. (Журнал Совета генерал-губернатора. 10 марта 1892 года. № 10). Исполняется далеко не всеми мутаваллиями, и то лишь в мадрасах.

4) О несовмещении должностей мударрисов и мутаваллиев с должностями казиев и волостных управителей.

5) По настояниям 3-го инспектора было сделано распоряжение о внесении вакуфных капиталов, принадлежащих мадрасам (всего 15 000 рублей), в подлежащие отделения Государственного банка с тем, чтобы учреждения пользовались одними лишь процентами с этих капиталов, которые до того времени находились на руках у мутаваллиев и часто пропадали безвозвратно. (В декабре 1894 года).

Вместе с тем вслед за преподаванием 3-му инспектору народных училищ инструкции по заведованию мадрасами в 1894 году была преподана утвержденная генерал-губернатором инструкция[644] и старшим мударрисам (преподавателям в мадрасах), в 8 и 9 §§ которой значилось нижеследующее.

§ 8.

«Старшему мударрису, в случае надобности, предоставляется право требовать от мутаваллия сведения о вакуфных имуществах своего мадраса и о количестве доходов, поступающих с этих имуществ».

§ 9.

«В начале февраля каждого года старший мударрис доносит инспектору о количестве дохода, полученного с вакуфных имуществ мадраса в предшествовавшем году, о том, какая часть этого дохода поступила в раздел между мударрисами, мутаваллиями, муллами и другими лицами мадраса, а также и о всех переменах, происшедших в количестве вакуфных имуществ».

Так как у 3-го инспектора имелись им самим собранные сведения о вакуфных имуществах, принадлежащих мадрасам, и о их доходности, то благодаря ежегодному получению от старших мударрисов, заинтересованных в сохранности вакуфных имуществ и в поддержании их доходности, сведений, означенных в § 9 упомянутой инструкции, являлась возможность в значительной мере охранять эти имущества от расхищения.

С упразднением должности 3-го инспектора народных училищ Туркестанского края и преподанной ему инструкции, вышеуказанное наблюдение за сохранностью вакуфных имуществ, принадлежащих мадрасам и составляющих около половины всех вообще вакфов края, прекратилось.

* * *

Вакфы в Семиреченской и Закаспийской областях. В Семиреченской области вакуфных имуществ не имеется. В 100-й статье Степного Положения (25 марта 1891 года) значится: «Вакфы не допускаются».

(Согласно доставленным военным губернатором Семиреченской области при отношении на имя канцелярии генерал-губернатора, от 18 апреля сего года за № 4729, сведениям о главнейших мусульманских учреждениях в упомянутой области одна из мечетей, находящихся в гор. Верном, имеет несколько лавок, годовой доход с которых простирается до 300 рублей).

В Закаспийской области, судя по сведениям, доставленным канцелярией начальника области при отношениях, от 31 января сего года за № 1523 и от 22 февраля за № 2776, вакуфные имущества крайне незначительны и принадлежат главным образом мечетям, причем объектом вакуфного владения некоторых мечетей, вероятно, вследствие обилия пустопорожних земель, является не земля, а вода[645].

Согласно упомянутым сведениям, в Закаспийской области имеют годового вакуфного дохода:

35 мечетей и 1 мадраса………… 1043 руб. деньгами

5 мечетей………………………….170 пудов зерна.

Кроме того, 42 мечети имеют вакуфную воду.

* * *

Заключение. Подводя итог всему вышеизложенному, представляется совершенно необходимым для завершения устройства и упорядочения вакуфного дела в крае:

1) Твердо установить однообразный для всех лиц и учреждений, принимающих то или другое участие в делах этого рода, взгляд на различие между признанным нашим законом основным, так сказать, правом владения вакуфной неотчуждаемой собственностью и случайным правом обеления этой собственности, т. е. освобождения ее от уплаты государственной подати, и признать вместе с тем вакф-наму, утвержденную печатью казия, в случае отсутствия признаков ее явной подложности или недействительности и наличности вакфообладающего учреждения, документом абсолютного юридического значения, свидетельствующим существование права вакуфного владения, вне зависимости от случайного факта обеления или необеления данного вакуфного имущества.

2) Закончить рассмотрение ожидающих своей очереди журналов общих присутствий о ненаселенных вакфах.

3) Рассмотреть все те вакуфные документы, которые остаются до сего времени нерассмотренными областными правлениями за отсутствием на них печатей ханов и эмиров.

4) Выяснить вопрос о том, как следует трактовать вакуфные имущества, документы на которые по разным причинам не были своевременно представлены в подлежащие областные правления, имея в виду, что несвоевременное представление документа, без явных признаков его подложности или недействительности, безусловно лишая учреждения права ходатайствовать об обелении, вряд ли может считаться законным поводом к неуказанному в Положении об управлении края отобранию такого имущества в казну, что может быть сделано лишь в законодательном порядке.

5) Оградить тем или другим способом существуощие вакуфные имущества от расхищения.

В. П. Наливкин

* * *

Инструкция старшим мударрисам туземных мадраса Туркестанского края.

1. Мадраса, в котором состоит несколько мударрисов, находится в заведовании старшего из них.

2. В тех мадрасах, где состоит одни мударрис, он пользуется правами старшего мударриса.

3. Младшие мударрисы, мутаваллии и муллы обязаны исполнять все законные требования старшего мударриса своего мадраса.

4. Старший мударрис обязан исполнять все законные требования инспектора и других начальствующих лиц.

5. О всякого рода происшествиях в мадраса старший мударрис обязан немедленно доложить инспектору.

6. В случае скоропостижной смерти кого-либо из лиц, проживающих в мадраса, пожара и других тому подобных несчастий и приключений старший мударрис обязан доносить о случившемся кроме инспектора еще и уездному начальнику или участковому приставу.

7. В начале декабря каждого года старший мударрис обязан представить инспектору именной список мударрисов, мутаваллиев и мулл с отметкою о том, кто из мулл в каком разряде находится и сколько лет состоит в этом разряде.

8. Старшему мударрису, в случае надобности, предоставляется право требовать от мутаваллия сведения о вакуфных имуществах своего мадраса и о количестве доходов, поступающих с этих имуществ.

9. В начале февраля каждого года старший мударрис доносит инспектору о количестве дохода, полученного с вакуфных имуществ мадраса в предшествовавшем году, о том, какая часть этого дохода поступила в раздел между мударрисами, мутаваллиями, муллами и другими лицами мадраса, а также и о всех переменах, происшедших в количестве вакуфных имуществ.

10. Старший мударрис должен наблюдать за опрятным содержанием мадраса.

11. Он наблюдает также за тем, чтобы мутавалли своевременно производил необходимый ремонт здания мадраса.

12. Старшему мударрису предоставляется право требовать от мутаваллия отчет о расходах, производимых им на ремонт как здания самого мадраса, так равно и разного рода вакуфных зданий, каковы: караван-сараи, лавки, бани и т. п., для представления этих сведений инспектору.

13. Старший мударрис должен наблюдать за тем, чтобы младшие мударрисы добросовестно исполняли возложенные на них обязанности преподавателей.

14. В случаях возникновения каких-либо недоразумений между младшими мударрисами, мутаваллиями и муллами старший мударрис принимает меры к прекращению этих недоразумений путем примирения. Если же эти его старания не увенчаются успехом, доносит о том инспектору, прося его указаний.

15. Старший мударрис в случае невозможности в учебное время года исполнять возложенные на него служебные обязанности, по болезни или другим причинам, немедленно доносит о том инспектору.

16. Старший мударрис заведует принятием в мадраса вновь поступающих мулл, принимая таковых в возрасте не старше 30 лет, причем осведомляется о личности поступающих и о месте их постоянного жительства.

17. Старший мударрис наблюдает за тем, чтобы муллы аккуратно посещали уроки и вели себя благоприлично.

18. Старший мударрис наблюдает за тем, чтобы в каждом разряде ученик оставался не более 7 лет.

19. Старший мударрис предоставляет инспектору для исключения из мадраса тех мулл, которые в течение 6 месяцев или более того не являются в мадраса или, хотя и проживают там, но не являются на уроки своего мударриса.

20. Старший мударрис наблюдает за правильностью раздела вакуфных доходов между мударрисами, муллами и другими лицами своего мадраса.

21. Старший мударрис наблюдает за тем, чтобы стипендии выдавались тем только муллам, которые действительно обучаются у мударрисов своего мадраса.

22. Старший мударрис вместе с другими мударрисами своего мадраса в конце каждого учебного года производит испытания муллам, подлежащим переводу их из разряда адн в разряд ауст и из разряда ауст в разряд ала́[646].

23. Во избежание расходов на почтовые марки, мударрисам предоставлено право пересылать пакеты к инспектору через подлежащие уездные управления.

24. Мударрисы, виновные в неисполнении обязанностей, указанных настоящей инструкцией, подвергаются выговорам инспектора.

25. Мударрисы, получившие от инспектора три выговора, подлежат установленным порядком отчислению от занимаемых ими должностей.

Мои воспоминания о Скобелеве

В. П. Наливкин

«Русский Туркестан». 1906. № 118

В№ 110 газеты «Русский Туркестан» я прочел статью К.М. Обручева «Военный подбор». Безусловно присоединяясь к мнению автора о крайней уродливости тех условий, которыми до настоящего времени обставлен «военный подбор», тех условий, среди которых воспитывается и окончательно сформировывается офицер русской армии, той камеры-обскуры, в которой производится столь часто лицеприятная и даже продажная сценка общеслужебных и боевых качеств этого офицера, а равно и горнила, в котором выковывается рельс его служебной карьеры, я, со своей стороны, готов прибавить к сказанному почтенным автором, что все эти недостатки, несомненно, являются также следствием безусловно пагубной изолированности армии, крайней замкнутости ее внутренней жизни и разобщенности от жизни остальной части нации.

Все это ставит армию в положение, подобное тому, в котором еще так недавно находились такие «закрытые», изолированные от общественного глаза и общественного контроля заведения, как институт, как кадетский корпус, как семинарская бурса, в которых творились зачастую самые возмутительные, самые непотребные дела.

Печать до последнего времени знакомила общество лишь с прошлым этих и подобных им учреждений, пользуясь немногочисленными и совершенно случайными записками, воспоминаниями, мемуарами.

Когда по поводу таких воспоминаний начинали раздаваться более или менее крикливые голоса, «блюстители» в громадном большинстве случаев не останавливались перед наглой ложью, спешили уверить общество, что все это касается прошлого, что в настоящее время ничего подобного более уже нет, что ныне «все обстоит благополучно».

Обществу оставалось или верить этим уверениям или сомневаться.

Но ни вера, ни сомнения сами по себе не могли помочь и не помогли делу.

Вся эта гигантская, колоссальная ложь имела своими последствиями Ляоян, Мукден, Цусиму[647] и иные позоры, если не России, то во всяком случае русского правительства, усердно создававшего все новые и новые серии всевозможных камер-обскур, в недрах которых творились и творятся всевозможные пакости.

Напрасно господа, мнящие себя присяжными специалистами военного дела, старались бы убедить нас в ошибочности нашего вышеизложенного взгляда, третируя нас по древнему обыкновению как неспециалистов и дилетантов, не могущих «свое мнение иметь».

Ни один сколько-нибудь рассудительный неспециалист и сам не станет копошиться в неизвестных ему деталях незнакомого или малознакомого ему специального дела.

Но в то же время каждый сознательный гражданин ХХ века обязан сознательно относиться к основным функциям и основным потребностям каждого, хотя бы и специальнейшего, государственного учреждения, ибо он, гражданин, через своих представителей в парламенте регулирует и обязан регулировать все вообще функции народно-государственной жизни.

Вместе с тем я думаю, что, во-первых, статьи, подобные цитируемой мною, ныне приобретают особый интерес и особую важность в качестве материала, который, несомненно, будет широко использован при тех коренных реформах организации и внутреннего быта нашей армии, к которым мы неизбежно должны будем прийти в относительно недалеком будущем; а во-вторых, что такого рода статьи получат сугубое значение в том случае, если будут иллюстрироваться и подтверждаться фактами новейшего периода нашей военной истории.

Ввиду этих двух последних соображений у меня явилась мысль предложить вниманию читателя откровенное изложение части тех воспоминаний, которые у меня сохранились о Скобелеве, которые касаются главным образом Кокандского похода и лишь частью Хивинского и которые, как мне кажется, в значительной мере подтверждают многие из мыслей, высказанных многоуважаемым К.М. Обручевым в его статье о военном подборе.

Переходя к воспоминаниям о Скобелеве и желая дать читателю возможно более правдивую и возможно более полную картину фактов и впечатлений, я поставлен в необходимость прежде всего сказать несколько правдивых слов о том, каким был я сам в то время, когда вновь испеченным офицером попал в строй, а затем и в «дело», где должно было завершиться мое военное воспитание, начавшееся с пеленок.

Я родился и рос в военно-помещичьей среде.

Мой дед по матери в 1814 году был в Париже. Другой мой предок, тоже по матери, основал орловский кадетский корпус. Отец всю жизнь прослужил на военной службе. Все дяди были военные. Один из них убит в Севастополе. Отец вернулся с Кавказа, из турецкой кампании 1853–1855 гг., с простреленными папахой и буркой, долго хранившимися на дне красного окованного жестью сундука в качестве фамильной святыни. Много лет спустя с его кавказской шашкой я пошел в Хивинский поход[648].

С 6-7-летнего возраста я уже жадно слушал рассказы отца о Карсе, о КюрюкДора, о Баш-Кадыкляре[649].

Когда мне было лет 7–8, мать, к моему крайнему огорчению и конфузу, стала учить меня «шить», говоря, что это необходимо «исправному» офицеру, ибо в походе то-другое может изорваться, а вместе с тем не всякий денщик умеет владеть иглой.

Впоследствии, когда, в 1875 году, я был в отпуску в Саратове и, женившись там, уезжал обратно в Туркестан, где в то время начался Кокандский поход, мать, прощаясь со мной и отведя меня в сторону, сказала: «Я знаю, как ты любишь твою молодую жену, а потому боюсь за тебя. Ты скоро опять можешь попасть в дело. Не покрой себя позором, которого я не перенесу. Если будешь в деле, на время забудь о жене и помни только о долге».

Я дал старухе слово, что никогда не забуду ее материнского завета и никогда не буду трусом.

Такова была среда, в которой я рос. Эта среда естественным образом с раннего детства развивала во мне крайний милитаризм и неудержимое желание скорей, скорей «понюхать пороху».

В военном училище я был фельдфебелем[650], а потому должен был выйти в гвардию. Под предлогом отсутствия денежных средств, необходимых для «приличного» служения в гвардии, а в действительности ради того, чтобы поскорей понюхать пороху, я отказался от предложенной мне вакансии в Измайловском полку и вышел в 1-ю батарею оренбургского казачьего войска, квартировавшую тогда в Ташкенте.

В июле 1872 года я был произведен в офицеры. В октябре я прибыл в батарею, а 13 марта следующего, 1873 года я пошел с батареей в Хивинский поход.

В Хивинском походе я был частью свидетелем, а частью участником нескольких таких эпизодов, которые, поддерживая мой воспринятый с пеленок милитаризм, привели меня к убеждению, что среди молодого офицерства есть много хороших людей и что нижние чины в руках хорошего офицера не оставляют желать ничего лучшего; но в общем Хивинский поход для меня лично был если не ушатом, то во всяком случае стаканом очень холодной воды: действительность, с точки зрения юнца-офицера, мечтавшего о грандиозных сражениях, о подвигах, о целых тучах порохового дыма, о массовых атаках кавалерии, была неизмеримо мизернее картин, создававшихся пылкой фантазией, распаленной чтением наиболее ярких страниц военной истории. Я возвращался в Ташкент в значительной мере разочарованным, но все же милитером, не покидавшим надежд все-таки видеть когда-либо воочию то, что так страстно хотелось видеть и пережить.

В том же Хивинском походе я познакомился со Скобелевым, который тогда был уже подполковником генерального штаба. Он пришел в Хиву не с нашим, туркестанским, а с кавказским отрядом[651].

Нашей батареей командовал покойный М.М. Перелыгин, добряк, хлебосол, старательно поддерживавший староартиллерийские порядки, бывший поэтому не командиром, а «старшим товарищем» офицеров батареи, которых всегда по староартиллерийскому обычаю звал не по чину, а по имени и отчеству, причем требовал, чтобы звали его и офицеры, что отнюдь не мешало образцовой дисциплине, ни разу ничем не нарушенной в батарее за мое время.

К нашей же батарее долгое время был прикомандирован штабс-капитан гвардейской конной артиллерии Н.А. Ермолов, сын известного кавказского Ермолова.

Ермолов по своей службе в гвардии был в самых близких, приятельских отношениях, на ты, со Скобелевым, с Евгением Макс. Лейхтенбергским, бывшим в нашем отряде, с А. Криднером, раньше служившим в гвардейской кавалерии, а потом переведенным в семиреченское казачье войско, и с иными подобными.

Вся эта публика через Ермолова познакомилась с нашим батарейным командиром, и часто пользовались широким походным гостеприимством М.М. Перелыгина.

Поэтому со всеми ними были не только знакомы, но даже и в более или менее приятельских отношениях и все мы, младшие офицеры батареи.

То было особое время, героическая эпоха русского Туркестана, когда наш походный бивак, или лагерь, по своему внутреннему быту во многих отношениях походил на запорожский «Кош» давно минувших времен.

В июле, во время того же Хивинского похода, мы были в Туркмении. Когда стояли Ильялы, в отряде говорили о том, что Скобелев, по словам одних, получил, а по уверениям других – выпросил себе очень опасное поручение: произвести рекогносцировку в прилежащей степи в одиночку.

Поговорили и забыли.

Месяца через полтора, перед уходом из Хивы в Ташкент, в отряде опять пошли разговоры о скобелевской командировке. Все громче и громче начали говорить, что эта командировка, за которую Скобелев по статуту, как офицер Генерального штаба, должен был получить (и впоследствии, действительно, получил) Георгия 4-й ст.[652], представляется очень подозрительной, ибо, во-первых, Скобелев, пробыв в отлучке очень недолго, представил что-то уж слишком подробный отчет о своей рекогносцировке; а во-вторых, о каких-то некрасивых подробностях этой авантюры будто бы проболтался слуга Скобелева, настоящий русский мужик, подстриженный в скобу, которого Мих. Дмитр. привез из своего имения и которого я несколько раз видел, когда три отряда, наш, кавказский и оренбургский, стояли еще в Хиве.

Тогда эти разговоры о Скобелеве, с которым я не рассчитывал когда-либо встретиться, меня, правду сказать, мало интересовали, потому что Скобелев был не «наш», а многие из «наших» казались мне более интересными.

Через несколько времени по возвращении в Ташкент (в октябре 1873 г.) я поселился на одной квартире с Ермоловым и Э.К. Квитницким. Это был тоже старый знакомый Скобелева, офицер гвардейской конной артиллерии, разжалованный в солдаты, присланный в Хивинский поход рядовым 8-го турк. линейного б-на, а затем прикомандированный к нашей батарее, в мой, третий взвод.

Во время одной из приятельских бесед, вспоминая о только что сделанном походе, случайно вспомнили и о Скобелеве, к которому Ермолов почему-то всегда относился несколько иронически.

На мой вопрос: «Скажи по правде, Николай Алексеевич, что ты думаешь об этой, как говорят, подозрительной рекогносцировке Скобелева?» Ермолов, ехидно усмехаясь, ответил мне так: «Ничего, душа моя, достоверно не знаю; одно только скажу тебе – не ходи в академию Генерального штаба, развратят они тебя там, и ты тоже сделаешься шарлатаном».

По некоторым причинам я ни в какую академию не собирался, но, тем не менее, читал очень много.

Пока стояли весна и лето, жить было сносно. Время незаметно шло между конными учениями, стрельбами, книгами и умеренным флиртом.

Но настала осень, а вместе с ней скучнейшие занятия с нижними чинами в казарме и в парке; началась непогодь, грязь.

Я стал скучать, а затем и прямо-таки захандрил.

В это самое время случайно узнаю, что петро-александровский отряд[653] зимой пойдет в экспедицию, в Туркмению.

Однажды утром, вместо того чтобы отправиться на службу, я надел мундир и отправился к А.Е. Жаринову, нашему бывшему начальнику артиллерии.

Дня через 3–4[654] я уже ехал на почтовых, направляясь в Перовск, Казлинск и степью в Петро-Александровск.

Зимой мы действительно ходили в Туркмению, но это была скорее военная прогулка, чем военная экспедиция.

В июле 1875 года я поехал в отпуск в Россию.

В Саратове уже я узнал, что ташкентские войска выступили в Кокандский поход.

Не дождавшись конца отпуска, в сентябре я двинулся обратно и в октябре был в Ташкенте.

Главный отряд под начальством К.П. Кауфмана уже вернулся восвояси.

Нами был занят только правый берег Нарына и Дарьи (теперешний Наманганский уезд).

Начальником вновь образованного наманганского отдела и начальником наманганского отряда был назначен М.Д. Скобелев.

Левый берег Нарына и Дарьи принадлежал хану. Военные действия не прекращались.

Я был назначен не в свою, казачью, батарею, которой командовал Абрампольский, а в казачий ракетный дивизион, командиром которого состоял артиллерии штабс-капитан Н.Н. Куропаткин, с которым мы были уже относительно старыми приятелями по Ташкенту и по Хивинскому походу.

В ноябре, наскоро устроив молодую жену у знакомых, я с так называемой «оказией» отправился в отряд, в Наманган.

В. Наливкин

(Продолжение следует)

«Русский Туркестан». 1906, № 119

Я приехал в Наманган вслед за подавлением восстания, когда часть города, впоследствии обращенная в русский квартал, была разгромлена канонадой наших орудий. Еще пахло гарью. Местами еще тлели и курились обгоревшие балки разрушенных построек. То там, то тут из-под развалин вынимали случайно обнаруживавшиеся трупы убитых туземцев.

Меня сразу охватило уже знакомое мне, особенное, тревожнорадостное, возбужденное состояние; я вновь почувствовал себя в обстановке запорожского коша[655].

Скобелев принял меня очень любезно, как старого знакомого, обнадежил по части возможности вскоре же попасть в дело, но, поболтав со мной несколько минут, извинился, сказав, что у него невероятно много дела, в особенности же с массой лазутчиков, которые доставляют ему все новые и новые сведения.

Невзирая на мою юность (мне шел тогда 24-й год) и на крайне малое еще знание людей, мне все-таки бросилась в глаза какая-то особенная деланость и даже театральность Скобелева, которой раньше, в Хивинском походе, я, как будто не замечал.

Вместе с тем теперь Скобелев стал уже «нашим»; предстояло служить с ним, а поэтому волей-неволей и приходилось им интересоваться.

Я поселилися в одной сакле с Н.Н. Куропаткиным. С нами жили: покойный ныне А.Д. Маслов, тогда артиллерийский подпоручик, командовавший «подвижным» взводом, и только что произведенный в офицеры артиллерии прапорщик И.Г. Тутолкин (ныне отставной полковник), состоявший ординарцем при Скобелеве.

С покойным Нилом Николаевичем Куропаткиным я познакомился и сразу же близко сошелся еще перед Хивинским походом. Это был в высшей степени симпатичный и далеко недюжинный человек.

Красивый и мощный физически, с умным, открытым лицом, с вечно приветливой улыбкой, всегда веселый, добродушный и остроумный, не пьяница, но и не дурак выпить в подходящей компании, беззаветно отважный, покойный Нил был общим любимцем всей той части офицерства, с которой ему приходилось сталкиваться. Начальство держало себя с ним очень осторожно и осмотрительно, ибо два-три факта из служебной жизни покойного Нила доказали, что это офицер, который никогда не только не станет гнуть спину, но никогда никому не позволит наступить себе на ногу.

С большей частью офицеров отряда я был знаком по Ташкенту. К нашей казачьей батарее по-прежнему был прикомандирован Н.А. Ермолов, старый приятель Скобелева. Заинтересовавшись Скобелевым и бродя по подобию запорожского коша ради свидания с приятелями и боевыми товарищами, я вместе с тем стал собирать сведения о Михаиле Дмитриевиче.

Дня через 3–4 по этой части выяснилось нижеследующее.

Нижние чины называли его не иначе как «ерой».

Такой же приблизительно взгляд на него установился и у большей части фендриков[656]. Поручики и сотники находились в состоянии несомненного колебания. Одни из них, готовые, в общем, признать за Скобелевым право на звание «ероя», видимо, несколько смущались чрезмерной театральностью его поведения в деле; другие, в особенности же казачьи сотники, имевшие случай ходить со Скобелевым в атаку, говорили мне приблизительно так: «герой-то он герой, только сомнительный; в дело без мундштука не выезжает; чтобы, значит, конь не занес дальше, чем следует; перед фронт выедет, саблей помахает, покричит, а как пойдем в атаку, он сейчас коня на мундштук – остался сзади. Это не Пистолькорс, который под Ирджаром до конца сам вел казаков в атаку с нагайкой в руке. А впрочем, что же тут рассказы-то рассказывать. Пойдешь, Володька[657], в дело, сам своими глазами увидишь».

У стрелков, где мне пришлось поговорить на эту тему и со старшими офицерами, разговоры имели уже более определенный характер. Многие категорически заявили, что только нижние чины да фендрики могут видеть в Скобелеве «ероя»; что каждый толковый офицер, видавший на своем веку хоть что-нибудь порядочное, не может не понимать, что это «шарлатан, шулер военного дела».

Один из капитанов 1-го стрелкового батальона, которого все его товарищи любили и глубоко уважали за правдивость и честность и имени которого я не называю по совершенно исключительным причинам, сказал так: «Мы брали Балыкчи штурмом ночью; под огнем Михаил Дмитриевич так оробел, что мне пришлось взять его за полу и сказать: «Михаил Дмитриевич, перестаньте, стыдно, на вас смотрят нижние чины».

Другие говорили так: «Если не верите нам, стрелкам, спросите у ваших, казачьих, офицеров; спросите их, правда ли, что под Махрамом Скобелев самым постыдным, самым позорным образом ликовал, что убит уральский полковник А. Хорошхин[658], который издевался над Скобелевым, за глаза называл его шарлатаном, а в глаза вполне ясно давал ему понять, что он, Хорошхин, об нем не иного, а именно этого мнения».

От Ермолова и еще от 2–3 лиц, раньше меня попавших в Туркестанский край, давно знавших Скобелева и бывших au courant[659]многих дел нашего «ероя», я узнал нижеследующие подробности, бывшие для меня тогда совершенной новостью.

Прежде всего я узнал, что раньше, в 60 годах, Скобелев, тогда поручик или штабс-ротмистр гвардейской кавалерии, был прислан в Туркестан делать карьеру. Однако же вместо карьеры он наделал столько громких скандалов, что был выслан К.П. Кауфманом из края с предложением никогда более и ни под каким видом в оный не возвращаться.

По окончании им курса в академии Генерального штаба Скобелев в качестве остепенившегося офицера делал попытки вновь проникнуть в Туркестан; но эти попытки оставались безуспешными, так как Кауфман оставался неумолимым и определенного им остракизма не отменял.

В 1875 году Скобелеву удалось попасть в Хивинский поход со стороны Кавказа. В Хиве он снова делал попытки войти в доверие Константина Петровича, но, милосердный и податливый вообще, старик и на этот раз остался непреклонным. Несколько времени спустя, видимо решив во чтобы то ни стало сделать крупную военную карьеру, Скобелев женился.

Через несколько месяцев после описываемого мною времени в Коканде производились некоторые манипуляции, необходимые при тогдашних порядках для совершения развода, причем я узнал много подробностей этого, расторгавшегося тогда брака, о которых я не стану говорить, ибо, во-первых, мне противно о них говорить; а во-вторых, грешно было бы трепать имя несчастной женщины, которая сама была жертвой возмутительнейшей безнравственности, царившей в те времена в наивысших слоях русского общества.

Поэтому скажу только, что Скобелев, женившись ради карьеры и получив вскоре после свадьбы звание флигель-адъютанта[660], не замедлил развестись с женой, когда после занятия всей Ферганы в феврале 1876 года он был назначен военным губернатором вновь образованной Ферганской области.

В промежутки времени между женитьбой Скобелева и началом Кокандского похода Кауфман был в Петербурге. Новые покровители, добытые ценой вышеупомянутого брака, просили Кауфмана переменить гнев на милость, но К.П. не согласился, сказав, что его мнение о М.Д. нисколько не изменилось.

Из Петербурга Кауфман поехал заграницу, за Рейн.

Скобелев, узнав об этом, узнав, куда именно едет К.П., тотчас же взял отпуск и очутился в одном поезде с нашим бывшим генерал-губернатором.

Они случайно встретились на перроне вокзала не то в Варшаве, не то Вержболове. Скобелев сделал изумленный вид и сказал, что по совету врачей он едет заграницу, туда же, куда едет и Его Высокопревосходительство. Сначала Кауфман хмурился и сторонился, а потом, под влиянием умелых речей Скобелева, очень красиво говорившего и по-русски, и по-французски, размяк и в конце концов дал свое согласие на возвращение Скобелева в Туркестан.

Н.А. Ермолов уверял меня, что в Намангане, рассказывая вышеизложенное ему, Ермолову, Ш-гу, братьям М.-З-ским и иным своим ближайшим приятелям, Скобелев от души хохотал над тем, как ловко ему удалось одурачить недальновидного «старикашку».

По возвращении из заграницы, Скобелев был командирован в Туркестан, в распоряжение командующего войсками. Оставив жену в Петербурге, он отправился в Ташкент и в августе 1875 года пошел в Кокандский поход. В ноябре он был уже произведен генерал-майоры, имея всего 32 года от роду.

Возвращаюсь к описанию наманганских событий.

Однажды в сумерки, в последних числах ноября, наш, ракетный, дивизион получил приказание немедленно седлать и выступить в составе небольшого отряда куда-то за Дарью.

Кроме нашего дивизиона, насколько помню, пошли две сотни казачьих сотен, одна или две роты пехоты и взвод казачьей батареи. Пехота, помнится, была на арбах.

Мы выступили уже совсем вечером. Дул сильный ветер; сплошные тучи заволокли небо; пошел мелкий, косой холодный дождь; тьма – хоть глаза выколи.

Дорогой уже мы узнали, что идем в какой-то кишлак Гур-тю-бе, где, по донесениям лазутчиков, стоит неприятельский отряд.

Около Киргиз-Кургана, верстах в 14 от Намангана, мы должны были переправиться через Дарью вброд. Была уже ночь.

На Дарье одно из орудий сошло с брода и затонуло. Пришлось вытаскивать на людях. Провозились несколько часов; а когда вытащили на другой берег, то было уже совсем светло.

Отряд двинулся дальше по ровной, открытой степи. До Гур-тюбе оставалось еще верст 10. Тогда разъяснилось. Выглянуло солнце.

На дороге мы увидели несколько арб, оглоблями в сторону Намангана.

Несомненно было, что хозяева этих арб, заметив нас, выпрягли лошадей и ушли обратно, конечно, дав знать кому следует о нашем приближении.

Наконец мы стали подходить к Гур-тюбе.

В ближайших окрестностях небольшого кишлака, на совершенно открытой местности, никакого неприятеля не было видно.

Скобелев, оставив пехоту и артиллерийский взвод идти шагом, выстроил наш дивизион, с сотнями на флангах, развернутым фронтом и повел нас вперед рысью.

Когда мы обходили кишлак с восточной стороны, перед нами открылась такая картина: под острым углом к нашему магистралу, направляясь к видневшимся вдали песчаным барханам, врассыпную бежали безоружные мужчины, женщины и дети. Дальше, между барханами, виднелось несколько арб, чем-то нагруженных и уходивших по дороге в Токайли и Маргелан.

Скобелев, ехавший в 20–30 шагах перед нашим дивизионом, скомандовал: «Шашки – вон! Марш-марш!» Сотенные командиры приняли команду, и казаки ринулись карьером; а Нил, которого Скобелев не мог не слышать, обернувшись к дивизиону, крикнул: «Не сметь вынимать шашек! Рысью!»

Я так и обомлел. Помню: первое, что шевельнулось внутри меня, это – страх за Нила, которого я любил от всей души. Мы сейчас отстали от Скобелева и от сотенных казаков.

Но так как раньше сотни шли на флангах дивизиона, то на первое время между нами образовался довольно большой интервал, в котором бежал безоружный сарт с ребенком на руках.

Нил первый увидел, что на него несутся два казака, и крикнул мне: «Володька! Скачи! Убьют!»

С криком – «не смейте трогать; не смейте трогать» – я понесся к сарту; но было уже поздно: один из казаков махнул шашкой, и из рук оторопевшего, обезумевшего сарта выпал на землю несчастный 2– летний малютка с глубоко рассеченной головой. У сарта, кажется, была рассечена рука. Окровавленный ребенок судорожно вздрогнул и кончился. Сарт дико-блуждающими, расширенными глазами бессмысленно смотрел то на меня, то на ребенка.

В. Наливкин

(Продолжение следует)

«Русский Туркестан». 1906, № 120

Не дай Бог никому пережить такого ужаса, который я пережил в эту минуту. Я чувствовал, что какие-то мурашки ползут у меня по спине и по щекам, и что-то сжимает мне горло, от чего я не могу ни говорить, ни дышать. Я много раз видел убитых и раненых; я видал раньше смерть, но такого ужаса, такой мерзости, такого позора воочию я еще не видал. Для меня это было ново.

Подошел дивизион, и мы пошли дальше. Везде трупы зарубленных или застреленных безоружных мужчин, женщин и детей. Пройдя с полверсты, мы увидели такую картину: под крутым отвесным берегом широкого сухого арыка лежит целый ворох женских и детских трупов; немного в стороне, лицом кверху и с раскинутыми руками, лежал труп, по-видимому, застреленный в грудь молодой красивой сартянки.

Какой ужас! Какой позор! Мы, русские воины, не найдя сколько-нибудь достойного противника, занимаемся зверским избиением женщин и детей!

Наш дивизион вернулся в Гур-тюбе несколько раньше Скобелева и стоял, не слезая с коней, ожидая указания, где стать биваком.

Через несколько времени подъехал Мих. Дмитриевич с конвоем. Как ни в чем не бывало, он начал в шутливом тоне сетовать на то, что сегодняшнее «дело» не выгорело, и утешать меня возможностью попасть в «настоящее». Я молчал. Нил, со сдвинутой на затылок шапкой, по обыкновению благодушно улыбался.

Скобелев уехал. Приехал Боголюбов[661] и указал нам место бивуака. Я не выдержал и, обратившись к нему, по-французски, чтобы не поняли нижние чины, сказал: «Какой позор! Зачем вы делаете это!»

Боголюбов ответил мне приблизительно так: «Чего же мне делать? Генерал горячится, зарывается, никого и ничего не слушает».

Кто-то из подвернувшихся офицеров, не помню, кто именно, пояснил дальше: «Теперь у нас это дело самое обыкновенное; “сражение” устроить не удалось; пышной реляции составить нельзя, ну и вымещаем, на ком не следует».

Я пошел бродить по бивуаку. Подхожу к артиллерийскому взводу: вижу, казак, рядовой, с крагой на ноге, нянчит грудного сартовского ребенка. Я знал этого казака лично, потому что раньше, до моей командировки в Петро-Александровск, некоторое время он служил у меня драбантом (денщиком)[662]. К сожалению, я не помню его имени и фамилии.

«Где, спрашиваю, взял?» «В кишлаке, ваш-бродь, подобрал. Так что жалко очинно, ваш-бродь; робеночек махонький, кволый; еже бросить, беспременно пропадеть; опять же не знаю, куда, то-исть, мне его определить».

Так как я взялся говорить только одну правду, то должен сказать, что, к стыду моему, я не знаю, удалось ли сердобольному казаку «определить» куда-либо «кволого робеночка».

Продолжая бродить по бивуаку и по опустевшему кишлаку, я все думал и думал. И думалось мне, что раньше, как будто, лучше было; как будто, не было «этой» мерзости.

В Хивинском походе, например, был, правда, один неприятный случай, но он, насколько мне известно, разыгрался совсем иначе.

Дело было так. Отряд Головачева, идя из Хивы в Туркмению, припер туркменский табор, где вместе с вооруженными мужчинами были женщины и дети, к широкому, многоводному арыку Газават. Когда большая часть туркмен уже переправилась через арык, когда, кто вброд, кто вплавь, переправлялись лишь отставшие, мужчины и женщины, к берегу подскакал прапорщик 2-го турк. стрелк. б-на Н-ский и начал стрелять из револьвера. Но его сейчас же остановили. Возмущенный этой пакостью, Головачев рвал и метал. Не менее возмущенные товарищи Н-ского, офицеры 2-го батальона, объявили ему, что по возвращении в Ташкент, он, Н-ский, обязан немедленно уйти из части, и что, во всяком случае, с этого дня они не считают его своим товарищем. В течение остальной части похода никто с ним не разговаривал; никто не подавал ему руки.

По возвращении в Ташкент, Н-ский уехал в Россию, а я впоследствии узнал, что ему удалось перевестись в одно из восточных казачьих войск.

Так я думал тогда, в конце ноября 1875 года.

Теперь, по прочтении статьи К.М. Обручева, к этим думам присоединяются нижеследующие.

В упомянутом казачьем войске г. Н-ский, навсегда опозоривший себя как офицер гнусным деянием, марающим честь офицерского мундира, с позором изгнанный из славного когда-то 2-го батальона, не допускавшего прежде оставления в своей среде заведомых негодяев, батальона, к которому мы, старые туркестанские офицеры, издавна привыкли относиться с чувством искреннего и глубокого уважения, г. Н-ский, говорю я, в упомянутом казачьем войске дослужился до генеральского чина, а во время Японской войны даже командовал дивизией.

Можно ли после этого не сказать: как прав автор «Военного подбора»! Как темны, как подозрительны и вместе с тем как «неисповедимы» те пути, по которым по сие время некоторые русские офицеры доползают до генеральского чина.

1 декабря под вечер в дивизионе был получен приказ: одному взводу на следующий день рано утром прибыть к квартире начальника отряда.

Раненько утром 2 декабря я был уже со взводом около сада Урман-бека, в котором жил Скобелев.

Одна за другой подходили части, назначенные в отряд, который должен был идти на Нарын, где, по донесениям лазутчиков, стоял Афтобачи с большим отрядом пехоты и конницы.

Вышел Скобелев и поздоровался с частями. Тронулись: две или три роты пехоты; взвод конных стрелков, посаженных на сартовских лошадей, под командованием стрелкового же подпоручика К.; две оренбургские сотни, одна под командой есаула (ныне генерал-майора) А.С. Меленина, другая под командой семиреченского есаула (ныне отставного генерал-майора) Н.Ф. Дубровина; взвод казачьей батареи И.Н. Епанешникова и мой ракетный взвод.

Верстах в 12 от Намангана, около селения Джигда-капа, мы переправились через Нарын вброд.

Ровная, открытая местность, слегка поднимавшаяся в направлении от Нарына. Впереди, верстах в трех, перпендикулярно дороге, по которой мы шли, очень длинный сырт, невысокий и пологий, но закрывавший и маскировавший собой лежащую за ним местность. Правей дороги, на том же сырте, небольшая туземная крепостца.

Мой взвод шел в голове колонны. Рядом ехал Скобелев с Боголюбовым, с ординарцами и конвоем. Мы шли шагом. Вскоре же с крепостцы открыли беспорядочный ружейный огонь. То со свистом, то с каким-то жалобным жужжанием полетели над нами и около нас свинцовые мухи; изредка с особым, зловещим воем и шипением пролетала большая фальконетная[663] пуля.

Мне показалось, что Скобелев сразу же стал ажитироваться; мне показалось, что его голос и жесты сразу как-то изменились, сделались не в меру нервными.

В это время правей крепостцы, верстах в 4 от нас, была замечена густая толпа всадников с большим, развевавшимся значком, быстро уходившая по направлению к кишлаку Балыкчи. По всей вероятности, это был Афтобачи, улепетывавший от незваных гостей.

Скобелев велел мне продвинуться со взводом вперед.

Я скомандовал «рысью» и, продвинувшись на четверть или на полверсты, опять пошел шагом.

Не прошло после этого 2–3 минут, как ко мне подскакал бывший врач казачьей батареи, М.И. Ларионов, и говорит: «Генерал сердится на то, что вы опять пошли шагом, велит идти на рысах».

Через 2– минуты мы на полных рысах вылетели на сырт, по плохенькому туземному мостику пронеслись над широким и глубоким, с отвесными берегами арыком и увидели такую картину: за пологим сыртом опять скрытая равнина; по ней дорога в Андижан; эта дорога видна версты на две, если не больше, до следующего кишлака и его садов. По всей дороге почти непрерывная вереница арб с людьми и с вещами, ближе к нам, шагах в 600700, густая толпа сарбазов в красных куртках, человек 200–300, прикрывали отступление обоза.

Я скомандовал: «Стой! Ставь станки![664]» Мы быстро, «по огню» спустили 2–3 ракеты. Следующая разорвалась на станке, по счастью никого не ранив.

В момент разрыва ракеты к нам подскакал Скобелев. «Станки долой! – скомандовал он. – Ведите в атаку!»

Трубач Скобелева, повернувшись к отряду, играл «карьер», а Скобелев, выехав перед взводом и размахивая саблей, кричал: «Казаки, захватывайте у неприятеля значки! Георгия за значки!»

Я скомандовал: «Станки долой! Шашки вон! Строй лаву рысью! Лава с гиком марш-марш!»

Казаки лихо понеслись в атаку под ружейным огнем красных сарбазов.

Через секунду или две около меня послышался звук какого-то шлепка; точно кто-то камышком сильно ударил в ком теста: казак, хватаясь за грудь, валился с коня. Скобелева около нас уже не было.

Еще секунда – и что-то грузное рухнуло на землю. Валился казак вместе с конем.

Еще секунда – и мои 18 казаков лихо врубились в красную толпу сарбазов.

Здесь я должен сделать маленькое отступление и вернуться назад.

Когда трубач Скобелева, повернувшись к отряду, протрубил сигнал, казачий артиллерийский взвод и сотни пошли карьером. Но когда первое орудие влетело на мост, он обрушился, а орудие очутилось в арыке. Проезда через широкий и глубокий арык с отвесными берегами в этом месте уже не было. Шедшие сзади орудия и сотни бросились вправо, вдоль по берегу арыка, ища удобного места, где можно было бы перебраться и идти на помощь моему взводу. Одними из первых подоспели к нам Меленин и Дубровин с доброконными казаками. Остальные быстро подоспевали. Сарбазы были изрублены. Казаки ринулись дальше.

Я получил маленькую царапину на левой руке. Как ни была она ничтожна, я все-таки должен был привести себя в порядок; мне пришлось на несколько секунд придержать коня. Я отстал от своих.

В это время меня обогнал Скобелев. Он скакал уже не с саблей, а с револьвером в руке и крикнул мне: «Поздравляю! Молодцом!»

Я, снова пустив коня и догнав Скобелева, сказал: «Кажется, у меня убиты два казака»[665].

На это Скобелев ответил мне: «Отлично! Отлично!»

От этих откровенных «отлично» меня покоробило. Что же, думал я, отличного в том, что там, где-то в станице будут две вдовы и несколько сирот? Мне вспомнились (уже приведенные мною выше) рассказы о том, как печалился Скобелев каждый раз, когда отсутствие упоминания об убитых и раненых на половину уменьшало общее впечатление раздутых реляций.

Несколько минут я скакал рядом со Скобелевым, стремя в стремя, мимо арб; на некоторых были сарты, почти все безоружные. На одной оказался сарбаз с мултуком. Когда мы поравнялись с ним, он выстрелил, но промахнулся.

Скобелев выстрелил в него из револьвера и, тоже промахнувшись, закричал своему конвою: «Убейте его! Убейте его!»

Я не стал смотреть назад.

Мне стало противно и тоскливо как-то. Я опять осадил коня и поехал шагом.

Стали возвращаться казаки. Когда набралось человек 10, я повернул назад.

По мере приближения к месту нашей атаки трупов было все больше и больше. На месте же самой атаки поле пестрело красными куртками.

На дороге стояла кучка офицеров. Среди них поручик К., командовавший конными стрелками.

Подъехал Скобелев. К., всегда любивший паясничать и кривляться, с особыми, ему одному свойственными ужимками начал докладывать Скобелеву о своих подвигах.

«Сегодня, Ваше Превосходительство, неисправно работали. Когда я с конными стрелками подошел сюда, многие сарбазы оказались не убитыми, а только ранеными. Некоторые же, по-видимому, притворялись ранеными; поднимали головы, озирались. Но мои стрелочки всех их прикололи, прикончили».

Отлично помню, что Скобелев ничего не сказал на это, не сделал никакого замечания. Но я отлично помню также, как нахмурилось несколько суровых, загорелых офицерских лиц; какой злобой, каким негодованием загорелись глаза; каким презрением прозвучал голос кого-то из присутствовавших, когда, по отъезду Скобелева, он сказал: «Какая же ты дрянь, Петька!»

А Петька кривлялся, паясничал и глупо ухмылялся.

Мне стало невмоготу тошно и противно, и я опять как и в Гур-тюбе, начал думать.

Думы были невеселые, мрачные, скверные какие-то.

Война, моя возлюбленная, которой я грезил, богиня, жрецом которой я хотел быть, стала казаться мне противной, по крайней мере в том виде, в каком мне показывал гуртюбинский «ерой». Я понимал, что мне трудно, почти невозможно быть участником подобного рода оргий, что под начальством Скобелева мне нельзя служить в строю; что надо бежать, надо упасать свою душу.

Таковы были мои думы тогда, 2 декабря 1875 года.

Теперь, по прочтении статьи К.М. Обручева, к этим думам присоединяются нижеследующие соображения. Невзирая на всю возмутительность истории с «притворявшимися» сарбазами, которых «прикончили стрелочки», невзирая на то, что в батальоне, где служил К., было много честных, высоконравственных и разумных офицеров, подпоручика К. не постигла почему-то та участь, которая в Хивинском походе постигла прапорщика Н-ского. Это, во-первых. Во-вторых, впоследствии, когда К. уже был полковником и служил в России, когда ему надо было занять соответствующую должность для того, чтобы получить генерала, его услуги, при посредстве покровителей, были предложены одному из наиболее видных и старых генералов армии.

Этот генерал категорически заявил, что «подобным» офицерам в его округе места нет. Тем не менее вскоре же К. был все-таки вытянут в генералы своим дальним родственником, который тогда был «сильным» военного мира, а потом заставил Россию дорого заплатить за эту «силу» в Ляояне и Мукдене.

Зимой 1905 года генерал К. был назначен временным генерал-губернатором одного из южных городов России, где он требовал себе чуть не божеского поклонения. Его приказ об этом был воспроизведен одной из больших газет, ныне закрытой. Подучать только, в чьи руки был отдан этот злополучный город.

Можно ли после этого не сказать: как прав автор «Военного подбора»! Как темны, как подозрительны и вместе с тем как «неисповедимы» те пути, по которым по сие время некоторые русские офицеры доползают до генеральских чинов!

Я решил уйти из строя. 25 декабря весь отряд, за исключением, кажется, одной или двух рот и небольшой казачьей команды, оставленных в Намангане, ушел со Скобелевым за Нарын, в Ики су-арасы, в теперешний Андижанский уезд. Я подал рапорт о болезни, остался в Намангане и начал вести переговоры о переходе на службу по военно-народному управлению.

В. Наливкин

(Продолжение следует)

«Русский Туркестан». 1906, № 121

26 января 1876 года в Наманган приезжал из отряда Скобелев. Он долго уговаривал меня не уходить из строя, но в конце концов подписал приказ: я был назначен помощником начальника наманганского участка.

В феврале того же года вся Фергана была присоединена к империи под названием Ферганской области, военным губернатором которой был назначен Скобелев. Наманганский участок был переименован в уезд.

Началась кипучая, а для меня лично новая и чрезвычайно интересная деятельность. Надо было вводить основы нашей гражданственности среди чуждого нам и чуждавшегося нас населения. Поэтому являлось необходимым, во-первых, знакомиться с этим населением, с его языком, бытом и нуждами, а во-вторых, по возможности защищать его интересы, интересы нового русского гражданина и плательщика.

Защищать его пришлось прежде всего от наших нижних чинов, которые, привыкнув за время войны к реквизициям и фуражировкам, не желали отказаться от них и в мирное время.

Несмотря на то, что гарнизон гор. Намангана был очень незначителен (одна рота 7-го линейного батальона, подвижной артиллерийский взвод и сводная команда, при уряднике[666], худоконных оренбургских и сибирских казаков), нам, уездному управлению, пришлось некоторое время вести упорную борьбу с местным военным начальством, которое, не всегда имея достаточный надзор за нижними чинами, часто, видимо, было склонно их выгораживать.

Кончилась же эта маленькая пуническая война[667] довольно печально.

Однажды утром в уездное управление явился окровавленный сарт, с глубоко рассеченной костью правой руки, и заявил, что когда он жал клевер, на принадлежащем ему поле, около казачьей казармы, явились казаки и стали забирать только что связанные снопы; он сделал попытку защитить свое добро, но один из казаков вынул шашку и рассек ему руку.

Отправились в казарму. Шашка одного из казаков, действительно, оказалась в крови. Возникло скверное дело. Казак пошел под суд.

Война, будучи по существу, безусловно, антикультурным [явлением. – Ред.], особенно пагубна и омерзительна тем, что везде и всегда она выворачивала и выворачивает наизнанку весь кодекс общечеловеческой этики, ибо она разрушает, она санкционирует то, что в обычное, «мирное» время считается непозволительным, безнравственным, позорным и преступным.

Некоторая доля распущенности, разнузданности всегда замечалась и замечается в частях, только что возвратившихся из военного похода.

Но в Туркестанском округе, по мнению старослужащих офицеров описываемого времени, разнузданность нижних чинов никогда не доходила до такой степени, в которой она проявилась в Фергане после Кокандского похода, и большинство приписывало это Скобелеву, бесспорно проявившему в этом походе самое тлетворное влияние на воинскую доблесть и на нравственность не только нижних чинов, но даже и некоторых офицеров его отряда.

А тем временем живая, интересная устроительная работа кипела и ширилась все больше и больше.

Эта работа, по крайней мере в Наманганском уезде, начальником которого был высокочестный, трудолюбивый, гуманный и рассудительный П.В. Аверьянов, была особенно приятной и производительной до тех пор, пока мы работали с ним почти самостоятельно.

Но вот в Коканде, бывшем тогда областным городом, «возникло» областное правление, из которого, как из рога изобилия, посыпались на нас предписания, циркуляры, дополнения и разъяснения.

Значительное число их свидетельствовало о том, что господа, заседающие в этом правлении, не имеют решительно никакого представления о туземце и его быте. Тем не менее со всей этой макулатурой волей-неволей приходилось считаться. Чем дальше, я все более и более убеждался в том, что, в сущности говоря, никто ничего толком не знает, а знать надо очень и очень многое для того, чтобы не делать глупостей, за которые народ должен будет платиться своей шкурой.

Хорошо было бы, думалось тогда мне, выйти на некоторое время в отставку, надеть халат, уйти в народ и близко, близко с ним познакомиться[668].

Область, как я сказал уже, только что начинала организовываться и устраиваться. Ни телеграфа, ни почтового тракта еще не было. Ездили верхом и на арбах. Пакеты и письма доставлялись конными джигитами. Российская и ташкентская почты, а равно и телеграммы, получались теми же джигитами в Ходженте, бывшем тогда конечным пунктом почтового тракта и телеграфной линии. Напуганное войной население, в особенности сельское, не успев еще вполне успокоиться и прийти в себя, пряталось по домам, завидя русских или русского.

При таких обстоятельствах в октябре 1876 года, через 8 месяцев после присоединения Ферганы, К.П. Кауфман предпринял объезд новой области. От Ходжента и далее он ехал частью в войсковых тарантасах, частью верхом. Точного маршрута не было и не могло быть. В Намангане мы ждали его в течение нескольких дней. Во время этих ожиданий я получил приказание немедленно ехать в Коканд по случаю назначения меня комиссаром организационной (ныне поземельно-податной) комиссии. В Коканде же я должен был явиться полковнику Носовичу, назначенному председателем этой комиссии.

Дня через 2–3 я был уже в Коканде. Носович, старый полковник, давно покинувший строй ради гражданских дел (с ним я случайно познакомился, с небольшим год тому назад, в Петро-Александровске), выразив удовольствие видеть своим сотрудником знакомого человека и ни одним словом не обмолвившись о предстоящей работе, прежде всего поздравил меня: «Поздравляю вас, – сказал он. – Вы будете получать “очень красивое содержание”: свыше 4000 руб. в год».

Невзирая на обаяние такого поздравления и на легкомыслие, свойственное юности, я сразу же почувствовал, что местный полковник отнюдь не внушает мне ни доверия, ни уважения.

От него же я узнал, что кроме меня в комиссию назначены: А.И. Брянов и В.А. Реслейн, тоже помощники начальников уездов (ныне оба полковники). Четвертый был привезенный откуда-то Носовичем гражданский чиновник, фамилию которого не могу вспомнить.

Вскоре же приехал в Коканд Кауфман. Здесь он устроил заседание или, вернее, собеседование с губернатором, с чинами организационной комиссии и с некоторыми чинами местной администрации. Больше всех говорил К.П., вообще любивший и умевший поговорить. Несколько раз говорил и Скобелев; говорил, по обыкновению, складно, красиво и остроумно. Вместе с тем отлично помню, что я два-три раза в буквальном смысле слова был поражен острой впечатлительностью его ума и силой его, так сказать, «научного воображения»[669]. С нескольких слов он понимал своего собеседника; он на лету схватывал чужую, до тех пор незнакомую ему мысль; по нескольким, относительно скудным данным его сильное «научное воображение» с изумительной быстротой создавало относительно грандиозную картину, близкую или к действительности, или к тому, что хотел сказать, но не успевал договорить собеседник.

В этом отношении и на меня, и на многих других Скобелев производил впечатление, безусловно, даровитого, выдающегося человека.

В. Наливкин

(Продолжение следует)

«Русский Туркестан». 1906, № 123

По отъезду Кауфмана наша комиссия приступила к предварительным работам, выразившимся главным образом в распределении комиссарских участков. Мне, ради близости к Намангану, в котором оставалась семья, пришлось начинать работу с злополучного кишлака Гур-тюбе, в котором год тому назад я воспринял не весьма приятные впечатления. Межевых чинов, которые должны были производить инструментальную съемку земли, еще не было; они только ожидались. Инструкция комиссарам была сфабрикована заранее. Согласно ей мы должны были разными способами собирать сведения об урожаях, базарных ценах, об ирригационных, почвенных и иных условиях, для определения норм податного населения. Кроме того, по очень обширной программе, должны были собираться разного рода статистические данные. Главнейшая суть дела была в схемке; но землемеров, как я уже сказал, не было.

Запасшись инструкциями и разными сведениями, я отправился в Наманган. Устроив там свое маленькое походное хозяйство, с джигитом и переводчиком (тогда я не мог еще свободно говорить по-сартовски[670]) я выехал в Гур-тюбе, «к месту своего нового служения».

Приезжаю в Гур-тюбе вечером. Осень. Холодно становится. Старшина устраивает меня в грязной, сырой и совершенно темной сакле, с крохотным отверстием в крыше. На следующий день утром отправляюсь бродить по кишлаку с целью осмотреться немного и попутно собрать какие-либо «статистические данные». Решаю на первый раз произвести счет немногочисленным домам небольшого кишлака и записать имена домохозяев. Сарты бегут от меня и запирают калитки и ворота на запоры. Стучу – не отворяют; зову – не откликаются.

Выхожу за кишлак, в поле. День серенький. «Унылые печальные места!»

Вот здесь Нила угораздило «фортель» выкинуть. Там «это» случилось… дальше «они» лежали… Боже мой, Боже мой, какая тоска! Какая гложущая, невыносимая тоска!

Нет, думаю, так нельзя. Это значит раскисать и нервничать. Этого совсем не требуется. Надо взять себя в руки и как-никак приниматься за работу.

Возвращаюсь в кишлак; приглашаю к себе старшину; пою его чаем, ублажаю, как могу, и исподволь приступаю к расспросам, опять-таки на предмет получения «сведений» и «данных», он начинает нести очевиднейший, ни с чем несообразный вздор.

Первый сеанс, безусловно, не удается, второй тоже, от третьего я уже сам отказываюсь и лечу в Коканд.

В Коканде узнаю от Носовича, что землемеров нет, и они прибудут еще очень нескоро, а потому нам вышлют несколько человек топографических кондукторов, которые будут снимать инструментально лишь контуры дач, а внутренняя ситуация будет наноситься на планы по измерениям сартов…..щей[671], измеряющих землю бечевкой, которая, как известно, на дождь ссаживается, а на солнце вытягивается.

Пробую говорить о совершенной бессмысленности такой постановки дела – не внемлет.

Мне обещают дать знать, когда кондукторы прибудут в участок, и я, в ожидании их, временно уезжаю в Наманган. Через несколько дней, получив надлежащее известие, еду в Гур-тюбе. Оказывается, что приехал только один кондуктор, что больше их нет и что за поздним временем года – был уже ноябрь – межевые работы вскоре же прекратятся, а потому вряд ли имеется смысл их начинать.

В совершенном отчаянии еду в Наманган, посоветоваться с П.В. Аверьяновым.

Приехав в Наманган под вечер, я узнал, что здесь Скобелев. Вскоре же он прислал за мной, было уже часов около 9 вечера. Мы беседовали втроем, Скобелев, Аверьянов и я. В общих чертах я сказал так: комиссия открыта преждевременно и совсем наспех. Население еще не успокоилось, и получить сколько-нибудь сносные сведения нельзя. Землемеров нет, и они будут еще нескоро. Основная работа, съемка, в удовлетворительном виде не может быть произведена. Очевидно, что все это делается так спешно и бессмысленно потому только, что Носовичу нужно красивое содержание. Такие отношения к делу и к казенным деньгам я считаю преступным и думаю, что следует временно расформировать комиссию.

Скобелев со мной не согласен; он сказал, что теперь не может быть разговоров даже о временном расформировании комиссии, но что необходимо все-таки установить картину безусловных дефектов настоящего положения дела.

Он взял лист почтовой бумаги и под мою диктовку записал несколько пунктов, несколько основных положений.

Потом этот хорошо памятный мне разговор перешел на всякую всячину и около часа или двух ночи закончился очень оригинально. Скобелев, разойдясь и воодушевившись, начал рисовать грандиозные и крайне фантастические картины будущих войн, возможных по его мнению в Средней Азии. Я не вытерпел, рассмеялся и сказал: «Знаете, Михаил Дмитриевич, на кого вы теперь похожи? Не сердитесь, пожалуйста, но, право же, вы напоминаете очень юного корнета, который, сильно позвякивая шпорами с рассверленными репейками, поет или декламирует:

Кубок и сабля, сабля и кубок;

Пью за здоровье розовых губок».

На это Скобелев, обращаясь ко мне и Аверьянову, в таком же шутливом тоне сказал: «Ну, душки, убирайтесь; идите спать, а то вы мне и еще каких-нибудь неприятностей наделаете».

Если П.В. Аверьянов жив, чего желаю ему от всей дули, он, конечно, помнит многие подробности этого разговора, о котором впоследствии мы часто вспоминали с ним в Намангане.

На другой день Скобелев уехал в Коканд, приказав мне приехать туда же в назначенный день.

В Коканде я пришел к Скобелеву утром. Он только что встал.

Мы пили чай, когда в кабинет вошли два других комиссара, Брянов и Реслейн.

Скобелев, вынув из письменного стола знакомый мне лист бумаги, сказал, что, ознакомившись с положением и обстановкой дел комиссии, он пришел к убеждению, что существует много недопустимых ненормальностей, которые… и т. д… и т. д…

Сказав довольно пространную и по обыкновению красивую речь, М.Д. обратился ко мне с вопросом о том, согласен ли я с его взглядом на совершеннуо ненормальность постановки дела.

Я вытаращил на него глаза и сказал: «согласен».

Он отпустил нас, сказав, что сегодня же по этому поводу будет заседание. Мне было приказано потом опять прийти, чтобы поехать на заседание вместе и дорогой еще поговорить о том же деле.

Выйдя от Скобелева, я рассказал моим товарищам историю с листом почтовой бумаги. Они, конечно, посмеялись. От Скобелева я прошел к начальнику уезда, майору (нынче отставному генерал-майору) Г.С. Батыреву, который тоже должен был присутствовать на предстоящем заседании.

Когда, переговорив о деле, я упомянул о листке, Гавриил Сергеевич рассмеялся и сказал мне, что эти проделки Скобелева ему хорошо знакомы, так как Скобелев часто просит его дать материал для письма Кауфману.

Гавриил Сергеевич, человек, наблюдательный и хорошо владевший пером, а главное прослуживший перед тем несколько лет по военно-народному правлению, а потому знакомый уже с бытом и хозяйством туземного населения, без труда составлял для Скобелева большие и основательные записки. Эти записки переделывались Скобелевым в обширные письма к Кауфману; а Кауфман носился с этими письмами, с восхищением перечитывал их и удивлялся феноменальным способностям Скобелева, который, сидя в губернаторской квартире, в течение нескольких месяцев успел так широко и всесторонне ознакомиться с ирригацией, с хозяйством и с нуждами области.

Заседание комиссии вышло очень бурное. Вопрос о временном расформировании комиссии был сорван. Я заявил, что не считаю возможным для себя оставаться на должности комиссара.

Со Скобелевым мы простились очень холодно. Это было наше последнее свидание. Месяца через 2–3, в начале 1877 года, Скобелев был экстренно вызван в Петербург, на его место был назначен А.К. Абрамов.

Вскоре же из Петербурга пришли вести о том, что до Александра II дошли слухи о скобелевских подвигах в Кокандском походе, о подробностях его женитьбы и последовавшего затем развода. Уверяли, что, когда Скобелев являлся государю в Зимнем дворце, Александр II, указывая пальцем на генеральские эполеты и ордена, полученные в Туркестане, сказал: «Все это ты должен еще заслужить».

С этим нелестным для него предложением М.Д. пошел в турецкий поход в 1878 году[672].

Ему нужно было во что бы то ни стало заслужить; вместе с тем он, по-видимому, хотел сделать это в возможно широком масштабе.

Газеты несли одну за другой вести о подвигах Скобелева. То он с Гурко шажком разъезжает под гранатами; то умывается за бруствером под турецкими пулями. Перо г. Немировича-Данченко ясно расписывало подвиги «белого генерала»[673]. Мы же, знавшие Скобелева по Туркестану, разводили руками, не будучи в состоянии понять, «что сей сон обозначает» и «в скольких смыслах оное понимать надлежит». Многие решили на том, что чего, дескать, на свете не бывает; переродился человек, и делу конец.

Прошло еще немало времени, и мы узнали о смерти Скобелева. Пошли проникшие даже и в печать слухи о какой-то «оргии, о каком-то афинском вечере, о том, что Скобелева погубили его обычные и прежде половые излишества.

Однако же среди многих туркестанцев, которые знали Скобелева более или менее близко, сложился и, как кажется, установился несколько иной взгляд, который всецело разделяю и я.

Скобелев, человек органически не приспособленный к сколько-нибудь свободному (без особых усилий) проявлению того, что разумеется под личной храбростью, должен был заслужить и желал сделать это в возможно широком масштабе.

Нервный и впечатлительный организм этого человека, подорванный ненормальностями половой жизни, органически неприспособленный к относительно спокойному реагированию на впечатления, бившие по слабым нервам так, как, несомненно, били по ним прогулки с Гурко, умывания за бруствером, разные «зеленые горы» и прочее, привели к тому, что сердце этого безвременно погибшего человека представляло собой, по свидетельству врачей, отмеченному в свое время и в печати, дряблый, растянутый мешок. После этого нужно было очень немногое для того, чтобы окончательно добить человека, который, очевидно, не знал и не соразмерял своих органических сил.

Я остаюсь при том убеждении, что Скобелева погубила турецкая кампания или, шире, грандиозность того подвига, который он взял на себя и который органически был для него, безусловно, непосильным.

Мне хорошо известна латинская поговорка: de moritus aut bene, aut nihil[674]. Я охотно подчиняюсь устанавливаемому ею нравственному правилу до тех пор, пока оно касается частных дел. Но я не могу распространить это правило на государственных и общественных деятелей, ибо их деятельность и все результаты этой деятельности принадлежат обществу и истории. Поэтому я счел себя вправе написать и напечатать свои воспоминания.

Я написал свои воспоминания не для того, чтобы очернить или развенчать Скобелева; первое было бы бесполезно, а потому и глупо; второе было бы для меня совершенно непосильно. Я написал и напечатал свои воспоминания для того, чтобы иллюстрировать ими те мысли, которые изложены в статье «Военный подбор», которые я вполне разделяю и которые ни в каком случае не могут и не должны игнорироваться теперь, когда Цусимы, Мукдены и иные не менее печальные обстоятельства заставляют всю сознательную часть русского общества все настойчивее задумываться над вопросом о необходимости реорганизации армии.

Эти же соображения заставляют меня думать, что не сделает ошибки тот, кто откровенно и правдиво поведает обществу мысли и факты, обнародование которых может так или иначе послужить делу устранения на будущее время Цусим, Мукденов, Ляоянов и иных не менее прискорбных явлений последнего времени.

В. Наливкин

Записка о возможных соотношениях между последними событиями в Китае и усилением панисламистского движения

В. П. Наливкин

Составлена по распоряжению

Туркестанского генерал-губернатора

генерала от инфантерии С.М. Духовского.

Панисламизм и антиевропейское движение среди мусульман

Основатель мусульманской религии и его четыре преемника, носившие название «халиф», как известно, были неограниченными повелителями всего вновь возникшего мусульманского теократического государства, державшими в своих руках бразды и духовного, и гражданского правления[675].

По смерти халифа Алия, за окончательным распадением мусульманства на два враждебных лагеря, на суннитов и шиитов, под властью последующих халифов остались одни только сунниты, причем одновременно с перенесением халифата в Багдад законодательная власть, вследствие крайне индифферентных отношений здешних халифов к религии, навсегда ускользнув из их рук, была захвачена улемами, богословами и юристами, что, в свою очередь, еще более умалило общемусульманское значение последующих халифов.

Значительно позже турецкие султаны не совсем законным образом присвоили себе титул «халиф»[676]. Однако, невзирая на тогдашнее могущество Турции, султаны были халифами лишь номинально, и то главным образом только в глазах своих собственных подданных, ибо к этому времени единое некогда мусульманство раздробилось не только на несколько религиозных сект, но еще и на несколько самостоятельных государств, разбросанных в трех частях света и часто враждебных одно другому, что при несовершенстве прежних путей и той интеллектуальной дремоте, в которую мусульманство постепенно впало и в которой оно оставалось до последнего времени, не могло не привести в конце концов к изолированности отдельных мусульманских обществ, начинавших уже забывать, что по существу своему ислам есть та провиденциальная сила, которая должна объединить все народы, исповедующие религию, провозглашенную «печатью пророков», как мусульмане называют Мухаммада, считающегося ими последним и совершеннейшим из посланников Божьих.

Хранителями этой постепенно забывавшейся идеи единения всего мусульманского мира в разных магометанских обществах были лица наиболее ортодоксального направления, напоминавшие своим современникам о необходимости хранения главнейших основ ислама в их первичной чистоте.

Вместе с чем им приходилось, конечно, напоминать и о необходимости существования главы мусульманства, халифа, каковым в силу исторических причин, приходилось и приходится признавать турецкого султана.

Однако же усилия этих радетелей общемусульманского дела и общемусульманских интересов до поры до времени оставались тщетными, на что, разумеется, было много весьма солидных причин.

Достаточно только вспомнить, например, ту громадную роль, которую сравнительно недавно еще играли в духовной и юридической жизни всего суннитского Востока Бухара и Самарканд, долгое время являвшие собой главнейший центр мусульманской схоластической науки, а потому затмевавшие в глазах большинства мусульман значительную часть блеска Стамбула, никогда не игравшего подобной роли ни в религиозной, ни в юридической жизни мусульманских народов.

Таким образом, приблизительно в начале истекающего столетия мусульманский мир представлялся, во-первых, далеко отставшим, в культурном отношении от европейских народов, а потому и совершенно неприспособленным к борьбе с ними, в случае надобности, а во-вторых, разбитым на значительное число государств, замкнутых, изолированных друг от друга и физически, и морально и вместе с тем совсем почти забывших об одном из главнейших заветов своего пророка, об единении всего мусульманства, в котором не должно быть ни сект, ни национальностей, которое не должно знать ни арабов, ни турок, ни персов и афганцев, ни сартов и киргиз, ибо все они, приняв ислам, должны быть только мусульманами.

Вместе с тем с наступлением настоящего столетия начинают все быстрей изменяться как соотношения между мусульманами и христианскими народами Европы, так равно и взаимные отношения между главнейшими мусульманскими государствами, ближайшими причинами [их. – Сост.] явились: погоня за рынками и территориальными приобретениями со стороны западноевропейских государств; необходимость для России умиротворить и вообще обеспечить от разного рода случайностей свои азиатские границы; возникновение непосредственного общения части мусульманских народов с европейской цивилизацией и, попутное со всем вышеупомянутым, снабжение европейцами многих мусульманских народов такими знаниями, которых они раньше не имели, что, как уже было замечено выше, ставило эти народы в невозможность не только борьбы с европейцами, но даже и конкуренции с ними на поприще большей части отраслей гражданской жизни.

Англичане овладевают Индией; французы основывают свои владения на севере Африки; русские отодвигают свою государственную границу далеко в глубь одичавшей в течение семи последних веков Средней Азии[677].

Одновременно с этим в Азии и в Африке возникают так называемые «сферы политического влияния» главнейших европейских держав, взаимно конкурирующих в этом отношении.

В одичавших исконно-мусульманских странах, спавших, как казалось людям того времени, непробудным сном, под влиянием европейцев, неустанно приливавших сюда в качестве завоевателей и коммерсантов, и политиков, устанавливавших границы «сфер влияния», и офицеров-инструкторов, обучавших эти полудикие орды европейскому строю и обращению с европейским оружием, и ученых, и туристов, сумевших прежде всего разжечь в местных низших слоях страсть к легкой наживе и даже склонность к фальсификации старинных предметов, в этих полудиких, веками дремавших странах мало-помалу стала пробуждаться жизнь.

Их пробудил непривычный для мусульманского слуха того времени шум, поднятый европейцами, не находившими нужным ни особенно стесняться с полудикими варварами, ни согласовывать свою местную деятельность со вкусами, привычками и мировоззрением полусонных мусульман, к тому же в большинстве случаев не имевших возможности призвать европейцев к порядку.

Пока шло постепенное медленное пробуждение мусульманства, Восток успел в значительной мере преобразиться: многие прежние государственные границы значительно изменили свои направления; достаточно прочно обосновались «сферы влияния»; как из земли выросли длинные вереницы телеграфных столбов; побежали поезда железных дорог; поплыли пароходы и засвистели гудки заводов, попутно с чем стараниями тех, кто стоял на страже «Восточного вопроса»[678], Турция, заключавшая и заключающая в своих недрах халифа, хотя и номинально только, а все же главу всего суннитского мусульманского мира, незаметно для самой себя очутилась в положении наиболее культурного из всех автономных и неавтономных мусульманских государств и обществ.

Вместе с тем ряд фактов, вроде переселения в Турцию кавказских горцев[679], в значительной мере способствовал установлению, если не у всех, то по крайней мере у подвластных России мусульман, взгляда на Стамбул и на халифа, как на верное прибежище для всех тех, кому претит европейская цивилизация, кто не может или не хочет с ней освоиться.

А тем временем европейские пароходы и железные дороги неустанно везли тысячи индийских и среднеазиатских паломников, часть которых, побыв в Мекке и Медине, попадали затем в Стамбул и приносили оттуда с собой на родину преувеличенные рассказы о богатстве и могуществе султана, о несокрушимой силе его армии и флота.

Эти рассказы всегда были на руку и султанам, издавна стремившимся к фактическому главенству над всем мусульманским миром, и тем, раньше немногочисленным, поборникам идеи единения мусульманства, которые, быв разбросанными по лицу всей мусульманской земли, не исключая и Средней Азии, хотя, быть может, и очень медленно, но тем не менее неустанно делали свое дело, постепенно увеличивая число адептов идеи единения и все прочнее устанавливая среди мусульманских народов взгляд на султана как на законного халифа, на законного покровителя всех мусульман, угнетаемых европейцами и их цивилизацией, чуждой и даже органически враждебной многим доктринам, провозглашенным Кораном.

Радетели мусульманского дела могут уверить лишь лиц, не знакомых с исламом, в том, что Евангелие и Коран чуть ли не родные братья.

Каждому, сколько-нибудь знакомому с религиозной и юридической сторонами мусульманского законоучения, именуемого шариатом, известно, что в силу многих особенностей последнего, силящегося регламентировать не только религиозную, но и государственную, и гражданскую, и даже семейную жизнь во всех ее интимнейших подробностях, мусульманская культура, оставаясь мусульманской, никогда не может не только ассимилироваться, но даже и вполне примириться со всем вообще укладом жизни европейских народов.

Вот главнейшая причина того, что по мере все большего и большего наседания на них европейской культуры у постепенно пробуждавшихся мусульман являлось все более и более сильное желание сбросить с себя это ненавистное для них иго; но как уже замечено выше, мусульманство было слишком слабо, слишком не подготовлено к этой борьбе, в силу как отсутствия необходимых для этого и моральных, материальных средств, так равно, и пожалуй, главным образом, отсутствия единства.

В разных частях света разновременно происходили восстания мусульман, желавших отделаться от наседавших на них европейцев; но вспышки антиевропейского движения до сих пор имели лишь спорадический, а не эпидемический характер, проявляясь под влиянием чисто местных и по большей части совершенно случайных причин, вроде последнего Андижанского восстания, несомненно имевшего характер протеста против всего того европейского, которое волей-неволей внесено и вносится нами в туземную мусульманскую жизнь, с попыткой освятить это движение в глазах народа фальсифицированным (а может быть, и нефальсифицированным) благословением из Стамбула[680].

Так или иначе, а к последнему времени история насчитывает довольно длинный ряд попыток мусульман свергнуть иго европейской культуры, разорить ее гнезда, свитые на земле правоверных. Эти попытки производились в Азии и Африке, и к ним, безусловно, следует отнести также и общеизвестное движение махдистов[681], которое ни в коем случае не может считаться фактом, не имеющим будущности, ибо как ни велика меркантильность[682], привитая исламом его адептам, как ни силен фатализм, дающий мусульманину силу спокойно покоряться необходимости и столь же спокойно ждать то грядущее, которое предвечно предопределено, но не менее их присуща мусульманину и вера в Махди, в этого мусульманского Мессию, который рано или поздно должен прийти, дабы объединить всех мусульман, благоустроить их дальнейшие судьбы и укрепить навсегда ислам в его первичной, неприкосновенной чистоте.

Таковы условия, при которых народилась и к настоящему времени успела укрепиться среди образованных мусульман всего мира идея панисламизма, идея объединения всех мусульман под эгидою халифа для того, чтобы рано или поздно дать реванш не только чуждой, но даже и ненавистной мусульманам европейской цивилизации.

Ныне панисламисты, горячо ратующие, между прочим, за подавление старого антагонизма между суннитами и шиитами ради объединения всего мусульманства, имеют несколько журналов, издающихся в разных концах мира, причем один из них, руководимый осторожным, но тем не менее неустанно и упорно идущим к намеченной цели редактором, издается у нас в Крыму[683].

Из числа довольно уже длинного ряда панисламистских журналов и изданий остановимся на газете «Хабль-уль-метин», издающейся на персидском языке в Индии и, как это недавно выяснено нашим Политическим Агентом в Бухаре [684], к сожалению, довольно значительно уже распространившейся в Средней Азии.

Само название газеты в переводе на русский язык означает «крепкую, неразрывную связь» и объясняется редакцией в том смысле, что шииты и сунниты должны соединиться между собою во имя одного, общего им всем дела.

Этот журнал, издающийся уже 7-й год, распространен во всех мусульманских странах, не исключая Бухары и Туркестанского края.

Он негласно субсидируется турецким султаном, персидским шахом и афганским эмиром. В одном из последних номеров, полученных в Бухаре, напечатан, между прочим, фирман шаха, в котором выражается благодарность редактору за поддержку ислама, с пожалованием ему в подарок палки, украшенной драгоценными камнями. А в одном из номеров прошлого года было указание на то, что редакция получила некоторые милости из Бухары.

Не подлежит сомнению, что такие же милости идут в редакцию и из Туркестанского края, где, несомненно, имеются и корреспонденты этого журнала, и агенты для его распространения. Путь, которым журнал проникает в наши среднеазиатские владения, пока неизвестен, так как на бандеролях нет почтовых штемпелей.

Вот русский перевод выдержек из статьи, помещенной в № 29 «Хабль-уль-метин» от 5 июня 1899 года.

«Если азиатские державы хотят ныне быть в безопасности от злобы своих сильных соседей, им нужно избрать путь их политики, т. е., отложив в угол искренность, противостоять им хитростью…

Хотя Япония счастьем и рвением населения поднялась, но успехами она обязана главным образом своей шахматной политике с европейскими державами…

Если бы Турция еще несколько лет опиралась на своих старых друзей, она опустилась бы так низко, что не могла бы более быть самостоятельной; вот почему она быстро порвала с Россией, Англией и Францией, и силой Германии удаляла и удаляет из своего государства влияния русское и английское.

Прежде чем сила и влияние Германии в Оттоманском государстве станут опасными, Турция поднимется и приобретет такую силу, что и когти Германии не тронут ее. И это не потому, что Германия не имела дурных замыслов по отношению к Турции, – решительно все европейские державы действуют одинаково. Но ныне Германия, сравнительно с другими государствами, удобнее для союза мусульманских государств и вреда от нее менее… с какой державой она соединится, того когти русских и подобных им не тронут. Итак, цель та, если высокое государство Персии, подобно высокому государству Турции, заключит союз с Германией и обратится к ней за исправлением недостатков, то это лучше, чем обращаться к двум соседям…

Как только мы (персы) соединимся с Турцией и с Германией, будем в безопасности от злобы двух соседей своих, кои близки к тому, чтобы вырвать у нас нить силы и самостоятельности…

В этом деле есть некоторые детали, о коих нельзя писать; но образованные должны читать и ненаписанное… Никогда мы не увидим от своих соседей, будь то русские или англичане, ничего, кроме вреда, как и до сих пор не видели».

Вот как трактует относительно образованная часть мусульманского мира свои отношения к европейцам и их культуре.

Но этими и подобными им рассуждениями сущность упомянутых отношений еще далеко не исчерпывается, ибо помимо этих соображений политического и национального характера есть еще «шариат», заключающий в себе, между прочим, и учение о войне с неверными, являющий собою в глазах мусульман их прямую и освященную обязанность, причем каждый, павший в такой войне, считается шахидом (мучеником), которого ждут сады мусульманского рая.

В умелых руках и при благоприятных для того обстоятельствах «газават», священная война с неверными, страшное оружие, ибо оно поднимается во имя Бога и по завету «печати пророков».

Когда зимою текущего года Кавказская стрелковая бригада была переведена на Кушку, афганский эмир немедленно же воспользовался этим фактом, принятым в Афганистане на первых порах за наше намерение немедленно же занять Герат, для того чтобы осуществить введение в ханстве воинской повинности, крайне несимпатичной народной массе.

Ему удалось, по-видимому, при посредстве улем убедить народ в неизбежности скорого «газавата» с Россией и с Англией и, благодаря этому набор рекрутов ныне благополуно производится не только в исконно афганских провинциях, но и среди белуджей и не вполне подчинившихся до сего времени эмирской власти племен, пограничных с Индией.

Вот что такое «газават», которым ныне ислам грозит уже европейской цивилизации и который неизбежно вспыхнет, как только мусульманство благодаря неустанной деятельности индийских, крымских и иных панисламистских редакций успеет объединиться и окрепнуть настолько, чтобы дать нам солидный реванш.

Мусульманство и антиевропейское движение в Китае

Сопоставляя все вышеизложенное с историей отношений между Китаем и европейцами включительно до последних кровавых событий на Дальнем Востоке, нельзя, конечно, не заметить, как много общего между тем и другим. Те же территориальные утраты; те же «сферы влияния», те же пароходы, железные дороги и заводы; тот же наплыв нецеремонящихся, ненавистных европейцев; те же спорадические вспышки антиевропейского движения; та же невозможность до поры до времени сколько-нибудь серьезной борьбы с дальнейшими натисками общеевропейской культуры, ненужной и ненавистной Китаю в том виде, как она есть, и, наконец, то же постепенное пробуждение от долгого сна, нарушенного шумом и грохотом европейских паровиков.

Сходство, несомненно, большое; но вместе с тем есть и большая разница. Прежде всего миролюбивый вообще китаец не побуждается своей религией к истреблению иноверцев. Во-вторых, в то время как Китай, гранича непосредственно с одной только Россией, не думает и не может думать, по крайней мере при современных условиях, о каких-либо вторжениях в границы западноевропейских держав, желая лишь изгнать европейцев из своей собственной страны, мусульманство длинной и широкой лентой облегло южные границы Европы и Западной Сибири, грозя здешним народам «газаватом», грозя ворваться в их земли с огнем и мечом, благословляемыми невидимой рукой пророка.

Если цивилизованная, гуманная, христианская Франция до сих пор не может вполне отрешиться от идеи реванша[685] не менее цивилизованной и христианской Германии, то чего же, следовательно, мы, все христианские народы, соприкасающиеся так или иначе с Востоком, должны ждать от полудикого и фанатичного мусульманства?

Мы, несомненно, должны спокойно и обдуманно ждать общемусульманского «газавата», наиболее тяжелая часть борьбы с которым выпадает, конечно, на долю России, в силу особенностей ее географического положения. А потому нам необходимо всегда памятовать о грозящей опасности и заблаговременно, не торопясь готовиться к этому более чем вероятному будущему, дабы оно не застало нас врасплох, подобно китайскому реваншу.

Вместе с тем эта готовность к самым неожиданным случайностям делается безусловно необходимой теперь же, ввиду того, что ныне трудно еще предвидеть, когда и при каких условиях закончится борьба с Китаем[686].

Если она затянется на более или менее продолжительное время, причем последуют хотя бы ничтожнейшие неудачи европейского оружия, последние могут настолько окрылить мусульман вообще и панисламистов в особенности, что они, пользуясь удобным моментом, о чем недавно уже и печаталось в турецкой газете «Заман», легко могут последовать примеру Китая и произвести более или менее решительную попытку реванша. Тогда наше положение, особенно в Средней Азии, вследствие недостаточности здесь усовершенствованности путей сообщения, будет тем более критическое, чем неожиданнее для нас совершится это окончательное пробуждение мусульман.

Заключение

Ввиду вышеизложенного по отношению к нашим среднеазиатским владениям прежде всего нельзя не признать безусловно желательными скорейшей постройки железной дороги от Оренбурга до Ташкента[687] и постоянного нахождения в Туркестанском крае такого количества войск, которое могло бы быть достаточным на тот случай, если бы одновременно с открытием военных действий на южной и восточной границах края вспыхнули беспорядки среди местного мусульманского населения.

Подписал: И.д. Дипломатического Чиновника при Туркестанском Генерал-Губернаторе

В. Наливкин

Верно: Капитан […]

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 4985. Л. 1–7 об.

Публицистика

В. П. Наливкин

Открытое письмо

Граждане и товарищи.

Лишенный, в силу обстоятельств, возможности личного собеседования со всеми и желая поделиться с вами впечатлениями и некоторыми соображениями, прошу позволения обратиться к вам письменно, через посредство нашего официального органа, начинающего говорить языком новой жизни, озаренной ярким весенним солнцем ожившей, воскресшей Свободы.

При первых же услышанных мною звуках – «свобода! свобода!» – я невольно подумал: настала наша Пасха, Пасха революционеров:

«Свобода воскресе!»

«Воистину воскресе!»

Я не религиозен: наоборот, я думаю даже, что всякая вообще официальная, церковная религия, при некоторых всегда возможных ошибках ее представителей, вместе с национализмом легко могут являть собой тормоз, мешающий скорейшему объединению народов в единую общечеловеческую семью.

Однако же, будучи человеком, я не лишен способности во всем почти найти свое хорошее, а равно и суметь дурное вовремя и в меру простить.

Кроме того, я не могу не понимать, что в мире нет ничего абсолютного, а потому, значит, ничего нельзя абсолютно отрицать.

И вот, не будучи религиентом, я все-таки говорю: настала наша Пасха; поэтому

«радостию друг друга обымем,

рцем братия и ненавидевших

нас простим вся воскресением»[688].

Наше новое правительство, так восторженно принятое всей необъятной Русью, отражая как зеркало, волю Державного отныне Народа, объявило, как всем известно, амнистию.

Пусть же и каждый из нас в тайниках своей исстрадавшейся, измученной, изможденной тиранией павшего режима души амнистирует еще так недавно «ненавидевших» нас, но теперь выражающих желание верой и правдой, за честь и совесть служить вставшему перед нами колоссальному делу обновления жизни свободной ныне Родины.

Не оттолкнем от себя этих людей; не оскорбим их на первых же шагах недоверием к их искренности; не лишим себя тех, кто хочет и может помочь нам в предстоящей тяжкой, колоссальной работе, ибо

«в единении сила».

А потому, во имя этого единения, нужного нам для того, чтобы быть сильными, отвернемся от старых форм национализма, селивших среди нас, при павшем режиме, ужасы национальной розни, национальной вражды, старательно разжигавшихся клевретами наших тиранов, видевших в этом свою силу, пользовавшихся этим гнусным средством для достижения своих гнусных целей:

безнаказанно сосать народную кровь.

Отвернемся от всего этого: с корнем вырвем из недр зазеленевшей нивы обновленной России этот политический плевел, дабы не было среди нас

«ни эллина ни иудея»;

дабы здесь, в исконной стране ислама, не нарушались заветы и мусульманского пророка, сказавшего:

«мир есть доброе дело[689]»,

и Моисея, завещавшего всем нам, и евреям, и мусульманам, и христианам:

«возлюби ближнего твоего, яко сам себя»[690].

Но и те, кто идет ныне к нам, протягивая руку дружбы и братского сотрудничества, пусть и они, с своей стороны, будут искренни, и не одними устами только, но и умом и сердцем скажут себе, что они были не правы, «ненавидя» нас.

Да поймут они умом и сердцем, просветленными лучами восшедшего солнца Свободы и Правды, что мы и наши погибшие товарищи незаслуженно терпели от петли виселиц, от пуль расстрелов, от кандалов, от тюрем и от иных гонений за то только, что мы искали:

«свободы, равенства и братства».

Итак, «и радостию друг друга обымем, рцем братия и ненавидевших нас простим».

Да совершится все это взаимно. Да будет отныне на необъятной и многоплеменной Руси:

«едино стадо и един пастырь».

И пусть этим пастырем будет желание каждого из нас: быть человечным.

Туркестанские ведомости. 1917 г. № 59. Вторник. 14(27) марта

Младосарты и женщина

На днях мне пришлось в обществе туземцев, состоявшем главным образом из младо-сартов, в настоящее время являющих собой передовую, наиболее интеллигентную, как в общем, так и в политическом отношениях, часть туземного общества, говоря о политических злобах ближайшего будущего, коснуться того, как наиболее сознательные из их сородичей относятся к разрешению женского вопроса в недрах их, мусульманской, жизни.

Но, прежде чем передать читателю слышанное мною по этому поводу, я нахожу необходимым сказать несколько слов о туземной женщине, жизнь которой для наибольшей части русских все еще остается на положении некоторой terra incognita[691], о которой, за неимением сколько-нибудь достоверных сведений, наши соотечественники зачастую передают друг другу легенды, не имеющие почти ничего общего с действительностью.

Наблюдая эту жизнь в течение сорока слишком лет, приходится сказать, что замкнутость туземной женщины, зиждящаяся не только на религии, сколько на обычае, на том, что Спенсер так метко назвал обрядовым правительством на практике в громадном большинстве случаев выражается лишь в ношении покрывала, в обязательстве скрывать свое лицо от взоров посторонних мужчин, причем число посторонних, в зависимости от большего или меньшего числа родственников, для отдельных женщин колеблется в очень больших пределах.

Кроме того, настоятельность, педантизм этих требований этикета повсеместно в Туркестанском крае значительно падает по мере удаления от городов, а еще более по мере приближения к границам киргизских стойбищ, где женщина пользуется такой же свободой, как и у нас.

В большинстве случаев подвижная и энергичная, словоохотливая до степени болтливости и нередко в высокой степени красноречивая, в этом отношении сартянка подобно тому, как это наблюдается среди малороссов, например, нередко является противоположностью всегда степенного, солидного и по большей части малоподвижного туземца-сарта (в отличие от туземца-киргиза). Нередки случаи, когда она является почти абсолютным вершителем семейных дел, ибо и сам шариат рекомендует мужу не предпринимать ничего, не посоветовавшись с женой.

Вместе с тем степень того педантизма, который проявляется в отношении замкнутости женщины, в особенности в Фергане, наибольшая в средних слоях туземного общества, значительно падает в среде беднейших под влиянием недостаточности технических средств выполнения этого рода требований, и в наиболее богатой под влиянием тех относительно свободных нравов, которые остались в наследие от привольной жизни ханских дворцов прошлого времени.

Такова, конечно, в самых общих чертах, та конъюктура, среди которой ныне в спешном порядке в умах передовой части туземного общества слагается представление о формах, которые, по их мнению, должны бы принять разрешение женского вопроса в их, туземной среде.

Они говорят приблизительно так: отныне туземная женщина, наравне с нами, мужчинами, стала свободным, полноправным гражданином нашего великого Отечества.

Она должна пользоваться всеми гражданскими правами наравне с мужчиной, но фактическое использование или неиспользование этих прав должно быть предоставлено ее свободной воле.

Чем меньше будет форсироваться это фактическое использование только что полученных прав, чем свободнее и добровольнее будет оно, тем более верными шагами пойдет туземная женщина по светлому пути ее приобщения к общечеловеческой культуре.

Туркестанские ведомости. 1917 г. № 4(66).

Четверг 23 марта (5 апреля).

Надо опроститься

Вряд ли кто усомнится в том, что исторические судьбы России, до сих пор считавшейся наиболее отсталой и в политическом и в общекультурном отношениях, рукой нашей великой, имеющей несомненно мировое значение, революции, поставили ее во главе мира, во главе человечества, которому теперь придется догонять нашу только что нарождающуюся демократическую республику, нарождающуюся в ореоле таких политических совершенств, как отмена смертной казни, равноправие женщин, широчайшие гражданские права армии и т. д.

Я горжусь всем этим. Я горжусь духовной мощью моей Родины, мощью той многомиллионной и многоплеменной нации, к которой я принадлежу; я горжусь тем, что одна из молекул того мощного политического организма, на который ныне устремлены взоры всего постепенно объединяющегося человечества, но я чувствую, как рука об руку с этой гордостью внутри меня начинает копошиться болезненное ощущение тревожных сомнений.

Я невольно спрашиваю самого себя: но я-то, я сам, стою ли я на ступени достаточной, нравственной высоты, достаточной политической зрелости и достаточной человечности для того, чтобы с честью носить высокое звание гражданина вселенной, передовой демократической республики.

И чем внимательней я всматриваюсь и в наше общественное, и в свое личное прошлое, чем глубже я роюсь в своем «нутре», тем тревожней, тем болезненней становятся эти сомнения.

Вместе с другими я машинально, полусознательно говорю: постылый феодально-монархический строй пал; мы вышли на просторы свободы, равенства и братства.

Да, я говорю это. Но когда я начинаю рыться в своем собственном нутре, я к ужасу своему вижу, что там гнездятся еще наследственно приросшие к моему нутру остатки и пережитки того мусора, тех политических и социальных нелепостей, которыми в течение веков загрязнял арену нашей общественной жизни весь уклад, весь строй феодально-монархического режима, именуемого крепостничеством.

Этот строй вознес моих предков если не на Олимп, то во всяком случае на некоторые классовые подмостки, с которых они смотрели и меня с детства приучали смотреть свысока на все то, что не успевало, не смогло взмоститься на этот помост, так долго являвший собой сцену позорной комедии нашего прошлого.

Лучшие люди сороковых годов, к числу которых принадлежали отцы моего поколения и шестидесятники[692], несомненно много сделали для народа в смысле давления на возмутительное тогда чванство правивших классов.

Немало сделали в свое время даже и блаженной памяти нигилисты[693]. Их поносили, их обливали помоями, но они, надо отдать им справедливость, с беззаветным мужеством шли своей дорогой и делали свое дело: они развенчивали до некоторой степени классы правивших, а с другой стороны, способствовали некоторому опрощению быта буржуазии, которая тогда только что народилась вслед за падением крепостного права, но успела уже значительно зазнаться, потряхивая быстро набивавшимися карманами.

Заслуги лиц этих трех категорий отрицать, конечно, нельзя, но они, эти заслуги, тонули в грязных волнах бушевавшего кругом моря житейской суеты.

И все мы, родившиеся, росшие и жившие в этом политическом аду, в этой авгиевой конюшне социальных соотношений, были неизбежным исчадием этого ада и этих конюшен, причем даже при очень внимательном отношении к своей личной опрятности, никогда почти не обходились без того, чтобы находить на себе следы окружавших нас чада и навоза[694].

Про Лассаля говорили, что, будучи социал-демократом[695] и другом пролетариата, он находил возможность говорить: «Я очень люблю моих товарищей рабочих, но к сожалению, должен признаться, что от них неприятно пахнет потом»[696].

Я, разумеется, никогда не позволю себе сказать ничего подобного, но если я примусь тщательно рыться в своем нутре, я неизбежно найду в нем что-либо аналогичное.

Дедушка Николай Иванович ничтоже сумняшеся драл на конюшне крепостных Сенек и Ванек, причем непоколебимо полагая, что благоприличное пропитание, абсолютно необходимое для него, «барина», совершенно не по чину его крепостным «мужикам», и что равным образом объемистая утроба тайного советника требует для своего ублажения многих тысяч, тогда как на довольствие поджарого коллежского регистратора достаточно нескольких десятков рублей.

И вот, когда при мне, возложившем на себя звание социал-демократа, заходит разговор о том, допустимо ли теперь равенство в отношении всяческого ублажения тайного советника, с одной стороны, и коллежского регистратора – с другой, или, скажем к примеру, редактора газеты и наборщика, я впадаю в смятение и начинаю лопотать бессвязные слова: «Да, конечно, ценность труда представляется как бы различной, но, с другой стороны, твердо установившееся за последнее время представление о равноправии, о равенстве и братстве…»

Короче сказать, я попадаю в положение человека, который при голосовании становится в ряды «воздержавшихся».

Тогда просыпается моя совесть и говорит: «Товарищ Наливкин, вашего дедушку, несомненного черносотенца[697], вряд ли кто из наших современников согласится признать за социал-демократа; вместе с тем вы, по крайней мере в отношении расценки труда, рассуждаете почти так же, как и ваш достопочтенный родственник. Не находите ли вы, товарищ, это хотя бы несколько зазорным для себя?..»

В тайниках своей души я признаю, что положение получается, действительно, некрасивое; но я теряюсь, мечусь из стороны в сторону, не знаю, как примирить это и иные противоречия переживаемого нами бурного, переходного момента, а внутри что-то сосет, не дает покоя.

Тогда передо мной встает тень покойного Льва Николаевича Толстого и говорит мне: «Успокойтесь; вам и подобным вам есть выход из вашего тяжелого, ложного положения: вам надо опроститься…»

Да, да, Лев Николаевич, вы правы; я, никогда не бывший вашим поклонником, всегда и прежде соглашался с вами на этом пункте. Вы правильно говорите, нам надо опроститься.

И вот как я понимаю это опрощение.

Мы имущие и бывшие «правящие», все еще стараемся удержаться на краешке уже рухнувших подмостков балагана, разрушенного ураганом революции; мы все еще тщательно стараемся хоть чем-нибудь, хоть по внешности отделиться, отличиться от плебса, от «народа», в противоположность которому мы все еще продолжаем величать себя «обществом».

Мы все еще говорим: «в обществе это принято; в обществе это не принято», и каждый из нас отлично понимает, кто разумеется под этим обществом.

Нам еще необходимо набраться решимости, сойти с этих балаганных подмостков, смешаться с народом, научиться у него жить по простоте, не гнушаться никаким трудом, есть трудом, в поте лица добытый хлеб, делясь с этим народом знаниями и культурностью, которые из поколения в поколение мы приобретали на трудовые деньги того же народа, в течение веков бывшего кормильцем и поильцем отцов, дедов и прадедов наших.

Мы должны, мы обязаны это сделать. Ценою этого и только этого шага может быть куплено наше общее благополучие, благополучие всей нации, возможное вполне тогда только, когда она станет более или менее однородной массой, состоящей из особей, способных к взаимопониманию, которое почти невозможно вне вышеприведенного условия.

Человеку свойственно верить в то, к чему он стремится, что он признает желательным.

И вот, поэтому мне часто мерещится картина того, как свободный ныне, никуда не приписанный человек не угнетаемый более уродливостями социального быта, в роде уродливой расценки труда, претворяя мечты в действительность, сознательно или бессознательно, под давлением ли мысли или житейской необходимости перетасует эту колоду карт.

Изможденный антагонистичностью всей вообще обстановки его жизни, чахлый горожанин – интеллигент направится в деревню, на лоно природы, в сферу здорового физического труда, дабы, воспрянуть физически, дать вместе с тем и деревне толчок к скорейшему повышению уровня ее культурности.

В то же время относительно мощный, уравновешенный и практичный деревенский житель, с умом, незабитым разного рода отвлеченностями, осмотревшись в новой для себя обстановке, даст мощный толчок нашей индустрии.

Я не доживу до этого, но я верую в то, что все это совершится рано или поздно, что это будет моментом величайшего расцвета нашей нации, которая, сделавшись сказочно-мощной, никогда никому не сделает зла, ибо всегда она была благодушной.

В. Наливкин

Туркестанские ведомости. 1917, № 31.

Послужной список состоящего в распоряжении Туркестанского генерал-губернатора действительного статского советника Владимира Петровича Наливкина. Составлен в мае 1906 г

Чин, имя, отчество, фамилия, должность, лета от роду, вероисповедание; знаки отличия и получаемое содержание – Действительный статский советник Владимир Петрович Наливкин, состоящий в распоряжении Туркестанского генерал-губернатора, родился 25 февраля 1852 г., вероисповедания православного. Имеет перстень с вензелевым изображением имени Его императорского Величества, ордена: Св. Владимира III и IV степени с мечами и бантом, Св. Анны II и Св. Анны IV степени с надписью «За храбрость» и медали: «За покорение Хивинского ханства» и «За покорение Кокандского ханства», за походы и дела в Средней Азии в 1853–1895 гг., за труды по первой Всеобщей переписи населения 1897 г. и в память царствования императора Александра III. Содержание получает в год: жалованья – 2250 руб., столовых – 2250 руб., прибавочных – 600 руб.: итого, 5100 руб.

Из какого звания происходит – Из дворян Московской губернии.

Есть ли имение: у него самого и у родителей: родовое? благоприобретенное? У жены, буде женат: родовое? благоприобретенное? – Нет.

Где получил воспитание и окончил ли полный курс наук в учебном заведении; когда вступил в службу, какими чинами, в каких должностях и где проходил оную; не было ли каких особенных по службе деяний и отличий: не был ли чем особенно награждаем, кроме чинов? – Воспитывался в 1-й С.-Петербургской военной гимназии и окончил курс наук в 1-м Павловском военном училище по первому разряду. В службу вступил из воспитанников С. -Петербургской военной гимназии (1 августа 1870 г.).

Произведен в портупей-юнкеры (29 августа 1871 г.).

Произведен в фельдфебели (13 ноября 1871 г.).

Произведен в хорунжие конно-артиллерийской бригады Оренбургского казачьего войска (17 июля 1872 г.).

За военное отличие произведен в сотники (18 января 1874 г.).

Приказом по управлению начальника Наманганского отдела от 27 января 1876 г. за № 2 назначен и.д. помощника начальника Наманганского участка.

Приказом по военно-народному управлению Ферганской области от 6 октября 1876 г. за № 66 назначен в состав комиссии для организации Кокандского уезда.

Высочайшим приказом уволен по болезни от службы штабс-капитаном с мундиром (29 мая 1878 г.).

Приказом по военно-народному управлению Туркестанского края от 27 июля 1884 г. за № 185 допущен к исправлению должности младшего чиновника особых поручений при военном губернаторе Ферганской области.

Высочайшим приказом по военному ведомству о чинах гражданских, состоявшимся 23 сентября 1884 г., определен на службу по военно-народному управлению Туркестанского генерал-губернаторства с переименованием в губернские секретари.

Приказом по военно-народному управлению Туркестанского генерал-губернаторства от 18 октября 1884 г. за № 236 утвержден в должности младшего чиновника особых поручений при военном губернаторе Ферганской области.

Приказом по военно-народному управлению Туркестанского генерал-губернаторства от 1 января 1885 г. за № 1, согласно выраженному желанию, отчислен от должности в распоряжение Туркестанского генерал-губернатора.

Приказом по учебному ведомству Туркестанского края от 10 января 1885 г. за № 6 поручено заведование ташкентским (в Азиатской части) приходским русско-туземным училищем с производством содержания по этому училищу.

Таковым же приказом допущен, сверх прямых обязанностей, к исправлению должности преподавателя местных наречий в Туркестанской учительской семинарии с производством содержания по этой должности.

Таковым же приказом от 7 февраля 1885 г. за № 17 утвержден в должности преподавателя местных наречий в Туркестанской учительской семинарии с отчислением из числа служащих по военнонародному управлению туркестанского генерал-губернаторства.

Приказом по военно-народному управлению туркестанского генерал-губернаторства от 6 сентября 1886 г. за № 118 назначен председателем комиссии по переводу Высочайше утвержденного 12 июля 1886 г. положения об управлении Туркестанского края на сартовский язык.

По распоряжению Главного инспектора училищ туркестанского края от 24 декабря 1886 г. за № 2590 и с разрешения туркестанского генерал-губернатора командирован на два месяца для осмотра, как открытых, так и открываемых русско-туземных школ в Сырдарьинской и Ферганской областях.

Приказом по Туркестанскому краю от 28 февраля 1887 г. за № 37 объявлена благодарность за усиленное выполнение возложенного поручения по переводу на сартовский язык высочайше утвержденного положения об управлении туркестанского края.

По распоряжению Главного инспектора училищ туркестанского края от 1 апреля 1888 г. за № 598 и с разрешения туркестанского генерал-губернатора командирован на один месяц для обозрения русско-туземных школ Ферганской и Самаркандской областей.

Приказом по Туркестанскому краю от 23 августа 1888 г. за № 82 назначен председателем комиссии для перевода на сартовский язык преподанных к руководству инструкций по заведованию ирригацией в Туркестанском крае.

Указом Правительствующего Сената от 23 ноября 1889 г. за № 158 утвержден за выслугу лет в чине коллежского асессора со старшинством с 1 января 1885 г.

Отношением Министра народного просвещения от 27 июля 1890 г. за № 10808 утвержден в должности третьего инспектора народных училищ Туркестанского края.

Указом Правительствующего Сената от 30 апреля 1890 г. за № 104 произведен за выслугу лет в надворные советники со старшинством с 1 января 1889 г.

Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 16 августа 1897 г. за № 64 произведен в статские советники со старшинством с 1 января 1897 г.

Высочайшим приказом по военному ведомству о чинах гражданских от 2 мая 1899 г. назначен старшим чиновником особых поручений при туркестанском генерал-губернаторе.

Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 18 сентября 1899 г. за № 67 назначен почетным мировым судьей округа Ташкентского окружного суда с 14 мая 1899 г. с оставлением в занимаемой должности.

Приказом по Туркестанскому краю от 16 мая 1900 г. за № 105 предложено принять дела и дипломатическую переписку вплоть до прибытия в Ташкент лица, назначенного на должность дипломатического чиновника при Туркестанском генерал-губернаторе.

Приказом по Туркестанскому краю от 28 марта 1901 г. за № 61 командирован для исправления вакантной должности помощника военного губернатора Ферганской области впредь до особого распоряжения.

Высочайшим приказом по военному ведомству о чинах гражданских от 13 мая 1901 г. назначен помощником военного губернатора Ферганской области с 27 марта 1901 г.

Высочайшим приказом по военному ведомству о чинах гражданских от 6 декабря 1901 г. за отличие по службе произведен в действительные статские советники.

Высочайшим приказом по военному ведомству о чинах гражданских от 28 ноября 1904 г. назначен в распоряжение Туркестанского генерал-губернатора.

Приказом по Туркестанскому краю от 21 января 1905 г. за № 27 назначен в состав образованной этим приказом с Высочайшего разрешения комиссии для ревизии всего хозяйства ташкентской городской управы.

Приказом по Туркестанскому краю от 21 ноября 1905 г. назначен в состав образованной этим приказом комиссии по пересмотру действующих относительно Закаспийской области узаконений для согласования их с выработанным проектом положения об управлении Туркестанским краем.

В службе сего чиновника не было обстоятельств, лишающих его права на получение знака отличия беспорочной службы или отдаляющих срок к выслуге этого знака.

Был ли в походах против неприятеля и самих сражениях и когда именно? – Был в походах и делах в 1873 г. против хивинцев с 14 марта по 13 октября.

Подвергался ли наказаниям иди взысканиям, соединенными с ограничениями в преимуществах по службе; когда и за что именно; по судебным приговорам или в дисциплинарном порядке? – Не подвергался.

Был ли в отпусках. когда и насколько именно времени; явился ли на срок и если просрочил. то когда именно явился и была ли причина просрочки признана уважительной? – В отпусках был: в 28-дневном с 23 июня 1872 г., в 4-месячном с 10 июля 1875 г. и с 21 октября 1877 г., впредь до воспоследования Высочайшего приказа об увольнении в отставку, в 1898 г. с 9 по 22 декабря, явился в срок.

Был ли в отставке с награждением чина или без оного, когда, с которого и по какое именно время? – Был с 29 мая 1878 г. с переименованием из сотников в штабс-капитаны по 23 сентября 1884 г.

Холост или женат, на ком, имеет ли детей, кого именно: год, месяц и число рождения детей; где они находятся и какого вероисповедания? – Женат с 8 сентября 1875 г. на девице Марии Владимировне Сарторий, родившейся 6 декабря 1855 г. Имеет детей: Бориса, родившегося 3 июля 1876 г., Владимира, родившегося 22 октября 1878 г., Георгия, родившегося 14 июля 1895 г., и Наталию, родившуюся 21 апреля 1891 г., и находятся: сыновья Борис и Владимир – на службе, третий сын и дочь учатся. Жена и дети вероисповедания православного.

Подписал: Туркестанский Генерал-Губернатор Генерального Штаба генерал-лейтенант Суботич За управляющего канцеляриею подполковник

РГВИА. Ф. 400 «Азиатская часть Главного штаба».

Оп. 17. Ед. хр. 14952. Л. 21–32.

Список печатных работ Владимира Петровича Наливкина[698]

1880

1. Топливо в Наманганском уезде // Туркестанские ведомости. № 7, 8.

2. Очерки земледелия в Наманганском уезде // Туркестанские ведомости. № 11, 13, 15, 18–21, 24, 25, 27–29 и отд. отт.

3. Торговля пригонными баранами в Наманганском уезде // Туркестанские ведомости. № 47, 49, 50.

4. Вопросы туземного населения // Туркестанские ведомости. № 33, 34.

1881

5. Киргизы Наманганского уезда // Туркестанские ведомости. № 20, 21 и отд. оттиск. 10 с.

6. Грамматика сартовского языка андижанского наречия. Казань: Типография императ. университета, 1881. 20 с.

1882

7. Ферганские пески и их укрепление // Известия Императорского русского географического общества. СПб., 1882. Т. XVIII. С. 142–149.

1883

8. По поводу книги А.Ф. Миддендорфа «Очерки Ферганской долины» // Туркестанские ведомости. № 35–33.

9. Заметки по вопросу о лесном хозяйстве в Фергане // Туркестанские ведомости. № 16–20.

10. В ответ господину В.Г. (по поводу заметок о лесоводстве в Фергане) // Туркестанские ведомости. № 26.

1884

11. (Совместно с М.В. Наливкиной). Русско-сартовский и сартовско-русский словарь общеупотребительных слов, с приложением краткой грамматики по наречиям Наманганского уезда). Казань: Типография Императ. университета, 1884. 355 с.

1885

12. Сведения о русско-мусульманском училище // Туркестанкие ведомости. № 1.

13. Азбука для русско-мусульманских школ оседлого населения Туркестанского края, 1885, 2-е изд. – 1886. 39 с.

1886

14. (Совместно с М.В. Наливкиной). Очерк быта женщин оседлого туземного населения Ферганы. Казань: Типография Императ. университета, 1886. 245 с.

15. Краткая история Кокандского ханства. Казань: Типография Императ. университета, 1886. 215 с. Фр. пер.: Nalivkin V.P. Histoire du Khanat de Khokand. Paris: E. Ledoux, 1889. VIII, 272 р.

16. Под псевдонимом: Джихангир-тура, житель Намангана. (Русская история в кратком изложении). Литография. Новый Маргелан, тип. Ферг. обл. правл., 1886, на узбекском языке (В. П. Наливкин, как автор этой книги указан в программе для русско-туземных училищ Туркестанского края. Ташкент, 1907, где эта книга рекомендована для чтения в «туземных классах» русско-туземных школ).

17. О курганах в окрестностях Ташкента // Записки Восточного отделения Императорского русского археологического общества. Т. I. СПб., 1886.

1887

18. Опыт исследования песков Ферганской области. Новый Маргелан: Ферганское обл. правление, 1887. 229 с. 2 л. схемат. карт и разрез.

19. Сартовско-персидская хрестоматия с приложением примеров для перевода с русского на сартовский и персидский языки. Применительно к программе Туркестанской учительской семинарии. Составил В. П. Наливкин. Ташкент, 1887. 16 с. (русск. Текст) + 119 С. (арабский шрифт). Литограф.

20. Оракулов М.М. Самоучитель русского языка / Под ред. В. П. Наливкина. Ташкент, 1887. 70 с. 2-е изд. – 1889.

1888

21. Древности холма Шанишина // Туркестанская туземная газета. 1887. № 37.

22. Опыт статистического очерка кишлака Нанай // Труды Сыр-дарьинского обл. стат. комитета. 1887–1888. 32 с.

1889

23. Русско-персидский словарь общеупотребительных слов по наречиям Туркестанского края. Казань: Типография Императ. университета, 1889. 394 с.

24. Школа у туземцев Средней Азии. Ташкент, 1889. 14 с. Речь на годичном акте Туркестанской учительской семинарии. 31 мая 1889. Приложение к отчету о состоянии туркестанской учительской семинарии за 1888/89 уч. г. То же: Туркестанские ведомости. 1889 № 32. То же: Сборник материалов для статистики Самаркандской обл. за 1887-88 гг. Вып. I. Самарканд, 1890. С. 294–302 (Турк. сборн. Т. 419. С. 36–49).

1891

25. Особенности охоты у туземцев Туркестанского края // Природа и охота. 1891. Июнь, № 6. С. 60–81.

1892

26. Охота на перу в окрестностях Ташкента // Природа и охота. Март 1892.

1896

27. Сартовская хрестоматия для туркестанской учительской семинарии. Ташкент, 1896. 96 с. (Текст на узбек. яз.). Переизд. в 1920 в Ташкенте, литогр. В двух выпусках по заказу Туркест. восточного института.

1897

28. Очерк благотворительности у оседлых туземцев Туркестанского края // Справочная книжка и адрес-календарь Самаркандской области. Вып. V. Самарканд, 1897. С. 206–223. То же: Сборник материалов по мусульманству. Т. 2 / Под ред. В. П. Наливкина. Ташкент, 1900. С. 129–147.

1898

29. Руководство к практическому изучению сартовского языка. Самарканд: Самарк. обл. стат. комитет, 1898. 333 с. (Второе издание – Ташкент: А.Л. Кирснер, 1911. 332 с. (см. № 42)).

1899

30. Ислам и закон Моисея // Справочная книжка и адрес-календарь Самаркандской области за 1898 г. Вып. VI. Самарканд, 1899 / Предисловие автора 21 сентября 1898. Самарканд. И отд. оттиск, 93 с.

31. Наливкин [В.П.], Усов [Г.], Вирский [М.], Лапин [С.А.], Вяткин [В.Л.]. Краткий обзор современного состояния и деятельности мусульманского духовенства, разного рода духовных учреждений и учебных заведений туземного населения Самаркандской области с некоторыми указаниями на их историческое прошлое // Сборник материалов по мусульманству. Т. 1 / Под ред. В.И. Ярового-Равского. СПб.: М. Розеноер, 1899. С. 3–47.

1900

32. Что дает среднеазиатская мусульманская школа в образовательном и воспитательном отношении // Туркестанский литературный сборник в пользу прокаженных. СПб., 1900. С. 215–278.

33. Руководство к практическому изучению персидского языка. Самарканд: Самарк. обл. стат. комитет, 1900. 332 с. (Предисловие 15 июня 1897 г.). 2-е изд. – Ташкент, 1911. 332 с.

1904

34. Положение вакуфного дела в Туркестанском крае до и после его завоевания // Ежегодник Ферганской области. Т. 3. Новый Маргелан: Ферганский обл. стат. комитет, 1904. С. 1–56.

1906

35. Роль национализма и религии в современной общечеловеческой жизни // Русский Туркестан. 1906. № 18–20 (Статья опубликована под псевдонимом «W»).

36. Мои воспоминания о генерале Скобелеве // Русский Туркестан. 1906. № 118–123.

37. Туземный пролетариат // Русский Туркестан (?).

38. Несколько слов о завоевательной политике // Русский Туркестан. 1906. № 144, 146.

39. Из казачьего и неказачьего прошлого. Некоторые воспоминания о Хивинском походе // Русский Туркестан. 1906. № 137–140; 1907. № 119, 120. Переиздано: Известия Омского государственного историко-краеведческого музея. Омск, 1999. № 7.

1907

40. [Речь на 19-м заседании Государственной Думы 30 марта 1907 г.] // Государственная Дума. Второй созыв. Стенографические отчеты. 1907. Сессия 2-я. Т. 1. СПб. С. 1463.

1908

41. Конспект лекций по истории ислама и по мусульманскому праву, читанных В. П. Наливкиным в 1906–1907 учебном году. Ч. I. Ташкент, 1908. 86 с.

1911

42. Русско-сартовский и сартовско-русский словарь. Ташкент: А.Л. Кирснер, 1911 (около 2500 слов). 145 с. (отд. издание словаря, приложенного к № 29 второго издания).

1913

43. Туземцы раньше и теперь: Очерк. Ташкент: А.Л. Кирснер, 1913. 144 с. То же: Туркестанский курьер, 1912. № 278, 280, 286, 289; 1914. № 1, 5, 6, 11, 12, 17, 19, 23, 41, 49–56, 62, 69, 73, 79, 88, 95. То же с введ. и коммент.: Мусульманская Средняя Азия. Традиционализм и ХХ век / Отв. ред. Д.Ю. Арапов. М.: Центр цивилизационных и региональных исследований [Института Африки РАН], 2004. С. 21–115. То же. Перепечатка до-революц. изд.: М.: URSS, 2011. 144 с.; 2-е изд. – М.: URSS, 2012. 146 с.

1916

44. Сведения о состоянии туземных медресе Сырдарьинской области в 1890–1891 учебном году. Ташкент, 1916. 93 с. (Печат. по распоряжению Туркестанского генерал-губернатора А.Н. Куропаткина от 15 ноября 1916 г.).

1917

45. Туземный пролетариат // Туркестанские ведомости. № 40, 41, 44, 55, 62, 72 (В начале статьи сказано: она печаталась в 1906 г. в «Туркестанском курьере» / газете «Русский Туркестан»?).

46. Открытое письмо // Туркестанские ведомости. № 59. 1917, 14 (27) марта.

47. От редакции // Туркестанские ведомости. № 1. 1917, 19 марта (1 апреля).

48. Рост национализма в жизни современных народов // Там же.

49. Младо-сарты и женщина // Туркестанские ведомости. № 4. 1917, 23 марта (5 апреля).

50. Открытое письмо к нашим читателям // Туркестанские ведомости. 1917, 18 апреля (1 мая).

51. Все образуется // Туркестанские ведомости. № 16. 1917,

12 (25) апреля.

52. Socialisme c’est la paix // Туркестанские ведомости. № 17. 1917, 13 (26) апреля.

53. Да здравствует равноправие женщин // Туркестанские ведомости. № 26. 1917, 23 апреля (5 мая).

54. Надо опроститься // Туркестанские ведомости. 1917, 29 апреля (12 мая). № 31.

55. Буржуазия и революция // Туркестанские ведомости. № 35. 1917. 4 (16) мая.

56. Алчность // Туркестанские ведомости. № 81. 1917, 2 (15) июля.

57. Знание // Туркестанские ведомости. № 95. 1917, 19 июля (1 августа).

58. Без заглавия // Туркестанские ведомости. № 102. 1917, 27 июля (9 августа).

2002

59. «Нам необходимо всегда памятовать о грозящей опасности» / Публ. Д.Ю. Арапова // Военно-исторический журнал. 2002. № 6. С. 34–37. То же: «В умелых руках и при благоприятных для того обстоятельствах “газават”, священная война с неверными, страшное оружие, ибо она поднимается во имя Бога. Записка о возможных соотношениях между последними событиями в Китае и усилением панисламистского движения // Императорская Россия и мусульманский мир: Сб. статей / Сост. Д.Ю. Арапов. М., 2006. С. 179–191.

2007

60. «Выступления темных сил под руководством безответственных лиц…»: Телеграмма председателя Туркестанского комитета Временного правительства В. П. Наливкина. Сентябрь 1917 г. / Публ. Т.В. Котюковой // Исторический архив. 2007. № 5. С. 197–201.

Список сокращений

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации. Москва

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив. Москва

РГИА – Российский государственный исторический архив. С.-Петербург

ИРАО – Императорское Русское археологическое общество

РТ – Русский Туркестан. Ташкент

СКСО – Справочная книжка Самаркандской области. Самарканд

СПФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал архива РАН

ТВ – Туркестанские ведомости. Ташкент

ЦГА РУз – Центральный государственный архив Республики Узбекистан

ЦГАКФФД РУз – Центральный государственный архив кинофото-фонодокументов Республики Узбекистан

ЦГАКФФД СПб – Государственный архив кинофотофонодокументов С.-Петербурга

Глоссарий[699]

А

Аб-джуаза, аб-джуазах («аб-жувоз» от араб. – перс. «аб-джихаз» – «водное устройство», сув тегирмон – тюрк.) – крупорушка, приводимая в движение водой; водяная мельница.

Аб-мани (узб. от араб. – перс. аб-и мани – «семенная жидкость») – сперма.

Абр (тюрк., перс. букв. «облако») – ткань, орнаментированная способом перевязки; расплывчатый узор на ткани, полученный способом перевязки с характерными затеками на границах перевязанных участков.

Абриз, аврез (тюрк. перс. абрез «водосток») – яма для помоев в помещении, покрытая сверху жерновом с отверстием, железной решеткой или деревянным настилом; яма для стока воды. Над ямой также умываются.

Аврэт, аврат (через перс. аурат от араб. ‘аура – букв. «срам», «половые органы, гениталии») – часть тела (для мужчин – от пояса до колен, для женщин – от кистей рук до шеи и от шеи до ступней ног), которую рекомендуется закрывать по шариату.

Аглам, аглям (от араб. а‘лам – «осведомленнейший») – помощник и заместитель казия в шариатском суде; старший муфтий в Бухарском ханстве.

Агыр (кили, кели) (узб.) – деревянные ступы для обдирания зерна.

Адат (араб. ‘ада – «обычай»; араб. расм, осм. ресм, основанные на обычае государственные повинности и налоги) – обычай, обычное право, дополняющие шариат (см.) или противопоставляемые ему. Под адатом также понимается суд по нормам обычного права.

Аджаль (араб. – аджал) – смертный час, предопределенный Аллахом человеку.

Аджина (от араб. джинни) – демон, нечто среднее между домовым и ведьмой, который может изменять свой вид. Чаще представляют в виде женщины громадного роста с косматыми желтыми волосами, портящей людей и наводящей на них падучую болезнь. Злой дух, нечистая сила.

Адна (от араб. «низший») – ученики младших классов медресе.

Адряс, адрас (иран.) – ткань с шелковой основой и бумажным, более толстым утком; обрабатывается лощением при помощи выбивания деревянным молотком и смазывания клеевым раствором.

Азан – ханафит, см. ханафия. (араб, аззанна, букв. «возвещать о времени начала одной из пяти ежедневных молитв») – «извещать», «объявлять»; призыв на молитву.

Азанчи, азончи (тюрко-араб.) – муэдзин, призывающий на молитву.

Аим (тюрк.) – обращение к женам знатных и богатых людей (ханов, беков и пр.).

Айван (перс.) – в архитектуре жилища полуоткрытое пространство в доме, навес, открытая терраса с балочным перекрытием на колоннах; летняя аудитория в медресе; в монументальной архитектуре – портал.

Айран (тюрк.) – молочный напиток из заквашенного коровьего молока, разбавленного водой. Заквашивали как кипяченое (тюркские народы), так и сырое молоко (монголы).

Ак-куйрук (тюрк.) – сорт чая низкого качества.

Аксакал (узб. оцсоцол букв. «белобородый») – старик, старейшина, старший в роде; пожилой уважаемый человек, влиятельное лицо. В Туркестанском крае – название должности выборного старосты сельского общества. В русской номенклатуре – сельский старшина, глава сельского общества (аксакальства) или городского квартала (махалля), низшей административной единицы, в которой осуществлялось местное самоуправление.

Ак-терек (тюрк. акщерек досл. «серебристый тополь») – детская игра.

Ак-чач (тюрк.) – служанка, выполняющая тяжелую, черную домашнюю работу.

Ака (ака, ага – тюрк.) – старший брат, господин, обращение к мужчине старше себя, обращение женщины к старшему брату, обращение ребенка к отцу. Прибавляется к мужским именам собственным при почтительном обращении или упоминании.

Ала (от араб. аЛа – «высший») – ученики старших классов медресе. Албасты, алвасти (тюрк. мартуу) – ведьма, колдунья; нечистый дух, страшилище, демон в виде женщины с распущенными (часто рыжими) волосами и длинными большими грудями, обычно заброшенными через плечи за спину. Считается, что албасты крадет души людей, которые находятся в легких.

Аменгерлик (тюрк.) – право жениться на вдове родственника согласно степени родства с покойным.

Амиль (араб. ‘амил букв. «деятель») – сборщик налога закята (см. зякет) и вообще податей, получавший часть от собранного налога в качестве платы.

Амин (араб. букв. «доверенное лицо») – 1) старшина района или селения в Бухарском ханстве; 2) чиновник, занимавшийся сбором налогов с продавцов на базаре; 3) лицо, занимавшее низшую выборную должность в Фергане в XIX в. и являвшееся главным старостой нескольких мелких кишлаков.

Апа, см. ина (тюрк.) – старшая сестра, обращение к женщине.

Арабак, арабек, аравак – серьга для носа. Такая серьга имела форму кольца, лука, украшалась бусиной. Она служила оберегом, служила для закрепления лицевого покрывала. Была распространена до сер. XX в. локально: в местах расселения арабов (Камаши, Джейнау), в Бухаре, у бухарских евреев, у узбеков локай, карлук, кунграт, дорман, у таджичек из предгорий Гиссара и Дангара.

Арба (араб.) – двухколесная повозка.

Арбакеш, арвакеш (перс.) – извозчик на арбе; лицо, промышляющее извозом.

Арык (арык, тюрк.) – искусственный оросительный канал, канава.

Арык-аксакал – наблюдатели за правильным распределением воды и состоянием каналов. Назначались беком, а с установлением российской власти – военным губернатором по представлению ирригатора. Вместе с мирабом и муллой рассчитывали подать с собранного урожая.

Аса-муса (араб. ‘аса Муса – «посох Моисея») – кустарник абелия (деревянистое растение); посох из абелии.

Асып (узб. хасип) – колбаса из кишок барана или козы, куда кладется рис, мелко нарубленная селезенка, печенка, немного мяса, лук, кусочки курдючного сала, добавляют кашнич и укроп.

Ата (тюрк.) – отец, ср. ака.

Аталя (узб. атала) – жидкая похлебка из поджаренной в сале или топленом масле муки. Чаще готовили из пшеничной муки, реже – ячменной, в Ферганской долине и из кукурузной. Похлебку заправляли жареным луком, кислым молоком или маслом. Иногда аталу готовят на молоке, вбивая несколько яиц.

Аташ-дан (перс. «кострище»; от «аташ» – «огонь») – углубление для углей посередине жилой комнаты.

Атлас – сорт шелковой или полушелковой плотной гладкой ткани с лоском на лицевой поверхности. Атласы могут быть как гладкими, так и узорчатыми.

Аттар (араб.; узб. аттор) – торговец мелким товаром (пуговицы, тесьма, лекарства, зеркала, косметика и пр.); продавец лекарств и пряностей, аптекарь, парфюмер, галантерейщик.

Атун, атин ойи (тюрк. отин ойи, отин, буотин, отинча, араб. халфа) – учительница, обучающая девочек на дому; жена ишана; женщина, руководящая религиозными мероприятиями среди женщин.

Аулья (от араб. вали, мн. аулийа’) – святой. В Коране термин «вали» по отношению к Аллаху и пророку означал, по-видимому, «покровитель», к людям – «находящийся под покровительством (Аллаха)». В хадисах он переосмысливается и понимается как «близкий», «приближенный», «друг» и даже «возлюбленный» Аллаха. В исламе отсутствует легитимный институт канонизации святых, не существует списков святых, агиологических сочинений, официальных дней почитания и официальных ритуалов поминания и прославления святых. В народном исламе аулийа почитались как чудотворцы, носители божественной благодати, покровители различных ремесел, заступники.

Аусат (от араб. «средний») – ученики средних классов медресе.

Афтаба (перс.), офтоба (узб.) – медный кувшин с длинным горлом для умывания.

Ахл ал-Китаб (араб. «люди Писания») – в Коране и хадисах категория людей, занимающих, по религиозному признаку, промежуточное положение между верующими в Аллаха, мусульманами, и неверующими и язычниками. К ней относятся прежде всего иудеи и христиане.

Ахшам (перс. намаз-и шам, араб. салат ал-магриб) см. Намаз.

Аш-тахта (перс.) – доска для раскатывания теста, лапши (аш (перс.) еда, блюдо, тахта – доска).

Ача (тюрк.) – мать. См. биби.

Аш-хана (перс.), ашхона (узб.) – комната на мужской половине дома с очагом или камином; столовая, кухня.

Ашар см. хашар.

Ая (узб. ойим) – тетка; обращение женщины к старшей по возрасту женщине.

Б

Бадраб (перс.) – отхожее место, расположенное на дворе между постройками или в конюшне; мусорная яма. Представляет собой глубокую яму в земле, сверху покрытую деревянным настилом с глиняным покрытием. В крепостях – глиняная труба 15-20-метровой высоты, расположенная вертикально вдоль стен; в конце дня весь скопившийся мусор засыпали слоем глины.

Базм (перс.) – пир, вечеринка; развлечения знати с музыкой, пением и танцами. Сложилась традиция интимных развлечений придворной знати «хона базм уйин». Они описаны уже в XXI вв., при дворе Тимура. Главным в танце было не движение ног, а позы и движения рук. На таких вечеринках выступали бачи.

Байбача, бойбача (узб.) – сын богача; приставка к именам байских сыновей.

Байбиче, байвучча (узб.) – старшая жена (при наличии другой жены или других жен); хозяйка в доме, жена; обращение к жене хакима.

Байт-уль-маль (араб. байт ал-мал) – государственная казна.

Бакал, баккол (араб. баккал – бакалейщик) – лавочник с мелочной торговлей, торговец овощами, фруктами и зеленью.

Бала-хана, балахона, балакана (перс. надстройка) – легкая надстройка на крыше вроде мезонина, хорошо обдуваемая в жару.

Балыш, болиш (перс.) – цилиндрическая подушка из кумача, ситца или полушелковой материи; наволочка для круглых подушек.

Баранта, барымта (тюрк.) – набег с целью угона скота у рода обидчика по особым поводам: для возмещения ущерба от воровства, убийства, отнятия невесты, жены и т. п.

Батча, бачча (узб. от перс. бача, дитя, ребенок) – помимо обычного значения «ребенок, сын» так именовали мальчиков миловидной наружности, которые, переодевшись в женскую одежду, танцевали на мужских собраниях.

Бахыя (перс. бахйа «шов») – вид шва в виде строчки при шитье.

Бачебазы, бача-бази (перс., «игра детей») – распространенная в Центральноазиатском регионе практика по вовлечению мальчиков допубертатного возраста в исполнение танцев в женском образе перед клиентами. Со стороны русской администрации Туркестана подобная традиция вызывала неодобрение.

Башак (узб. бошок’) – оставшиеся после жатвы колосья на неогороженных полях, разрешенные для сбора любому желающему.

Башакчи (узб.) – сборщик оставшихся после жатвы колосьев на неогороженных полях.

Бек (тюрк. – властитель, князь, господин; синоним араб. – эмир) – глава рода; титул знати; титул землевладельца; правитель района или города, назначаемый ханом и получающий в кормление управляемую территорию.

Бекство – вассальное государственное образование.

Бе см. Беве.

Беве (от перс. биби) См. биби.

Беш-какуль, бешкокил (тюрк. – перс.) – от «пять косиц»; название молодухи, которая до рождения первого и даже второго ребенка заплетает у затылка мелкие косы (от 4 до 8).

Биби (перс.) – мать, госпожа в значении почетного титула, бабулка. Обращение к более старшей женщине. Прибавляется к именам собственным женским при почтительном обращении.

Бий (тюрк.) – родовой старейшина, предводитель, избиравшиеся из числа зажиточного населения. Бии ведали административными и хозяйственными вопросами, судебными делами. В своей деятельности опирались на общественное мнение. В Кокандском ханстве так называли высокопоставленного предводителя рода, возглавлявшего группу вооруженных солдат, которые несли службу у хана.

Бит, бийт (тюрк.) – вошь.

Бит-куз (тюрк. коз – «глаз») – узкие, наискось прорезанные глаза.

Бишик, бешик (тюрк.) – деревянная колыбель для младенца.

Бишик кертаги (тюрк. – перс. бешик кетти – Зарафшан, этак йиртиш – Сурхандарья, сирга солди – Фергана) – колыбельный сговор; сватовство детей в младенческом возрасте.

Буджу (буджи) – призрак, которым пугают детей, бука.

Буза (тюрк.) – легкий алкогольный напиток (46 % спирта) из проса, овса или гречихи, род пива без использования хмеля.

Букак (букок) – зоб.

Буре, бури (тюрк. бөрi) – волк-одиночка, бирюк; устрашение для ребенка.

В

Вай-дод – «вай» (тюрк.), «вой» (перс.) общерегиональное междометие «ой», «ох», «дод» (тадж.), «дад» (перс.) – вопль, крик о помощи; возглас «караул!».

Вай-уляй – «вай» (тюрк.), «вой» (перс.) – «ой», «ох», «улы.» (тюрк.) – «вой»; возглас «ой, умру!»; «чтоб мне помереть!».

Вакиф, вокиф (от араб.) – учредитель вакфа (см.).

Вакф, вакуф (араб. мн.ч. аукаф и вукуф) – неотчуждаемое имущество, переданное по волеизъявлению учредителя вакфа – вакифа, – в безвозмездное пользование в благотворительных целях. За счет вакфов могут содержаться мусульманские духовные учреждения, в частности школы (медресе) и обители суфийских братств.

Вакф-нама – документ, подтверждающий статус вакуфного имущества и земли. Данный документ составлялся судом казиев и скреплялся их печатью. Правитель не мог отменить вакуфный статус имущества, но мог освободить вакуфное имущество от податей – см. иноят-нама.

Васика (араб.) – 1) документ, подтверждающий опекунство; 2) купчая крепость; 3) документ на право постоянного или временного владения недвижимым имуществом.

Васса (тюрк., иранизм) – палочки, горбыльки для обрешечивания поверх балок при постройке крыши, вместе они образовывали ребристый потолок.

Весме (араб. васма) – черная краска для бровей.

Вилает (вилайет, вилоят; тюрк. – перс. от араб. вилайа) – административно-территориальная единица, область, округ, провинция.

Г

Гадай, гадой (перс.) – попрошайка, нищий.

Газават (араб. мн. ч. от газв – «набег») – «война за веру», «походы» – один из аспектов джихада. Этим термином обозначались рейды мусульман против «неверных» в ходе военной конфронтации мусульманского мира со своим окружением.

Ганч (перс.) – гипс, разновидность алебастра.

Гарм-силь (перс. гармсир – «влажная низина») – южный или восточный горячий сухой летний ветер, дующий в предгорьях Копетдага и Западного Тянь-Шаня.

Гуаля, гуваля, галяк – строительный материал; куски глины, обработанные руками, в виде овальных комков длиной до 30 см и шириной коло 15 см. В XIX в. гуваля применялись для кладки стен и заполнения каркаса почти во всех земледельческих районах Средней Азии. Однако совсем не использовались для строительства в таких крупных городах, как Самарканд и Бухара, в Хорезмском оазисе, районах среднего течения Амударьи, в степных и предгорных зонах Кашкадарьи и Южной Туркмении.

Гуза (иран., тюрк. гуза) – местный центральноазиатский коротковолокнистый хлопок, из которого изготовлялись грубые ткани; неочищенные коробочки хлопчатника. У этого хлопка мелкие коробочки, не раскрывающиеся при созревании.

Гузар (перс. «проход», «проезд») – квартал, меньший по размерам, чем махалля; недавно вошедшие в состав города селения, еще отделенные от него садами и полями; в сельской местности маленький кишлачный базар и одновременно место общения жителей кишлака; общественный центр махалли.

Гумбаз (гунбад; перс.) – купол, куполообразная крыша; в мусульманской архитектуре мавзолей с куполом.

Гуннах (гунох) – грехи, дурные поступки.

Гурда (тюрк. гужа) – жидкая каша из риса на воде с катыком (кислым молоком).

Гышт (перс.; тюрк. гишт) – сырцовый кирпич из глины без примесей; прямоугольный или почти квадратный.

Д

Даджаль (араб. ад-Даджжал дословно – «обманщик») – персонаж мусульманских эсхатологических сказаний, аналогичный христианскому Антихристу.

Даляль, далял (тюрк. даллол, делдал, от араб. даллал «человек») – посредник при заключении сделок, маклер, скупщик; да-ляльчилик – занятие посреднической сделкой.

Дамулла (из кит. да, «большой» + араб. маулана, «наш господин»; домулла, домля) – преподаватель мактаба и медресе (см.) в Центральной Азии и Волго-Уральском регионе.

Дарваз, дорбоз (перс.) – канатоходец.

Дарваза-хана (перс.) – здание с монументальным входом. Сочетает портал и купольное помещение за ним, раскрытое арками в нужные направления прохода.

Дарс-хана, дарсхона (от араб. – перс. дарс, «урок, лекция») – лекционный зал медресе, аудитория, иногда в ней же готовилась и пища для учеников.

Дастархан (перс.) – скатерть, угощение для гостя.

Датха (перс. додхох – «радеющий о правосудии») – в Кокандском ханстве чиновник, следивший за порядком в суде и судьями. Этот титул обычно получали правители областей – беки и мирзы. В Кокандском ханстве титул датха давали главам больших племенных объединений. В. П. Наливкин соотносит его с генеральским титулом.

Деда (перс.; тюрк. дед; узб. дада) – отец.

Дервиш, дарвиш (перс. буквально – «бедняк, нищий») – общий термин для обозначения члена мистического братства, синоним термина суфий; нищенствующий бродячий аскет-мистик, не имеющий личного имущества.

Джай-намаз (перс. жойнамоз) – молитвенный коврик.

Джаляп (тюрк. жэлап) – проститутка.

Джаназа (араб.) – в целом похоронный обряд в исламе. Специальная молитва, которая обязательно читается над умершим. Это суры Корана 1 («Фатиха» – «Открывающая книгу»), 2, 18, 36 («Йа син»; считается, что эта сура облегчает физические страдания), 44, 97, дуа=да’ва, Салават-и авва-бин = раскаивающаяся и касида ал-Бурда. Данную молитву нельзя читать над самоубийцами и неверующими.

Джего (тюрк. – монг.) – кудри и завитки на лбу женщины.

Джигда (джида) – лох узколистный, Elaeagnus orientals L.

Джигит-хана (тюрк. – перс. жигит-хона) – комната для мужской прислуги.

Джихад (араб.) – борьба за веру. Разделяют джихад нескольких видов: 1) «джихад сердца» – борьба со своими собственными недостатками; 2) «джихад языка» – разрешение одобряемого и запрет порицаемого; 3) «джихад руки» – наказание преступивших закон и нравственные нормы; 4) «джихад меча» – вооруженная борьба с неверными, падшие в которой обретают вечное блаженство. В широком значении: борьба в защиту и распространение ислама. В более узком значении – война за веру (газават).

Джияк – пестрая тесьма для шитья; обычно используется для обшивания низа штанин у женских штанов, ворота у женских платьев и околыша у тюбетейки.

Джуаз, джуваз (араб. «устройство») – маслобойка; водная крупорушка.

Джуазкеш, джувозкаш (араб. – перс.) – производитель масла, маслобойщик.

Джуан (от перс. джаван – «молодая») – девушка, потерявшая девственность, также вдова или разведенная женщина.

Джугара (иран.) – бородач, хлебное сорго; Andropogon sp.

Джума (араб. йаум ал-джум‘а – «день собрания») – пятница, у мусульман – день коллективной полуденной молитвы и проповеди (хутбы); пятничная мечеть.

Джума-намаз – см. Намаз.

Джура (тюрк. жура), гаи, гаштак (иранизмы) – друг, товарищ; мужское объединение одной возрастной группы, члены которой поочередно устраивают совместное угощение. Так же назывались посиделки замужних женщин в Фергане.

Джурабаши (тюрк. жура боши) – старшина и распорядитель мужского собрания.

Джури (тюрк.) – рабыни в зажиточных семьях, привезенные из Восточного Туркестана (Кульджи и Кашгара).

Див, дэв (перс.) – злой дух, представления о котором сложились у арийцев, общих предков индоевропейских народов. Поначалу дэвами называли благожелательных богов и духов, а с возникновением зороастризма слово «дэв» стало обозначать только враждебных человеку духов. Дэвы могли быть как враждебными человеку, так и доброжелательными. Имеют антропоморфный облик.

Дивал, дувал (перс.) – забор вокруг усадеб; сооружался из пахсы. Пилталик-пахса-девол – забор, в котором слои битой глины чередовались с узкими глиняными валиками – «пилта».

Дивана (девона, дувана, дуана; перс.) – разновидность бродячего дервиша, юродивый; избранные и просветленные любовью к Богу личности. Считались людьми, общавшимися с духами («одержимый дэвом»), способными прорицать, лечить, насылать или отвращать беду. Слово «дивана» встречается в значении «баксы», «прорицатель», «юродивый», «дервиш», «факир». В дуане видят человека, деятельность которого несет в себе и элементы шаманизма, и элементы ислама.

Дуа-хан, дуохон (перс.) – целитель, лечащий отчитыванием по специальным мусульманским книгам, молитвами и заклинаниями, изгоняющий духов; от араб. ду‘а – молитва.

Дуана см. дивана

Дукан, дукон (араб. – перс.) – торговая лавка и мастерская. Обычно находилась на внешней половине дома. Дукондор – мелкий торговец.

Дурача, дурия (араб. – перс.) – небольшой платок черного или какого-нибудь темного цвета. Его прикладывают ко лбу, концы заводят на затылок, перекрещивают, затем переводят на лоб и завязывают узлом либо заправляют в складки платка. На этот темный платок крест-накрест повязывают узкий кусок белой материи (локи), концы его закрепляют сзади. Дуррача повязывают на румол (см. румал).

Дурия, дуруя (перс.) – двусторонняя полушелковая ткань с абро-выми узорами или полосатые ткани.

Дутар (перс.) – двухструнный щипковый музыкальный инструмент с длинным грифом.

З

Заиф (от араб. да‘иф, «слабый») – слабый, беспомощный.

Замзам – название священного источника у храма Каабы в Мекке.

Зикр (араб. «богопоминание») – суфийское радение.

Зякет, зякат, закят (араб. закат) – очистительная милостыня, налог в пользу нуждающихся мусульман. Закят платят только взрослые дееспособные мусульмане с посевов, виноградников и финиковых пальм, скота, золота и серебра, товаров. Право на получение помощи из закята имеют неимущие, бедняки, сборщики закята, лица, заслуживающие поощрения, несостоятельные должники, рабы-мусульмане, пытающиеся выкупиться из неволи, гази и приезжие, не имеющие средств для возвращения домой. Собранные суммы в русском Туркестане находились в распоряжении кади и должны были расходоваться в течение года и только в том округе, где они собраны. Закят с продукции земледелия чаще назывался ушр и обычно не поступал в ведение кади.

И

Иддэ, идда (араб. ،идда) – период очищений, установленный при разводе по шариату для удостоверения в отсутствии беременности бывшей жены и воспрещающий вступление в новый брак вдове или разведенной жене. В зависимости от религиозно-правового толка (мазхаба) длится от 4 до 20 недель, после чего женщине опять дозволяются половые отношения. В течение идды бывший муж или господин обязан обеспечивать ее всем необходимым.

Иджаб (араб.) – предложение выйти замуж во время совершения свадебного обряда; что-либо приобрести, купить во время торговой сделки.

Иджма, аль-иджма (араб., «единогласие», «единодушное мнение») – один из четырех основных источников мусульманского права – фикха. Под иджмой понимается установленное на данный момент единодушное мнение крупнейших авторитетных знатоков фикха по вопросам, однозначно не урегулированным Кораном и сунной.

Идыш-кайтар (идиш-кайтар) – букв. возвращение посуды; возвратный подарок, отдарок на подарок невесте (сар-силля) родителями жениха во время сговора, обычно равный по стоимости.

Икинчи (тюрк.) – пахарь.

Ильм-и фераиз, см. фераиз.

Имам (от араб. гл. амма – «руководить чем-либо») – предстоятель на молитве, духовный глава мусульманской общины; руководитель общей молитвы в мечети. Имамами именуются также религиозные главы мусульманского сообщества (у шиитов), выдающиеся мусульманские богословы и правоведы.

Имчик, имчак, эмчак (тюрк.) – грудь.

Инна, ина (тюрк.) – мать, см. апа.

Иноят-нама, иноят-номе (араб. – перс.) – документ, подтверждающий освобождение, обеление вакфообладающего учреждения от полагающейся по шариату подати в пользу вакфообладающего учреждения, выданный ханом или эмиром и скрепленный печатью. Документ действовал при жизни выдавшего его правителя и требовал подтверждения в случае смерти правителя. Так же назывались воззвания с призывом к вооруженной борьбе с кем-либо.

Ипаркак – тонкий атлас.

Ир-учак – земляная печь с трубами под полом, служащими для обогрева помещения.

Ирка (тюрк.) – любимый ребенок в семье, любимчик.

Иршад (араб.), иршод – наставническая деятельность в суфийском братстве; документ на право наставлять других на путь суфийского благочестия.

Иссык – в традиционной медицине горячая пища и питье.

Исырка (исрик, могильник, адраспан, езирлик) – гармала обыкновенная (Peganum harmala). Растения, богатые хина-золиновыми алкалоидами, издавна использовались в народной медицине в качестве успокаивающих, противопростудных, противомалярийных, противоастматичес-ких и других средств. Употреблялись для ритуального окуривания и против сглаза.

Исыркчи – юродивый, окуривающий посетителей базара, прохожих дымом тлеющей на сковороде травы исырка с целью очищения, охраны от злых сил, таким образом собирающий подаяния.

Исытма – привораживающий, возбуждающий наговор.

Ифтар, ифтарлик (араб.), аузашар (тюрк.) – разговение в темное время суток во время поста в месяц рамазан.

Ичиги (узб. итик; отсюда русское ичиги) – сапожки на мягкой подошве – махси. Шили ичиги из черной козлиной кожи с пяткой из зеленой шагрени. В XX в. их стали делать также из лакированной кожи. В них заправляли шаровары. Носили ичиги всегда с калошами, которые снимали при входе в комнату.

Ичкари, ички – внутренняя, женская половина дома.

Ишан (перс.) – руководитель суфийского братства или общины. Часто ишан являлся главой шейхов при мазаре, считавшемся усыпальницей его святого предка. Ишаны были выходцами из сословия ходжей или сейидов. Ишаны жили крупными родовыми группами при крупных мазарах. Ишанские роды имели наследственных мюридов, которые ежегодно отдавали ишану часть своих доходов. Кроме того, ишан имел свою долю со всех праздничных угощений. Территория, с которой «кормился» ишан, называлась «чорвок» или «богу-чорвок».

Иштан-баг (узб.) – пояс, стягивающий штаны, – иштан.

К

Кааба – главное святилище ислама, в сторону которого все мусульмане обращаются во время молитвы (кибла). Ежегодное паломничество к ней – один из главных элементов исламского ритуала (хадж). Находится в Мекке, в центре Заповедной мечети (ал-Масджид ал-харам) и представляет собой каменное здание высотой 15 м с основанием 12х10 м.

Кабул (араб.) – согласие на брак во время заключения брака (никаха), при покупке во время торговой сделки.

Кабудгар, кабутар (перс. «голубь») – цвет груди у голубя, сизый с отливом.

Казий (перс.), кози (тадж.), кади, кадий (араб.) – мусульманский судья, назначаемый правителем и отправляющий правосудие на основе шариата. Приложением печати судьи свидетельствовались и закреплялись документы и постановления суда.

Кази-раис (из араб.) – главный судья, см. казий.

Казы – см. казий.

Калля-минара (араб. – перс.) – пирамида из голов побежденного врага.

Калын, калым (тюрк. – «возмещение, остаток») – в обычном праве: вено, или выкуп, выплачиваемый женихом семье невесты. Изначально калым предназначался роду, к которому принадлежала невеста. Разновидностью калыма является отработка за невесту.

Калями (калами, тадж.) – грубая полосатая хлопчатобумажная ткань кустарной местной выделки.

Каляндар, каландар (перс.) – 1) бродячий, постоянно странствующий и нищенствующий дервиш, исполняющий минимум религиозных предписаний. Считалось, что каландар не связан духовными узами с признанным наставником, необязательно должен придерживаться учения какой-либо школы или ветви суфизма и стоит как бы над религиозным законом; 2) название мелодии.

Канаус (с. 5) – одноцветная или пестрая шелковая ткань.

Капан, кампа – хлебный базар; хранилище для зерна.

Караван-сарай (перс.) – 1) комнаты для купцов, караванщиков, их слуг и путешественников. Имелись склады для товаров и помещения для коней и верблюдов. Строились в городах и крупных селениях вдоль караванной дороги; 2) монументальная постройка для остановок на ночлег проходящих караванов, постоялый двор.

Карача (тюрк.) – простолюдины, чернь.

Карнай (перс.) – духовой инструмент, род гигантской трубы.

Кары (кори, араб. кари) – профессиональный чтец Корана наизусть на молитвенных собраниях во время поста, по умершему, на семейных празднествах и в других подобных случаях; обычно слепой.

Кары-хана, кори-хона (араб. – перс.) – мусульманская низшая школа, в которой обучали чтению Корана наизусть «с голоса». Обычно в такие школы отдавали и отдают до сих пор слепых.

Каса (араб.) – большая чашка для супа или другой жидкой пищи, вообще чаша.

Касаб (араб.; узб. цассоб) – мясник, продавец мяса.

Катык – кисломолочный продукт, квашеное кипяченое молоко.

Кауран – кустарник в раю, из которого, по поверью, был вырезан первый хлыст для быков.

Каурма – мелко порезанная баранина, жаренная на сале и залитая этим жиром для длительного хранения.

Кашкуль (перс.) – высушенная тыква-горлянка, которую дервиши, дуана привязывали к поясу и использовали как сосуд для сбора подаяний.

Керанда, каранда, коранда, керанда (перс. «сеятель») – бессрочные арендаторы земли, издольщики, получавшие от ¼ до ½ урожая.

Кийас, кияс (араб., «измерение») – суждение по аналогии, один из источников мусульманского права. Позволяет решить вопрос по аналогии с ситуацией, описанной в сунне. Приобретает силу закона, если признан высшим мусульманским духовенством.

Кили – см. агыр.

Кир – букв. грязь, грязное белье; раздача мыла присутствовавшим на поминках на 6, 7-й или 40-й день; Кир ювди – ритуальная стирка белья умершего.

Клали (узб.) – корки с язв больного оспой, используемые для прививок традиционным способом.

Книга судеб – Аль-Лявхиль-Махфуз (араб. ал-Лаух ал-махфуз), скрижаль божественных откровений, небесный оригинал Корана, в котором записано все, что было, есть и будет.

Койнак (тюрк.) – женское платье, широкая и длинная рубаха с широкими и длинными, до колен, рукавами.

Кошчи (тюрк.) – см. Чайрикер. Работники-издольщики для всего цикла сельскохозяйственных работ, включая очистку магистральных арыков и прокладку мелкой оросительной сети.

Краги (голл. Kraag – «воротник») – плотные кожаные накладные голенища, охватывающие икры ног и голени; широкие плотные отвороты у перчаток.

Кугурчак (тюрк.) – сатирико-юмористические представления театра кукол, дававшиеся, как правило, на базарных площадях

Куда, худа (монг.) – сват, сватья.

Куджа – см. куча.

Кудунг, кудунчар – деревянный молоток для выбивания и лощения адрясовых и атласных тканей.

Кудунгар – мастер по лощению тканей.

Куза (перс.) – большой кувшин для воды, виноградной патоки, масла, сала.

Кук-ат (тюрк.) – серая лошадь.

Кук-карга (тюрк.) – птица-сизоворонка.

Кук-тун (тюрк.) – серый или синий халат.

Кук-юталь (тюрк. букв. «синий кашель») – коклюш и чахотка.

Кул (тюрк.) – раб.

Кулак (тюрк.) – боковой, отводной от магистрального канал.

Кулчатай (тюрк.) – похлебка из мелко накрошенного мяса и теста.

Кумган, кунган (тюрк.) – металлический, главным образом медный, кувшин с ручкой и носиком; служит для кипячения воды и для умывания; для обмывания тела покойного часто существовал специальный кумган.

Кундаши, кундош (тюрк.) – название одной из нескольких жен; дословно: «та, с которой делятся дни»; соперница.

Кунджур (тюрк.) – маслобойный жмых для изготовления кувшинов-кыйма.

Купия (араб. хуфйа – «тайно») – тайная проститутка, к которой относятся иначе, чем к открытой (джаляп), не признавая ее таковой.

Курак (тюрк.) – плоская подушка, сшитая из лоскутов разных материй; нераскрывшаяся коробочка хлопчатника.

Курбан, курбон (араб. – арам. «жертвоприношение») – праздник жертвоприношения (араб. ‘ид ал-адха, ‘ид ал-кабир). Начинается 10 зу-л-хиджжа и продолжается 3–4 дня. Проходит в день завершения паломничества (хадж) в Мекку, когда паломники совершают обряд жертвоприношения в память о жертвоприношении Ибрахима. В этот день после торжественной молитвы закалывают парнокопытное животное, обычно овцу. Большую часть мяса раздают неимущим, а шкуру отдают муллам или имамам в мечеть. В этот день принято посещать могилы предков, наносить визиты друзьям или соседям.

Курганчи, кургонча (тюрк.) – отдельно стоящая укрепленная усадьба, хутор, окруженный высокими глинобитными стенами; крепость; крепостной вал.

Курчоу, кырчоо (тюрк.) – аркан (веревка), опоясывающий кибитку, юрту.

Куча, куджа (тюрк.) – каша из джугары (сорго) или пшена; реже из кукурузы или ячменя.

Кыбла (араб. кибла) – направление на Мекку и Каабу (см.), к которой обращаются мусульмане во время молитвы.

Кыйма – кувшинчик из маслобойных жмыхов для хранения масла.

Кырк (тюрк.) – сорок; поминки на сороковой день.

Кюфр (араб. куфр) – неверие: непризнание ислама или отход от его норм. В разряд куфр включаются серьезные проступки и правонарушения по шариату: многобожие, отказ от молитвы, колдовство, прелюбодеяние, самоубийство, пьянство, азартные игры и т. д.

Кябин, кебин (перс.; араб. махр) – имущество, по шариату, выделяемое мужем жене при заключении равноправного брака. Махр принадлежит только жене и обеспечивает ее в слуае вдовства или развода по требованию мужа (талак). Махром может быть все, что имеет какую-либо стоимость и на что может быть распространено право собственности.

Кяфыр, кафир, кяфир (араб., «неверный», «иноверец») – в исламе человек, совершающий куфр – грех неверия в единого Бога. В эту категорию также входят исповедующие другую (не мусульманскую) религию.

Л

Лой (перс.) – лессовое тесто, служившее для сооружения глинобитных стен «пахса» и для изготовления разнообразных строительных материалов: гуваля, кирпича, раствора, применявшегося в качестве связующего материала при кладках стен. Лесс, смешанный с водой и измельченной соломой, служил для штукатурки стен и смазки крыш.

Лютчак – сорт пшеницы с темным колосом практически без ости.

М

Маамиля, му'амилат (араб.) – в мусульманском праве регулируемая шариатом область отношений между людьми в отличие от области религиозного культа (араб. ибадат).

Маглюм – обращение к жене приходского имама.

Мадда (араб. маддах «славословящий», тадж. маддох) – уличный проповедник, рассказчик религиозных, этических, нравоучительных историй. Как правило, эта профессия была наследственной. В Бухаре существует квартал Маддохон, квартал с жителями-маддахами существовал и в Самарканде.

Маджлис (араб. «заседание»), меджлис, майлис – собрание, совещание; девичник накануне свадьбы в доме невесты.

Мадраса (араб.) – см. медресе.

Мазар (араб. «посещаемое место») – святое место, гробница мусульманского святого, иногда кладбище; население почитает также в качестве мазаров отдельные деревья или рощи, камни, скалы, источники.

Макрух (араб. «неприемлемое», «неодобряемое») – поступки и действия, не являющиеся нарушением шариатских правовых норм, но нежелательные с точки зрения веры. Как макрух оцениваются вызывающее поведение, небрежность при отправлении религиозных обязанностей, скупость, жестокость, особенно по отношению к зависимым людям, склонность к роскоши и расточительство, пренебрежение семейными и общественными обязанностями, неоправданное предпочтение одних родственников другим, особенно при выделении долей имущества, брак с иноверкой, брак с малолетней и т. д. К этой категории относятся некоторые хозяйственные занятия, например, мясника, акушерки, цирюльника. Она занимает важное место в формировании исламской этики, создавая переходную зону между дозволенными (халал) и запрещенными (харам) действиями.

Максурахан (арабо-перс.) – чтец Корана за упокой души учредителя вакфа, получающий за это определенную плату.

Мактаб (араб.) – начальная мусульманская школа, в которой дети обучались с шести лет.

Мал-хана, молхона (араб. – перс.) – хозяйственное помещение для скота.

Малля-гуза (перс. – тадж.) – род хлопка желтоватого цвета; из него делали молитвенные коврики джай-намаз и халаты, которые носили набожные старики.

Мараммат (араб. «ремонт»), мархамат (араб. «благостыня») см. таамир – средства на ремонт и поддержание вакфных имуществ; милость, милосердие.

Мастава (перс.) – похлебка на мясном бульоне из мелко рубленного мяса, риса, поджаренного лука, иногда добавляют кислое молоко.

Мастура (араб. «скромница») – домовитая хозяйка, домоседка.

Мата (араб. «добро», «материя») – грубая хлопчатобумажная ткань кустарной местной выделки. Ткань была настолько дешевой, что даже военное командование в Туркестане ввело ее употребление для нижнего белья русских солдат.

Маукуф (араб., «остановленный») – называние хадиса, в тексте которого приводятся слова не самого пророка Мухаммада, а одного из его сподвижников.

Махау (тюрк.) – прокаженный.

Маш, мош (перс.) – фасоль золотистая, чечевица; Phaseolus aureus Roxb; бобовое растение Phaseolus Mungo.

Маш-гурундж (тюрк. мошгуруч, перс. мошхурда) – жидкая каша на воде или мясном бульоне из риса (гуруч, гурундж) и чечевицы (маш) с репой, морковью, поджаренным лугом, перцем и катыком; иногда добавляют мясо. Также добавляют кинзу, укроп, черный или красный молотый перец.

Маш-хурда – см. Маш-гурундж.

Машак – см. башак.

Машакчи – см. башакчи.

Медресе, мадраса (араб. «училище») – высшее мусульманское богословское учебное заведение, готовящее служителей культа, учителей начальных мусульманских школ, служащих государственного аппарата. Обычно открывалось при больших мечетях.

Милк, мильк (араб.) – объект частной собственности по мусульманскому праву.

Мираб (перс. «распорядитель воды») – человек, следивший за правильным и своевременным распределением воды в каналах. Формально мирабы выбирались населением, на деле – назначались властями.

Мирза (перс. от мирзада – «княжич, знатный»), мирзо (тадж.) – писец, переписчик, делопроизводитель, грамотный человек; господин, человек, принадлежащий к привилегированному классу. Это звание при постановке перед именем передает значение «просвещенный, секретарь», а после – «отпрыск благородного рода, в частности Тимуридов».

Михман (перс. мэхман) – гость.

Михман-хана (перс.), мехмонхона (тадж.) – гостевая комната, обязательная часть жилища, которая ставилась отдельно от дома или находилось на внешнем дворе усадьбы. В конце XIX в. во многих кишлаках оазисной зоны продолжали сохраняться мехмонхоны, возводимые в каждом квартале силами всей общины. Обычно они находились обособленно от жилых домов, в них периодически собирались мужские товарищества данного квартала («тукма», «гап»).

Мударрис (араб.) – преподаватель медресе.

Муздак, муз-дак – холодный, подернутый льдом.

Мулла, мола, молда – (от араб. маула – «господин, владыка») – служитель религиозного культа у мусульман, стоящий на самой низшей ступени духовной иерархии; знаток мусульманского ритуала; учитель религиозной школы; грамотный, ученый человек. Часто является также местным судьей (кади). Какого-либо «посвящения» в звание муллы в исламе не существует; неформальное звание. Мулла обычно признается и поддерживается верующими без каких-либо выборов. В Российской империи мулла фактически был приравнен к священнослужителю, статус муллы определялся государственными постановлениями, а деятельность контролировалась чиновниками; мулла назначался специальным указом, и он состоял обычно при конкретной мечети.

Муллача, муллабача (араб. – перс.) – учащийся медресе. Имел в собственности или пользовании келью. Входили в общины тех городских кварталов, где находились медресе, в которых они проживали.

Муллача-кайнак – женское платье-рубаха (см. койнак) с горизонтальным воротом и с горизонтальными прорезями над грудью для кормления младенца.

Мунсак (мунисак, мурсак, мирсак, минсак, калтача) – легкий халат туникообразного покроя длиной до лодыжек. Его отличало отсутствие воротника, ластовиц и скрепление в пучок боковин под рукавами, что придавало фигуре стройность. Мунсак шили на подкладке и простегивали; в зимний мунсак подкладывали тонкий слой ваты. Это древнейший вид среднеазиатской одежды. С конца XIX в. мунсак перестают носить в повседневной жизни, он становится обязательной принадлежностью похоронного костюма.

Мусафир (араб.) – путник, странник.

Мустаджир (от араб. муста’джир) – арендатор.

Мутагам – мироед.

Мутавалли, мутевалли, мутевали, мутаваллий (араб.) – попечитель вакуфного имущества, распределяющий доходы с него. Также заведующий медресе, хозяйством в мечети. Мог быть ишаном.

Муфти (араб.) – высшее мусульманское духовное лицо, знаток шариата, дающий разъяснение по его основным положениям и принимающий решения по спорным вопросам в форме особого заключения (фатвы), основываясь на принципах шариата и прецедентах; официально санкционированный правовед.

Мухаджирство (от араб., хиджра – «переселение») – массовое и целенаправленное переселение мусульман в мусульманскую страну из немусульманских стран.

Муэдзин, муэзин, азанчи (араб.) – помощник имама мечети, обязанностью которого является призыв на молитву и соблюдение чистоты в мечети.

Мэхр (тюрк.), махр (араб.) – имущество, выделяемое мужем жене при заключении равноправного брака. Уплата махра – главное условие такого брака и рассматривается как плата жене за брачные отношения. Махр принадлежит только жене и обеспечивает ее в случае вдовства или развода по требованию мужа (талак). Махром может быть все, что имеет какую-либо стоимость и на что может быть распространено право собственности. Махр определяется по соглашению между представителями сторон брачующихся, принимаемому во время сговора.

Мэхр-и-масль (арабо-перс.) – махр, размеры которого предварительно не были оговорены. Тогда жена требует мэхр в размере, который соответствует женщине ее положения.

Мэхр-и-муаджаль (араб. махр му’джжал), см. кебин, мэхр – махр, который выплачивается либо частями, либо только при разводе. Мэхр-мукаддам (араб. махр-мукаддам) – ма^, который выплачивается сразу по заключении брачного договора.

Мюрид (тюрк.), мурид (араб. «послушник») – последователь, ученик суфийского наставника (ишана или шейха).

Н

Намаз (перс., синоним араб. салат) – молитва, одно из пяти обязательных предписаний ислама. Основу намаза составляет цикл молитвенных поз и движений, сопровождаемых произнесением на арабском языке молитвенных формул в строго определенном порядке. Обязательной является ежедневная пятикратная молитва. Персидско-таджикские названия этих молитв переняли тюркские народы Центральной Азии. Первая молитва на рассвете – намаз-и бамдад / намози бомдод (перс. – тадж.), вторая в полдень – намаз-и пешин / намози пешин, третья предвечерняя – намаз-и дигар / намози дигар, четвертая на закате – намаз-и шам / намози шом, пятая с наступлением ночи – намаз-и хуфтан / намози хуфтан. Намаз совершается коллективно и индивидуально в любом ритуально чистом месте, кроме коллективной полуденной молитвы в пятницу – намаз-и джум‘а / намози одина, которую положено совершать в пятничной мечети (масджид-и джума). Во время поста после намози шом (ахшам) приступают к трапезе.

Намаз ахшам (перс. намаз шом, араб. ас-салат ал-магриб) – см. Намаз.

Намаз-хуптан (перс. намаз хуфтан) – см. Намаз.

Насвай, насыбай, нас (иран.) – вид некурительного табачного изделия. Основными составляющими являются табак и щелочь (гашеная известь) или ее замена – зола растений. Также могут входить растительное масло, приправы. Гашеная известь и зола изменяют кислотность среды и увеличивают всасываемость никотина в кровь через слизистую оболочку рта. Вызывает никотиновую и психологическую зависимость. Насвай закладывают за губу, щеку, под язык. Через некоторое время сплевывают, так как его нельзя заглатывать, это может вызвать рвоту, понос и пр.

Науруз, ноуруз, наурыз (перс.) – праздник Нового года, который приходится на 21 марта – день весеннего равноденствия. Отмечается у всех тюркских и иранских народов. Науруз открывает народный календарь с глубочайшей древности. Зороастризм – первая мировая религия откровения, т. е. полученная пророком от Бога, имела в числе объектов поклонения священный огонь. В трактате Омара Хайяма «Новруз-наме» излагается сотворение мира по Авесте: «Говорят, что когда всевышний и святой Йазд приказал Солнцу сдвинуться с места, чтобы его лучи, приносимая им польза были повсюду, Солнце вышло из головы Овна, тьма отделилась от света и появились день и ночь. Так началась история этого мира. Когда царствовал Джамшид, он устроил праздник в упомянутый нами день, назвал его Новруз и приказал праздновать каждый год и считать этот день началом нового года». Профессор С.Н. Боголюбский подчеркивает, что его придумали «скифские» племена. «Скифы» и передали своим потомкам – древним тюркам – животный календарь. Однако название праздника – южноиранское (перс. «новый день»).

Наурузлык (тюрк. – перс.) – обычай ходить перед Новым годом – Наурузом – по домам со стихами и песнями; за это получали подарки от хозяев дома.

Никах, никох (араб. никах, завадж) – мусульманское бракосочетание; фактическое вступление в супружеские отношения, завершающий обряд всей брачной церемонии, после чего брак, который мог быть заключен задолго до этого, считается свершившимся. Обряд бракосочетания проводит имам в мечети, реже – в доме жениха. Завадж – брак, никах – супружеские обязанности, но разговорное употребление никах/никох – от акд-и никах – «бракосочетание».

Нимкер, нимкор (перс. «испольщик») – 1) временный наемный работник в ремесленной мастерской, нанимаемый чаще всего понедельно, от базарадо базара, получающий пищуи недельную плату; 2) временный наемный работник, обрабатывающий землю и получающий в качестве платы ½ урожая, из которой вычитаются подати. Наемщик предоставляет только землю, а семена, рабочий скот и земледельческие орудия нимкер использует свои. То же см. тинк-шарик.

О

Очкур (тюрк.) – пояс, стягивающий штаны.

П

Пайса (индоар.) – единица веса широко употреблявшаяся в Фергане, включая Ходжент. Размер пайсы в разные периоды был неодинаков. В конце XIX в. в Ходженте, Намангане, Коканде – по источникам – пайса равнялась 6 русским золотникам – пайса=25,6 г. В действительности это был не русский золотник, а местный мискал, поскольку он был приравнен к золотой монете тилла. В Коканде реальный вес тилла был выше русских золотников. В Фергане XIX в. источниками зафиксировано несколько пайс: в 25, 6 г, в 23 г, 20,5 г, 31,85 г. В Ташкенте пайса = 33,2 г.

Палау, плов (перс. из хинди) – традиционное блюдо из риса с мясом.

Палвун, пальбин (араб. – перс.) – гадалка.

Паранджа, паранджи (от араб.) – уличная одежда женщин-горожанок; длинный халат с фальшивыми длинными и узкими рукавами, который надевался на голову, окутывая фигуру с головы до ног; из-под подола были видны только ступни. Под подбородком паранджа застегивалась на пуговицу и петлю. Паранджу имела каждая женщина и девушка. Обычно женщины носили одинаковые паранджи из бумажной синей алачи. С последнего десятилетия XIX в. в богатых семьях появились нарядные паранджи из дорогих материй (бархата, шелка) с серебряными украшениями.

Пари (перс., от авест.) – добрый дух, фея.

Пари-хан, парихон (перс.) – предсказательница, ворожея, вступившая в общение с духами, заклинатель духов.

Парий, пария (от тамильского парайян) – одна из неприкасаемых каст в Тамилнаде, на юге Индии. В европейский языках приобрело значение «отверженный», «бесправный».

Патва – см. фетва.

Пахса – битая глина; глина вперемешку с рубленой соломой; глинобитная стена из лессового теста (о).

Пахса-дивал (перс.) – забор вокруг усадьбы из пахсы.

Пейшамбелик (от пейшамбэ – «четверг») – плата за обучение деньгами или натуральными продуктами (хлеб, рис), которую ученик приносит учителю-дамулле по четвергам.

Пиала (перс.) – глиняные, фарфоровые круглые чашки без ручки. Пир (перс. «старец») – мифический основатель ремесла и покровитель его, патрон; духовный наставник (у суфиев).

Р

Рават, рабад (араб.) – торгово-ремесленное предместье города, постоялый двор.

Раис (от араб. ра’ис) – начальник. Зд. синоним понятия мухтасиб-чиновник, назначаемый кади и наблюдавший за выполнением предписаний шариата и наказывавший за несоблюдение их; являлись «цензорами нравов», надзирали за посещением мечети, принимали ходатайства от жителей. Раисы постоянно совершали обходы городов и базаров, проверяли правильность весов и других мер, следили за благопристойным поведением жителей, могли задать встречному вопрос религиозного характера или заставить прочитать наизусть молитву. Провинившиеся нередко тут же подвергались наказанию: сопровождавшие раиса мулозимы производили экзекуцию – били провинившегося палками или плеткой.

Райят, райат (араб. мн.ч. ра‘ийа «паства», «подданные») – в Средние века на Ближнем и Среднем Востоке – лично свободный, но находящийся в земельной или кабальной зависимости крестьянин, живший на собственной земле или издольщик, и плативший помещику налог. Налогоплательщик в противоположность привилегированным группам – улама, войску или чиновникам. С XVIII в. в

Османской империи райатами стали именовать только подданных-немусульман – независимо от их социального положения.

Рамазан, рамадан (араб.; тюрк. – перс. рамазан) – девятый месяц мусульманского лунного календаря, месяц поста (ас-саум).

Рамазан-байрам, рамазон-хайит (тюрк. – араб.; араб. ‘ид ал-фитр) – праздник разговенья в честь завершения поста в месяц рамадан. Начинается 1-го числа месяца шавваля и длится 3–4 дня. В первый день совершается специальная коллективная молитва. Совершают праздничную трапезу, беднякам раздают милостыню, посещают друзей, дарят подарки, посещают могилы предков.

Рамазанлык (тюрко-араб.) – прославление мусульманских святых по окончании поста-рамазана (Рамазан-байрам); обычно дети ходили по домам, читали стихи и получали за это гостинцы.

Рангборчи – ремесленник, занимавшийся окраской пряжи в другие цвета, кроме синего – индиго.

Рапа (арафа, арапа; араб. «порог») – канун праздников Рамазан-байрам или Курбан-байрам.

Расм (араб.), ресм (староосм.) – см. адат.

Риваят (араб.) – передача и пересказ письменных текстов исламской традиции, прежде всего хадисов.

Рисаля, рисоля (перс. от араб. «послание») – устав ремесленной корпорации, цеха.

Руза, рузэ (перс., тюрк. ураза, араб. ас-саум) – пост в месяц рамазан, одно из пяти основных предписаний ислама. Заключается в полном воздержании в светлое время суток от приема пищи, питья, вдыхания табачного дыма, употребления наркотических средств, исполнения супружеских обязанностей и т. п., т. е. от всего, что отвлекает от благочестия. С наступлением темноты запреты снимаются, однако рекомендуется не предаваться излишествам. От поста освобождаются те, кто не может его соблюдать по каким-либо обстоятельствам – дальняя поездка, пребывание в чужой стране, война, плен, болезнь и т. п., кто не может отвечать за свои поступки (эпилептики, невменяемые), а также престарелые люди, беременные и кормящие женщины.

Рузахура (перс.) – нарушитель поста в рамазан, см. руза.

Румал, румол (перс.) – особый головной убор, бытующий в Ферганской долине. Это квадратной формы платок, сложенный по диагонали и накинутый на голову. Поверх румала повязывают дуррача (см. дурача).

С

Саваб (араб; тадж. савоб) – богоугодное дело; воздаяние, награда за добрые дела.

Саиль, сайил, сайли, сайлигули сурх (арабперс. сайр – «гуляние», сайр-и гул-и сурх – «гуляние среди роз») – один из самых популярных народных праздников весеннее гулянье в марте-апреле в честь цветения маков; народное гулянье. Гули сурх – праздник в начале июня, период цветения роз.

Сай (тюрк.) – горный ручей; ложбина, овраг; высохшее русло реки.

Сакля (от груз. сахли, дом) – каменное, глинобитное или саманное жилище.

«Ас-селям алейкюм!» (араб. ас-салам ‘алайкум – «мир вам») – обычное мусульманское приветствие. Отвечающий на него говорит: «Ва алейкум ас-салам!» – «И вам мир».

Самум (араб. «ядовитый») – сухой, знойный ветер пустынь, налетающий шквалом и образующий песчаные вихри.

Сандал, сандаль (сандалии; перс.) – приспособление для обогрева: квадратное углубление в каменном или глинобитном полу среднеазиатского дома. Это углубление на уровне пола прикрыто решеткой, над которой ставится низенький квадратный деревянный стол. В зимние месяцы в сандал засыпают угли, а вокруг стола расстилают коврики и одеяла, где сидят обитатели дома, грея ноги под столом. Обычно стол закрывают большим одеялом, под которым сосредоточивается тепло от углей. Под этим одеялом ночью спят и греются в холодные дни.

Сапаль (перс.) – глиняная поливная посуда.

Сарау – см. мауэрлат.

Сарбаз (перс. «рядовой солдат») – пехотинец регулярных войск.

В Бухарском эмирате были введены в 1837 г.: служили пожизненно, были вооружены ружьями и одеты в красную форму.

Сар-силля (перс.) – первые подарки родственников жениха невесте.

Сарты – одно из названий для оседлого населения Средней Азии, на рубеже XIX–XX веков употреблялось в российских научных работах и статистике как название отдельного народа.

Сатукчи (узб.) – торговец вразнос мелочным товаром (тканями, зеркалами, мылом, бижутерией, бакалейным товаром, мануфактурой (иголками, тесьмой, пуговицами) и пр.).

Саук – пища и питье, относимые к холодным в народной пищевой системе и медицине.

Саутма – охлаждающий, отвораживающий заговор.

Сафа (араб.) – суфийский термин, означающий духовную чистоту.

Сашкын (тюрк.) – келья-худжра в медресе, купленная учащимся в вечное пользование.

Сеид (араб. саййид – «господин») – почетный титул потомков пророка Мухаммада у мусульман.

Селям (араб.) – краткое приветствие от ас-салам алейкум – «мир вам!».

Сип (тадж. сипох – «рать») – представитель военного служилого сословия в Кокандском ханстве.

Сипара (перс.) – одна из 30 частей Корана.

Суинчи (тюрк.) – радостная весть, за которую дают вознаграждение, подарок.

Султан (от араб. власть, могущество) – титул независимого светского правителя в мусульманских странах (противоположность халифу, имаму – духовному главе). Для суннитов они, как главы общины, были одновременно и политическими правителями, и духовными руководителями.

Сумаляк (тюрк. – перс.) – кисель из солода (сока пророщенной пшеницы или проса). Ритуальное блюдо для празднования Науруза – прихода весны и наступления нового года. Также сумаляк готовили как жертвенное блюдо на коллективную трапезу при мечети в случаях повальных болезней или если кто-нибудь жертвовал в общую пользу продукты или скотину для избавления от несчастья. Приготовлялся коллективно женщинами и девушками. В это время юноши могут разглядеть понравившуюся девушку.

Сунна (араб. «образ действий», «поведение», «обыкновение») – пример жизни пророка Мухаммада как образец и руководство для всей мусульманской общины и каждого мусульманина. Состоит из рассказов (хадис) о поступках пророка и его высказываниях. Сунна почитается всеми течениями ислама как следующий после Корана источник исламского права и образа жизни (шариат).

Супа, суфа (араб.) – глинобитная лежанка, покрытая кошмами и паласами; часто расположена под навесом или в тени деревьев; во дворах домов в летнее время служит местом для еды и сна.

Супра, суфра (араб. «скатерть») – белая сыромятная козья кожа, или вообще кожаная скатерть, на которой разминается и заквашивается тесто.

Сура (араб.) – одна из 114 частей («глав») Корана, делящихся на айаты («стихи»).

Сурьма (араб.) – сине-черная краска для окрашивания ресниц и бровей. Сурьме также приписывались свойства целебной мази.

Суфи (араб.) – чистый, благочестивый; название набожного и трудолюбивого мужчины.

Суфизм (араб. тасаввуф) – мистико-аскетическое течение в исламе, широко распространенное в разных мусульманских регионах, от Северо-Западной Африки до северных окраин Китая и Индонезии, в том числе и в Центральной Азии. Наливкин ошибочно рассматривает его как «ересь» и отход от монотеистического учения ислама. В его повествовании перепутаны характеристики раннего, классического и позднего суфизма. В нем чувствуется влияние как страхов перед суфизмом (послужившим вдохновителем ряда движений сопротивления колонизаторам), европейских политиков и ученых колониального времени, так и критики раннего суфизма средневековыми исламскими богословами в передаче европейских ориенталистов. Между тем суфизм всегда был крайне многообразен и претерпел за свою долгую историю немало перемен. Еще в Средние века его учение во многом было «легитимизировано» усилиями симпатизировавших ему авторитетных богословов, таких как ал-Газали и Ибн Араби. В современной Наливкину Средней Азии суфийские общины действовали в рамках существенно реформированных в Новое время ответвлений суфийского братства (тарика) накш-бандийя-муджаддидийа.

Суфист, суфий (от араб., «суф» – шерсть) – последователь мистико-аскетического течения в исламе, сформировавшегося в самостоятельное религиозно-философское учение. Не представляет собой единого целого, поскольку существует в виде отдельных братств (тарикатов).

Сырат, Сират (араб.) – в мусульманской эсхатологии мост «тоньше волоса и острее меча», служащий для посмертного испытания веруощих. Праведники проходят через него, а грешники низвергаются с него в ад.

Сырт (тюрк.) – возвышенность, горная гряда, являющаяся водоразделом.

Сюд (перс.; араб., синоним – риба) – ростовщичество, взимание процентов, лихва, запрещенные по шариату.

Сякич – жевательная древесная смола.

Т

Таамир (араб. та‘мир) см. мараммат – средства на ремонт и поддержание вакуфных имуществ.

Таатыль (араб.) – неуебные дни недели в медресе: среда, четверг, пятница.

Табак, тавак (табац; араб.) – большая чаша, блюдо круглой или овальной формы.

Тавлият (араб. – перс.) – вознаграждение мутавалли из дохода с вакфа.

Тагара, тогора (тюрк. – перс.) – большая глиняная чашка, миска для замешивания хлеба.

Таги-джай (перс.) – плата за бессрочно арендованное место на базаре, расположенном на вакуфной земле.

Тадрис (араб.) – вознаграждение преподавателю медресе из дохода с вакфа.

Таксыр (таксыр; тюрк.) – 1) уст. – господин, сударь (обращение к человеку, занимающему высокое положение); 2) разг. – уважаемый, почтенный (обращение к уважаемому лицу).

Тал (тюрк.) – ива (Salix).

Талак (араб. – букв. «отпускание, взаимное проклятие») – шариатский развод по инициативе мужа, получающий законнуо силу после троекратного произнесения мужем формулы развода (талак) без объяснения его причины. При этом жене должен был полносью уплачен ее брачный дар (махр, см.). Бывшие супруги могут в этом случае возобновить брак только после того, как жена выйдет замуж за другого и получит от него развод. Кроме того, согласно шариату жена может получить развод по суду, если тот удовлетворит ее жалобу о том, что муж не выполняет по отношению к ней брачных и иных обязанностей. Такой развод называется фасх (араб. «отмена, расторжение») и влечет за собой те же последствия, что и развод-талак. Шариат признает еще два вида развода, при которых возобновление брака не допускается. Жена может уплатить мужу определяемую казием пеню за потерю супруги (араб. ‘ивад) и получить развод (хал‘). Убежденный в неверности жены, но не имеющий доказательств в этом, муж имеет право проклясть жену перед судом, оформив тем самым развод-ли‘ан (араб. «проклятие»).

Тамаша (араб. – перс.) – развлечения, зрелища, увеселения.

Танап, танаб (перс.) – мера длины. 1 танаб = 400 кв. сажен = 1820,9 кв. м в Ташкенте, 4095 кв. м в Хиве, 2720 кв. м в Бухаре.

Танабана, танап, танаб (перс.) – денежный налог с пригородных садов, виноградников, участков хлопка, клевера. Некоторые источники подчеркивают, что танап брался с продуктов, которые разводились на полях, обнесенных стеной, то есть с хаят, сравнительно небольших участков с ценными культурами, обносимых глинобитной стеной.

Танур, тандур, тандыр (иран. из семит.) – традиционный очаг. Обычно представлял собой яму в полу комнаты или айвана, которая имела форму усеченного конуса, широкого внизу и более узкого вверху. В нем пекли хлеб, готовили еду, обогревались его теплом.

Танурчи (тюрк. – перс.) – мастер по изготовлению танура (тон-дура).

Таранчи (чагатайск.) – земледелец. Название уйгур в Средней Азии по роду занятий. Главным образом это поливное земледелие.

Тартук, тарту (тюрк.), бакшиш (перс.) – подарок, подношение. В случае подношения правителю число даров должно было по этикету соответствовать кратному, взятому в основу данного тартука и являющегося определенным числом для счета животных или предметов, входящих в каждую часть преподносимого комплекса подарков. Это были священные, считавшиеся в монгольско-тюркской традиции приносящими счастье, нечетные числа: 3, 5, 7, 9, 11, 13, 15. Особое значение придавалось чаще всего числу «девять».

Тасаввуф – см. суфизм.

Тахсыль (араб. «образование») – дни недели, предназначенные для учебных занятий: суббота, воскресенье, понедельник, вторник.

Ташкари, ташки (тюрк.) – внешняя, передняя часть жилого дома, мужская половина, где принимали гостей.

Тенге (тюрк. из перс. данг – «доля») – мелкая разменная монета достоинством в 1, ½, ¼ тенге (15 коп. по курсу 1866 г.).

Тинк-шарик (араб. – тюрк.) – см. нимкер.

Тилля (араб. – перс.) – золотая монета: в Бухаре достоинством около 3 руб. 80 коп. (на 1913 г.), в Коканде весила около 4 г и также стоила 3 р. 80 к.

Туби (араб.) – райское дерево, из которого, по преданию, ангел Джабраил сделал первый плуг.

Туй, той (тюрк.) – торжество, пиршество; празднество по случаю обрезания, свадьбы.

Туй-баши (тюрк) – распорядитель на торжестве, главное лицо на тое.

Тумак, тумок (тюрк.) – 1) шапка, малахай; 2) колпачок, надеваемый на голову охотничьей птице.

Тумар (араб-перс.; узб. тумар) – амулет в форме треугольника. Он может быть деревянный с айатами из Корана. В кожаный амулет зашивают написанные на бумаге изречения из Корана.

Тура (тюрк.) – 1) господин, человек высокого происхождения, обычно из рода Чингисхана; 2) сановник, чиновник. 3) прибавляется к именам собственным мужским при почтительном или ласковом обращении.

Турдук, тундук (тюрк.) – квадратное отверстие в крыше над очагом, через которое проникал свет, выходил дым. Отверстие оформляли из небольших брусков или дощечек в виде сруба в стационарном жилище. В переносных юртах – это верхний деревянный круг остова юрты, служащий дымоходом; его закрывали войлоком.

Тут (араб. – перс.) – шелковица, дерево, листьями которого кормят шелковичных червей, после чего ветви используют как топливо.

Тут-талкан (тюрк. – перс.) – толокно из высушенных ягод тута.

Тышхалы (тюрк.) – черная краска, которой покрывались зубы.

Тюшак (тюрк.), тюфяк (иран.) – узкое ватное одеяльце, матрасик для сидения на полу.

У

Узр (араб. «извинение») – объяснение, отговорка от неучастия в чем-либо, принимаемая общественным мнением.

Улар – горная индейка (Tetraogallus), род куриных птиц семейства фазановых.

Улау (тюрк.) – фальшивые косы.

Улемы (араб. ‘улама’ мн. ч. от ‘алим – «ученый») – собирательное название знатоков книжной исламской религиозно-правовой традиции, включающее в себя преподавателей медресе, шариатских судей и правоведов.

Уляк, улок, улак (бузак-баши; тюрк.) – конно-спортивное состязание, на котором участники вырывают друг у друга козлиную тушу.

Ун-аш (тюрк. – перс.) – лапша на воде с добавлением катыка.

Ура (тюрк.) – яма для хранения хлеба зимой.

Уракчи, урокчи (тюрк.) – жнецы.

Урда, урд (тюрк.) – ставка, резиденция или место пребывания правителя государства; ханский дворец; помещение управлявшего вилайетом (бека или хакима)

Уртак (тюрк. «товарищ») – обращение к приятельнице, подруге.

Урус – русский.

Усма (араб.) – краска для окрашивания бровей, изготовлявшаяся из растения семейства крестоцветных.

Уста (тюрк.; тадж стостакар, от араб. устаз, перс. устад – «учитель, наставник») – мастер-ремесленник, владелец мастерской; синоним: халифа.

Устакар – см. уста.

Учак (тюрк.) – камин, очаг для приготовления пищи.

Учи (тюрк.) – поминки на третий день.

Ушр (араб. ушр) – 1) десятина, налог в размере 1/10 дохода или урожая. Обычно уплачивался мусульманами с земель, которые по праву завоевания, дарения халифом (имамом) или окультуривания не подлежат обложению хараджем (огородные культурыушром обычно не облагаются). Теоретически ушр представляет собой вид закята с продуктов земледелия, и поэтому, по мнению некоторых правоведов, владелец хараджной земли должен платить ушр сверх хараджа. На практике крупные землевладельцы, платившие ушр, получали с арендаторов харадж и платили из него ушр, оставляя себе разницу. 2) разные торговые сборы с мусульман сверх выплаты ими закята.

Ф

Факр (араб.) – бедность, добровольное отречение от обладания имуществом; факир (араб. «нищий, бедный») – синоним дервиша, суфия.

Фаранг (перс.) – 1) европеец, 2) француз (от слова «франк»); синоним понятий: 3) Европа; 4) фабричный шелк.

Фарз (араб. фард, мн.ч. фуруд; «обязательное») – поступки и нормы поведения, обязательные к исполнению, согласно шариату. Выделяют общеобязательные для мусульман заповеди (араб. фард ал-‘айн), такие, например, как ежедневная пятикратная молитва и связанные с ней действия, а также общественные обязанности (араб. фард ал-кифайа), предписанные не для всех, а для тех, кто может и по роду занятий обязан их выполнять, например, обязанности муэдзина или имама мечети.

Фераиз, ильм-и-фераиз (араб. – перс. от араб. фара’ид) – наследственное право по шариату.

Фетва, фатва, патва (араб. «разъяснение») – богословско-правовое заключение, сделанное муфтием для разъяснения и практического применения какого-либо предписания шариата или истолкования какого-либо казуса с позиций шариата.

Фирман (перс. – «приказ, указ») – указ правителя в Османской империи и в ряде других мусульманских стран.

Х

Хадж (араб.) – паломничество в месяц зу-л-хиджжа в Мекку, одна из пяти важнейших религиозных обязанностей мусульманина.

Хаджи (араб., ходжи) – почетный титул совершившего паломничество в Мекку.

Хаджв (араб., также хиджа) – поэзия осмеяния и поношения как жанр средневековой мусульманской литературы, возникший в противоположность панегирику (араб. мадх).

Хадис (араб. «рассказ») – предание о высказываниях и действиях пророка Мухаммада, записанное со слов очевидцев или их передатчиков. Представляет собой образец для подражания. Совокупность хадисов составляет сунну и считается вторым после Корана важнейшим источником исламского права.

Хазина-хана (арабо-перс.) – кладовая.

Хазрэт, хазрат (от араб. хадрат, господин; дословно – «его присутствие») – уважительный титул, прибавляемый к именам пророка, святых, шейхов суфийских братств, ученых, правителей и т. д.

Хаит – см. рамазан

Хаким (араб., «правитель») – наместник, управляющий вилайетом (см.).

Хак-улла (от араб. хакк Аллах, – «божья доля») – часть урожая, которую земледельцы должны были отдавать мусульманским улемам.

Халиф (араб. заместитель) – правитель государства как духовный глава мусульманского сообщества в Арабском халифате, затем в Османской империи.

Халифа (араб., синоним – «халиф», см.) – 1) глава суфийского братства или его ветви как преемник шейха, передавшего ему право заниматься наставнической деятельностью; 2) руководитель ремесленного цеха, мастер.

Халь (араб.) – 1) родинка, родимое пятно. 2) мушка: кусочек черного пластыря или тафты, который наклеивали на лицо в виде родинки. 3) очко на домино, костях и т. п.

Халь-дар (араб. – перс. букв. «с родинкой») – в значении «красавица».

Халяль (араб.) – поступки и действия, разрешенные с точки зрения шариата.

Ханака (араб. – перс.) – обитель с кельями дервишей, место совместного проживания и отправления религиозных предписаний суфиев. В Средней Азии, преимущественно в Бухаре, это понятие употреблялось в значении квартальной мечети, служившей местом проведения суфийских радений. Часто ханака означала просто купольную мечеть.

Ханафия (араб.) – ханафиты, последователи ханафитского религиозно-правового толка (мазхаб) в суннитском исламе, названного по имени его основателя Абу Ханифы (ум. 767), известного также в мусульманской традиции как «величайший имам» (араб. ал-имам ал-азам). По этой причине ханафитов также называли азамитами (азами). Большинство мусульман Российской империи, включая Туркестан, принадлежат по традиции к этому мазхабу.

Харадж, херадж (араб.) – поземельный налог мусульманскому государству по шариату. Первоначально в Арабском халифате им облагались только иноверцы в отличие от мусульман, уплачивавших закят и поземельный налог-ушр. Впоследствии харадж закреплялся за землями и был распространен и на их владельцев из числа мусульман. В Позднее Средневековье и Новое время в разных мусульманских регионах носил разные названия. Мог быть индивидуальным и коллективным (взимался целиком с селения), уплачивался как натурой, так и деньгами (либо в смешанной форме); его размеры колебались от 1/3 до 2/5 урожая.

Харам (араб. – недозволенный) – поступки и действия, запрещенные шариатом.

Хашар, ашар (перс. из араб., вошло в разные тюрк. и тадж. яз.) – обычай коллективных работ: сооружение зданий, оросительных каналов и выполнение иных крупных работ силами жителей квартала; взаимопомощь путем предоставления рабочих рук и рабочего скота для добровольного безвозмездного труда члену общины.

Хаят (араб.) – участок с посевами пшеницы, люцерны, дыни, тыквы, кукурузы, огороженный от скота глинобитной стеной, по периметру засаженный тополями, тутом, урюком. Землю в хаятах унавоживали.

Херадж – см. харадж.

Хиля, хила (араб.) – хитрость, в значении «юридическая уловка в обход требований шариата».

Хирман (перс.) – ток для молотьбы хлеба. Прежде обычно круглые, расчищенные и обильно политые водой площадки.

Ходжа (перс. «господин», «хозяин») – в Средней Азии – почетное прозвище людей, претендующих на происхождение от четырех «праведных» халифов – Абу Бакра, ‘Умара (главным образом), ‘Усмана и ‘Али (за исключением потомков последнего от браков с дочерью Мухаммада Фатимой), почитаемых мусульманами как святые. У казахов – кожа, которых не включают в генеалогию казахских племен – шежере.

Худа, куда – 1) сват, 2) родственники жены.

Худай, худаи, худои (перс. от «божественный») – жертвенное угощение, трапеза.

Худжра (араб.) – жилая комната, келья в медресе или суфийской ханаке (см.).

Хурджум, хурджун, хурджин, курджун (иран.) – переметная сума: две связанные сумки, перекидываемые через конское седло или плечо.

Хурмача (узб.) – глиняная чашка с ушками для хранения молока; за ушки их подвешивают к потолку или вбитым в стену колышкам

Хушамат (перс. хошамад) – приветствие, комплимент, любезность.

Ц

Цуштан – растение, из которого изготавливается поташ.

Ч

Чагрык, чирык (тюрк.) – деревянный аппарат для очистки хлопка от семян. Состоит из двух валиков со спиральными нарезками, вращающихся навстречу друг другу.

Чайдуш, чойдощ (тадж. чойджуш) – медный кувшин для кипячения воды и заваривания чая, чайник.

Чайрик (перс. чахайрак – «четверть») – мера веса, равная 2 пудам 25 фунтам.

Чайрикер, чайрикар (перс.) – в дореволюционном Туркестане батрак-испольщик, издольщик, арендовавший чужую землю за часть урожая. Ему предоставляли не только землю, но также семена, рабочий скот и земледельческие орудия.

Чай-хана, чойхона (перс.) – общественное место, в котором пили чай и общались, кейфовали. В чайхане также продавался кипяток. В конце XIX – начале XX в. чайхана также носила название самоворхона. В Средней Азии распространились с середины XIX в. В конце XIX в. работу чайханщиков попытались оформить в особую профессию с уставом (риса-ля), социальной иерархией и процедурой обучения, специальными ритуалами посвящения учеников в мастера с поминовением святых и т. д. Чайхана становилась центром общественной жизни квартала-махалля. В отличие от Ташкента или Ферганы, в Бухаре коренные бухарцы считали для себя не совсем приличным посещать чайхану. В современной Средней Азии в каждой общине есть свой чайханщик, который обслуживает гостей на больших праздниках и содержит чайхану; как правило, жители селения выбирают его из числа членов общины.

Чайшаб (перс.) – простыня.

Чак-чак (тюрк.) – 1) общение с пением, прибаутками, плясками батчи в ожидании плова на джуре. 2) кушанье в виде небольших продолговатых кусочков теста, изжаренных в масле и залитых медом.

Чакса – мера веса, составляла 1/16 чорйака и весил в Ферганской долине примерно от 4,5 до 5,5 кг; 1 чакса = 13 фунтов.

Чала-мулла (тюрк.) – полуграмотный, не совсем мулла.

Чар-зану (перс.) – поза, при которой сидят по-турецки, поджав ноги под себя.

Чар китаб («Четверокнижие») – сборник из четырех сочинений XIII–XIV вв. в прозе и стихах на фарси, составленных Шараф ад-дином Бухари, Джалал ад-дином Киши и знаменитым поэтом Фарид ад-дином Аттаром. Включал в себя:

1) Мукаддимат ас-салат («Введение к молитве»); 2) Бедан; 3) Мухиммат ал-муслимин и 4) Панд-нама. В Чар китаб содержится изложение основ религиозных обрядов (правил совершения молитвы, омовения, поста и т. п.), изучаемых в начальной школе по дисциплине усул ад-дин (основы веры).

Чарх, чарк (перс.) – ручная прялка, станок для прядения.

Чачван – см. чимбет.

Чач-папук (тюрк.) – накосники в виде кистей из крученого черного шелка с накладками на головках из серебра, украшенные бусами.

Чека – мелкая денежная единица.

Чечак (узб.) – оспа.

Чигит, чегит (тюрк.) – 1) семена хлопчатника, коробочка хлопка.

2) аппликация из ткани.

Чилим (тюрк.) – курительный прибор с резервуаром для воды, через которую проходит дым, разновидность кальяна.

Чимбет (вар. чачван, сокращенное от искаженного перс. чашм-банд, чешм бенд, «повязка для глаз») – густая сетка из конского черного волоса, закрывающая лицо и грудь. Дополнял паранджу. Надевался непосредственно перед выходом за ворота дома, в отличие от паранджи, которую надевали сразу при выходе из дома. Его длина была различной: до талии (в Самарканде), до бедер (в Ташкенте), до колен (в Фергане). Чимбеты и чачваны выделывали цыгане-люли (цыганки лиц не закрывали).

Чимчиляп – манера есть понемногу, маленькими щипочками, по-воробьиному.

Чимын – маленькие горные мухи.

Чин, чина, чини (перс.) – глиняная глазированная посуда; фарфор, фарфоровый.

Чираг, чирок (перс.) – масляный светильник; глиняный или металлический светильник, лампа.

Чираг-пая, чирокпая (перс.) – подставка под масляный светильник или лампу в виде треножника.

Чирайлик – красивый.

Чирык – см. чагрык.

Чичвара или чичпара, чучвара (иран.) – блюдо типа пельменей.

Чокунды (тюрк.) – выкрест.

Ш

Шавла – жидкий плов на сале из риса, моркови, лука и мелких кусков баранины.

Шайтан (араб.) – дьявол-искуситель, относящийся к джиннам. Враждебен Аллаху и людям. Может вызывать вызывает тяжелую болезнь, в борьбе с которой необходим сильный шаман-баксы. Шайтан является причиной плохих поступков, пьянства, разбоя, сквернословия.

Шакирд, шогирд (перс.) – ученики мастера-ремесленника (уста, см.).

Шапи, шафи (араб.) – оговоренное в шариате преимущественное право соседей при купле-продаже дома, участка земли, сада и др.

Шарбат, шербет (от араб. шарба – «напиток») – традиционный напиток в странах Востока, приготавливаемый из плодов и ягод с добавлением специй.

Шариат (араб. аш-шари‘а) – комплекс религиозно-правовых норм, принципов и правил поведения, соблюдение которых воплощает рекомендуемый мусульманам исламский образ жизни. Считается «божественным правом», доводимым до верующих через Коран, сунну (см.), и разъясняющие их сочинения мусульманских религиозных авторитетов. Воплощается в трудах по исламскому праву (ал-фикх) и деятельности шариатского правосудия. Нередко употребляется как синоним фикха-юриспруденции.

Шарт-и-вокиф (араб. – перс.) – условия вакуфного договора.

Шахвильдор, тахвильдор (араб. – перс.) – правитель, наместник Бога на земле.

Шахи (перс.) – полевой арык.

Шахид (араб.) – мученик за веру, павший в джихаде – войне против неверных. Своей смертью он очищает себя от всех допущенных им в земной жизни грехов и попадает в рай близ трона Аллаха. Могилы шахидов нередко становятся предметом культа святых (аулья, см.).

Шейх (араб. старец, старейшина, патриарх – почетный титул религиозных авторитетов, включая: 1) хранителей мазаров (см.) и 2) глав суфийских общин и братств.

Шерикана (араб. – перс.), ширинкаме (разг.) – денежное вознаграждение, выручка маклера за посредничество при совершении сделки купли-продажи; чаще всего скота.

Шикар-кир – заскорузлое, грязное белье.

Шинна, ширна (перс. шира) – патока из ягод тутовых деревьев.

Шипанг, шипан – двускатная крыша; летнее помещение в виде открытой с трех или со всех сторон террасы, обычно устраиваемое на крыше одноэтажного здания; летнее помещение среди поля.

Шир-гурундж, ширгуруч (тюрк. – перс.) – молочная рисовая каша.

Шир-каду, ширхурда (перс.) – похлебка на молоке с рисом и тыквой.

Ширна – см. шинна.

Шир-чай (перс.), ширчой (тадж.), окчой (узб.) – чай с молоком, маслом, солью и перцем, готовящийся в котле; калмыцкий чай.

Шишак, шишек (перс.) – единица веса в Фергане XIX в., равная ¼ чарйака. Ее абсолютный размер зависел от размера чарйака: 18,43 кг от 4,5-пудового чарйака; 20,475 кг от 5-пудового чарйака; 21,82 кг от касанского чарйака в 5 пудов 13 1/3 фунта.

Шуак (тюрк. «солнечный луч»; Elymus giganteus) – злаковое песчаное растение.

Шурба (араб. – арам.) – суп из баранины или говядины с перцем, луком, морковью, репой или тыквой, иногда разбавленный катыком.

Шэрт-нама (араб. – перс.) – документ, в котором указывается, когда и кем построено медресе, сколько и где ему завещано земли, как делить его ежегодные доходы.

Ю

Югучи (тюрк.; юввичи (Ташкент), тюрк. – перс. покчи (Коканд), араб. гассол (Фергана), перс. мурдашуй (Кашкадарья), перс. пошша (Сурхандарья)) – профессиональные омывальщики трупов. В социальной иерархии занимали низкое положение, обыкновенно жили отдельными кварталами, практически составляя касту; с ними редко вступали в брачные связи.

Я

Якта, яктак (перс.) – мужская рубаха типа халата; легкий халат, нередко без подкладки; вид белой фабричной ткани.

Ялмагыз-кампыр, ялмогиз (тюрк.) – баба-яга; мифическое существо, чудовище, пожирающее все, что попадается ему на глаза.

Янгилик (тюрк.) – подношение свежих продуктов (дынь, кукурузы, пшеницы) попечителям и бенефициариям вакуфных угодий от их возделывающих арендаторов.

Ярлык – см. иноят-нама.

Ясмык (тюрк.) – чечевица красная.

Яхши (тюрк.) – хороший, богатый.

Указатель имен

А

Абдулмалик-хан (Катта-тюря) (1848–1909) – старший сын бухарского эмира Музаффара; возглавлял антироссийскую оппозицию, опираясь на беков Шахрисябзского оазиса. Выступил против отца, но в 1863 г. потерпел поражение при г. Карши от генерала Абрамова, после чего бежал в Британскую Индию, а Шахрисябзский оазис был возвращен бухарскому эмиру Музаффару.

Абрамов Александр Константинович (1836–1886) – с 1862 г. находился на военной службе в Средней Азии; участвовал во взятии Пишпека, Аулие-Ата, Чимкента, в мае 1865 г. был командиром первой штурмовой колонны при взятии Ташкента; участвовал в сражениях с бухарскими войсками; генерал-майор, начальник Зеравшанского округа (1868–1877), военный губернатор Ферганской области (1877–1883).

Абрампольский (годы жизни неизвестны) – командир казачьей артиллерийской батареи, в которой до лета 1875 г. служил В. П. Наливкин.

Абу Бакр ас-Сиддик (ум. 634 г.) – первый из четырех «праведных» халифов, сподвижник пророка Мухаммада.

Аверьянов Платон (годы жизни неизвестны) – в 1886 г. начальник Наманганского уезда Ферганской области.

Александр II Николаевич (17 апреля 1818 – 1 марта 1881) – император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский из династии Романовых.

Али – Али ибн Абу Талиб (ум. 21 января 661 г.) четвертый «праведный» халиф и первый шиитский имам. Двоюродный брат и зять пророка Мухаммада. С именем Али связано зарождение в исламе шиитского движения.

Алимкул (около 1833–1865) – киргиз-кыпчак, полководец и регент при малолетнем кокандском хане Султан-Саиде. В 18641885 гг. командовал кокандской армией в войне с Россией, погиб при защите Ташкента.

Алим-хан (ум. 1810) – кокандский правитель (1798–1810). Первым из династии Минг принял титул «хан», провел финансовую и военную реформу, расширил границы государства (присоединил Ташкент, Чимкент, Сайрам, Туркестан). Авторы кокандских хроник время его правления характеризуют как спокойное, «время расцвета шариата». Погиб в междоусобной борьбе с братом Умар-беком.

Алия Халиф – см. Али.

Андреев Михаил Степанович (1873–1948) – востоковед, этнограф и языковед. Родился в Ташкенте, учился в Ташкентской гимназии, в Туркестанской учительской семинарии. Посещал медресе Ишан Кулидодхо Изучал арабский, персидской и тюркский языки. В 1894–1896 гг. работал в Ташкентской учительской семинарии и Ташкентском реальном училище. Автор учебного пособия по узбекскому языку. В последующие 20 лет он совершил несколько крупных экспедиций и зарубежных поездок. В 1914 г. Андреев вернулся в Туркестан и получил назначение инспектором народных училищ Ход-жентского и Джизакского уездов Самаркандской области. С установлением советской власти стал комиссаром народного образования Ходжентского уезда. В ноябре 1918 г. он возглавил Туркестанский восточный институт. Вел занятия по персидскому языку и таджикским наречиям, читал курсы по этнографии и др. Профессор восточного факультета Среднеазиатского государственного университет (САГУ). В 1929 г. избран чл. – корр. АН СССР. Действительный член (академик) Академии наук Узбекской ССР. В 1944–1947 гг. руководил отделом этнографии Института истории и археологии Академии наук УзССР, а в 1947 г. переехал в Душанбе, где вел работу по подготовке к открытию Музея археологии и этнографии. Скончался в 1948 г. в Душанбе.

Аникин Павел Алексеевич (1873–1938) – член II Государственной думы. Принадлежал к меньшевистской части социал-демократической фракции. Один из 16 депутатов, выдачи которых требовало правительство накануне роспуска II Думы. Приговорен по делу втородумцев к 5 годам каторжных работ. В 1918 г. вышел из социал-демократической партии.

Арендаренко Георгий Алексеевич (1863–1908) – с начала 1860-х гг. на военной службе в Средней Азии; генерал-майор. Начальник Самаркандского уезда (1877–1889), начальник Мервского уезда (1890–1899), военный губернатор Ферганской области (1901–1904). В 1904 г. уволен со службы «по домашним обстоятельствам». Автор книги «Досуги в Туркестане», прекрасного источника по истории и этнографии края. В 1900 г. на международной выставке в Париже экспонировалась его уникальная коллекция среднеазиатских ковровых изделий. Активный член Ташкентского отделения Императорского Общества востоковедения (1900).

Архангельский (годы жизни неизвестны) – советник военного губернатора Ферганской области Г.А. Арендаренко.

Афтобачи (Абдурахман-автобачи) (год смерти неизвестен) – кыпчак, кокандский сановник, в 1875 г. участвовал в заговоре против правителя Худояр-хана и поддержал восшествие на престол его сына Насреддина. В 1875–1876 гг. вел активные действия против вторгшихся в Кокандское ханство российских войск, был взят в плен и отправлен в ссылку.

Аштарханиды – бухарская ханская династия, правившая с 1599 по 1753 г.

Б

Бабур (Захир ад-дин Мухаммад Бабур) (1483–1530) – потомок Тимура, после неудачной борьбы с другими Тимуридами и с Шибанидами за власть бежал в Кабул, где основал новую династию Великих Моголов, совершил ряд успешных походов в Индию, поэт и писатель, оставил воспоминания «Бабур-наме».

Батырев Гавриил Сергеевич (1842 – год смерти неизвестен) – в 1876 г. начальник Кокандского уезда, с 1895 г. вышел в отставку в чине генерал-майора.

Бидыль – Бедиль Мирза Абдулкадыр (1644-1720) – персоязычный поэт Индии. Бедиль – псевдоним, буквально «лишенный сердца», в суфийской символике – смертельно влюбленный во Всевышнего. Родился в бенгальском городе Азимабад. Учился в медресе, но разочаровался в «болтовне» и покинул его, увлекался суфизмом. Со временем разочаровался и в суфизме, вернее его пассивности, оторванности от реального мира: «Да будут прокляты благочестие и суфизм: ведь в конце концов они возвысили вялость и трусость до небес». Критиковал идею предопределения в исламе. Изучал индуизм, в котором отвергал идею о переселении душ. Зарабатывал в Дели каллиграфией. Бедиль создал так называемый «индийский стиль» в таджикско-персидской поэзии. Популярный поэт-мистик: его поэзия активно обсуждалась на собраниях (муша’ира) интеллектуалов при дворах правителей, в домах сановников и в публичных местах (на рынках, торговых развалах и даже в мечетях). Поэтическое наследие Бедиля -120 тысяч стихотворных строк, главная из которых поэма «Познание» («Ирфон»). Постепенно забытый на родине, где язык урду вытеснил персидский, Бедиль стал очень популярен в Средней Азии, где появились профессиональные чтецы и толкователи его стихов – «Бедиль-ханы». Последователями и учениками Бедиля называли себя многие поэты Средней Азии XIX–XX вв.: Муими, Ахмед Дониш, Фуркат и др.

Боголюбов Алексей Андреевич (ум. 1881) – участник похода против Коканда и Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., исправляющий должность начальника штаба Ферганской области (1876–1877), автор работы «Очерки войны в Средней Азии 1876 г.»

Бородин Сергей Петрович (1902–1974) – писатель, автор популярных исторических романов (псевдоним – Амир Саргиджан). В 1923 г. участвовал в этнографической экспедиции в Бухару, в 1925–1926 гг. – в Самарканд. В 1930-е гг. жил на Дальнем Востоке, в Казахстане, Таджикистане, Армении. Первым историческим романом стал «Дмитрий Донской». Второй исторический роман – трилогия «Звезды над Самаркандом» – в центре которой образ Тамерлана. В 1951 г. переселился в Ташкент. Похоронен в Ташкенте на Чигатайском кладбище. В Ташкенте существует Дом-музей Бородина. Народный писатель Узбекской ССР (1973). Лауреат Сталинской премии второй степени (1942).

Брянов Александр Ильич (1848–1901) – с 1873 г. на военной службе в Туркестане, участвовал в походе против Коканда, был на разных должностях в Ферганской области, с 1885 г. – начальник Андижанского уезда, с 1896 г. – начальник Маргеланского уезда, в 1898 г. после Андижанского восстания уволен с должности, с 1900 г. – комиссар поземельно-податной комиссии Ферганской области. Автор книги «На память о Фергане».

В

Васильев Федор Николаевич (1858 – год смерти неизвестен) – генерал от инфантерии. С 14.02.1896 по 05.03.1901 г. помощник военного губернатора Ферганской области Г.А. Арендаренко. 1902–1906 гг. – начальник Азиатского отдела Главного Штаба, затем начальник штаба Одесского военного округа, в 1914-1111 гг. командующий 6-м Сибирским корпусом.

Вревский Александр Борисович (1834-1910) – барон, генерал-лейтенант, начальник штаба Одесского военного округа (1884-1188), Туркестанский генерал-губернатор (18891898).

Вышевский (годы жизни неизвестны) – капитан, в 1876 г. – землемер поземельно-податной комиссии в Ферганской области.

Вяткин Василий Лаврентьевич (1869–1932) – археолог и историк-востоковед. Окончил учительскую семинарию в Ташкенте. Стал широко известен тем, что обнаружил останки обсерватории Улугбека и древнего городища Афрасиаб вблизи Самарканда. В 1896 г. им был основан в Самарканде археологический музей, директором которого он был долгое время. Известен также как собиратель и комментатор восточных средневековых рукописей. Похоронен недалеко от развалин знаменитой обсерватории Улугбека.

Г

Гафаров Саттар-хан Абду см. Саттар-хан Абду Гафаров.

Гирс Николай Карлович (1820–1895) – выпускник Царскосельского лицея, в 1838 г. начал службу в Азиатском департаменте МИД, в 1875 г. занял должность управляющего этим департаментом, министр иностранных дел (1882–1895), с 1882 г. – член Государственного совета.

Головачев Николай Никитич (1823–1887) – участник Кавказской войны, начальник Ичкерийского округа (18601867), военный губернатор Сырдарьинской области (1867–1887), участник боевых действий против Бухары, Хивы и Коканда, также против туркменских племен. Злоупотребления Головачева на должности военного губернатора привели к гроьикому делу по расследованию и наказанию. Предводитель дворянства Сосницого уезда Черниговской губернии с 1884 г.

Горчаков Александр Михайлович (1798–1883) – выпускник Царскосельского лицея, министр иностранных дел (1856–1882).

Григорьев Василий Васильевич (1816–1881) – востоковед и географ. В 1851–1862 гг. управлял Областью оренбургских киргизов. Профессор Санкт-Петербургского университета (1863–1878), управляющий Восточным отделением Императорского Русского археологического общества (с 1867 г.), 1875–1880 гг. – начальник Главного управления по делам печати МВД (1875–1880), член-корр. Академии наук (с 1853 г.). В.В. Григорьев выступал за необходимость перехода Средней Азии под владычество России.

Гурко Иосиф Владимирович (1828–1901) – российский полководец, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

Д

Делянов Иван Давыдович (1818-97/98) – граф (с 1888), российский государственный деятель. Почетный член Петербургской АН (1859). С 1882 – министр народного просвещения. Делянов способствовал усилению влияния церкви на начальную школу, проводил политику русификации учебных заведений на окраинах Российской империи. Содействовал развитию специального, технического образования.

Дмитриевский (годы жизни неизвестны) – советник военного губернатора Ферганской области Г.А. Арендаренко.

Дубровин Николай Федорович (годы жизни неизвестны) – в 1875 г. семиреченский есаул, командир оренбургской сотни, затем генерал-майор.

Дукчи-ишан – см. Мадали.

Духовской Сергей Михайлович (1838–1901) – участник боевых действий в Закавказье, военный губернатор Эрзерумской области (1878), начальник штаба Московского военного округа (1879–1883), приамурский генерал губернатор (1883–1898), генерал-губернатор Туркестана (1898–1901). Среди огромного числа наград имеется бухарский орден Солнца (1899). С 10.04.1899 – почетный гражданин Ташкента. С 1870 г. – член Российского географического общества.

Е

Епанешников И.Н. (1853/54 – год смерти неизвестен) – участник военных походов в Средней Азии в 1870-е гг., вышел в отставку в 1915 в чине генерал-лейтенанта.

Ермолов Н.А. (1836–1890) участник Хивинского похода 1873 г.; сын знаменитого генерала Алексея Петровича Ермолова; сослуживец В.П. Наливикна.

Ж

Жаринов Алексей Емельянович (1820–1882) – участник Крымской войны, с 1867 г. – на военной службе в Туркестане, заведующий артиллерией Туркестанского военного округа, принимал участие в походах против Бухары, Хивы и Коканда.

З

Залеман Карл Германович (Генрихович) (18501816) – русский востоковед, филолог-иранист. Окончил факультет восточных языков в Санкт-Петербургском университете, где слушал лекции по двум разрядам: арабско-турецко-персидскому и санскрито-персидскому. За диссертацию «Четверостишие Хакани» (СПб., 1875) получил в 1875 г. степень магистра персидской словесности. С 1876 г. Залеман стал читать лекции студентам восточного факультета по зендской и пехлевийской словесности, уже получив к этому времени звание приват-доцента. В 1886 году выбран адъюилктом Академии наук по отделу восточной филологии, в 1890 г. – экстраординарным академиком. Был директором Азиатского музея и библиотекарем второго отделения библиотеки Академии наук.

Зиннэт (Зиннат) – поэтесса в Коканде.

И

Иванов Николай Александрович (1842–1904) на военной службе в Средней Азии с начала 1860-х гг., участник штурма Ташкента, походов против Бухары и Хивы, начальник Амударьинского отдела (1873–1877), начальник Зеравшанского округа (1877–1883), генерал-губернатор Туркестана (1901–1904)

Игнатьев Владимир Иванович (1853–1902) – дипломатический чиновник Азиатского департамента МИД, с 1895 г. возглавлял Императорское Политическое агентство в Бухаре. Написал книгу «Торговые отношения России с Бухарою» (1898).

Ишанкул (годы жизни неизвестны) – житель Ферганской области, подавший жалобу на чиновника местной администрации.

Ишан-хан-ходжа (годы жизни неизвестны) – мутавалли Ташкентского медресе Махмуд Дастурханчи в середине 1880-х гг., назначенный еще ханским правительством.

Ишан-ходжа – мутавалли Ташкентского медресе Махмуд Дас-турханчи в конце 1880-х гг., заменивший Султан-ходжа. Не считался законным официальным заместителем мутавалли, так как не был назначен ни ханской, ни российской властью.

К

Казем-Бек Александр Касимович (Мирза Казым-бек) (1802–1870) – ученый-востоковед. Вместе с отцом, который был шейх-уль-исламом в Дербенте, в 1821 г. был выслан в Астрахань, где изучал английский язык у шотландских миссионеров и под влиянием последних принял христианство. В 1826 г. назначен лектором восточной словесности Казанского университета. В 1837 г. М. Казем-Бек в звании профессора уже занимал должность заведующего кафедрой турецко-татарского языка, а к 1845 г. стал деканом первого отделения философского факультета Казанского университета. В 1849 г. был переведен в Петербургский университет, в котором явился инициатором создания факультета восточных языков, первым деканом которого он стал в 1853 г. и оставался до своей кончины. Член-корр. Академии науч с 1835 г.

Каль Евгений Федорович (1863–1891) – востоковед, ученик академика В.Р. Розена. Служил в Туркестанском крае чиновником особых поручений при генерал-губернаторе. Заведовал этнографическим и археологическим отделом Ташкентского музея. Летом 1887 г. состоялась его служебная поездка на Ягноб – один из притоков реки Зарафшан, где он собрал ценные сведения о фонетике языка ягнобцев. В 1888 г. передал в дар нумизматической коллекции Императорского Русского археологического общества 370 монет, приобретенных в Туркестане. В 1889–1890 гг. обследовал 24 кургана в Майдантальской волости Ташкентского уезда, изучил памятники в окрестностях Аулие-Аты и Термеза.

Каретников (годы жизни неизвестны) – в 1903 г. андижанский участковый пристав.

Карим (Абу Абдаллах Мухаммад ибн Карам) (уд. 869) – основатель теологического направления каррамитов (ал-кар-рамийа) в исламе, которое получило распространение в Багдадском халифате в XI–XIII вв.

Ката (Катта) – Ходжа-ишан (годы жизни неизвестны) – суфийский наставник в Намангане.

Кауфман Константин Петрович, фон (1818–1882) – участник Кавказской и Крымской войн, директор Канцелярии Военного министерства (1861–1865), виленский, ковенский и гродненский генерал-губернатор (1865–1866), первый генерал-губернатор Туркестанского края (1867–1888). Считается «устроителем» Туркестана, провел целый ряд экономических и административных реформ, расширил территорию генерал-губернаторства в войнах с Бухарой, Хивой и Кокандом, подчинил и придал статус протекторатов Бухаре и Хиве. Способствовал развитию просвещения и научи. При его поддержке в Ташкенте начало действовать Среднеазиатское ученое общество (1869-18878 и Туркестанский отдел Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии (18801884). Ему принадлежит заслуга в учреждении Туркестанской публичной библиотеки. По его распоряжению в 1881–1888 гг. был издан «Туркестанский альбом» в 4 томах, многотомный «Туркестанский сборник». По его инициативе проводилась реставрация архитектурных памятников Ташкента и Самарканда. В 1884 г. пожертвовал коллекцию среднеазиатских росписей Императорской Публичной библиотеке, а в 1886 г. передал туда же архив кокандских ханов и коллекцию восточных рукописей из библиотеки Худояр-хана. С 1883 г. – почетный член Академии наук.

Квитницкий Эраст Ксенофонтович (1843–1908) – с начала 1880-х гг. на военной службе в Туркестане, участвовал в боевых действиях против Хивы и Коканда, в Русско-турецкой войне 1888–1888 гг., в чине генерал-лейтенанта уволен со службы в 1908 г.

Керенский Александр Федорович (1881–1970) – российский политический и государственный деятель. Адвокат. Участник революции 1905–1907. С 1915 г. – лидер фракции трудовиков в 4-й Государственной Думе. Входил в Верховный совет масонов России. Во время Февральской революции 1917 приткнул к эсерам; вошел в состав Временного правительства: министр юстиции (март-май), военный и морской министр (май-сентябрь), с 8 июля – министр-председатель. С 30 августа – верховный главнокомандующий. После захвата власти большевиками 26–31 октября вместе с П.н. Красновым предпринял поход на Петроград, закончившийся провалом. С 1918 г. – во Франции, с 1940 г. – в США. Один из организаторов «Лиги борьбы за народную свободу». Автор мемуаров, исторических исследований, составитель и редактор документальных публикаций по истории российской революции.

Керенский Федор Михайлович (1837–1912) – окончил историко-филологический факультет в Казанском университете, директор мужской гимназии и средней школы для девочек в Симбирске, где его учеником был Владимир Ильич Ульянов. Главный инспектор училищ Туркестанского края (1889–1910). Его сын Александр – будущий глава Временного правительства в 1917 г.

Кобеко Дмитрий Фомич (1837–1918) – член Совета министра финансов (1879–1887 и 1892–1901). В 1894-1885 гг. был председателем Особой комиссии по вопросам поземельно-податного устройства Закаспийской области и Туркестанского края. Директор Императорской Публичной библиотеки (с 1902 г.), член-корр. Академии наук (с 1891 г.). Коровиченко Павел Александрович (1874–1917) – присяжный поверенный, военный юрист, социалист, друг и соратник А.Ф. Керенского. В конце сентября 1917 г. Коровиченко был направлен Керенским в Ташкент для наведения порядка после сентябрьского кризиса власти в Туркестанском крае, в Ташкенте, который произошел во время правления краем предыдущего председателя Комитета по управлению Туркестанским краем – В. П. Наливкина, и назначен командующим войсками Туркестанского военного округа (октябрь-ноябрь 1917 года).

Криднер А. (годы жизни неизвестны) – участник Хивинского похода 1873 г., сослуживец В. П. Наливкина.

Кропоткин Петр Алексеевич (1842–1921) – князь, русский революционер, ученый, публицист. Теоретик анархизма, создатель идеологии анархо-коммучизма.

Кузнецов П.Е. – инспектор народных училищ Ферганской области. В 1914 г. совершил поездку в Фергану, к таджикам Наманганского уезда. Результатом явилась очень содержательная статья «О таджиках Наманганского уезда». В своей другой работе – «О таджиках Кокандского уезда» – он обращается к вопросу о тюркизации таджиков. В 1915 г. с научными целями совершил поездку по Кокандскому уезду.

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) – с 1866 г. – на военной службе в Средней Азии, участник боевых действий против Бухары. После окончания академии Генштаба был командирован в Алжир. С 1875 г. служит с перерывами в Туркестане, участвует в Кокандском походе, в Ахал-Текинской экспедиции, где при штурме крепости Геок-Те-пе в 1881 г. командовал главной штурмовой колонной. Начальник Закаспийской области (1890–1898), военный министр (1898–1904), главнокомандуощий на Дальнем Востоке (19041900). С 1916 г. – последний генерал-губернатор Туркестанского края и наказной атаман Семиреченского казачьего войска, весной 1917 г. был смещен со своего поста Ташкентским Советом солдатских и рабочих депутатов. После Октябрьской революции преподавал в основанной им сельской школе и заведовал волостной библиотекой в селе Шешурино Тверской области.

Куропаткин Нил Николаевич (1851–1881) – штабс-капитан артиллерии, командир казачьего ракетного дивизиона наманганского отряда в 1875 г., в котором служил В.П. Наливкин. Брат А.Н. Куропаткина.

Л

Ларионов М.И. (годы жизни неизвестны) – в 1875 г. – врач казачьей батареи.

Лассаль Фердинанд (1825–1864) – немецкий философ, юрист, экономист, политический деятель. Основатель Социал-демократической партии Германии (СДПГ) как общегерманского рабочего союза (1863).

Лейбин (годы жизни неизвестны) – советник военного губернатора Ферганской области Г.А. Арендаренко.

Лунин Борис Владимирович (1906–2001) – ученый-историограф, источниковед, библиограф, доктор исторических науч, академик РАЕН. В 19201990-е гг. – член правления и ученый секретарь Северо-Кавказского краевого общества археологии, истории и этнографии и бюро краеведения. Участник ВОВ. В 1942–1959 гг. служил в Туркестанском военном округе. После выхода в отставку в звании подполковника в 1959 г. – ученый секретарь, старший научный сотрудник Института истории и археологии АН УзССР, ученый секретарь Отделения общественных науч АН УзССР. С 1968 г. – заведуощий сектором историографии Института истории АН УзССР. Автор 25 монографий и свыше 600 научных работ. Член Главной редакционной коллегии Узбекской энциклопедии. Похоронен в Ташкенте на Домбрабадском кладбище.

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925) – князь, общественный и государственный деятель, крупный помещик. В 1900-х гг. – один из лидеров земского движения. В конце 1905 г. примкнул к кадетам, депутат 1-й Госдумьч. В годы 1-й мировой войны – председатель Всероссийского земского союза. В марте-июле 1917 г. – глава Временного правительства. После октября 1917 г. – в эмиграции, в 1918–1920 гг. глава – Русского политического совещания в Париже.

М

Мадали, Дуччи-ишан, Мухаммад-Али (18501889) – суфийский наставник, жил в Ферганской области, прозвище «Дуччи» получил по потомствешчой профессии «изготовитель веретен». После совершения паломничества в Мекку построил обитель-ханака в селении Мингтепа (95 км к юго-востоку от Андижана), где вел проповеди среди своих последователей. В 1898 г. Дукчи-ишан составил воззвание о войне против неверных и возглавил вооруженное восстание. Последнее было подавлено, Дукчи-ишан схвачен и казнен.

Мадали-хан (1822–1842) – один из самых успешных правителей Кокандского ханства в начале своей деятельности, при нем государство раздвинуло свои границы до Джизака на западе, низовьев Сырдарьи на севере, до озера Балхаш и р. Или – на северо-востоке. В период Мадали-хана велось активное строительство религиозных учреждений, шло освоение и орошение новых земель, восстанавливалась старая система ирригации. Совершил удачный поход против китайцев. Однако в 1842 г. проиграл войну с Бухарой и был казнен.

Максумбай Мухаммадкульбаев (годы жизни неизвестны) – сельский старшина.

Малицкий Николай Гурьевич (1873–1947) – учный-географ и краевед. В 1895 г. после окончания историко-филологического факультета Санкт-Петербургского педагогического института, направлен учителем истории и географии в Ташкентскую учительскую семинарию, затем мужскую гимназию. В 1896 г. женился на Ольге Николаевне Остроумовой, дочери Николая Петровича Остроумова. После приезда в Ташкент стал изучать узбекский, арабский и таджикский языки. В 1901–1906 гг. – главный редактор газеты «Туркестанские ведомости». В 1907–1917 гг. – первый выборный Ташкентский городской голова. После Октябрьской революции вернулся на преподавательскую работу. Профессор Среднеазиатского государственного университета (САГУ). Заслуженный деятель науки Узбекистана.

Маслов А.Д. (годы жизни неизвестны) – командир взвода в Наманганском отряде, в 1875 г. сослуживец В. П. Наливкина

Махзун – поэтесса в Коканде начала XIX в.

Махтумкули (ум. ок. 1782/1783) – туркмен-геклен, поэт-мистик, литературный псевдоним – Фраги.

Машраб Бабарахим (ум. 1711) – поэт, автор мистико-суфийских стихов, родом из Ферганы. За свое вольнодумство был казнен в Балхе.

Мациевский Евгений Иосифович (Осипович) (1845–1910) – участник воешгых походов в Средней Азии в 1860-х гг. и Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Военный губернатор Забайкальской области (1893–1901), руководил строительством Транссибирской магистрали и колонизацией Дальнего Востока. В 1901–1904, 19061907 гг. – помощник туркестанского генерал-губернатора и с перерывами – исполняющий обязанности туркестанского генерал-губернатора.

Меленин А.С. (годы жизни неизвестны) – в 1875 г. – есаул оренбургской казачьей сотни, затем генерал-майор.

Микасский (годы жизни неизвестны) – подполковник, помощник андижанского уездного начальника.

Мир-Али Шир – см. Навои.

Мирзабай Раджаббаев (годы жизни неизвестны) – житель Ферганской области, подавший жалобу на чиновника местной администрации.

Миропиев Михаил Алексеевич (1852–1919) – окончил Казанскую духовную семинарию и Казанскую духовную академию. Инспектор народных училищ Туркестанского края (18861888), директор Туркестанской учительской семинарии в Ташкенте. Автор многочисленных работ о положении «инородцев» в Российской империи. В 1919 г. расстрелян большевиками в Уфе.

Мордвинов Николай Львович (годы жизни неизвестны) – управляющий Туркестанской казенной палатой (1889–1893).

Музаффар-хан (18341885) – бухарский эмир из династии Ман-гыт с 1860 г. Вел активные военные действия с Россией, но после поражения вынужден был заключить ряд договоров, в результате которых Бухара оказалась в вассальной зависимости от Российской империи.

Н

Навои (Низаммадин Мир Алишер) (1441–1501) – государственный деятель Тимуридского Хорасана, поэт, писавший на фарси и чагатайском языке, философ-суфий.

Насрулла-хан (1806–1860) – бухарский эмир из династии Мангыт с 1827 г., захватил власть в борьбе с братьями, проводил жесткую политику централизации, в 1842 г. захватил Коканд, но позже вынужден был уйти из него.

Наср-эддин (годы жизни неизвестны) – житель Ферганской области, подавший жалобу о незаконных действиях пристава Рукина.

Немирович-Данченко Василий Иванович (1848–1936) – писатель и журналист, старший брат известного театрального деятеля Владимира Ивановича Немировича-Данченко. Был военным корреспондентом и автором художественных произведений о Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Автор биографического романа «Скобелев» (1884). Умер в Праге в эмиграции.

Николай II Александрович (6 мая 1868 – 17 июля 1918) – император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский, последний император Российской империи.

Николаев (годы жизни неизвестны) – подпоручик, начальник Ново-Маргеланской тюрьмы.

Носович Сергей Иванович (1831–1897) – генерал-лейтенант, начальник Джизакского уезда Сырдарьинской области (1870–1871), чиновник особых поручений при туркестанском генерал-губернаторе (1876–1881), иркутский губернатор (1882–1886). В 1876 г. – полковник, председатель поземельно-податной комиссии в Коканде.

О

Обручев К.М. (годы жизни неизвестны) – автор работ о российском офицерском составе в начале XX в.

Омар-хан (Умар-хан) (уд. 1822) – правитель Коканда, брат Алим-хана. Активно вел внешнюю политику, провел денежную реформу, много внимания уделял литературной жизни и развитию искусства.

Оракулов М.М. (годы жизни неизвестны) – в 1901/1902 гг. – переводчик губернатора Ферганской области Г.А. Арендаренко, автор «Самоучителя русского языка».

Осман-Али – житель Ферганской области, подавший жалобу на чиновника местной администрации в 1902 г.

Остроумов Николай Петрович (1846–1930) – историк, этнограф. В 1870 г. окончил Казанскую духовнуо академию, где изучал тюркский и арабский языки. В 1877 г. переехал в Ташкент, где в разное время занимал должности инспектора училищ, директора Туркестанской учительской семинарии, Ташкентской мужской гимназии, был редактором «Туркестанской туземной газеты» и одним из основателей Туркестанского кружка любителей археологии. Активно участвовал в различных комиссиях по решению вопросов управления краем. Издал целый ряд работ по истории ислама, этнографии и филологии народов Средней Азии.

П

Пален Константин Константинович (1861–1923) – русский государственный деятель, тайный советник, гофмейстер, виленский губернатор, сенатор. Потомственный дворянин Курляндской губернии. Сын русского

государственного деятеля Константина Ивановича Палена, правнук генерала от кавалерии графа Петра Алексеевича Палена. Русский государственный деятель, тайный советник, гофмейстер, виленский губернатор, сенатор. 19 марта 1908 года на него была возложена Высочайшим указом сенаторская ревизия Туркестанского края.

Пашкевич (годы жизни неизвестны) – в 1903 г. старший чиновник особых поручений при помощнике военного губернатора Ферганской области В. П. Наливкине.

Перелыгин М.М. (годы жизни неизвестны) – участник Хивинского похода 1873 г., командир батареи, сослуживец В. П. Наливкина.

Петровский Николай Федоровчич (1837–1908) – русский дипломат, археолог, историк, востоковед и исследователь Средней Азии. Наиболее известен период его деятельности как консула Российской империи в Кашгаре (1882–1903), во время которого он собрал немало ценных материалов по истории и археологии региона. Петровский явился одним из первых исследователей древних цивилизаций на трассах Шелкового пути, древностей Синьцзяна. Результатом многолетней деятельности Петровского стали богатые коллекции древностей и восточных рукописей, которые сегодня хранятся в фондах Государственного Эрмитажа и Института восточных рукописей РАН. Состоял почетным членом Российского Императорского археологического общества и Туркестанского кружка любителей археологии. Петровскому принадлежит значительное число научных работ по истории, географии и археологии Средней Азии и Кашгарии. Им была собрана богатейшая востоковедная библиотека.

Повало-Швейковский Александр Николаевич (18341903) – из старинного дворянского рода польского происхождения Повало-Швейковских. Произведенный в подполковники (31 марта 1868 г.), а затем в полковники (28 марта 1871 г.). Повало-Швейковский занимал около года должность начальника штаба войск Акмолинской области (с 21 августа 1872 г. по 5 ноября 1873 г.), а затем вернулся на службу в Европейсчгую Россию. Приняв участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, Повало-Швейковский за боевые отличия был награждён золотым оружием с надписью «За храбрость». Назначенный 25 ноября 1891 года начальником штаба Гренадерского корпуса, Повало-Швейковский прослужил здесь лишь год и 31 декабря 1892 года вновь был переведен на службу в Среднюю Азию, возглавив штаб Туркестанского военного округа. Этот пост он также занимал недолго, уже через полгода, 30 июня 1893 года, получил назначение военным губернатором и командующим резервными и местными войсками Ферганской области. В связи с Андижанским восстанием Повало-Швейковский был обвинен в том, что им не была своевременно замечена и предупреждена подготовка восстания. На этом служебная деятельность Повало-Швейковского завершилась, и 4 июля 1898 года он был уволен от службы по домашним обстоятельствам с мундиром и пенсией.

Р

Резник (годы жизни неизвестны) – андижанский участковый пристав.

Реслейн В.А. (годы жизни неизвестны) – в 1876 г. – член поземельноподатной комиссии в Коканде, сослуживец В. П. Наливкина.

Розен Виктор Романович (1849–1908) – русский востоковед-арабист, академик Петербургской АН (1890), вице-президент (1900) АН, профессор арабской словесности в Санкт-Петербургском университете. Окончив курс на восточном факультете Санкт-Петербургского университета, Розен отправился за границу, в Лейпциг, где слушал лекции профессора Флейшера. В 1872 г. получил степень магистра, в 1883 г. – степень доктора арабской словесности. В 1881–1882 гг. заведовал Азиатским музеем. В 1893 г. был назначен деканом факультета восточных языков. С 1885 г. стоял во главе восточного отделения Императорского русского археологического общества.

Розенбах Николай Оттонович (1836–1901) – участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., начальник штаба войск гвардии и Петербургского военного округа (1881–1884), генерал-губернатор Туркестана (18841889), при нем было принято и введено в действие Положение об управлении Туркестанского края.

Романовский Евгений Максимилианович (1847–1901) – герцог Лейхтенбергский, член Российского Императорского Дома, генерал от инфантерии (1898), генерал-лейтенант. Участник Хивинского похода 1873 г. в качестве представителей царствующего дома, за что был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени, также пожалована золотая сабля, был пожалован флигель-адъютантом к Его Императорскому Величеству и зачислен в Оренбургское казачье войско. Участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. под командованием И.В. Гурко. Вторым браком был женат на сестре М.Д. Скобелева – Зинаиде Дмитриевне.

Ростовцев Николай Яковлевич (1831–1897) – граф (1861 г.) генерал-лейтенант (1892 г.). С 29 января 1891 года Ростовцев назначен военным губернатором Самаркандской области, в 1897 г. должность Ростовцева переименована – военный губернатор и командующий резервными и местными войсками Самаркандской области. На должности губернатора проявились огромные организаторские способности и талант руководителя Николая Яковлевича. К наиболее существенным заслугам графа в этот период можно отнести произведенную впервые перепись населения, введение нумерации домов. В Самарканде начала издаваться первая и единственная в крае газета «Окраина», появился первый книжный магазин, заработала новая типография, открылась библиотека. Ростовцев Николай Яковлевич считается одним из самых успешных губернаторов всех времен.

Руин (годы жизни неизвестны) – в 1902 г. андижанский участковый пристав.

С

Салмонасар (Салман ал-Фариси) (ум. ок. 657) – персиянин, сначала зороастриец, потом христианин, в итоге принял ислам, один из ближайших сподвижников Мухаммада.

Сарымсак-датха – хаким Намангана в середине XIX в., сын Ходжа-бек-мираба и Халь-биби.

Сарторий Мария Владимировна (1855–1917) – жена Владимира Петровича Наливкина.

Саттар-хан Абду Гафаров (1846–1901) – казий в Чимкенте, после присоединения региона к России выучил русский язык, был переводчиком и консультантом у российских чиновников, автор ряда публикаций о Кокандском ханстве.

Сахаров Виктор Викторович (1848–1905) – участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., начальник штаба Одесского военного округа, с 1898 г. назначен начальником Главного Штаба. В 19041905 гг. был назначен военным министром. 22 ноября 1905 г. Сахаров был застрелен террористкой в Саратове.

Сеид (Сейид) Азим-бай Мухаммадбаев (годы жизни неизвестны) – богатейший ташкентский купец, торговал с Россией и выучил русский язык, после завоевания Ташкента и возникновения Туркестанского генерал-губернаторства активно сотрудничал с новой властью, входил в различные органы городского самоуправления и был возведен в ранг потомственного почетного гражданина (1867).

Скобелев Михаил Дмитриевич (1843–1882) – с начала 1870-х гг. на военной службе в Туркестане, участник походов в Хиву и Коканд, первый военный губернатор Ферганской области (1876–1877), участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., командуочций войсками в Ахал-Те-кинской экспедиции (1881).

Спенсер Герберт (1820–1903) – британский философ и социолог, сторонник эволюционной теории и основатель органической школы в социологии.

Сперанский Михаил Михайлович (1773–1839) – государственный деятель, автор реформ в эпоху правления Александра I. В 1819–1821 гг. – генерал-губернатор Сибирского края, составитель «Устава об управлении сибирских инородцев».

Спиридонова Мария Александровна (18841944) – террористка, одна из руководителей партии левых эсеров.

Суботич (Субботич) Деан Иванович (1852–1920) – серб по происхождению, участник Русско-турецкой войны 18771878 гг., начальник Закаспийской области (1900–1902), приамурский генерал-губернатор (1902–1903), генерал-губернатор Туркестанского края (1905–1906). Скончался в Загребе в эмиграции.

Султан-ходжа (годы жизни неизвестны) – сын Ишан-хан-ходжи, мутавалли в Ташкентском медресе Махмуд Дастурханчи в конце 1880-х гг.

Суфи-Аллаяр (ум. 1721) – поэт-мистик, учился в Бухаре, был сборщиком налогов в Каттакургане.

Т

Тайляков (годы жизни неизвестны) – народный судья в Андижанском уезде.

Тевяшев (Тевяшов) Николай Николаевич (1841–1905) – участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., астраханский губернатор (1890–1895), главный интендант Военного министерства (1895–1903), генерал-губернатор Туркестана (1904–1905).

Термен Альфред Иосифович (Осипович) (годы жизни неизвестны) – участковый пристав в Самаркандской области в 1890-е гг., автор книги «Воспоминания администратора».

Тиндаль Джон (1820–1893) – британский физик, профессор и директор Королевского института в Лондоне, автор работы «Роль воображения в развитии естественных науч».

Толстой Дмитрий Андреевич (1823–1889) – российский государственный деятель, министр народного просвещения (1866–1880) и обер-прокурор Святейшего Синода (18651880), министр внутренних дел (1882–1889), с 1882 г. – президент Академии наук.

Толстой Лев Николаевич (1828–1910) – российский писатель, философ.

Торнау Николай Егорович (1812–1882) – окончил Царскосельский лицей, служил в Коллегии иностранных дел, в Азиатском департаменте МИД, с 1840 г. – в Министерстве внутренних дел. Является автором книги «Изложение начал мусульманского законоведения» и ряда других работ по мусульманскому праву.

Тутолкин И.Г. (годы жизни неизвестны) – в 1875 г. – ординарец Скобелева, прапорщик, сослуживец В. П. Наливкина в Наманганском отряде.

У

Умар (Омар, Умар ибн аль-Хаттаб аль-Фарук) (ум. 644) – второй «праведный» халиф, сподвижник пророка Мухаммада.

Умар-ходжа Волиходжаев (годы жизни неизвестны) – житель Ферганской области, в 1902 г. подавший жалобу на наманганского уездного начальника.

Усман (Осман, Усман ибн Аффан) (ум. 656) – третий «праведный» халиф, сподвижник пророка Мухаммада.

Урунбаев (годы жизни неизвестны) – житель Ферганской области, подавший в 1904 г. жалобу на чиновника местной администрации.

Ф

Фатима (ум. в 633 г.) – дочь пророка Мухаммада и Хадиджи, жена Али Абу Талиба, мать ал-Хасана и ал-Хусейна. Один из наиболее почитаемых женских образов в мусульманском мире. Благодаря Фатиме, пережившей всех своих братьев и сестер и родившей трех сыновей и двух дочерей, род пророка не был прерван. Согласно шиитской традиции, Фатима – первая, кто в Судный день войдет в рай. Наиболее часто с именем Фатимы употребляется эпитет аз-Захра (Блистающая).

Федоров Георгий Павлович (годы жизни неизвестны) – с 1871 г. работал в канцелярии Туркестанского генерал-губернаторства на разных должностях, в 1899 г. назначен помощником (заместителем) управляющего канцелярии, в 1901 г. – управляющим. Уволен со службы в 1906 г., автор книги «Моя служба в Туркестанском крае».

Х

Хазрэт-и-Баба-и-Агалык (годы жизни неизвестны) – представитель среднеазиатского суфизма, ишан в Бухаре.

Хазрэт-и-Дивана-и-Багаведдин – Баха’ ад-дин Мухаммад б. Бурхан ад-дин Мухаммад ал-Бухари Накшбанд (1318–1389) – крупнейший представитель среднеазиатского суфизма XIV в., носил прозвище «накшбанд» (мастер по шитью золотом), от которого происходит название суфийского братства накшбандийа, вместе с тем традиция братства не считает его основателем: он – пятый (или седьмой) в цепи руководителей накшбандийа. Учение Накшбанда распространило и укрепило суннитский ислам среди кочевых и полуоседлых тюркских племен, прочно закрепившихся в его время в Средней Азии. Почти всю жизнь Накшбанд прожил в Бухаре и окрестных селениях. Дважды совершил хадж. В источниках Накшбанд представлен проповедником довольства малым и добровольной бедности. После смерти Накшбанд был признан «святым» (вали) и ходатаем перед Богом, чудотворцем и покровителем Бухары. Его культ получил широкое распространение в Центральной Азии. Архитектурный ансамбль Баха’ ад-дин расположен в 10 км к северо-востоку от Бухары, в Каср-и ‘арифан вокруг мазара этого суфия. Считается, что трехкратное посещение могилы Накшбанда заменяет хадж в Мекку и Медину.

Хазрэт-и-Пат-Абад (Сайфиддин ал-Бахарзи) (ум. 1261) – один из известных среднеазиатских суфиев, принадлежал к братству кубравиййа, по преданию, обратил в ислам некоторых потомков Чингисхана, похоронен в селении Фатхабад недалеко от Бухары.

Хазрэт-и-Шах-и-Джаан (годы жизни неизвестны) – среднеазиатский суфий, ишан в Бухаре.

Хазрэт-и-Шир-Куляль (Сейид Амир Кулал) (ум. 1370) – среднеазиатский суфий, носил прозвище «кулал», т. е. «гончар», «горшечник»), учитель Бахауддина Накшбанда. Духовный покровитель Тимура (1336–1405). Был похоронен в селении Сухар недалеко от Бухары. Легендарный патрон почти всех гончаров Центральной Азии.

Халь-биби (годы жизни неизвестны) – жена Ходжа-бек-мираба, после смерти мужа заняла его должность.

Хасан (ум. в 669) – старший сын Али и Фатимы, внук Мухаммада, второй шиитский имам.

Ходжа-бек-мираб (годы жизни неизвестны) – в середине XIX в. управляющий ирригационными сооружениями в Наманганском бекстве.

Хорошхин Александр Павлович (1841–1875) – окончил Оренбургское Неплюевское кадетское училище, где изучал восточные языки. С 1860-х гг. на военной службе в Средней Азии, участник военных действий с Бухарой. Убит в бою с кокандцами под Махрамом. По распоряжению К.П. фон Кауфмана для увековечения памяти об А.П. Хорошхине его труды были собраны в «Сборник статей, касающихся до Туркестанского края» и изданы в Петербурге.

Худояр (ум. 1881) – кокандский правитель, занимал престол три раза с перерывами в 1845–1858, 1862–1863, 18661875. В 1868 г. заключил договор, согласно которому Коканд оказался в вассальной зависимости от Российской империи. В 1875 г. был свергнут в результате восстания, бежал в пределы России, а оттуда отправился в Мекку и умер.

Хусейн (ал-Хусайн) (ум. 680) – младший сын Али ибн Абу Талиба от Фатимы, дочери пророка Мухаммада, третий шиитский имам, на месте его гибели возник города Кербела, а сам день гибели отмечается всеми шиитами как траур.

Ц

Церетели Ираклий Георгиевич (1881–1959) – политический деятель, депутат Второй Государственной думы, председатель социал-демократической фракции. В июне 1907 г. после разгона Думы был осужден на 6 лет тюрьмы. После Февральской революции участвовал в создании Советов рабочих депутатов. Министр почт и телеграфов во втором составе Временного правительства. Октябрьскую революцию не принял. В 1921 г. эмигрировал во Францию.

Ч

Чайковский Андрей Петрович (1841–1920) – с середины 1860-х по середину 1870-х гг. служил в Средней Азии, принимал участие в походах против Бухары, Хивы и Коканда. Военный губернатор Ферганской области (1889–1901).

Чебышев Алексей Алексеевич (годы жизни неизвестны) – председатель Ташкентского окружного суда с 15 февраля 1899 г. до 11 апреля 1901 г., затем – прокурор Ташкентской судебной палаты, старший председатель Ташкентской судебной палаты с 8 января 1907 г. до 1 сентября 1909 г.

Черняев Михаил Григорьевич (1828–1898) – участник Крымской и Кавказской войн, с начала 1960-х гг. на военной службе в Средней Азии, командовал российскими войсками при взятии Аулие-Ата, Чимкента, в 1865 г. штурмом взял город Ташкент. Военный губернатор Туркестанской области (1865–1866). Покинув Туркестан, в 1873 г. приобрел издававшийся в Санкт-Петербурге «Русский мир» и занялся газетной деятельностью. В 1876 г. принял должность главнокомандующего сербской армией. В 1882–1884 гг. занимал должность генерал-губернатора Туркестана, отменил многие решения К.П. Кауфмана, в результате был отозван в Петербург.

Чхеидзе Николай Семенович (18641996) – политический деятель. Принимал участие в революции 1905–1907 гг. В 1907 г. становится депутатом Государственной думьч. C 1912 г. – глава фракции меньшевиков. Октябрьскую революцию не принял. В 1921 г. эмигрировал во Францию.

Ш

Шахир (годы жизни неизвестны) – житель Ферганской области, подавший в 1903 г. жалобу на чиновника местной администрации.

Шамс-и-тавризи (Шамсаддин Тебризи) (ум. 1248) – поэт-мистик, философ, приобрел славу святого.

Ша-Мурад (Шах-Мурад; «Пречистый хан>>/Ма'сум хан) (ум. 1800) – бухарский правитель из династии Мангыт. Прослыл как набожный «дервиш на троне». Отменил ряд налогов, несоответствующих шариату, восстанавливал медресе и мечети, запретил проводить в Бухаре развлекательные мероприятия (например, связанные с праздниками Новруз, гули-сурх и др.). Все это привело к укреплению власти. Провел несколько удачных походов против Персии.

Шахрух-бий (ум. ок. 1722) – основатель династии Минг, имел титул «аталык» и находился в вассальном подчинении Бухары, сумел сплотить вокруг себя целый ряд племен в Ферганской долине, заложив основы будущего Кокандского ханства.

Шир-Али-хан (Шерали) (ум. 1845) – правитель Коканда, ставленник бухарского эмира Насруллы, был убит в результате восстания.

Шпилев (годы жизни неизвестны) – в 1903–1904 гг. поземельноподатной комиссар Ферганской области.

Шмидт Петр Петрович (1867–1906) – революционер, один из руководителей Севастопольского восстания 1905 г.

Щ

Щепкин Николай Николаевич (18541919) – российский политический деятель. Гласный Московской городской дуды (с 1889 г.). Участник земских съездов 19041905 гг. Депутат Государственной Дуды III и IV созывов от Москвы, член финансовой комиссии и комиссии по рабочему вопросу. Во время Первой мировой войны, с 1914 г. – член и товарищ председателя главного комитета Всероссийского союза городов. Заведовал всеми учреждениями Союза на Западном фронте. После Февральской революции 1917 г. – член Московского комитета общественных организаций.

7 апреля 1917 г. был назначен председателем Туркестанекого комитета Временного правительства в Ташкент вместо упраздненной должности генерал-губернатора Туркестанского края. С лета 1917 г. – вновь гласный Московской городской думы. Осенью 1917 был членом Временного совета Российской республики (предпарламента).

Ю

Юдин (годы жизни неизвестны) – в 1901–1902 гг. полицейский пристав г. Старый Маргелан.

Я

Якуб Атакулов (годы жизни неизвестны) – житель Ферганской области, подавший жалобу в 1903 г. на андижанского уездного начальника.

Якубовский Юрий Осипович (1857–1929) – банковский служащий, эсперантист, последователь учения Л.Н. Толстого, за что, вероятно, и был сослан в Туркестан, поселился с семьей в Самарканде, где получил место чиновника в только что открывшемся местном отделении государственного банка России. Обладал явными литературными и журналистскими способностями и успел уже обрести известность как в писательской среде, так и в качестве сотрудника ряда периодических изданий России. Заведовал на общественных началах организованным им же в 1896 г. музеем Самарканде. Отец А.Ю. Якубовского, историка, археолога, чл. – корр. АН СССР.

Ялангтуц Бахадур (ум. 1656) – приближенный бухарских ханов из династии Аштарханидов, участвовал в ряде военных походов против Персии, казахов и джучгаров. В 1612 г. был назначен наместником Самарканда, благоустраивал город, при нем были построены медресе Шир-дор и Тилля-Кари.

Ясави Ахмад (Ходжа Ахмад ал-Йасави) (ум. ок. 1166/67) – известный среднеазиатский суфий, основатель братства йаса-вийя / ясавия, его могила в городе Туркестане является почитаемым во всем регионе святым местом.

Примечания

1

Я выражаю благодарность Д. Арапову, А. Халиду и С.Асановой, оказавшим помощь в сборе материалов к статье.

2

Одно из последних переизданий: Said E.W. Orientalism. London: Penguin Books, 1995.

3

Said E.W. Orientalism. P. 3.

4

Саид Э. Ориентализм. Послесловие к изданию 1995 года // Социологическое обозрение. 2002. № 4. Т. 2. С. 3348.

5

Knight N. Grigor'ev in Orenburg, 1851–1862: Russian Orientalism in the Service of Empire? // Slavic Review. Spring 2000. Vol. 59. № 1. P. 74–100.

6

Knight N. Grigor'ev in Orenburg, 1851–1862: Russian Orientalism in the Service of Empire? P. 88.

7

Ibid. P. 97.

8

Khalid A. Russian History and the Debate over Orientalism // Kritika. 2000. № 4. Vol. 1. P. 691–669. См. в том же номере журнала ответ Н. Найта (.Knight N. On Russian Orientalism: A Response to Adeeb Khalid. P. 701–715) и комментарий М. Тодоровой (Todorova M. Does Russian Orientalism Have a Russian Soul? A Contribution to the Debate between Nathaniel Knight and Adeeb Khalid. P. 717–777).

9

Khalid A. Russian History and the Debate over Orientalism. P. 691.

10

Ориентализм – один из вариантов колониального (постколониального) дискурса. Это один из самых влиятельных дискурсов, но не единственный. Существуют другие колониальные дискурсы, связанные с Африкой, Америкой, Восточной Европой, Сибирью. У всех них есть общие черты, многие из которых Саид описал на примере ориентализма, но очевидно, что у колониальных (и постколониальных) представлений и стратегий господства по отношению, допустим, к Латинской Америке или Приполярью была своя собственная специфика.

11

См. дискуссию об «имперскости» СССР: Суни Р. Диалектика империи: Россия и Советский Союз // Новая имперская история постсоветского пространства. Казань, 2004; Martin T. An Affirmative Action Empire: The Soviet Union as the Highest Form of Imperialism // A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / R.G. Suny, T. Martin (Ed.). N.Y.: Oxford University Press, 2001.

12

Замечу, что в западной литературе фигура В. П. Наливкина и его биография не получили должного освещения. Он обычно упоминается либо как «востоковед», либо как «администратор» (см.: Pierce R.A. Russian Сentral Asia, 1867–1917. A Study in Colonial Rule. Berkeley, Los Angeles: University of California Press, 1960. P. 215; Khalid A. The Politics of Muslim Cultural Reform: Jadidism in Central Asia. Berkeley, Los Angeles, London: University of California Press, 1998. P. 71, 179–180; Brower D. Turkestan and the Fate of the Russian Empire. London, N.Y.: Routledge Curzon, 2003. P. 68).

13

См.: Владимир Петрович Наливкин // Историография общественных наук в Узбекистане. Биобиблиографические очерки / Сост. Б.В. Лунин. Ташкент, 1974. С. 247–258; Лукашова Н.М. Научная и просветительская деятельность русских исследователей в Средней Азии в конце XIX – начале XX в. В. П. Наливкин: Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 1991 (см. также: Лукашова Н. В. П. Наливкин: еще одна замечательная жизнь // Вестник Евразии. 1999, N1-2(67)); См. также биографическую справку Д.Ю. Арапова о В. П. Наливкине на с. 11–15 настоящего издания.

14

По другим источникам, в Казани (Лукашова Н. В. П. Наливкин. С. 38).

15

Жена Наливкина – Мария Владимировна (в девичестве Сарторий), выпускница института благородных девиц, заслуживает особого разговора в отдельной статье. У четы Наливкиных было 4 ребенка.

16

О военно-народном управлении см.: Абашин С.Н. Империя и местное самоуправление: идеология реформ в русском Туркестане в конце XIX – начале XX в. // Пространство власти. Исторический опыт России и вызовы современности. М., 2001.

17

«Очерки землевладения в Наманганском уезде», «Вопросы туземного земледелия» (1880), «Топливо в Наманганском уезде» (1880), «Киргизы Наманганского уезда» (1881), «По поводу книги А.Ф. Миддендорфа “Очерки Ферганской долины”» (1883), «Заметки по вопросу о лесном хозяйстве в Фергане» (1883) и др.

18

Наливкину, как лучшему знатоку туземных языков, был доверен перевод на «сартовский язык» Положения об управлении Туркестанского края 1886 г., некоторых других официальных документов.

19

«Русско-сартовский и сартовско-русский словарь общеупотребительных слов, с приложением краткой грамматики по наречиям Наманганского уезда» (Казань, 1884); «Краткая история Кокандского ханства» (Казань, 1886); «Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы» (Казань, 1886).

20

Комиссии о деятельности органов Министерства земледелия, о порядке заведования государственным имуществом в крае, о порядке отчуждения и пользования пастбищными местами.

21

Привилегией чина 4 класса было, в частности, обращение «Его Превосходительство».

22

Комиссии по ревизии хозяйства Ташкентской городской управы, по пересмотру действующих по Закаспийской области узаконений.

23

«Очерк благотворительности у оседлых туземцев Туркестанского края» (Справочная книжка Самаркандской области (СКСО). Вып. 5. Самарканд, 1897); «Ислам и закон Моисея» (СКСО. Вып. 6. Самарканд, 1899); «Что дает среднеазиатская мусульманская школа в общеобразовательном и воспитательном отношениях?» (Туркестанский литературный сборник в пользу прокаженных. СПб., 1900); «Положение вакуфного дела в Туркестанском крае до и после его завоевания» (Ежегодник Ферганской области. Т. 3. 1904).

24

Наливкин В.П., Усов Г., Вирский М., Лапин С. А., Вяткин В.Л. Краткий обзор современного состояния и деятельности мусульманского духовенства, разного рода духовных учреждений и учебных заведений туземного населения Самаркандской области с некоторыми указаниями на их историческое прошлое // Сборник материалов по мусульманству. СПб., 1899. Т. 1.

25

«Руководство к практическому изучению сартовского языка» (Самарканд, 1898); «Руководство к практическому изучению персидского языка» (Самарканд, 1900). В рукописи остался «Русско-узбекский словарь», который Наливкин составлял на протяжении всей своей жизни.

26

По другой версии, это был печатный орган большевиков (Лукашова Н.М. Научная и просветительская деятельность. С. 39). В действительности Ташкентская группа РСДРП не разделилась на меньшевиков и большевиков, хотя М.В. Морозов, который был редактором «Русского Туркестана» с конца 1905 г. и до своего ареста летом 1906 г., числился сторонником последних. Даже в 1917 г. туркестанские социал-демократы сохраняли организационное единство. Сам Наливкин никогда не выражал своих однозначных симпатий меньшевикам или большевикам, поддерживал отношения со сторонниками обеих фракций, но, возможно, с большей симпатией относился к менее воинственной позиции меньшевистских лидеров.

27

Якубовский Ю.О. В. П. Наливкин // Туркестанские ведомости (ТВ). 1907. № 30 (25 февраля / 10 марта).

28

Котюкова Т.В. Туркестанское направление думской политики России (19051917 гг.). М., 2008. С. 66–67, 87-9. К слову, Ленин с подозрением отнесся к этому «переходу от буржуазии к пролетариату», характеризуя позицию Наливкина как среднюю между социал-демократами и кадетами (Историография общественных наук в Узбекистане. С. 249).

29

По воспоминаниям родственников, в эти годы «веселый когда-то Владимир Петрович» стал раздражительным, «частенько бывал не в духе»; он «решительно порвал многие раньше дорогие для него связи»; возвращаясь после роспуска Думы в Ташкент, он даже не заехал навестить свою престарелую мать, которая сохранила монархические убеждения (Центральный государственный архив Республики Узбекистан (ЦГА РУз). Ф. 2409. Оп. 1. Д. 9. Л. 4).

30

По воспоминаниям родственников, в эти годы Наливкин много занимался физическим трудом у себя на домашнем участке, даже планировал вместе с сыновьями купить землю и полностью посвятить себя сельскому хозяйству (ЦГА РУз. Ф. 2409. Оп. 1. Д. 9. Л. 5, 8–9).

31

Наливкин В.П. Туземцы раньше и теперь. Ташкент, 1913. В своей статье я цитирую по переизданному варианту: Наливкин В.П. Туземцы раньше и теперь // Мусульманская Средняя Азия: Традиционализм и XX век. М., 2004.

32

Наливкин был редактором «Туркестанских ведомостей» около месяца. За это время в газете появилась целая серия его статей: Открытое письмо // ТВ. № 58 (14(27) марта); От редакции // ТВ. № 1 (19 марта (1 апреля)); Рост национализма в жизни современных народов // Там же; Младосарты и женщина // ТВ. № 4 (23 марта (5 апреля)); Все образуется // ТВ. № 16 (12(25) апреля); Socialisme c’est la paix // ТВ. № 17 (13(26) апреля); Открытое письмо к нашим читателям // ТВ. № 22 (18 апреля (1 мая)); Да здравствует равноправие женщин // ТВ. № 26 (23 апреля (5 мая)). Наливкину, судя по стилю, принадлежит и серия анонимных редакционных комментариев.

33

Наливкин должен был его знать еще с 1890-х гг., когда работал под началом Ф.М. Керенского, отца Александра Федоровича. Возможно, они тесно сотрудничали в 1916 г., когда А.Ф. Керенский приезжал в Туркестан по поручению IV Думы. Идеологическая близость двух этих деятелей – оба были социалистами – была омрачена личным конфликтом между Наливкиным и Ф.М. Керенским (см. ниже).

34

Заки Валиди Тоган. Воспоминания. М., 1997. С. 125, 141.

35

Заки Валиди Тоган. Воспоминания. С. 129. См., например: Тимаев К. «Допрос»

B. П. Наливкина // Туркестанское слово. 1917. № 29 (1 октября). У Наливкина были основания для таких опасений, так как большевики расстреляли Коровиченко.

36

М.В. Наливкина умерла в ноябре 1917 г. Обстоятельства самоубийства говорят о том, что политические неудачи Наливкина тесно переплелись с личными, семейными проблемами и трагедиями. По воспоминаниям родственников, он говорил «с полной убежденностью», что «жизнь его немыслима без Марии Владимировны» (ЦГА РУз. Ф. 2409. Оп. 1. Д. 9. Л. 18). Однако эта сторона жизни Наливкина остается вне рамок настоящей статьи.

37

Историография общественных наук в Узбекистане. С. 255.

38

Лунин Б. Еще одна замечательная жизнь // Звезда Востока (ЗВ). 1990. № 9.

C. 118, примеч. 15.

39

Там же. С. 118. Могилы Наливкина и его супруги были, по воспоминаниям родственников, уничтожены в 1942 г., на этом месте теперь стоит памятник землеустроителю Л.Н. Исаеву (Наливкин И.Б. Имя твое – Учитель. Омск, 2001. С. 158).

40

Бартольд В.В. История культурной жизни // Бартольд В.В. Сочинения. Т. 2. Ч. 1. М., 1963. С. 305. Исключением является бартольдовская критика по поводу работы «Ислам и закон Моисея», тему которой он назвал «неблагодарной», а выводы «более чем спорными». Любопытно, что Ю.О. Якубовский, говоря об этой работе Наливкина, подчеркивал высказанное в ней уважение к «библейской мудрости» и уважение к еврейской народности (Якубовский Ю.О. В. П. Наливкин // ТВ. 1907, № 33 (2(15) марта)).

41

Бартольд В.В. История культурной жизни. С. 3053 06.

42

Там же. С. 306, примеч. 25.

43

Историография общественных наук в Узбекистане. С. 251.

44

ЗакиВалиди Тоган. Воспоминания. С. 125.

45

Заки Валиди Тоган. Воспоминания. С. 129.

46

Б.В. Лунин сделал исключительно много для того, чтобы память о деятелях Русского Туркестана жила. В его текстах чувствуется искреннее уважение к В.П. Наливкину. Те идеологические штампы, которые я отмечаю в работах Лунина, – это вынужденная дань эпохе и обстоятельствам, которая нисколько не умаляет заслуг историографа.

47

3Лунин Б.В. Из истории русского востоковедения и археологии в Туркестане. Туркестанский кружок любителей археологии (1895–1917 гг.). Ташкент, 1958. С. 93. В еще более ортодоксальной советской традиции Наливкина называли «орудием демократического прикрытия для сил реакции и милитаризма» (цит. по: Лукашова Н.М. Научная и просветительская деятельность. С. 44). В.А. Сапегина характеризует деятельность Турккомитета во главе с Наливкиным как «явно контрреволюционную, предательскую политику меньшевистско-эсеровского руководства» (Сапегина В.А. Борьба за создание советского государственного аппарата в Туркестане (февраль 1917 – апрель 1918 гг.). Ташкент, 1956. С. 73. Историк же А. Савицкий, хотя и отметил «свойственную буржуазному интеллигенту непоследовательность» и меньшевизм Наливкина, всячески подчеркивал положительные стороны его деятельности (Савицкий А. Ташкент – один из центров русского востоковедения // ЗВ. 1957. № 5. С. 117–118).

48

Лунин Б.В. Средняя Азия в дореволюционном и советском востоковедении. Ташкент, 1965. С. 406.

49

Там же. С. 405.

50

Там же. С. 406.

51

Историография общественных наук в Узбекистане. С. 250–251. В литературе того времени встречались также утверждения, что Наливкин «был близок к кругам революционной социал-демократии» и что до 1917 г. он «принадлежал к числу прогрессивно и даже революционно настроенных русских интеллигентов» (Вахидов Х. Просветительская идеология в Туркестане. Ташкент, 1979. С. 26, 27). Разница между определениями «свободолюбивый» и «революционный» была в то время весьма существенной.

52

Лунин Б. Еще одна замечательная жизнь. С. 113.

53

Лунин Б. Еще одна замечательная жизнь. С. 115.

54

Там же. С. 118.

55

См.: Лунин Б.В. Владимир Наливкин: жизнь, деятельность, судьба // Россия – Узбекистан: в прошлом и настоящем. Люди. События. Размышления. М., 2003. Эта статья была опубликована уже после смерти Б.В. Лунина. Другой современный узбекский историограф, В.А. Германов, называет Наливкина «туркестанским историком-ориенталистом», который стал «жертвой» октябрьского переворота 1917 г., «…внутренне опустошенный, с рухнувшими политическими идеалами, разуверившийся во всем, даже в Боге, Наливкин покончил с собой…» (.Германов В.А. Историки Туркестана в условиях политического террора 20-30-х годов. Ташкент, 2000. С. 4).

56

Поразительно, что социалист Наливкин оказался в советской историографии «реакционером», тогда как туркестанские деятели более «правого» толка (например, «голова» Ташкентской городской думы Н.г. Маллицкий или губернатор Самаркандской области А.А. Семенов), которые пережили революционные потрясения и поневоле смирились с советской властью, таких обвинений избежали. Безусловно, не будь сентябрьского эпизода в жизни Наливкина, его историографическая судьба сложилась бы совсем иначе.

57

Историография общественных наук в Узбекистане. С. 247.

58

Лунин Б. Еще одна замечательная жизнь. С. 113.

59

Лукашова Н.М. Научная и просветительская деятельность. С. 39, 40.

60

Арапов Д.Ю. Владимир Петрович Наливкин. С. 14.

61

Ю.О. Якубовский, отец будущего советского историка А.Ю. Якубовского, принадлежал к числу толстовцев, последователей морально-этического учения Л.Н. Тол^с^ого.

62

Якубовский Ю.О. В. П. Наливкин // ТВ. 1907. № 30 (25 февраля (10 марта)).

63

Наливкин В. Мои воспоминания о Скобелеве // Русский Туркестан (РТ). 1906, № 118 (18 июня).

64

Там же. № 119 (20 июня).

65

Там же. № 120 (21 июня).

66

Наливкин В.П. Туземцы раньше и теперь. С. 57.

67

Там же. С. 58.

68

Там же. С. 59.

69

ЦГА РУз. Ф. 329. Оп. 1. Д. 5. Л. 1-15.

70

ЦГА РУз. Ф. 329. Оп. 1. Д. 5. Л. 1–1 об, 3 об, 5 об, 6.

71

В распоряжении историков нет никаких данных, которые бы позволяли точно судить о характере политических взглядов Наливкина в 1870-е гг. Все оценки этого периода, в том числе оценки самого Наливкина, принадлежат к гораздо более позднему времени. Тем не менее внимательное прочтение лекции 1882 г., в которой автор с пиететом говорит о прогрессе, о принципе «свободы и равенства» и о поземельной общине, все-таки позволяет говорить о либерально-народнических взглядах.

72

НаливкинВ. Мои воспоминания о Скобелеве // РТ. 1906, № 121 (22 июня).

73

Наливкин В. Мои воспоминания о Скобелеве // РТ. 1906, № 121 (22 июня). Похожим образом писал в одной из рецензий на книги Наливкина востоковед Веселовский: «…Чтобы влияние наше на туземцев Средней Азии было благотворно, нам необходимо изучить их быт во всех подробностях, иначе мы не будем в состоянии ни отличить существенное от второстепенного, ни знать, как поступить в том или другом случае, где настойчиво требовать, где делать уступки, не теряя, однако, собственного достоинства и не упуская из виду государственных интересов…» (Веселовский Н.И. [Рецензия на книгу] В. Наливкин и М. Наливкина. Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы. Казань, 1886 // Записки Восточного отделения Императорского Русского Археологического общества. Т. 1. 1886. СПб., 1887. С. 319).

74

В одной своей статье в 1917 г. Наливкин писал, что ему с трудом дается преодоление социальных границ, которые отделяют «общество» (элиту) от низших классов (НаливкинВ.П. Надо опроститься // ТВ. 1917, № 31 (29 апреля (2 мая)). Впрочем, в 1917 г. Наливкин был отставным генералом, и эти границы были гораздо более труднопроходимыми, нежели 3040 лет назад.

75

Да и в самой власти были не оппоненты Наливкина, а скорее единомышленники. Например, начальником Наманганского уезда был в эти годы подполковник Платон Владимирович Аверьянов, который сам был, видимо, не чужд либеральнонароднических идей, популярных среди образованного класса тогдашней России, и который был в приятельских отношениях с Наливкиным (см.: Абашин С.Н. Община в Туркестане в оценках и спорах русских администраторов начала 80-х гг. XIX в. (По материалам Центрального государственного архива Республики Узбекистан) // Сборник Русского исторического общества. Т. 5(153). М., 2002).

76

У возвращения на службу были и свои бытовые причины: тяжелое материальное положение семьи Наливкиных, необходимость определения в школу подросших детей.

77

2Лукашова Н.М. Научная и просветительская деятельность. С. 35.

78

Причиной конфликта был тот факт, что Керенский опубликовал под своим именем доклад, который написал Наливкин (Керенский Ф. Наши учебные заведения. Медресе Туркестанского края // Журнал Министерства народного просвещения. Т. 2. Отд. 4. 1892). Об этом конфликте было много разговоров. А.И. Добросмыслов вспоминает, что «атмосфера в то время в учебном ведомстве была ненормальная» (Добросмыслов А.И. Ташкент в прошлом и настоящем: Исторический очерк. Ташкент, 1912. С. 237–228, примеч. 73).

79

Этот конфликт получил большой резонанс, и о нем было доложено военному министру. Арендаренко писал, что Наливкин неуживчивый, злобный, недисциплинированный чиновник, дерзкий с начальством (Лукашова Н.М. Научная и просветительская деятельность. С. 37). По словам Г.П. Федорова, который официально расследовал причины конфликта, Арендаренко был не прав, а Наливкин – «несдержан и груб» (Федоров Г.П. Моя служба в Туркестане (1870–1906 года) // Исторический вестник. 1913, № 12. С. 884). Наливкин обвинял Арендаренко в нарушении принципов коллегиальности при принятии решений и взяточничестве.

80

Наливкин В. Мои воспоминания о Скобелеве // РТ. 1906, № 123 (24 июня). По воспоминаниям же современников, Наливкин был восхищен Скобелевым и даже внешне пытался ему подражать, отпустив расчесанную на две стороны пышную бороду (Лунин Б.В. Владимир Наливкин. С. 296).

81

Будучи помощником при туркестанском генерал-губернаторе и вице-губернатором Ферганской области, Наливкин, разумеется, занимался всеми текущими делами, которые не всегда были прямо связаны с его востоковедческими знаниями. Но в любом случае он оставался одним из наиболее квалифицированных экспертов по «туземному вопросу». Все генерал-губернаторы с 1885 по 1906 г. считали своим долгом обратиться, формально или неформально, к нему за советом.

82

В семинарии у него учились будущие известные востоковеды В.Л. Вяткин, П.Е. Кузнецов, М.С. Андреев. Директор семинарии Ю.О. Крачковский писал, что Наливкин инициативен, «аккуратен по службе» и «исполнителен» (Лукашова Н.М. Научная и просветительская деятельность. С. 44).

83

«Сокращенная история России» была опубликована под псевдонимом «Джахан-гир-Тюря, житель Намангана» («Джахангир» на русский язык можно перевести как «Владимир»).

84

Федоров Г.П. Моя служба в Туркестанском крае. С. 882.

85

2Лукашова Н.М. Научная и просветительская деятельность. С. 121–143. Такую же оценку дают К.Е. Бендриков, Б.В. Лунин и др.

86

Исхаков Ф. Национальная политика царизма в Туркестане (1867–1917 гг.) Ташкент, 1997. С. 150. См. также другое высказывание этого автора: «..По-настоящему же серьезным средством русификаторской и антимусульманской политики колониальных властей в сфере образования коренного населения Туркестана 8090-х годов, задействованным при Розенбахе, стали так называемые русскотузем-ные школы…» (Там же. С. 166). К.Е. Бендриков характеризовал русско-туземные школы как «новый тип школы в условиях обрусительной политики царизма», называл их проявлением «колониального гнета царизма» и «реакционного курса» Александра III, министра внутренних дел Толстого и обер-прокурора Синода Победоносцева (см. Бендриков К.Е. Очерки по истории народного образования в Туркестане (1865–1924 гг.). М., 1960. С. 179–230). Ср. с провокационным высказыванием Саида: «…всякий европеец, в том, что он мог сказать о Востоке, был… расистом, империалистом и почти тотально этноцентричным…» (Said E.W. Orientalism. P. 204).

87

Наливкин В.П. Туземцы раньше и теперь. С. 82. Об образовательной политике у мусульман Волго-Уральского региона см.: Geraci R.P. Window to the East: National and Imperial Identities in Late Tsarist Russia. Ithaca and London: Cornell University Press, 2001. P. 116–157. Политика устройства русско-туземных школ в Туркестане явно перекликалась с политикой устройства русско-татарских школ (Ibid. P. 136–143). Любопытно, что инспектором мусульманского образования в Волго-Уральском регионе был известный востоковед В.В. Радлов. Джераси полагает, что русско-татарские школы, в том числе и в представлении Радлова, являлись скорее инструментом секуляризации и формирования гражданственности, нежели русификации и христианизации (Ibid. P. 157).

88

См. Наливкин В.П. Школа у туземцев Средней Азии: Речь, произнесенная на годичном акте Туркестанской учительской семинарии 31 мая 1889 г. Ташкент, 1889.

89

3-й инспектор писал в своем отчете: «…По всей вероятности, наиболее разумным было бы постепенное преобразование мадраса или по крайней мере главные из них в нечто подобное существующим русско-туземным училищам, но уже не для детей, а для взрослых, при условии возможного расширения учебной программы и введения в нее таких предметов преподавания, которые, отсутствуя ныне в практикуемой обычной программе мадраса, должны быть признаны полезными и необходимыми…» (Цит. по: Лукашова Н.М. Научная и просветительская деятельность. С. 135).

90

Я хочу заметить, что планы Наливкина по преобразованию мусульманской школы могли выглядеть в свое время весьма консервативными. Тогда еще продолжало господствовать либеральное убеждение, что ислам сам под натиском прогресса постепенно уступит свои позиции. Легализация мусульманских школ и работа с ними с этой точки зрения казались немыслимой уступкой архаичным представлениям. Этот парадокс хорошо виден в «Воспоминаниях администратора» А.И. Термена. Работая участковым приставом в Самаркандской области в 1899 г., Термен пришел к выводу, что туземцами нужно управлять не «слабыми» русскими законами, а теми законами, «под сенью которых» сложились их нравы и привычки. Ссылаясь на биологические законы, по аналогии с которыми происходит прогресс в обществе, Термен предлагал использовать ислам и шариат в управлении туземцами, постепенно, через русское образование, меняя местный уклад жизни. Губернатор Самаркандской области, ознакомившись с этими предложениями, сказал: «Я не думал, что Термен такой ретроград [курсив мой. – С. Л.]. Нам нужно игнорировать шариат, а не подымать его значение» (Термен А.И. Воспоминания администратора. Опыт исследования принципов управления инородцев. Пг., 1914).

91

Остроумов полностью разделял мнение Наливкина о том, что русская власть должна контролировать мусульманское образование в Туркестане (См.: Остроумов Н.П. Колебания во взглядах на образование туземцев в Туркестанском крае (Хронологическая справка) // Кауфманский сборник, изданный в память 25 лет, истекших со дня смерти покорителя и устроителя Туркестанского края генерал-адъютанта К.п. фон-Кауфмана I-го. М., 1910). Правда, в своей статье об образовательной политике Остроумов ни слова не говорит о Наливкине, какие-либо личные отношения с которым у него к тому времени совершенно расстроились и окончательно прекратились.

92

Миропиев М.А. О положении русских инородцев. СПб., 1901. С. 384. К.Е. Бендриков утверждает, что из-за конфликта с Миропиевым в 1890 г. Наливкин ушел из Туркестанской учительской семинарии. Однако сам Миропиев в своей книге отзывается о Наливкине исключительно лестно.

93

Там же. С. 489, 492.

94

Литвинов П.П. Государство и ислам в Русском Туркестане (1865–1917) (по архивным материалам). Елец, 1998. С. 122–123, 140–142. Любопытно, что Литвинов называет Наливкина «бывшим “народником”» (Там же. С. 22, 122), отдавая дань прежней историографической традиции и одновременно указывая, что деятельность на должности инспектора мусульманских и русско-туземных училищ «народнической» уже не является. К.Е. Бендриков, который также находился в плену прогрессистского образа Наливкина, тем не менее на свой манер подтвердил выводы Литвинова, отметив, что в некоторых случаях Наливкин позволял себе высказывания «в духе великорусского национализма» (Бендриков К.Е. Очерки по истории народного образования. С. 255).

95

По выражению Ф. Исхакова, политика при Духовском стала «беспредельно жестокой» (Исхаков Ф. Национальная политика царизма. С. 174–175). См. также высказывания западных исследователей-советологов: «…Все реформы, осуществленные в правление генерала Духовского, имели целью укрепление русской военной власти…» (Carrere d’Encause H. Organizing and Colonizing the Conquered Territories // Central Asia: 120 years of Russian Rule / E.A. Allworth (Ed.). Durham and London, 1989. P. 170–171). Впрочем, как пишут мемуаристы, действительным инициатором ужесточения туркестанской политики был не тяжело больной Духовской, а его начальник – военный министр А.Н. Куропаткин, в недавнем прошлом военный губернатор Закаспийской области (см. Федоров Г.П. Моя служба в Туркестане).

96

Арапов Д.Ю., Васильев Д.В. Проекты устройства Управления духовными делами мусульман в Туркестане. Документы Архива внешней политики Российской империи. 1900 г. // Исторический архив. 2005. № 1. С. 153.

97

В 1899 г. планы реформ исламской политики в Туркестане несколько трансформировались. В докладе С.М. Духовского «Ислам в Туркестане» и проектах специально созданной комиссии (куда Наливкин не входил!) уже не говорилось о создании «духовного управления» и необходимости жестко контролировать мусульманские школы и вакуфы («Ислам в Туркестане» 1899 г.: Доклад генерала С.М. Духовского // Мусульманская Средняя Азия: Традиционализм и XX век. М., 2004; Арапов Д.Ю., Васильев Д.В. Проекты устройства Управления духовными делами мусульман в Туркестане: Документы Архива внешней политики Российской империи. 1900 г. // Исторический архив. 2005, № 1). Но даже эта программа была встречена прохладно со стороны центрального правительства и была раскритикована за излишнюю и неоправданную исламофобию (Записка С.Ю. Витте по «мусульманскому вопросу» 1900 г. (публикация Д.Ю. Арапова) // Сборник Русского исторического общества. Т. 7(155). М., 2003. С. 198–209).

98

Возможно, к новому назначению Наливкина «приложил руку» помощник (заместитель) генерал-губернатора Н.А. Иванов, который когда-то – в 1884 г. – в качестве губернатора Ферганской области уже был начальником Наливкина. Иванов, по словам мемуариста Г.П. Федорова, был «фактическим начальником края» во время правления Духовского (Федоров Г.П. Моя служба в Туркестане. С. 870).

99

В. П. Наливкин: «Нам необходимо всегда памятовать о грозящей опасности» (Публикация Д.Ю. Арапова) // Военно-исторический журнал. 2002. № 6.

100

Якубовский Ю.О. В. П. Наливкин // ТВ. 1907. № 30 (25 февраля (10 марта)).

101

«Ислам в Туркестане» 1899 г. С. 240.

102

Федоров Г.П. Моя служба в Туркестанском крае. С. 884. Атласная красная подкладка для шинели была знаком принадлежности к генеральскому чину.

103

Там же. С. 884.

104

О кризисе ориентализма в Туркестане в начале XX в. говорят и другие факты. Например, в 1905 г. власти прекратили деятельность недавно образованного Ташкентского отделения Общества востоковедения, опасаясь, видимо, прогрессистских настроений его членов, в числе которых был и Наливкин (см. Лунин Б.В. Научные общества Туркестана и их прогрессивная деятельность. Конец XIX – начало XX в. Ташкент, 1962. С. 143). Туркестанский вице-губернатор Е.О. Мациевский писал: «…Общество должно изучать Восток не для Востока и науки, а для слияния народностей с Россией – обрусения…» (цит. по: Савицкий А. Ташкент – один из центров. С. 119). Анализируя отношение к исламу и исламскому образованию в России, Р. Джераси пишет о «интеллектуальном тупике» русского ориентализма в начале XX в. (Geraci R. Russian Orientalism at the Impasse: Tsarist Education Policy and the 191 °Conference on Islam // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and Peoples, 1700–1917 / D.R. Brower, E.J. Lazzerini (Ed.). Bloomington: Indiana University Press, 1997. P. 138–161).

105

Историография общественных наук в Узбекистане. С. 248.

106

Лукашова Н.М. Научная и просветительская деятельность. С. 40.

107

Там же. С. 39.

108

Наливкин работал в составе комиссий по запросам, по местному управлению и самоуправлению, в комиссии по выработке закона об отмене военно-полевых судов и др.

109

Бартольд В.В. История культурной жизни. С. 306. Похожую оценку дали выступлению Наливкина Н.П. Остроумов и Г.П. Федоров в своих воспоминаниях (Лукашова Н.М. Научная и просветительская деятельность. С. 14–15).

110

Отрывки из этой рукописи были опубликованы в серии статей в 1917 г.: Надо опроститься // ТВ. 1917, № 31 (29 апреля (2 мая)); Буржуазия и революция // ТВ. № 35 (4(16) мая); Алчность // ТВ. 1917, № 81 (2(15) июля)); Знание // ТВ. 1917, № 95 (19 июля (1 августа)); Без заглавия // ТВ. 1917, № 102 (27 июля (9 августа)).

111

Историография общественных наук в Узбекистане. С. 251.

112

ЦГА РУз. Ф. 2409. Оп. 1. Д. 2. Л. 1, 21, 53, 54, 73 и др. Наливкин писал об «обязанности жить», поэтому самоубийство в 1918 г. было, видимо, для него не просто актом отчаяния, а сознательным отказом от своих метафизических представлений, которые он пронес через всю жизнь.

113

Используя идеи Л.Н. Толстого об «опрощении» и «непротивлении», Наливкин признавался в одной из своих статей, что не является поклонником писателя. Это, впрочем, не мешало ему поддерживать дружеские отношения с туркестанскими толстовцами – Ю.О. Якубовским, К.Л. Блиновым и др.

114

ЦГА РУз. Ф. 2409. Оп. 1. Д. 2. Л. 60, 61.

115

Мои воспоминая о Скобелеве // РТ. 1906. № 118 (18 июня), 119 (20 июня), 120 (21 июня), 121 (22 июня), 123 (24 июня); Из казачьего и неказачьего прошлого // РТ. 1906. № 137 (12 июля), 138 (13 июля), 139 (14 июля), 140 (15 июля); Несколько слов о завоевательной политике // РТ. 1906. № 144 (20 июля), 146 (22 июля).

116

Наливкин В.П. Несколько слов о завоевательной политике // РТ. 1906. № 144 (20 июля).

117

Там же. В лекции 1882 г. тоже много говорилось о казачестве. Тогда Наливкин говорил, что казачество «помимо своей собственной воли» строило «фундамент тех… явлений и принципов, которые готовились для жизни будущих поколений», имея в виду идеи равенства и братства, а также принципы поземельной общины (ЦГА РУз. Ф. 329. Оп. 1. Д. 5. Л. 13-14а). В статье «Из казачьего и неказачьего прошлого» Наливкин повторяет эту мысль: «…Сечь [запорожская. – С.А.] была военной социал-демократической республикой…», но затем объясняет причины, по которым казачество ушло от этих идеалов (Наливкин В.П. Из казачьего и неказачьего прошлого // РТ. 1906. № 137 (12 июля), 138 (13 июля), 139 (14 июля), 140 (15 июля)).

118

Наливкин В.П. Несколько слов о завоевательной политике // РТ. 1906. № 146 (22 июля)

119

Такое изменение фокуса очень ярко отражено в произведении «Мое мировоззрение» и в серии морализаторских статей, которые Наливкин опубликовал в газете «Туркестанские ведомости» после февральской революции. В них он выступил с критикой интеллигенции и правящего класса, государства и общественного строя. Причем эта критика была обращена автором в первую очередь на самого себя. В статье «Надо опроститься» Наливкин писал: «…но я-то, я сам, стою ли я на ступени достаточной нравственной высоты, достаточной политической зрелости и достаточной человечности для того, чтобы с честью носить высокое звание гражданина великой, передовой демократической республики…» Наливкин признавался: «…Я теряюсь, мечусь из стороны в сторону, не знаю как примирить… противоречия переживаемого нами бурного, переходного периода… внутри что-то сосет, не дает покоя…» В статье «Без заглавия», опубликованной накануне вступления в должность председателя Турккомитета, Наливкин с фатальной обреченностью смертника, понимающего, что не может найти выхода из внутренних конфликтов, писал: «…будет то, что неизбежно должно быть; и то, что неизбежно должно быть, уже не может не быть…»

120

Наливкин В.П. Туземцы раньше и теперь. С. 72.

121

Там же. С. 72.

122

Там же. С. 81.

123

Наливкин В.П. Туземцы раньше и теперь. С. 85–8.

124

Там же. С. 60.

125

Там же. С. 61.

126

Там же. С. 62.

127

Там же. С. 102.

128

Там же. С. 102–103.

129

Наливкин В.П. Туземцы раньше и теперь. С. 44.

130

Там же. С. 78.

131

Там же. С. 23, 107. В одной из своих статей, которая была, видимо, одним из набросков «Туземцев», Наливкин расшифровывал, что «рука об руку» с «освобождающейся Россией» пойдут «наиболее сознательные туземцы», знакомые «с существом идей социализма» (Наливкин Н. Роль религии и духовенства в жизни туземного мусульманского населения // Туркестан. 1906. № 28 (30 сентября)); начало статьи – в ТВ. 1906. № 27 (29 сентября)). В статьях 1917 г. он писал не только о религии, но и о национализме, видя в нем новую преграду для «скорейшего объединения народов в единую общечеловеческую семью» (см. «Открытое письмо», «Рост национализма в жизни современных народов» и др.). Любопытно, что, по воспоминаниям родственников, Наливкин, еще будучи на службе, «по убеждению или по обязанности посещал церковь» (ЦГА РУз. Ф. 2409. Оп. 1. Д. 9. Л. 7).

132

НаливкинВ.П. Туземный пролетариат // РТ. 1906. № 162 (10 августа), 163 (11 августа), 165 (13 августа), 170 (20 августа), 173 (24 августа); Наливкин В.П. Туземный пролетариат // ТВ. 1917. № 40 (11(24) мая), 41 (13(25) мая), 44 (18(31) мая), 50 (26 мая (8 июня)), 55 (1(14) июня), 62 (9(22) июня), 72 (21 июня (4 июля)).

133

Наливкин использует набор популярных в начале XX в. социалистических штампов, превозносящих пролетарскую мораль: беднота любит детей, много терпит и прощает, любит труд и землю, любит человека вообще, она добродушна и незлоблива. Автор не просто дает этнографическое описание туземного пролетариата, но и воспевает его, повторяя М. Горького, который, кстати, тоже использовал в своем творчестве ницшеанские мотивы. Горьковский призыв «имя тебе – человек» завершает статью в редакции 1906 г. Там же Наливкин отдает дань модной в начале столетия идее родства социализма и христианства, называя Иисуса Христа «величайшим из пролетариев».

134

НаливкинВ.П. Туземный пролетариат // ТВ. 1917. № 40 (11(24) мая).

135

Там же. № 72 (21 июня (4 июля)).

136

Эту схему Наливкин повторяет, говоря об отношениях «общества» (элиты) и «народа». В статье «Надо опроститься» в 1917 г., выискивая в своем «нутре» остатки политических и социальных предрассудков, Наливкин призывал «…смешаться с народом, научиться у него жить по простоте, не гнушаться никаким трудом в поте лица, есть трудом добытый хлеб, делясь с народом знаниями и культурностью, которые из поколения в поколение мы приобретали на трудовые деньги того же народа…».

137

См., например, главу «Хомутовский кружок» в кн.: Лунин Б.В. Научные общества Туркестана и их прогрессивная деятельность. Конец XIX – начало XX в. Ташкент, 1962. С. 3370. Членов этого кружка – видных деятелей Туркестана – Лунин характеризует как «либерально настроенных, прогрессивно мысливших мелкобуржуазных демократов», далеких, впрочем, от революционеров (Там же. С. 69–70).

138

См.: Редигер А. История моей жизни. Воспоминания военного министра. Т. 1. М., 1999. С. 515; Т. 2. М., 1999. С. 12, 96–97.

139

См. работы о взглядах «православного монархиста» Н.П. Остроумова: Николай Петрович Остроумов // Историография общественных наук в Узбекистане. С. 259–221; Алексеев И.Л. Н.П. Остроумов о проблемах управления мусульманским населением Туркестанского края // Сборник Русского исторического общества. Т. 5(153). С. 89–99; Джераси Р. Культурная судьба империи под вопросом: мусульманский Восток в российской этнографии XIX в. // Новая имперская история. С. 291–306. «Монархист», «реакционер», «миссионер», «шовинист» Н.П. Остроумов в 1917 г. писал «Великая, свободная России – это мы» и ссылался на князя-анархиста Кропоткина, ученого-народника Лопатина, миллионера-социалиста Савву Морозова и дворянку-эсерку Брешко-Брешковскую (Остроумов Н. Крах демократии // Туркестанское слово. 1917. № 28 (30 сентября)).

140

«…Я нигде не утверждаю, что ориентализм – это зло…» (Саид Э. Ориентализм. Послесловие. С. 41.)

141

В «Моем мировоззрении» Наливкин писал, что его взгляды постепенно слагались и непрестанно эволюционировали в течение всей жизни: «…Отдельные частицы того материала, из которого слагалось мое мировоззрение, случайно или сознательно, добывались постепенно, крупицами и без всякой системы. Время от времени они сортировались, многое выбрасывалось в качестве негодных обломков, мусора, многое впоследствии снова извлекалось из этих постепенно разраставшихся сзади меня мусорных куч…» (ЦГА РУз. Ф. 2409. Оп. 1. Д. 2. Л. 150.)

142

Я, кстати, думаю, что не изменение наливкинского отношения к имперской политике в Туркестане было причиной его полевения, а наоборот – полевение, вызванное идеологическими спорами внутри российского общества, повлияло на отношение к «туземной проблеме». Кризис ориентализма произошел в имперском Центре, а не на имперской границе.

143

«…Задача критического исследования – не отделить их [образы и идеи «Восток» и «Запад». – С. А.] друг от друга, а, напротив, соединить…» – так сформулировал свой антиориентализм Саид (Саид Э. Ориентализм. Послесловие. С. 34). Одним из дискурсов, который мог «соединить» Восток и Запад, был социалистический (марксистский) дискурс. На это лишь намекает Саид, который подробнее пишет о том, как Маркс использовал ориенталистские образы (Said E.W. Orientalism. P. 153–156). О «всемогущем импульсе революции», способном «победить идею Востока», пишет А. Халид, но эту идею не развивает (Khalid A. Russian History. P. 697). Тема ориенталистских и антиориенталистских идей в русском марксизме затронута в книге О.Б. Леонтьевой (см.: Леонтьева О.Б. Марксизм в России на рубеже XIX–X веков. Проблемы методологии истории и теории исторического процесса. Самара, 2004. С. 95–112).

144

Керенский А.Ф. Россия на историческом повороте // Вопросы истории. 1990. № 6. С. 117.

145

ЦГА РУз. Ф. И47. Оп. 1. Д. 2551. Л. 213222.

146

Во время отсутствия в крае Ф.М. Керенского его обязанности, как правило, поручались Остроумову, но найти общий язык двум ярким и неординарным личностям, по-видимому, так и не удалось.

147

ЦГА РУз. Ф. 1009. Оп. 1. Д. 69. Л. 122.

148

Там же. Д. 85. Л. 1-77.

149

РГИА. Ф. 1396. Оп. 1. Д. 337. Л. 1–1 об.

150

Цит по.: Керенский проявил себя в Ташкенте как педагог-классик и как администратор-формалист [публикация Т.В. Котюковой] // Эхо веков. 2009. № 1. С. 141.

151

Миропиев Михаил Алексеевич (1852–1919) – педагог, этнограф, окончил Казанскую духовную семинарию и Казанскую духовную академию. С 1886 г. преподавал историю и географию в Ташкентской учительской семинарии. В 1888 г. становится директором этой семинарии. Награжден орденом Святого Станислава II степени (1888 г.) за активность и исследовательский талант. Позднее назначается директором Эриванский учительской семинарии. Поддержал правительство А.В. Колчака. Расстрелян в 1919 г. Реабилитирован в 1993 г.

152

Керенский Ф. Наши учебные заведения. Медресе Туркестанского края // Журнал Министерства народного просвещения. Т. 2. Отд. 4. 1892.

153

Петровский Николай Федорович (1837–1908) – русский дипломат, археолог, историк, востоковед и исследователь Центральной Азии, консул Российской империи в Кашгаре (1882–1903 гг.), активно противодействовал усилению британского политического влияния в Кашгаре.

154

Кобеко Дмитрий Фомич (1837–1918) – российский государственный деятель, историк, библиограф, был членом Русского археологического, генеалогического, общества любителей древней письменности и др., в 1891 г. был избран членом-корреспондентом Академии наук.

155

Петровский Н.Ф. Туркестанские письма / Отв. ред. ак. В.С. Мясников, сост. В.Г. Бухерт. М., 2010. С. 174.

156

Пален Константин Константинович (1861–1923) – граф, русский государственный деятель, тайный советник, гофмейстер, сенатор, варшавский вице-губернатор (1897–1900 гг.), псковский вице-губернатор (1900–1902 гг.), виленский губернатор (1902–1905 гг.) 19 марта 1908 г. назначен ревизором Туркестанского края. После 1917 г. – в эмиграции в Германии.

157

Аргутинский-Долгоруков Константин Моисеевич – сын князя Моисея Захаровича Аргутинского-Долгорукова, героя Кавказской кампании 1853 г., чей переход через Кавказский хребет современники ставили в один ряд со знаменитым переходом Суворова через Альпы. С 1888 г. – управляющий реальным училищем в г. Комрат Бессарабской губернии, в 1895–1900 гг. был директором Ташкентского реального училища.

158

РГИА. Ф. 1396. Оп. 1. Д. 337. Л. 1-33.

159

Там же. Л. 47–57.

160

Там же. Л. 1.

161

Яновский Кирилл Петрович (1822–1902) – педагог, журналист, российский государственный деятель, член Государственного совета Российской империи. Попечитель Кавказского учебного округа (1878–1901 гг.). Руководил изданием «Сборника материалов для описания местностей и племен Кавказа». Был членом Московского археологического общества.

162

Имеется в виду генерал-губернатор Туркестана барон А.Б. Вревский.

163

Ростовцев Николай Яковлевич (1831–1897) – граф (1861 г.) генерал-лейтенант (1892 г.), военный губернатор и командующий резервными и местными войсками Самаркандской области.

164

Имеется в виду граф Иван Давыдович Делянов, министр народного просвещения России (1882–1887).

165

Медресе при джума-мечети Ходжа-Ахрар-Вали расположено в Ташкенте в районе площади Чорсу.

166

Хомутов Петр Иванович – помощник военного губернатора Сырдарьинской области с 1890 г.

167

Биографическую информацию уточнить не удалось. Возможно, имеется в виду А.В. Васильев – сторонник наглядно-переводного метода преподавания русского языка в русско-туземных школах. Он придерживался мнения, что при обучении русскому языку необходимо опираться на родной язык.

168

Имеется в виду К.П. Яновский.

169

Имеется в виду Александр Николаевич Повало-Швейковский (18341903) – генерал-лейтенант, военный губернатор Ферганской области (1893–1898). В 1892 г. переведен на службу в Среднюю Азию, где возглавил штаб Туркестанского военного округа. Этот пост он также занимал недолго, в 1893 г. получил назначение военным губернатором Ферганской области. Андижанское восстание 1898 г. положило конец его службе в Туркестане. 4 июля 1898 г. Повало-Швейковский был уволен от службы по домашним обстоятельствам с мундиром и пенсией. Николай II объявил ему выговор «за бездействие власти».

170

Так, Н.Ф. Петровский, первый генеральный консул Российской империи в Кашгаре, в письме к академику В.Р. Розену в 1907 г., рассуждая о недостатках системы русской администрации в Туркестане, писал: «Знаменитый печальной памятью Наливкин, когда был вице-губернатором, отдал 6 приставов под суд и один из них попал в арестантские роты» // Петровский Н.Ф. Туркестанские письма / Отв. ред. ак. В.С. Мясников, сост. В.Г. Бухерт. М., 2010. С. 297.

171

Федоров Г.П. Моя служба в Туркестанском крае. (1870–1906 гг.) // Исторический вестник. 1913. Т. 133. № 9. С. 786–812; Т. 134. № 10. С. 33–55; № 11. С. 437–467; № 12. С. 860–893.

172

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 3 об.

173

См. подробнее: Федоров Г.П. Моя служба в Туркестанском крае. (1870–1906 гг.) // Исторический вестник. 1913. Т. 134. № 12. С. 860–83.

174

Там же.

175

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 1–2.

176

Федоров Г.П. Моя служба в Туркестанском крае. (1870–1906 гг.) // Исторический вестник. 1913. Т. 134. № 12. С. 863.

177

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3272. Л. 6-13.

178

Там же. Д. 3271. Л. 25 об.

179

Там же.

180

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 28.

181

Там же. Л. 27.

182

Там же. Л. 29 об.

183

Там же. Л. 31.

184

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 29.

185

Там же. Л. 31.

186

Там же. Л. 125.

187

Азиатская часть (отдел) ведала делами по административному и военно-народному управлению Туркестана, Кавказа, включая горское население Кубани и Терской области, военных округов азиатской части России и Квантуна, а так же делами Бухарского и Хивинского ханств. За время своего существования это структурное подразделение ГШ несколько раз меняло свое название: Азиатское отделение (1 января 1866 – 30 марта 1867); Азиатская часть (30 марта 1867 – 1 мая 1903); Азиатский отдел управления 1-го генерал-квартирмейстера (1 мая 1903 – 23 сентября 1906); Азиатский отдел (23 сентября 1906 – 10 августа 1910); Азиатская часть (10 августа 1910 – 8 мая 1918).

188

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 20–22 об.

189

Там же. Л. 27; Л. 124 об.

190

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 125 об.

191

Там же. Л. 126.

192

Там же. Л. 126 об.

193

Там же. Л. 56.

194

Там же. Л. 21.

195

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 119 об -120.

196

Там же. Л. 120.

197

Там же. Л. 121.

198

Там же. Л. 130.

199

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 137.

200

Там же. Л. 167–169.

201

Там же. Л. 213–213 об.

202

Там же. Л. 218.

203

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3271. Л. 233.

204

Генерал-майор Арендаренко прослужил в армии 40 лет 1 месяц и 21 день, с учетом службы в отдаленных местах – 44 года 11 месяцев 18 дней. В последнем чине прослужил 3 года 11 месяцев 27 дней. На момент отставки ему было 58 лет. Умер Арендаренко 19 апреля 1908 г. в Варшаве.

205

РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3272. Л. 236.

206

Там же. Д. 3271. Л. 253.

207

Подпись неразборчива.

208

Подпись неразборчива.

209

Также.

210

Положения об Управлении Туркестанским краем.

211

Правительствующий Сенат нашел распоряжения бывшего губернатора Ферганской области генерал-майора Арендаренко неправомерными // РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Д. 3272. Л. 200–203.

212

И.д. Туркестанского генерал-губернатора в это время был генерал Мациевский.

213

На документе резолюция: «Прошу, не записывая в журнал, доложить мне во вторник. 06.1904».

214

Подчеркнуто в тексте документа.

215

Подчеркнуто в тексте документа.

216

Также.

217

Также.

218

Подчеркнуто в тексте документа.

219

Примечание В. П. Наливкина в тексте документа: «Относясь с крайним предубеждением к областному Правлению, как к учреждению, в своем стремлении подчинить все своему личному решению и уничтожить авторитет областного Правления, генерал Арендаренко, по-видимому, игнорирует то обстоятельство, что, подрывая уважение к названному учреждению и посвящая служащих в свои распри с их же товарищами, он тем самым уничтожает дисциплину и наносит тяжкий удар достоинству губернатора». – Примеч. сост.

220

Надпись на документе: «Получил 16 июня 1904 года». – Примеч. сост.

221

Подчеркнуто в тексте документа. – Примеч. Т. К.

222

Примечание В. П. Наливкина в тексте документа: «До составления 17 июня 1903 года журнала о сожжении архива Андижанского уездного управления, генерал Арендаренко на заседаниях Областного правления обыкновенно не председательствовал». – Примеч. Т. К.

223

Подчеркнуто в тексте документа. – Примеч. Т. К.

224

Выделено В. П. Наливкиным. – Примеч. Т. К.

225

Подчеркнуто в тексте документа. – Примеч. Т. К.

226

Выделено В. П. Наливкиным. – Примеч. Т. К.

227

Примечание В. П. Наливкина в тексте документа: «Эту телеграмму шифровал я по приказанию военного губернатора». – Примеч. Т. К.

228

Примечание В. П. Наливкина в тексте документа: «От начальника Андижанского уезда никаких донесений не было». – Примеч. Т. К.

229

Так в тексте документа. – Примеч. Т. К.

230

Подчеркнуто в тексте документа. – Примеч. Т. К.

231

Грена шелковичная (от фр. graine – семя, семечко, зерно) – кладка яиц тутового шелкопряда; в среднем насчитывает от 500 до 700 яиц. Гренеры – люди, занимающиеся разведением тутового шелкопряда и производством шелка. – Примеч. Т. К.

232

Подчеркнуто в тексте документа. – Примеч. Т. К.

233

Выделено В. П. Наливкиным. – Примеч. Т. К.

234

Выделено В. П. Наливкиным. – Примеч. Т. К.

235

Подчеркнуто в тексте документа. – Примеч. Т. К.

236

Плашкоутный мост – плавучий мост, опирающийся на плоскодонные суда. – Примеч Т К

237

Выделено В. П. Наливкиным.

238

Подчеркнуто в тексте документа.

239

Выделено В. П. Наливкиным. – Примеч. Т. К.

240

Также. – Примеч. Т. К.

241

Подчеркнуто в тексте документа.

242

Розен Виктор Романович (1849–1908) – русский востоковед, академик Петербургской академии наук, вице-президент Академии наук (1900), профессор Санкт-Петербургского университета, почетный член Императорского Православного Палестинского Общества. С 1885 г. возглавлял восточное отделение Императорского Русского археологического общества.

243

Розен В.Р. Рец. на кн.: Краткая история Кокандского ханства / Сост. В.П. Наливкин // Записки Восточного отделения Русского археологического общества. СПб., 1889. Т. IV. C. 126.

244

Лукашова Н.М. В. П. Наливкин: еще одна замечательная жизнь // Вестник Евразии. 1999. № 1–2. С. 49.

245

Наливкин В.П. Древности холма Шанишина // Туркестанская туземная газета, 1887. № 37.

246

Лукашова Н.М. В. П. Наливкин: еще одна замечательная жизнь // Вестник Евразии. 1999. № 1–2. С. 49.

247

Лунин Б.В. Из истории русского востоковедения и археологии в Туркестане. Туркестанский кружок любителей археологии. 1895–1917. Ташкент, 1958. С. 282.

248

Залеман Карл Германович (Генрихович) (1850–1816) – русский востоковед, филолог-иранист, академик Петербургской Академии наук, директор Азиатского музея Академии наук с 1890 г.

249

Отчет о поездке в Среднюю Азию академика К.Г. Залемана // Известия Академии наук. СПб., 1898. Т. VIII. Вып. 5. С. 17.

250

Лукашова Н.М. В. П. Наливкин: еще одна замечательная жизнь // Вестник Евразии. 1999. № 1–2. С. 50.

251

Богданов К.М. Описание материалов Документального фонда Института восточных рукописей РАН // Письменные памятники Востока. 2009. № 2. С. 185.

252

Бекас – небольшая птица с очень длинным, прямым и острым клювом. – Примеч. сост.

253

Подчеркнуто в документе. – Примеч. сост.

254

Речь идет о «Записках Восточного отделения Императорского Русского археологического общества». – Примеч. сост.

255

Той-тепа, Тойтепа (узб. Свадебный холм) – город, центр Уртачирчикского района Ташкентской области Республики Узбекистан. На северной окраине города по дороге расположен археологический памятник – Городище Улькантойтепе. – Примеч. сост.

256

Ногай-Курган – часть Сергелийского района современного г. Ташкента, Республика Узбекистан. Расположена неподалеку от Южного железнодорожного вокзала на берегу канала Салар. Один из малоизвестных памятников архитектуры и археологии. – Примеч. сост.

257

Археологический памятник, расположенный в городской черте современного Ташкента. См. подробнее: Наливкин В.П. Древности холма Шанишина // Туркестанская туземная газета, 1887. № 37. – Примеч. сост.

258

Каль Евгений Федорович (1863–1891) – востоковед, ученик академика В.Р. Розена. Служил в Туркестанском крае чиновником особых поручений при генерал-губернаторе. Заведовал этнографическим и археологическим отделом Ташкентского музея. Летом 1887 г. состоялась его служебная поездка на Ягноб – один из притоков реки Зарафшан, где он собрал ценные сведения о фонетике языка ягнобцев. В 1888 г. передал в дар нумизматической коллекции Императорского Русского археологического общества 370 монет, приобретенных в Туркестане. В 1889–1890 гг. обследовал 24 кургана в Майдантальской волости Ташкентского уезда, изучил памятники в окрестностях Аулие-Аты и Термеза.

259

Подчеркнуто в тексте. – Примеч. сост.

260

Речь идет о Императорском Русском археологическом обществе. – Примеч. сост.

261

Речь идет о Российском Императорском политическом агентстве в Бухаре, учрежденном 1 января 1886 г. Агентство было ниже посольства, которое обычно функционировало в самостоятельном и независимом государстве, но выше чем генеральное консульство. – Примеч. сост.

262

Год в письме не указан. – Примеч. сост.

263

Речь идет о кн.: «Сартовско-персидская хрестоматия с приложением примеров для перевода с русского на сартовский и персидский языки. Применительно к программе Туркестанской учительской семинарии» (1887). – Примеч. сост.

264

Неразборчиво. В этом месте письма Наливкин упоминает фамилию общего с Розеном знакомого. – Примеч. сост.

265

Неразборчиво. – Примеч. сост.

266

Есть вероятность неправильного прочтения фамилии. – Примеч. сост.

267

Речь идет о «Краткой истории Кокандского ханства» (1886). – Примеч. сост.

268

Неразборчиво. – Примеч. сост.

269

Неразборчиво. – Примеч. сост.

270

Щепкин Николай Николаевич (1854–1919) – российский политический деятель. Гласный Московской городской думы (с 1889 г.). Участник земских съездов 19041905 гг. Депутат Государственной думы III и IV созывов. Член Конституционно-демократической партии с октября 1905 г. С 1914 г. – член и товарищ председателя Главного комитета Всероссийского союза городов.

271

Львов Георгий Евгеньевич (1861–1925) – князь, русский общественный и политический деятель. 2 (15) марта 1917 г. временным комитетом Государственной Думы был назначен министром-председателем и министром внутренних дел первого Временного правительства, возглавлял также первое коалиционное правительство. 7 (20) июля 1917 г. ушел в отставку.

272

Керенский Александр Федорович (1881–1970) – политический деятель, депутат IV Государственной думы, после февраля 1917 г. глава Временного правительства.

273

ЦГА РУз. Ф. 1044. Оп. 1. Д. 41. Л. 68.

274

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1177. Л. 273.

275

Наливкин В.П. Буржуазия и революция // Туркестанские ведомости. № 35. 1917.

276

Журналы заседаний Временного правительства. Т. 3. М., 2001. С. 329.

277

ГА РФ. Ф. 1810. Оп. 1. Д. 384. Л. 2-2об.

278

«Преступная попытка Ташкентского Совета является явно контрреволюции ной» Телеграмма А.Ф.Керенского. Сентябрь 1917 г. [публикация Т.В. Котюковой] // Исторический архив. 2005. № 6. С. 203–204.

279

ЦГА РУз. Ф. Р-3. Оп. 2 Д. 509. Л.18–19.

280

Известия Совета рабочих и солдатских депутатов. № 177. 21 сентября 1917.

281

Коровиченко Павел Александрович (1874–1917) – присяжный поверенный, военный юрист, социалист, друг и соратник А.Ф. Керенского.

282

ЦГА РУз. Ф. 2409. Оп. 1. Д. 7. Л. 5.

283

Политические деятели России 1917 г.: Биографический словарь. М., 1993. С. 228.

284

Так в тексте. – Примеч. сост.

285

Наливкин И.Б. Имя твое – учитель: Повесть о В. П. Наливкине, русском патриоте, казаке, воине, ученом, просветителе, педагоге, писателе, революционере, государственном и общественном деятеле, написанная по документальным воспоминаниям его внуком. Омск, 2001.

286

С.П. Бородин был женат на внучке В. П. Наливкина, Надежде Владимировне.

287

Лунин Б.В. История общественных наук в Узбекистане: Биобиблиографический очерк. Ташкент, 1972. С. 274.

288

См. ЯкубовскийЮ.О. Владимир Петрович Наливкин. Член Государственной Думы и его туркестанское прошлое. Ташкент, 1907. С. 83; Лунин Б.В. История общественных наук в Узбекистане: Биобиблиографический очерк. С. 247.

289

ЦГА РУз. Ф. И-1. Оп. 2. Д. 699. Л. 2.

290

ЦГА РУз. И-47. Оп. 1. Д. 3026. Л. 154.

291

Отчет Туркестанской учительской семинарии за 25 лет. Ташкент. 1904. С. 128.

292

Наливкин И.Б. Имя твое – учитель: Повесть о В. П. Наливкине, русском патриоте, казаке, воине, ученом, просветителе, педагоге, писателе, революционере, государственном и общественном деятеле, написанная по документальным воспоминаниям его внуком. С. 101.

293

Сложно определить однозначно политическую принадлежность этой газеты. По одной версии, она считалась легальным органом местных социал-демократов, по другой – это был печатный орган большевиков.

294

Ташкентский курьер. 1907. 9 февраля.

295

Среднеазиатская жизнь. 1907. 29 апреля.

296

НаливкинИ.Б. Имя твое – учитель… С. 102.

297

ЦГА РУз. Ф. 2409. Оп. 1. Д. 7. Л. 6.

298

ЦГА РУз. Ф. 2409. Оп. 1. Д. 7. Л. 4.

299

Наливкин И.Б. Имя твое – учитель: повесть о В. П. Наливкине, русском патриоте, казаке, воине, ученом, просветителе, педагоге, писателе, революционере, государственном и общественном деятеле, написанная по документальным воспоминаниям его внуком. Омск, 2001. С. 155.

300

Впервые документ был опубликован: Котюкова Т.В. Антипод «человека в футляре». Воспоминания о В. П. Наливкине // Восточный архив. 2010. № 1 (24).

301

Подчеркнуто в тексте документа.

302

Биографические данные выявить не удалось.

303

Подчеркнуто в тексте документа.

304

Также.

305

Был толстовцем.

306

Биографические данные выявить не удалось.

307

В тексте над инициалами «Ю.О.», вписаны инициалы «И.Ю.».

308

Якубовский Юрий Осипович (1857–1929) банковский служащий, единомышленник Льва Толстого, эсперантист. Резко выступал против Церкви, за что, вероятно, и был сослан в Туркестан. В Самарканде Ю.О. Якубовский работал кассиром в банке. Организовал в городе музей и заведовал им на общественных началах. Его сын, А.Ю. Якубовский, позже был директором Государственного Эрмитажа; не раз бывал в Самарканде, возглавлял Пенджикентскую экспедицию, долгие годы занимался эпохой Тимура и Тимуридов.

309

Подчеркнуто в тексте документа.

310

Сверху от руки вписано «семинарского».

311

Имеется в виду Ташкентское отделение «Императорского общества востоковедения».

312

Биографические данные выявить не удалось.

313

Биографические данные выявить не удалось.

314

«И поселился в Ташкенте» – вписано от руки.

315

Таксыр – почтеннейший.

316

Тамыр – друг, приятель.

317

Биографические данные выявить не удалось.

318

Также.

319

Возможно, имеется в виду «Руководство к практическому изучению сартовского языка». Самарканд, 1898, или «Руководство к практическому изучению персидского языка». Самарканд, 1900.

320

Текст написан от руки.

321

Слово «которая» допечатано сверху.

322

Текст написан от руки.

323

Сарты – одно из названий для оседлого населения Средней Азии, на рубеже XIXXX веков употреблялось в российских научных работах и статистике как название отдельного народа. – Примеч. сост.

324

Верста – дореволюционная русская мера длины, равная 500 саженям (1,067 км). -Примеч. сост.

325

Зд.: Коканд. В русской дореволюционной транскрипции этого и некоторых других населенных пунктов Туркестана не было единообразия. – Примеч. сост.

326

Современные: г. Исфара – в Таджикистане; г. Риштан – в Узбекистане; г. Шахри-хан – райцентр Андижанской обл. Узбекистана; г. Асаке – в Андижанской обл. Узбекистана; Узгент (совр. Узген) – город в Ошской обл. в 54 км северо-востоку от г. Ош в Кыргызстане. – Примеч. сост.

327

Â vol d'oiseau (фр.) – с высоты птичьего полета.

328

Понятие Средняя Азия сформировалось к концу XIX в. Поначалу политическое содержание приобрело понятие «Ближний Восток» в связи европейским проникновением в регион и поиском путей в Индию. Представление о Среднем Востоке получило яркие очертания в первую очередь в работах министра иностранных дел Англии лорда Керзона как о регионе, объединяющем иранский и тюркский мир. Выделение Среднего Востока еще более усилилось в связи с русским проникновением в регион и завоеванием Ташкента, Коканда, Хивы и туркменских земель. В нач. XX в. к Среднему Востоку относили также Индию. В связи с образованием Советского государства понятие Средняя Азия приобрело еще более политический оттенок, совместив границы географические, культурно-исторические и политические. После 1991 г. более популярным стало надполитическое понятие Центральная Азия, имеющее и более широкие историко-культурные границы. – Примеч. сост.

329

Аршин – старая русская мера длины. Равняется 16 вершкам, или 1/3 сажени, или 4 четвертям, или 28 дюймам; в современном исчислении – 0,711 м. Так же называли линейку, которой измеряли ткань. – Примеч. сост.

330

Евреи не имели права на приобретение земли, поэтому жили в основном в городах и занимались ремеслами. Красильное ремесло находилось почти исключительно в руках евреев. Кубовое крашение пряжи синей краской индиго называлось кабудгари, а ремесленников называли кабудгар; тех же, кто окрашивал пряжу в другие цвета называли рангборчи. Это ремесло считалось почетным, по преданиям, им занимались предки евреев, когда они жили в Иране. – Примеч. сост.

331

Подробно о создании русской части города с «разбивкой на улицы европейского типа», строительством домов окнами на улицу, высаживанием деревьев перед домами написал А.И. Добросмыслов. См.: Добросмыслов А.И. Ташкент в прошлом и настоящем: Исторический очерк. Ташкент, 1912. С. 72–73, 78-0. -Примеч. сост.

332

В XIX в. различные столбы, будки полицейских, шлагбаумы и пр. выкрашивали черными и белыми полосами наискось, что считалось «казенным» цветом. – Примеч. сост.

333

Пырей (Agropyron) многолетний злак; iris – род многолетних корневищных растений семейства касатиковые. – Примеч. сост.

334

Фут (англ. Foot, буквально – ступня) – дометрическая (до 1927 г.) мера длины, равнявшаяся 1/7 сажени, или 12 дюймам; 30,48 см. – Примеч. сост.

335

Русская дометрическая (1927 г.) мера длины; 1 сажень= 2 м 13 см. – Примеч. сост.

336

Кроме этих двух главных народностей есть еще небольшое число евреев, цыган и индусов.

337

Большинство книг – на персидском языке. На нем же до прихода сюда русских писалась большая часть разного рода документов и официальных бумаг.

338

Большие расстояния и сложный климат определяли трудности в сообщении с регионом. К середине XIX в. сложились маршруты вдоль казачьих линий – Уральской (пунктом отправления был Оренбург или Уральск) и Семиреченской (из Омска на Верное (совр. Алматы)); почтовая гоньба была нерегулярной. В.А. Полторацкий так описывает свой проезд из Оренбурга в Ташкент: «Дорога была отчаянно плохой, хотя называлась дорогою, – приходилось ехать по сплошному разливу рек и ручьев, причем вода достигала высоты колес. Плохие, измученные лошади едва волокли тяжелые тарантасы. Почтовые станции содержали киргизы, не имевшие представления о ямщицком деле. Сами станции были тесными, низкими мазанками, порою без мебели. Случалось, что истомленные путники не находили на месте, указанном в путеводителе, долгожданной станции: выяснялось, что станционный смотритель вместе со станцией откочевал верст за 20 от установленного контрактом пункта: «Лоша все кушал здесь, – гайда другое место». Пашино добавляет: «Нужно знать положение человека, проезжающего в Ташкент во время военных действий, когда две станции между Чимкентом и Ташкентом сняты, когда киргизы шалят: можно попасть в плен, а там, пожалуй, пятки срежут да конских рубленых волос положат; мало и какого свинства можно ожидать от азиатцев» (цит. по: Глущенко Е. Герои империи. Портреты российских колониальных деятелей. М., 2001. С. 33–34). В ноябре 1869 г. на восточном побережье Каспийского моря был основан Красноводск и налажена паромная переправа Красноводск-Баку. В 1880 г. из Красноводска началось строительство Закаспийской железной дороги, связавшей Красноводск, Ашхабад, Чарджоу, Самарканд, Ташкент (1899 г.), Ферганскую долину; позднее в 1900–1906 гг. была построена железная дорога от Оренбурга до Ташкента, которая напрямую связала Россию и Среднюю Азию, соединившись со всей сетью железных дорог России. – Примеч. сост.

339

Зд.: ваджиб или фард ал-кифайа (араб.) – нормы поведения, обязательные, по шариату, не для всех верующих, но лишь для определенных категорий мусульман. – Примеч. сост.

340

Араб. – Примеч. сост.

341

Рисаля (араб.) – послание, трактат. Рисаля различных профессий (земледельцев, мясников, продавцов горячего чая, цирюльников и пр.) издавали в виде брошюр. Они включали в себя предание о данном ремесле и некоторые наставления ремесленнику. Считалось, что все рисаля имеют божественное происхождение и составлены для ремесленников имамом Джафаром Правдивым по повелению Всевышнего Бога. Известно, что рисаля собирали различные российские востоковеды – А.Ф. Миддендорф, В. П. Наливкин, Н.П. Остроумов. Свое собрание рисаля В. П. Наливкин как раз передал Н.П. Остроумову, который предпринял их издание в 1885 г. Самый известный сборник рисаля составил и перевел М.Ф. Гаврилов в 1912 г. Существовало не единственное рисаля земледельцев. – Примеч. сост.

342

«Если спросят: откуда появился бык? Отвечай: по приказанию Всевышнего Бога, святой Гавриил, мир ему, вынес из рая быка и все земледельческие орудия и вручил (их) святому Адаму, мир ему» (С. 54). «Если спросят: из какого дерева ярмо и плуг со всеми принадлежностями? Отвечай: из дерева «туба; хворостина же – из гребенщика» (С. 55). «Дерево Туба Всевышний Бог сотворил в раю. (Под ним) есть место стоянки святого Мухаммеда избранного, да благословит его Бог и да приветствует; ветви его (тубы) из золота, на каждой ветке и на каждом листке его сидят ангелы и славословят Бога. Ветви его необычайной величины; внизу (под деревом) находятся два источника: Сальсабиль и Ранджсабиль…» – Рисаля сартовских ремесленников: Исследование преданий мусульманских цехов / Собрал и перевел М. Гаврилов. Ташкент, 1912. С. 31. Примеч. 12 к рисаля мясников. – Примеч. сост.

343

В XX в. в различных местах еще сохранялась традиция заканчивать празднование Навруза обрядами далага куш чицариш («выезд первого плуга в поле»), уруглик дон сепиш («посев первых семян»). Непосредственно перед проведением первых весенних посевных работ проводили обряд, посвященный пророку Адаму (хазрати одамнинг кацига), во время которого рога волов намазывались маслом. После прочтения самым пожилым из земледельцев (уста деуцон) молитвы у Аллаха просили обилия и плодородия и приступали к работе. Из мяса жертвенного животного готовили ритуальные блюда. В некоторых регионах выпекали лепешки с добавлением муки из колосьев так называемой материнской пшеницы (она бугдой) и раздавали по кусочку всем участникам. Подробнее см.: Аширов А.А., Зунунова Г.Ш., Саримсаков А.А. Календарные праздники, обычаи и обряды // Узбеки. М.: Наука, 2011. С. 450451 (Серия: «Народы и культуры»). – Примеч. сост.

344

Это по большей части бедные горожане, не занятые в данный момент каким-либо делом, и те кишлачные жители, которым в текущем году не удалось почему-либо пристроиться к земле в качестве чайрикеров.

345

Копейка серебром – в России XVIII – начала XIX в. – мелкая разменная монета, чеканившаяся до 1718 г. из серебра (0,28 г); с 1704 до 1916 г. – из меди. – Примеч. сост.

346

Десятина – мера поверхности; делилась на 2 полдесятины, 4 четверти десятины, 8 восьмых десятины, равнялась 2400 кв саженям (80 х 30 сажен); в современном исчислении – около 1,1 га. – Примеч. сост.

347

Основы податной организации в Туркестанском крае были сформулированы в выработанном Степной комиссией проекте Положения об управлении в Семиреченской и Сырдарьинской областях 1867 г. Местное население было обложено сборами, существовавшими при ханских правителях: податями харадж и танап (для оседлого населения) в размере 1/10 урожая и кибиточной податью (для кочевников) в размере 2 руб. 72 коп. с юрты. Сборы с оседлого населения основывались на принципе подоходности. В 1876–1881 гг. была введена новая раскладочная податная система, аналогичная российской. Взимание сборов с оседлого населения было доверено местным выборным органам – хозяйственным общественным управлениям. В 1876 г. население Ферганской области уплачивало хараджный и танапный сборы. В 1881 г. по распоряжению К.П. Кауфмана взамен этих сборов была введена оброчная подать с обрабатываемых земель в размере 1/10 дохода. Измерение площади культурных земель и оценка их доходности были прекращены в 1882 г. по распоряжению генерал-губернатора М.Г. Черняева. – Примеч. сост.

348

«Хороших и тучных животных Мы назначили для жертвенных ваших приношений Богу; за них вам будет добро. Произносите имя Божие над ними, когда они стоят стреноженные; когда они, упадши, перестанут дышать, тогда ешьте мясо их и накормите им бедного, просящего у вас, и нищего, не смеющего просить. Мы покорили их (животных. – Пояснение В. П. Наливкина и М.В. Наливкиной) вам, предполагая, что будете благодарны. Не мясо, не кровь их восходят к Богу; восходит к Нему ваше благочестие». – Коран. Глава 22. Ст. 37–33. // В. П. Наливкин пользуется переводом Г. Саблукова. (Речь идет про один из двух главных праздников в исламе, ‘ид ал-адха, иначе называемый ал-‘ид ал-кабир, ‘ид ал-курбан. Он установлен в память о жертвоприношении Ибрахима (Авраама). Праздник начинается 10 зу-л-хиджжа в день завершения паломничества (хадж) и длится 3– дня. Записанное В. П. Наливкиным поверье о том, что принесенные на Курбан в жертву животные помогут верующему перейти висящий над адом мост Сырат в Судный день Воскресения из мертвых, принадлежит к числу общих верований мусульман.

Здесь и далее Наливкин цитирует Коран в переводе Г.С. Саблукова, как он сам отмечает далее. В его передаче коранических цитат встречаются неточности, исправленные составителями этого издания). – Примеч. сост.

349

Специальный агент Министерства финансов, посланный в Бухару в 1872 г. для изучения местного рынка, Н.Ф. Петровский писал: «В настоящее время можно с уверенностью сказать, что торговля русским товаром имеет здесь первостепенное место и тяготение Бухары к Макарию чувствуется на каждом шагу. Русскими хлопчатобумажными произведениями (кроме кисеи, но с прибавлением тика, которого из Афганистана не привозят) Бухара завалена буквально сверху донизу. На мой взгляд, русского бумажного товара по крайней мере в шесть раз более английского. Я видел на базаре этикетки фабрик Соколова, Богомазова, Сучкова, Истомина, Муравьева, Корнилова, Шереметьева, Мануилова, Сидорова, Морозова, Урусова, Баранова, Зубкова, Борисова, Миндовского, Фокина и Зизина. Затем идут сукно фабрик Осипова, Ремезова, Туляева, плис, парча и бархат, кожи кунгурская и уфимская, юфть, пряжа (ярославская и Лодера), прутовое, полосатое и листовое железо, чугунные котлы, медь, латунь, олово, свинец, меха, медные и железные изделия, фаянсовая посуда, сахар, леденец (преимущественно Кокина), сахарный песок, квасцы (идут больше Ушковские), купорос (синий), нашатырь, сандал (идет тертый), фуксин (первый сорт; второй и третий не идут), стеариновые свечи, писчая бумага, ртуть, мишура, бисер, краски, сундуки и всякая мелочь» (Цит. по: Халфин Н.А. Присоединение Средней Азии к России. М., 1965. С. 297). Такая активная торговля сложилась еще до завоевания края русскими, см.: Небольсин Г.П. Статистические записки о внешней торговле России. СПб., 1835; Небольсин Г.П. Очерки торговли России со странами Средней Азии, Хивой, Бухарой и Коканом (со стороны Оренбургской линии). СПб., 1856. Со второй половины XIX в. обязательно обращалось внимание на представленность соперничающих на местных рынках русских и английских товаров. На это особое внимание обращал русский консул в Кашгаре НФ. Петровский, составивший разведывательную программу в 1887 г.: «п. 27) Есть ли товары английские, если есть, то какие. Надо все их назвать» («Вы посылаетесь в страну, которую мы мало знаем». Разведывательная программа русского консула в Кашгаре НФ. Петровского, 1887 г. // Императорская Россия и мусульманский мир.: Сб. ст. / Сост. Д.Ю. Арапов. М.: Наталис, 2006. С. 109–118; Петровский Н.Ф. Туркестанские письма. М., 2010 [Памятники исторической мысли]). – Примеч. сост.

350

Такая организация в ремесленные цеха называлась по-разному: в Хорезме – уль-пагар, в Бухаре и Фергане цех именовался касаба, члены цеха считали всех своих товарищей хампира, то есть имеющими одного покровителя. Цеховые уставы (рисаля) писались муллами и практически не содержали никакой регламентации, ограничиваясь описанием святого покровителя (пира) и наставлениями религиозного характера. См.: Пещерева Е.М. Из истории цеховых организаций в Средней Азии (Краткие сообщения Института этнографии АН СССР. Вып. VI). М., 1949. -Примеч. сост.

351

Каландарами (иран.) называли бродячих дервишей из числа последователей суфийских братств. В европейской ориенталистике XIX в. последние нередко ошибочно отождествляли с монашескими орденами. – Примеч. сост.

352

Сложившийся на протяжении веков суннитский азан (призыв на молитву) состоит из семи формул, первой из которых является: «Аллах велик!». – Примеч. сост.

353

Аулие-Ата (1864–1936 гг.) – Мирзоян (1936–1938) – Джамбул (1938–1993) – совр. Жамбыл (в Казахстане); Токмак – город в Киргизии, центр Чуйской обл.; г. Верный (1854–1921) на месте средневекового поселения Алмату – г. Алма-Ата (1921–1993) – совр. г. Алматы (Казахстан); западносибирские киргизы – казахи. – Примеч. сост.

354

Перовск (до 1925 г.) – г. Кзыл-Орда, г. Казалу – г. Казалинск (1853) – совр. г. Казалы Кзыл-Ординской обл. (Казахстан). – Примеч. сост.

355

«Если будут между вами какие-либо налицо торговые обороты (или сделки. – Пояснение переводчика Г.С. Саблукова. – Примеч. сост.), то на вас не будет вины, если вы не будете давать расписок в них. Поставьте свидетелей, когда делаете условия между собой». – Коран. Глава 2. Ст. 282.

356

В Библии. Мф. 23:14 – сказано: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что поедаете домы вдов и лицемерно долго молитесь». «Книжники» – догматические толкователи ветхозаветных законов. «Фарисеи» – члены древнеиудейской религиозной секты, отличавшиеся особым рвением в исполнении обрядов, соблюдении правил внешнего благочестия. Иносказательно о демагогах, лицемерах, ханжах, прикрывающих, оправдывающих собственные корыстные интересы цитатами из авторитетных источников, постоянными ссылками на них. – Примеч. сост.

357

Намек на суру «Обмеривающие»: «Горе обмеривающим, тем, которые, когда для себя мерой берут у людей, требуют правильного меряния; а когда для них отмеривают им или отвешивают, мерят не верно… Некогда эти люди предстанут пред Господа миров» (Коран, 83:1–3, 6, пер. Г.С. Саблукова). – Примеч. сост.

358

«Свидетели не отказывались бы, когда призываемы будут». Коран. Глава 2. Ст. 282.

359

«Те, которые жадны к лихве, воскреснут такими, какими воскреснут те, которых обезумил сатана своим прикосновением… Бог позволил прибыль в торговле, а лихву запретил… бойтесь Бога и оставьте то, что достается вам лихвой… Если он человек, отягощенный бедностью, то ждать, когда его состояние улучшится; но обращение вами долга в милостыню будет лучше для вас…». Коран. Глава 2. Ст. 276-80.

360

Дореволюционные российские наблюдатели и документы именовали мусульманским духовенством всех представителей мусульманкой духовной элиты. Термин носит условный характер, поскольку в исламе нет особого духовного сословия, как нет и института Церкви. Поэтому среди мусульман теоретически любой совершеннолетний, обладающий достаточным знанием и морально-нравственным авторитетом, с согласия верующих может руководить религиозной жизнью общества. В российском Туркестане сохранилась выборность части низших духовных должностей. При этом мусульманские духовные лица стали подвергаться бюрократической проверке их богословской подготовки и политической благонадежности и утверждаться государственной властью. – Примеч. сост.

361

Речь идет про религиозно-правовой толк (мазхаб) ханафитов, к которому относились подавляющее большинство мусульман Ферганы, Туркестана и всей Российской империи. Его название происходит от имени богослова и правоведа Абу Ханифы, который также известен в мусульманской традиции как «величайший имам» – имам ‘а‘зам (араб.), почему ханафитов также называли азами. Подобно многим другим ориенталистам XIX в. В. П. Наливкин путает мазхаб с сектой. -Примеч. сост.

362

Текст Корана содержит 114 сур разной величины – от 3 до 286 айатов. В дореволюционной миссионерской традиции слово «сура» переводили как «глава», а «айат» как «стих». – Примеч. сост.

363

Зд. у Наливкина описка. Цитируемый им в переводе Г.С. Саблукова айат относится к суре Корова (Коран, 2:100). – Примеч. сост.

364

Первые халифы – Абу Бакр, Умар, Усман, Али. Этих первых четырех халифов, выбранных по воле мусульманской общины, сунниты признают праведными, их образ жизни и поступки – примером и составной частью сунны. Шииты же первых трех считают узурпаторами, лишившими власти единственного законного и праведного халифа – Али. – Примеч. сост.

365

Приводя в разных местах нашего труда стихи Корана, мы пользуемся русским переводом Г. Саблукова. Изд. 1877 г.

366

Разновременно же родные сестры могут быть женами одного и того же лица.

367

Жену даже и в шутку нельзя называть матерью, сестрой; также муж не может быть учителем своей жены. Нарушение этого правила – один из поводов к разводу.

368

Пески (Коран, 46). – Примеч. сост.

369

Петрушка – персонаж поэмы Н.В. Гоголя «Мертвые души». Выражение «гоголевский Петрушка» употребляется применительно к человеку, не способному вникнуть в суть читаемого им текста. – Примеч. сост.

370

Чар китаб (арабо-перс., «Четверокнижие») – сборник из четырех сочинений XIII-XIV вв. в прозе и стихах на фарси, содержащих изложение основ религиозных обрядов (правил совершения молитвы, омовения, поста и т. п.), изучаемых в мактабах Средней Азии по дисциплинеусул ад-дин (основы веры). Включало в себя: 1) Мукаддимат ас-салат («Введение к молитве»); 2) Бедан; 3) Мухиммат ал-муслимин и 4) Панд-нама Шараф ад-дина Бухари, Джалал ад-дина Киши и знаменитого поэта Фарид ад-дина Аттара. – Примеч. сост.

371

Сочинения на тюркских языках писали в арабской графике (‘аджам). Фарси до сих пор использует ее.

372

Шамс ад-дин Мухаммед Хафиз из Шираза (ум. 1390 или 1389) – персидский поэт-мистик, признанный мастер газели (жанра лирических стихотворений). Под названием Ходжа-Хафиз понимали его знаменитый поэтический сборник («Диван»), входивший в обязательную программу мусульманской школы в дореволюционной Средней Азии. Ср.: Айни С. Воспоминания. М.; Л., 1960. С. 223. – Примеч. сост.

373

60 к. зарабатывает только тот, у кого почерк особенно четкий и красивый.

374

Мухтасар ал-Викайа – краткое изложение известного руководства по мусульманскому праву (фикх), написанное известным ханафитским правоведом из Бухары ‘Убайд Аллахом б. Мас'удом ал-Махбуби (ум. 1346). Полное название сочинения: ан-Нукайа мухтасар ал-Викайа фи маса’ил ал-Хидайа. Оно в свою очередь представляет конспект толкования на один из основных трактатов по фикху ханафитского толка, составленного выдающимся правоведом из Средней Азии Бурхан ад-дином ал-Маргинани (ум. 1197). – Примеч. сост.

375

Ал-Фара’ид – раздел мусульманского права о нормах наследования и одна из учебных дисциплин в программе медресе. Популярным учебным пособием по ней служили различные комментарии на сочинение Сирадж ад-дина Мухаммеда ас-Саджа-ванди (ум. 1203), так и называвшееся «ал-Фара’ид ас-сираджийа». – Примеч. сост.

376

Имущества (земли – по большей части), доходами с которых пользуется данное учреждение.

377

Ханака (из перс.) – обитель суфиев, нередко при святом месте (мазар). В Средней Азии, преимущественно в Бухаре, это понятие употреблялось в значении квартальной мечети, служившей местом проведения суфийских радений. Часто ханака означала просто купольную мечеть. См.: Сухарева О.А. Квартальная община позднефеодального города Бухары. М., 1976. С. 86. – Примеч. сост.

378

Ал-Кафийа («Достаточная [книга]») – трактат по арабской грамматике египетского ученого Ибн ал-Хаджиба (ум. 1249), служивший учебником в медресе вместе с комментарием (шарх) на него, принадлежащим перу знаменитого поэта-мистика и ученого ‘Абд ар-Рахмана Джами (1414–1492). Последнее сочинение, посвященное сыну Джами Дийа’ ад-дину Йусуфу, известно под названием «ал-Фава’ид ад-диййа’ийа» (Наставления Дийа’ ад-дину [в толковании Кафийи]). В среднеазиатских медресе его называли «Шарх-и мулла» (Толкование Муллы [Джами]). Логику в медресе изучали по сочинению Наджм ад-дина ал-Катиби (ум. 1276 или 1294) («ар-Рисала аш-шамсийа фи-л-кава’ид ал-мантикийа», более известному под сокращенным названием «аш-Шамсийа». Учебником по мусульманскому праву служил уже упоминавшийся выше компендиум ‘Убайд Аллаха ал-Махбуби «Мухтасар ал-Викайа» и разные комментарии на него, в частности «Шарх-и мухтасар ал-викайа» Джалал ад-дина ад-Давани (ум. 1502). – Примеч. сост.

379

‘Акида (мн. ч. ‘ака’ид) – особый жанр мусульманской богословской литературы и учебная дисциплина, представляющие краткое изложение вопросов исламской догматики и права. В среднеазиатских медресе популярным учебником по ней служили трактат ханафитского богослова Наджм ад-дина Абу Хафса ан-Насафи (ум. 1142) «ал-‘Ака’ид ан-насафийа» и более поздние комментарии на это сочинение. Отдельная дисциплина «основы мусульманского права» (усул ал-фикх) изучалась в медресе Бухары, а под их влиянием и в мусульманских школах Волго-Уральского региона, по трактату упоминавшегося выше ‘Убайд Аллаха ал-Махбуби (ум. 1346) «Таудих ‘ала Танких ал-усул» (Разъснение основ [фикха]), более известное под сокращенным названием «Таудих»(искаж. Таузи), в котором он прокомментировал свое собственное сочинение «Танких ал-усул». В качестве учебника для медресе использовался также супракомментарий на эту книгу Са‘д ад-дина Тафтазани (ум. 1390). – Примеч. сост.

380

«Мулла Джалал» – обиходное название комментария (шарх) Джалал ад-дина Давани (ум. 1502) на известный трактат по спекулятивному богословию (калам) ‘Адуд ад-дина ал-Иджи (ум. 1355), названный по его имени «ал-‘Ака’ид ал-‘адудийа». Служил учебником на высшей ступени бухарских медресе вместе с сочинением по хадисоведению (исламскому преданию) Вали ад-дина Мухаммеда б. ‘Абдаллаха ал-Хатиба ат-Табризи (ум. 133940) «Мишкат ал-масабих (Ниша светильников). В Средней Азии последнее было более известно как «Мишкат-и шариф». Его многочисленные комментарии также использовались при обучении студентов медресе. Наконец, к числу учебников медресе принадлежала знаменитый компендиум по теории мусульманского права (фикх) «ал-Хидайа» (Руководство) Бурхан ад-дина ал-Маргинани (ум. 1197). Эта работа представляет сокращенный комментарий на его собственное произведение «Бидайат ал-муб-тади», написанный Бурхан ад-дином вместе с более пространным комментарием «Кифайат ал-мунтаха». В этих трудах ал-Маргинани во многом опирался на сочинения Кудури и аш-Шайбани, которые комментировал. В свою очередь его «ал-Хидайа» многократно комментировалась, переводилась и издавалась, в том числе для нужд европейских колоний. Наливкину должно было быть знакомо его издание переведенного Н.И. Гродековым на русский английского перевода с персидского переложения. См.: Хидая. Комментарии мусульманского права / Пер. с англ. под ред. Н.И. Гродекова. Ташкент, 1893. Т. IIV. – Примеч. сост.

381

Речь идет про популярных в Средней Азии шейхов школы Хваджаган, среди которых выделяются Амир Кулал (ок. 1281–1370) и венчающий список крупнейший представитель среднеазиатского суфизма XIV в. Баха ад-дин Накшбанд (13181389), именем которого названо братство. С ними связаны известные святые места (мазары) в окрестностях Бухары, в частности мавзолей Накшбанда и мазары в Фатхабаде. – Примеч. сост.

382

Исключением является поэзия. Однако и здесь старинным авторам отдается явное предпочтение перед новейшими.

383

Шифа’-йи кулуб (арабо-перс.) – переложение знаменитой медицинской энциклопедии Ибн Сины «Кита башшифа’» (Книга исцеления). Наряду со сведениями о лечении внутренних болезней в нее также включены изыскания Ибн Сины в области естественных и точных наук, рассматриваемых как элементы единой натурфилософии. – Примеч. сост.

384

Золотник – русская мера веса, употреблявшаяся до введения метрической системы, равная 1/96 фунта, около 4,46 г. – Примеч. сост.

385

Мумия, мумие – природный смолоподобный продукт биологического происхождения. Представляет собой бесформенные куски с неравномерно-ячеистой или гладкой поверхностью, твердой или упругой консистенции, обладающие характерным бальзамическим запахом. Описано 4 его разновидности: золотое (красного цвета), серебряное (белого), медное (голубого или синего) и железное (черновато-коричневого). Наиболее распространено железное мумие. Применяется в народной медицине для ускорения регенерации костной ткани и для лечения бронхиальной астмы, туберкулеза, хронических заболеваний желудочно-кишечного тракта и дыхательных путей, мочекаменной и кожных болезней, ран и т. д. – Примеч. сост.

386

Мауэрлат (нем.) – часть крыши. Продольный брус или бревно, уложенное сверху по периметру наружной стены и служащее крайней нижней опорой для стропил. – Примеч. сост.

387

В литературе широко распространено мнение о прямой связи характера традиционной замкнутой структуры жилища в Средней Азии и особенностях этикета и повседневной жизни. Однако в первую очередь постройка жилища определялась климатом данной местности. Замкнутые дворы, остутствие окон, выходящих на улицу, позволяло изолировать жилище от внешнего жаркого воздуха, инсоляции и пыли. Система внутренних дворов с небольшим водоемом (арык, хауз), затенением деревьями или виноградом, а также расположение айванов по внутреннему периметру, выполняющих также функцию аэрации и кондиционирования воздуха, позволяли снизить температуру внутри двора относительно внешней улицы, увлажнить воздух и предохранить от активного солнечного света и пыли. Подробно о связи климата и конструкции среднеазиатского жилища см.: Воронина В.Л. Жилище народов Средней Азии и климат // Жилище народов Средней Азии и Казахстана. М.: Наука, 1982. – Примеч. сост.

388

Иногда, и по большей части в городах, над одной из построек наружного двора устраивается бала-хана (высокое помещение), род мезонина, маленькая обыкновенно комнатка, устраиваемая здесь или за недостатком места внизу, во дворе, или же для того, чтобы летом, во время жаров, имелось помещение, возвышающееся над другими постройками и обдуваемое ветром. В этом последнем случае окна и двери бала-ханы располагаются так, чтобы получался сквозной ветер.

389

«А когда вы входите в домы, то приветствуйте друг друга, желая мира, прося от Бога здравствования…». – Коран. Глава 24. Ст. 61.

390

Вершок – русская мера длины в 1/16 аршина, ¼ пяди или 1 3/4 дюйма (4,44 см). -Примеч. сост.

391

Обычно бумагу промасливают. Чаще всего бумага на фрамугах остается и летом. Летом фрамуги плотно закрывают на день и открывают вечером, таким образом днем сохраняется прохлада, накопленная за ночь. – Примеч. сост.

392

«Ac-селям-алейкюм!», «Алейкюм-ас-селям!» – «Здоровы ли вы?», «Слава Богу. Вас следует спросить, как вы поживаете», «Благодарение Богу, живем по добру – по здорову», «Семейство ваше здорово ли?», «Благодарение Богу», «В спокойствии ли вы? В полном ли здоровье?» и т. д.

393

«Ешьте то, над чем было произнесено имя Бога…». – Коран. Глава 6. Ст. 118.

394

По шариату, в случае нескольких жен, каждая имеет право требовать себе от мужа такую совершенно отдельную комнату, которая могла бы запираться на ключ.

395

Гарднер Франц Яковлевич – английский купец, основавший фарфоровый завод под Москвой (село Вербилки Дмитровского уезда) в 1766 г. – Примеч. сост.

396

Ляпис – азотнокислое серебро, бесцветный прозрачный кристаллический порошок; употребляется в медицине для приготовления противомикробных и прижигающих средств. – Примеч. сост.

397

В некоторых кишлаках Наманганского уезда (переселенцы из окрестностей г. Туркестана, пришедшие сюда около 100 лет тому назад) устраивают так назыв. ир-учак (земляная печь). Под земляным полом сакли складывается небольшая печь, труба которой под полом же выводится через одну из стен наружу. Сама печь служит для приготовления пищи, а труба нагревает значительную часть пола, на которой спит вся семья. Такого же рода отопление или, вернее, нагревание полов практикуется в Кульдже и, кажется, в Кашгаре.

398

Одеяла, всегда ватные, от 2½ до 3 арш. в квадрате, делаются из ситца, тика, или же из туземных, как бумажных, так равно и шелковых материй.

399

Дюйм – мера длины в европейских неметрических системах, равная 2,54 см. – Примеч. сост.

400

Есть примета, что ат-тахта, поставленная не на ножки, а на ребро, предвещает покойника. Сартянки рассказывают, что так называемые югучи, женщины, специально занимающиеся омовением женских же трупов и получающие за это особое вознаграждение, никогда не упускают, будто бы, случая поставить в чужом доме ат-тахту на ребро.

401

В Средней Азии выделяют следующие расы второго порядка: закаспийская (восточносредиземноморская европеоидная), представленная туркменами; пами-ро-ферганская (раса Среднеазиатского междуречья); южносибирская, представленная казахами и киргизами. В последних двух монголоидная изменчивость зависит от различных периодов усиления монголоидности у оседлого населения с проникновением кочевых племен (1) середина 1 тыс. до н. э.; 2) 32 вв. до н. э.; 3) IXXII вв.; 4) конец XV–XVI в.). Также она усиливается с северо-востока на юго-запад. Кроме того, на степень монголоидности существенно влияют некоторые социальные факторы: круг брачных связей, преобладание земледельческого или скотоводческого хозяйства, наличие родо-племенного деления. Подробнее см.: Ходжайов Т.К., Ходжайова Г.К. Монголоидность у населения Средней Азии и ее эпохальные изменения // Среднеазиатский этнографический сборник. Вып. IV. М.: Наука, 2001. – Примеч. сост.

402

Температура большей части туземных жилищ в это время года ниже 0°.

403

Сартовская язва, пендинская язва. Болезнь исследовал русский хирург Боровский Петр Фокич (1863–1932), по имени которого дано современное название болезни – болезнь Боровского. Москиты через укусы заносят в кровь лейшмании (простейших паразитов), которые вызывают поражения кожи, подкожных тканей и слизистых оболочек. – Примеч. сост.

404

По «Положению о губернских и уездных земских учреждениях» 1 января 1864 г. на содержание земских учреждений и наемных служащих, а также на ведение хозяйственно-административных дел были установлены земские сборы с населения. Земство получало право облагать сбором в размере 1 % с доходности земли, торгово-промышленных заведений, с земледелия и промыслов крестьян. – Примеч. сост.

405

«Оспопрививанием до водворения русских в Туркестанском крае занимались сарты, передавая это ремесло по наследству. Прививочный материал приготовлялся следующим образом: брались корки (клали) от больного натуральной оспой, завертывались в вату и клались в маленький деревянный сосудец, куда наливали воду. Этой-то водой и производили прививки. Местом прививок служило пространство между большим и указательным пальцами, где предварительно делали небольшую рану. Сарты этим способом прививки оспы мало пользовались, потому что нередко бывали случаи смерти после прививок, охотнее сартов прививали оспу своим детям киргизы» // Добросмыслов А.И. Ташкент в прошлом и настоящем: Исторический очерк. С. 3233 24. – Примеч. сост.

406

Брильянтин (фр. Brilliant – блестящий) – плотная хлопчатобумажная ткань с блеском. – Примеч. сост.

407

Сокращенное из чашм-банд.

408

«Ногами своими не ступали бы они так, чтобы выставлялись закрытые наряды их». – Коран. Гл. 24. Ст. 31.

409

Траурный поясной платок был длиной 2 м и шириной 0,4 м. Данные о том, что женщины ходили на кладбище, противоречат этнографическим данным. До 40 дней женщины вообще не могли выходить из дома; но в течение трех дней после похорон, на 20-й день и 40-й, а в Ферганской долине до 40 дней дочери и сестры покойного выходили во двор и громко оплакивали его кончину (садр, овоз чикариш). См.: Узбеки. М.: Наука, 2011 (Народы и культуры). С. 390–393. – Примеч. сост.

410

«Женщина обязана поддерживать красоту свою и стараться нравиться своему мужу. Для украшения тела употребляются: 1. Весме – черная краска для бровей. 2. Сюрме – такая же краска для глаз. 3. Сыфид об – белила. 4. Ггазе – румяна для лица. 5. Хенне для ног, рук и волос. 6. Джего – кудри на лбу и 7. Холь – мушки» // Торнау Н.Е. Изложение начал мусульманского законоведения. СПб., 1850. Отдел I. Обязательства, относящиеся до семейного быта. Отделение 6. О некоторых правилах по домашнему быту. Правила украшения тела женщин. С. 172–173. – Примеч. сост.

411

Фуксин (нем. Fuchsin) – румяна, красный анилиновый краситель. – Примеч. сост.

412

Серьги для носа называются арабек, арабак, аравак, что указывает и на их происхождение. Такая серьга имела форму кольца, лука, украшалась бусиной. Она служила оберегом, служила для закрепления лицевого покрывала. – Примеч. сост.

413

«Постоянно будьте в своих домах; не хвастайтесь перед другими своими нарядами…». – Коран. Гл. 33. Ст. 33.

414

Феминология – наука о структуре женских проблем с акцентом на семейный аспект: биологические и социальные характеристики, роль и основные функции женщины в семье, насилие над женщиной в семье и обществе; вообще женский вопрос в общественной мысли. Раздел гендерной науки. – Примеч. сост.

415

Это последнее освящено лишь обычаем. Согласно же постановлениям шариата для жены необязательно кормить грудью своих детей, варить пищу, мыть белье, печь хлеб и мести жилище.

416

«Советуясь с ними, делайте, что почтете лучшим». – Коран. Глава 65. Ст. 6.

417

Дунгане попали в Среднюю Азию во второй половине XIX в., после восстания в Китае в 1861–1878 гг. В Кульдже и Кашгаре они назывались «хуэйцзу» (нация ислама). Переселение на новые земли привело к быстрому социальному расслоению в среде дунган; они становились домашней прислугой, арендаторами земли с прикреплением к ней на весь срок аренды (чонгун хуэжи) и пр. – Примеч. сост.

418

Фунт (от польск. Funt из нем. Pfund вес, тяжесть) – дометрическая (до 1927 г.) мера веса, равнявшаяся 32 лотам, 96 золотникам, ¼0 пуда; в современном исчислении – 409,5 г. – Примеч. сост.

419

Прясть по пятницам считается грехом. Другие же работы производятся.

420

Зд. не совсем точная передача звучания и значения слов: акбар (араб.) – величайший; хайй (араб.) – сущий, живой. Эти эпитеты вхдят в состав 99 «прекрасных имен» Аллаха (ал-асма’ал-хусна, см.). – Примеч. сост.

421

Бабур Захир ад-дин Мухаммед (1483–1530) – основатель государства Великих Моголов в Индии (прав. с 1526). Политик, полководец, писатель, поэт. Около 12 лет унаследовал от своего отца престол Ферганы и провел много лет в попытках объединить под своей властью Центральную Азию. Написал на чагатайском языке автобиографию «Бабур-наме», в которой излагаются события с 1493 по 1529 г. Первое издание в России было предпринято в Казани Н. Ильминским в 1857 г. – Примеч. сост.

422

«Ешьте, пейте дотоле, покуда вам нельзя будет различать белую нить от черной нити. От зари же и до ночи исполняйте пост; не сообщайтесь с ними (женами), предаваясь благочестивым думам в мечетях». Коран. Глава 2. Ст. 183.

(В перевод Саблукова, точно цитируемый Наливкиным, здесь вкралась описка, искажающая смысл коранической цитаты до обратного. Более точно ее смысл передан в более поздних академических переводах. Ср. у И.Ю. Крачковского: «Ешьте и пейте, пока не станет различаться перед вами белая нитка и черная нитка на заре»). – Примеч. сост.

423

Pour faire les apparence (фр.) – соблюсти видимость. – Примеч. сост.

424

«Это у них время недуга». – Коран. Глава 2. Ст. 222.

425

Bon ton (фр.) – хороший тон. – Примеч. сост.

426

Comme il faut (фр.) – как должно, прилично. – Примеч. сост.

427

Муки Тантала – афоризм. Мифический фригийский царь Тантал, по одной версии, раскрыл тайны богов, по другой – похитил с олимпийского стола нектар и амброзию – небесную пищу и напиток, делавшие богов бессмертными. Возмездие было страшным. В царстве мертвых Тантал вечно стоит по горло в воде прозрачного озера. Прямо над его головой свисают гроздья сочных плодов. Но стоит ему наклониться – вода уходит вниз; стоит поднять руку – ветер вскидывает ветки. Терзаемый вечным голодом и жаждой, тщетно кусает свои руки несчастный Тантал; а танталовыми муками называют иносказательно страдания, причиняемые близостью чего-либо крайне необходимого, желанного, что находится рядом, под руками, и все же недоступно. – Примеч. сост.

428

Женские собрания (гапы) отличались от мужских тем, что они не собирались в чайхане, а также во время собрания женщины не только развлекаются, но и обязательно занимаются какой-либо работой, обычно рукоделием. – Примеч. сост.

429

«Мир есть доброе дело». – Коран. Гл. 4. Ст. 127.

430

Â la russe (фр.) – на русский манер. – Примеч. сост.

431

Ад-Даджжаль (араб. «обманщик») – персонаж мусульманской эсхатологии, аналогичный Антихристу в христианской традиции. Мусульмане верят, что он явится искушать людей перед концом света, выдавая себя за мессию (махди). Он покорит своей власти весь мир, кроме священных городов Мекка и Медина. Царствие его продлится 40 лет (или дней, пока спустившиеся с небес пророк Иса с Махди не убьют его, а оставшиеся в живых не примут ислама. До Судного дня адДаджжаль прикован к скале на краю света. – Примеч. сост.

432

Джай-намаз делается из особого рода хлопка, так называемой малля-гуза, волокно которой имеет желтоватый цвет. Из этого же хлопка приготовляются также материи для светло-желтых халатов, носимых многими из наиболее набожных стариков.

433

Тахт-и-Сулейман (трон Сулаймана) – под таким названием известна гора, возвышающаяся на северо-западной окраине города Ош в восточной части Ферганской долины (Южная Киргизия). По представлениям верующих, здесь находится могила или, по другой версии, следы пребывания пророка Сулаймана б. Да’уда (библейский Соломон, сын Давида). Это одно из самых популярных святых мест Средней Азии. – Примеч. сост.

434

Отношения в архаичных обществах регламентировались этикетом, в котором существовали, в частности, нормы табуитета и связанные с ними обычаи избегания; такие запреты на называние имен и прямых обращений существовали внутри больших семей между самими супругами, родителями и детьми, женой и родственниками мужа, мужем и родственниками жены. – Примеч. сост.

435

5-я заповедь в христианстве гласит: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Исх. 34:1426). – Примеч. сост.

436

Этим же именем зовут старших сестер, а иногда и матерей. Кроме того, женщинам разного общественного положения принято давать еще и др. эпитеты или титулы. Жены ханов, беков и особенно богатых людей называются: аим; жены хакимов – байбиче; жены ишанов – атун; жены приходских имамов – маглюм и пр.

437

Аналогичные гулянья известны также под названием гули сурх и проводятся в начале июня, когда зацветают розы. – Примеч. сост.

438

«Верующим и потомкам их, последовавшим в вере, Мы дадим видеться с потомством их». (Коран. Глава 52. Ст. 21).

439

У здешних киргиз в силу чисто хозяйственных соображений, говорить о которых здесь не место, принято ранней весной, до появления жеребят, ездить исключительно на жеребых кобылах.

440

Сафар – второй месяц мусульманского календаря. Согласно поверьям, в этот месяц происходит «тысяча несчастий». Отправляться в путь или выступать в поход в месяце сафар опасно, вступать в брак нельзя; новорожденным давали имена Сафар, «чтобы сафар не тронул». Наиболее опасной считалась последняя среда месяца. На больших дорогах или перекрестках разжигали костры, над ними разбивали старую посуду, бросая черепки в огонь, били в трещотки и пр. (до сих пор некоторые группы туркмен и узбеков совершают этот ритуал). – Примеч. сост.

441

Пища (равно как лекарства и болезни) подразделяется на горячую и холодную. К первой принадлежат: баранье мясо, сахар, масло, сало, чай черный (фамильный), патока, палау, суп, молочная рисовая каша, а также и хлеб в зимнее время; летом же он становится холодным.

Ко второй относятся: хлеб в летнее время, говяжье мясо, молоко, катык, все кушанья без мяса, но с катыком (кислое молоко), компот, который употребляется исключительно в лекарства.

442

Такого рода празднества, называемые здесь общим именем туй, устраиваются: в больших размерах по случаю обрезания сына, а также сорокового дня или годовщины по покойнике, а в малых – по случаю свадеб, рождения всякого вообще ребенка, по случаю первого положения его в люльку на 6-й или 7-й день после рождения и по случаю истечения шести недель родительнице. Все эти туи, за исключением обрезания и поминок, делаются обыкновенно только состоятельными людьми, причем со времени прихода в Фергану русских замечается как из года в год даже и в наиболее богатых семьях эти обрядовые празднества принимают все более и более скромный характер вместе с упадком всего вообще местного, мусульманского благочестия.

В народе считают, что если покойник дожил до возраста Мухаммада (62 лет по лунному мусульманскому календарю), то его смерть угодна Богу, своего рода – свадьба с ним, поэтому в некоторых местах поминальный стол на 40-й день называют туем (тоем). В наши дни такого названия поминок не сохранилось. – Примеч. сост.

443

Существует представление, что созвучие имен обеспечит крепкую связь между братьями и сестрами на протяжении всей жизни. Такие представления подкрепляются также тем, что выбираемые имена зачастую являются именами святых. К тому же Хасан и Хусейн были родными братьями. Фатима – дочь пророка Мухаммада, в отношении которой чаще всего употребляется эпитет аз-Захра (Блистательная). – Примеч. сост.

444

Коканд русские войска заняли в 1875 г. под командованием К.П. фон Кауфмана. – Примеч. сост.

445

Хызыр (или Хызр, Хидр) – пророк или, по другой версии, бессмертный святой человек, популярный герой мусульманских преданий, который является людям чаще всего в виде мудрого старика, совершает чудеса и приносит благодать, с ним приходит цветение и зелень. – Примеч. сост.

446

«Маджму‘-и ашшу'ара'» (арабо-перс. Собрание поэтов) – сборник (диван) сочинений поэтов Ферганы, составленный по заказу правителя Коканда Омар-хана (прав. 180-1822) придворным поэтом и историком ‘Абд ал-Каримом Фазли Намангани в 1821 г. – Примеч. сост.

447

Римский полководец Гай Юлий Цезарь, покорив галлов и одержав ряд других блестящих побед, решил овладеть верховной властью в Риме. Сенат запретил ему переходить границу между Галлией и самой Италией. Он нарушил этот запрет и, воскликнув: «Жребий брошен!» – перешел через пограничную речку Рубикон. Началась гражданская война, из которой Цезарь вышел победителем и стал диктатором в Римском государстве. В переносном смысле «перейти Рубикон» значит: совершить поступок, который уже не может быть отменен, принять опасное и бесповоротное решение. – Примеч. сост.

448

Об этом же упоминается, между прочим, и в тех книгах шариата, которые написаны в Средней Азии, как, напр., Хидая-и-Шериф.

449

Мусульманское законодательство, собственно говоря, устанавливает правила, касающиеся одного лишь мэхра, т. е. брачного дара, который по древнеарабскому обычаю делается женихом своей будущей жене и может состоять из разного рода предметов разной же ценности. Но у сартов наряду с этим имеется и свой древнеузбекский обычай калына, уплачиваемого женихом не невесте, а ее родителям в виде возвращения им тех затрат, которые делались в свое время при воспитании ими их дочери. (Наливкин верно отмечает разницу между пониманием брачного дара в мусульманском и обычном праве. В то время как последнее обязывает род жениха уплатить за невесту ее роду калым, то первое определяет исключительно дар в пользу жены, называемый махром. На практике в Средней Азии это базовое различие нередко мешалось. – Примеч. сост.)

450

Выше мы упомянули уже о том, что шариат, мусульманское право, признает один лишь мэхр и что калын есть один из древнеузбекских, не мусульманских обычаев, не отвергаемый местным духовенством в силу того обстоятельства, что по сущности своей он может считаться не противоречащим главнейшим основам ислама. Здесь мы позволяем себе привести некоторые из шариатных постановлений о мэхре, заимствуя их из книг: Джам-ур-рамуз, Хидая-и-шериф и Радд-ул-мухтар. (Наливкин ссылается на популярные в Средней Азии сочинения по мусульманскому праву. Кроме уже упомянутой выше «ал-Хидайа» он упоминает трактат ханафитского правоведа Мухаммеда Амина Ибн ал-'Абидина (17841836) «Радд ал-мухтар ‘ала-д-дурр ал-мухтар [шарх танвир ал-ибсар фи фикх мазхаб ал-имам ал-а‘зам Аби Ханифа ан-Ну‘ман]» (Ответ смущенного на Избранную жемчужину, разъясняющую озарение понимания мусульманского права по учению величайшего имама Абу Ханифы ан-Ну‘мана). Оно представляет собой супракомментарий на сочинение «Радд ал-мухтар» османского правоведа ал-Хаскалафи (ум. 1677). -Примеч. сост.)

1. Мэхр по способу его уплаты разделяется на мэхр-и-муааджаль (مهرممخل), платимый наличностью при заключении брака, и мэхр-и-муаджаль (مهر مؤجل), остающийся в долгу за мужем.

2. Количество того и другого мэхра зависит от взаимного соглашения.

3. Если количество того и другого мэхра при заключении брака не было обусловлено, то в случае нужды (напр., при разводе) количество это устанавливается казы по местным обычаям.

4. До получения женою мэхр-и-муааджаль (مهر معجل) она имеет право отказать мужу в фактическом с ним сожитии, а равно может отказаться от сопутствия ему в путешествии.

5. Если при заключении брака размер мэхра не был определен, жена имеет право требовать от своего мужа мэхр-и-мисль (مهر مش), раз только начнется их фактическое супружеское сожитие.

Под именем мэхр-и-мисль разумеется мэхр, равный по своим размерам тому мэх-ру, который получен женщинами равными данной женщине.

Равными в отношении данной женщины считаются ее родственницы по мужской линии, равные ей по красоте, возрасту, богатству, умственным способностям, принадлежности к городскому или сельскому сословию, девственности (или не девственности) и современности. (Данную женщину нельзя сравнивать с теми, которые жили раньше ее, а следовательно, при иных житейских условиях.)

8. В случае незаконного брака (как, напр., на пятой жене, на родственнице в запретной степени и пр.) уплата мэхра не обязательна, если только соития не было.

9. Если при заключении брака размер мэхра был условлен и брачующаяся выдавалась за девственницу, а потом оказалась не девственницей, она все-таки имеет право на получение всего того мэхра, который был условлен при заключении этого брака.

10. Если после заключения брака соития не было, жена может (при разводе, напр.) требовать лишь половину того мэхра, который был обусловлен в брачном договоре.

451

Признаками совершеннолетия считаются: 1) истечение мужского семени или случай оплодотворения женщины; 2) появление регул. По мнению большинства мусульманских законодателей, признаки эти появляются около 15-летнего возраста.

По некоторым, совершеннолетие определяется появлением усов у мужчин и наглядным развитием грудей у девушек, причем минимальным пределом совершеннолетия принимается для мужчин 12, а для девушек 9-летний возраст.

452

Подобная практика добрачных интимных отношений между женихом и невестой сложилась ввиду значительного размера калыма, выплата которого могла растянугься на годы, а в XX в. ушла из жизни, в том числе с сокращением размера калыма, и как осуждаемая общественной моралью. – Примеч. сост.

453

Приводим статьи из шариата.

1. Если кто-либо, просватав невесту, уплатит кябин или часть его и после этого ему откажут, он имеет право требовать обратно или все данные им вещи, или их стоимость.

(Кябин, (кебин (тюрк.) то же, что и махр (араб.). – Примеч. сост.)

2. Если (при этом) отцом невесты были сделаны подарки жениху, то они тоже возвращаются (или их стоимость).

3. Равно взаимно возвращаются и все подарки, сделанные женихом невесте и невестой жениху. – Примеч. сост.

454

Приводим статьи из шариата.

1. Брак завершается иджабом (предложение) и кабулом (согласие), которые должны быть выражены в глагольной форме прошедшего времени. (Напр.: «Вышла ли ты за него замуж?» – «Вышла».)

2. Оба брачующиеся должны взаимно слышать выражение иджаба и кабула.

3. При произнесении иджаба и кабула должны присутствовать два свидетеля: свободные (не рабы) мужчины, или один свободный мужчина и две свободные женщины.

4. Свидетелями должны быть совершеннолетние мусульмане, обладающие здравым рассудком.

5. Свидетели должны слышать произнесение иджаба и кабула одновременно.

Во время заключения брака вместо одного из брачующихся может присутствовать доверенное лицо.

Спрашивая у девушки о ее согласии на брак, ей обязательно должны сообщить имя жениха, а количество условленного мэхра может быть и не сообщено.

Когда отец спрашивает совершеннолетнюю, раньше не вступавшую в брак, о ее согласии на вступление в данное супружество, то за выражение ее согласия могут быть приняты молчание, улыбка, или же тихий плач без крика.

Если о согласии на брак у девушки спрашивает не отец, а кто-либо из родственников, или посторонних, то согласие должно быть выражено словами.

Женщина, при выходе во второй и последующие браки, должна выражать свое согласие словами.

455

В шариате по этому поводу сказано так:

Родители имеют право войти к своей замужней дочери, или она может пойти к ним, раз в неделю. (Пятница.)

С другими родственниками она может видеться раз в год.

456

Эта болезнь очень распространена в Фергане, и главным образом – в Кокандском уезде.

457

От фр. Jouir – наслаждаться – вести веселую, беззаботную жизнь; предаваться наслаждениям, удовольствиям. – Примеч. сост.

458

Приводим из шариата некоторые, касающиеся данного вопроса, статьи.

Относительно прав на пищу, оде жду и совместное с мужем сожитие все жены данного лица, как мусульманки, так и имеющие писание (христианки и еврейки), находящиеся в здравом рассудке и сумасшедшие, девственницы и недевственницы, считаются равными, невзирая на то, здоров муж или болен, находится ли он в здравом рассудке или же подвергнут сумасшествию.

Вышеизложенные права жены, всеми признаваемые за нею относительно пищи, питья, одежды и совместного сожития с мужем, в отношении привлечения последнего к отправлению им супружеских обязанностей (фактич. сожит.) остаются спорными.

По некоторым толкователям закона, в случае одной жены за ней признается право требовать от мужа совместного проведения с ней одной ночи в течение четырех суток, однако же без обязательности совокупления.

Обладание двумя и более женами разрешается тому только, кто надеется вполне удовлетворять своих жен в отношении пищи, питья, одежды и фактического с ними сожития.

Право на проведение с мужем одной или нескольких очередных ночей, по добровольному соглашению может быть уступлено одной женою другой, причем данное обещание этого рода всегда может быть взято обратно.

459

Qui vivra – vera (фр.) – Поживем – увидим; время покажет. – Примеч. сост.

460

Ибо каждое мусульманское государство прежде всего есть государство теократическое. (Теократия – форма государственного правления, при которой глава государства является также религиозным лидером. – Примеч. сост.)

461

Читателю известно уже о тех отношениях, которые существуют у туземцев к бесплодию женщин, к рождению детей вообще и мальчиков в особенности, а также и о том поверье, что жена, взятая вдовой или разведенной, в будущей жизни отойдет к первому из своих мужей. Отсюда для такого мужа являются: во-первых, опасение остаться на том свете без жены, а во-вторых, желание взять вторую жену из девушек.

462

Заушение (рус., устар.) – опозоривание, опорочивание. – Примеч. сост.

463

Талак – один из видов развода по шариату, когда муж отпускает жену и может восстановить с ней брачный союз только после того, как она выйдет замуж за другого мусульманина и разведется с ним. – Примеч. сост.

464

У кочевого населения положение вдовы совсем иное. Там она обязана сочетаться браком с одним из братьев покойного ее мужа. (Обычай левирата, то есть выхода замуж за брата умершего мужа, известен многим народам. У казахов и киргизов (аменгерлик) был широко распространен в досоветское время и редко воспроизводился после Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Такое замужество подтверждало принадлежность вдовы и ее детей к роду мужа, а также давало социальные права и защиту. – Примеч. сост.)

465

Хоронить стараются в день смерти или не позже следующего утра.

466

Этот обряд, кажется, совсем не практикуется в других частях Средней Азии.

467

См.: Коран. Глава 4. Ст. 19 и Глава 24. Ст. 49.

468

Наливкин В.П. Краткая история Кокандского ханства. Казань, 1886. Переиздано в: История Средней Азии: Сб. исторических произведений / Составители А.И. Булдаков, С.А. Шумов, А.Р. Андреев. М.: «Евролинц»-«Русская панорама», 2003. (История стран и народов). – Примеч. сост.

469

Крез (595–546 гг. до н. э.) – последний царь древнего государства Лидии, расположенного на полуострове Малая Азия. Богатство Креза вошло в поговорку, известную и сейчас: «Богат, как Крез». Согласно легенде, Крез спросил греческого мудреца Солона, когда тот посетил столицу Лидии – Сарды: можно ли считать владельца столь мощных богатств наисчастливейшим из смертных? На что Солон ответил, что никого нельзя назвать счастливым прежде его смерти. – Примеч. сост.

470

«Марсельеза» – самая знаменитая революционная песня Франции, ставшая затем гимном Французской республики; написана в 1792 г. – Примеч. сост.

471

Просьбы эти всегда исполнялись нашей администрацией при первой же возможности.

472

Весенние загородные гулянья.

473

От фр. Mon plaisir – мое удовольствие, моя радость – удовольствие, забава, развлечение. – Примеч. сост.

474

Балканский союз – военно-политический союз Болгарии, Сербии, Греции и Черногории, направленный против Турции и фактически также против Австро-Венгрии, действовал в марте 1912 – июне 1913 г. в период Первой мировой войны. – Примеч. сост.

475

Имеется в виду общее отставание султанской Турции, которое, в частности, привело к ее поражению в первой Балканской войне 9 октября 1912 – 30 мая 1913 г. – Примеч. сост.

476

Глава 4, ст. 127. (Цитаты из Корана в этой и других работах Наливкина даны в переводе Г.С. Саблукова. Казань, 1907. – Примеч. сост.)

477

Фр. разг. Sans rancune – забудем прошлое! Не поминайте лихом! – Примеч. сост.

478

Сырдарьинская, Самаркандская и Ферганская области. Семиреченская и Закаспийская, мне незнакомые и сравнительно недавно присоединенные к Туркестанскому краю, не имелись мною в виду при составлении этого очерка. (Се-миреченская и Закаспийская области были включены в состав Туркестанского генерал-губернаторства в 1899 г. – Примеч. сост.)

479

В русских официальных документах и литературе XVIII – нач. XX в. название «киргизы» употреблялось по отношению и к «киргиз-кайсакам» (совр. казахи), и к «ка-ра-киргизам» (совр. киргизы). – Примеч. сост.

480

Кипчаки (половцы) – тюркоязычные кочевники, проживавшие на территории Восточной Европы и Центральной Азии. – Примеч. сост.

481

Среднеазиатские евреи сами себя называют «исроэл» или «яхуди». В литературе они известны также под названием «бухарские», «туземные», «местные» евреи. После присоединения Средней Азии к России было введено деление среднеазиатских евреев на «туземных» и «иностранных». К первым, по положению 1886 г., причисляли евреев, живущих в Туркестанском крае «с незапамятных времен», ко вторым относились евреи – уроженцы сопредельных с Туркестанским краем среднеазиатских государств, к которым причислялось и Бухарское ханство. – Примеч. сост.

482

Потомки арабов, попавших в Туркестан в эпоху арабского завоевания (VIIVIII вв.), принесшего с собой и утвердившего здесь ислам. – Примеч. сост.

483

Тюрко-монголы подразделяют себя на 92 рода: Тюрк, Багыш, Найман, Кипчак, Кыргыз, Туркман, Юз, Кырк, Минг, Мангыт, Каркалпак, Кенегес, Могол, Уйгур, Хытай и др.

484

В конечном счете оседлое население Коканда под предводительством Худо-яр-хана в 1851 г., восстав против кипчаков, устроило их массовое избиение. См.: Иванов П.П. Очерки по истории Средней Азии (XVI – середина XIX в.). М., 1958. С. 211. – Примеч. сост.

485

Ногай – распространенное название татар в Средней Азии. Возможно, оно закрепилось благодаря тому, что торговые караваны, идущие в Казанскую губернию, проходили через территории, входившие в Ногайскую орду. – Примеч. сост.

486

Ко времени занятия края в трех вышеназванных областях проживало около 5000 душ татар обоего пола.

487

Одни из упомянутых татар бежали сюда от стеснения, тяготевшего в России над их религиозной жизнью; другие – от рекрутской повинности; третьи – ради возможности жить среди чисто мусульманской обстановки; четвертые скрылись сюда от кар, грозивших им за разного рода правонарушения, и т. п.

488

Проникновение ислама в кочевую среду шло разными путями. С юга – главным образом через суфийских шейхов. Одни из них принадлежали к ордену кубравийа. Считается, что их деятельность была малоуспешной, так как орден возник в персоязычной среде, на основе культуры оседлых народов, чуждой кочевым тюркским племенам. Гораздо более успешной была деятельность шейхов ордена йасавийа, тарикат которого называют учением странников, причем к зикрам допускались также женщины (См.: Абашин С.Н. Казахстан. Роль среднеазиатских ханств в исламизации кочевого населения // Россия – Средняя Азия. Т. 1: Политика и ислам в конце XVIII – начале XX в.). М., 2011.) Закрепление и углубление ислама в кочевой среде, вытеснение элементов тенгризма связывают с политикой Екатерины II и, в частности, инициативой барона О.А. Игельстрома по внедрению исламских институтов в степи для дальнейшего продвижения России вглубь Азии. Как известно, главную роль в этом процессе играли татарские муллы. Б. Приватский предложил удачный термин – «религиозный минимализм» (Bruce G. Privatsky. Muslim Turkistan: Kazakh Religion and Collective Memory. London, 2001). – Примеч. сост.

489

Ко времени занятия края в трех вышеназванных областях проживало около 5000 душ татар обоего пола.

490

Имеется в виду отведение большей части еврейского народа в плен ассирийским царем Тиглатпаласаром III во второй половине VIII в. до н. э. – Примеч. сост.

491

Время переселения евреев в Среднюю Азию письменными источниками не засвидетельствовано. Первые упоминания относятся к X в. Волна расселения в Самарканде, Шахрисябзе и Бухаре связана с монгольским нашествием. В начале XIX в. образовался еврейский квартал в Маргелане, в середине века – в Душанбе, а к началу XX в. – в Фергане. – Примеч. сост.

492

По всей Средней Азии евреи специализировались на крашении пряжи. См., например: Сухарева О.А. Квартальная община позднефеодального города Бухары. М., 1976. – Примеч. сост.

493

Угон скота враждебных народов. (Имеется в виду практика обычного права, регулировавшая кровомщение. Имперские и даже советские власти долго не могли искоренить ее. См.: Мартин В. Барымта: обычай в глазах кочевников, преступление в глазах империи // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет: антология / Сост. П. Верт, П.С. Кабытов, А.И. Миллер. М., 2005. С. 360–388. – Примеч. сост.)

494

Понятие «ортодоксальный» в отношении к исламу некорректно. Здесь Наливкин разделяет общие ориенталистские (и отчасти миссионерские) клише своего времени о кочевниках Центральной Азии как «плохих мусульманах». – Примеч. сост.

495

Этим именем между прочим называет себя Тимур (Тамерлан) в своем общеизвестном среди ориенталистов сочинении «ТузукиТимур». (По мнению академика В.В. Бартольда, данное сочинение появилось только в XVII в. в Могольской Индии, и нет никаких оснований думать, что оно было написано незнающим грамоты Тимуром, ушедшим из жизни в 1405 г. См.: Бартольд В.В. Место прикаспийских областей в истории мусульманского мира // Бартольд В.В. Сочинения. М., 1963. Т. II. Ч. 2, С. 742. – Примеч. сост.)

496

Имеется в виду этап истории Арабского халифата с пребыванием его столицы в Багдаде в 819-1258 гг. – Примеч. сост.

497

Этот термин мы разумеем в основном его значении всех вообще видов ритуального мусульманского налога, т. е. и ушра (десятины), подразделившегося впоследствии на ушр и харадж.

498

Бухарский эмир из династии Мангытов Мир Масум-шах Мурад (1785–1800). Его могила почитается как святая и к ней совершается паломничество. – Примеч. сост.

499

Кормление (ист.) – способ содержания должностных лиц, при котором все необходимое для пропитания их самих, слуг и пр. собиралось с местного населения в виде натуральных или денежных поборов. – Примеч. сост.

500

Quasi (лат.) – якобы, мнимый. – Примеч. сост.

501

Данный оборот традиционно включался в формулу призыва на службу дворянского конного ополчения в Московской Руси XVI–XVII вв. – Примеч. сост.

502

Число даров должно было по этикету соответствовать кратному, взятому в основу данного тартука и являющегося определенным числом для счета животных или предметов, входящих в каждую часть преподносимого комплекса подарков. Это были священные, считавшиеся в монгольско-тюркской традиции приносящими счастье, нечетные числа: 3, 5, 7, 9, 11, 13, 15. Особое значение придавалось чаще всего числу «девять». См.: Андреев М.С., Чехович О.Д. Арк (кремль) Бухары в конце XIX – начале XX в. Душанбе, 1972. С. 132–134. – Примеч. сост.

503

По сведениям П.П. Иванова, Алим-хан был убит весной 1809 г. на пути из Ташкента в Коканд. См.: Иванов П.П. Указ. соч. С. 197. По данным Лэн-Пуля, Алим-хан правил Кокандом в 1800–1809 гг., Омар-хан – в 1809–1822 гг. См.: Лэн-Пуль С. Мусульманские династии. М., 2004. С. 204. – Примеч. сост.

504

Селение Патар и ж/д станция Мельниково находились юго-западнее современного города Коканда. – Примеч. сост.

505

Этот обычай выразительно запечатлен у русского художника XIX в. В.В. Верещагина в картинах «Апофеоз войны» (1871) и «Представляют трофеи» (1872), написанных во время его пребывания в Туркестане (1867–1888 и 1869–1870 гг.). – Примеч. сост.

506

Ближайшие преемники пророка Мухаммада четыре «праведных» халифа: Абу Бакр (632–634), Омар (Умар) ибн ал-Хаттаб (634–644), Осман (Усман) ибн Аффан (644–656), Али ибн Абу Талиб (656–661). – Примеч. сост.

507

Устар. в значении истовый, истинный. – Примеч. сост.

508

Дурр-уль-аджаиб – правильно Дурр ал-аджа’иб. Анонимный, популярный в Средней Азии сборник, включающий популярные хадисы и дидактические повествования. – Примеч. сост.

509

Имеются в виду традиционные для Туркестана мужские союзы «гябы» («гапы»). Во время создания данной книги Наливкина полицейские власти Русского Туркестана с большим подозрением относились к их существованию и оценивали их, как «готовые ячейки, чрезвычайно удобные для ведения противоправительственной пропаганды» // ГАРФ. Ф. 102. Особый отдел Департамента полиции, 1914 г. Оп. 244. Ед. хр. 74. Ч. 84. Л. 25. – Примеч. сост.

510

Первая жена пророка Мухаммада Хадиджа бинт Хувайлид (ум. около 619622 гг.). После первых двух браков, оставшись вдовой, Хадиджа была самостоятельно ведущей дела, богатой женщиной, снаряжавшей торговые караваны. Мухаммад был нанят ею для организации и сопровождения этих караванов. В исламской традиции Хадиджа почитается как первая женщина-мусульманка. – Примеч. сост.

511

Начиная с глубокой древности, в представлении европейцев финикийцы считались наиболее приспособленным к занятию торговлей народом мира. – Примеч. сост.

512

Конкретно тогда – главный город китайской провинции Восточный Туркестан, часто – название всей данной области Центральной Азии. – Примеч. сост.

513

То есть Казахская степь. – Примеч. сост.

514

Об особой роли индусов в торгово-ростовщических отношениях в регионе см.: Дмитриев Л.Г. Из истории индийских колоний в Средней Азии (вторая половина XIX – начало XX в.) // Страны и народы Востока. Вып. 12. Кн. 2. М., 1972; Расуль-заде П. Из истории среднеазиатско-индийских политических взаимоотношений во второй половине XIX в.// Взаимоотношения народов Средней Азии и сопредельных стран Востока в XVIII – начале XX в. Ташкент, 1963. – Примеч. сост.

515

Абиссиния – устаревшее название Эфиопии. – Примеч. сост.

516

Понятие Мыср (араб. Миср) служило названием как всего Египта, так и его столицы Каира (араб. Миср ал-Кахира), начиная с арабского завоевания (640) и основания Каира (араб. букв. «Победоносный») в 969 г. В раннеисламскую эпоху слово «мыср» означало в арабском языке военный лагерь. В авраимической традиции Мыср (др. – евр. Мисра’им, Мицраим) считается родоначальником берберов и коптов. В Ветхом завете он назван сыном (реже внуком) Хама, сына Ноя (Нуха) (См.: Бытие. X:6). – Примеч. сост.

517

В трех областях в 1900 году числилось: 1) мактабов, приходских школ – 5 418, в них учащихся – 57 159; 2) Мадраса, высших школ, – 313, в них учащихся – 7 502.

518

Наливкин В.П. Что дает среднеазиатская мусульманская школа в образовательном и воспитательном отношениях // Туркестанский литературный сборник в пользу прокаженных, издаваемый на средства Туркестанского Окружного Управления Российского Общества Красного Креста. СПб., 1900. С. 215–27. – Примеч. сост.

519

Мф. 23:13. – Примеч. сост.

520

Alma mater (лат.) – дословно кормящая (alma) мать (mater). Со Средних веков студенты так называют те учебные заведения, в которых они получали «духовную пищу», «питомцами» которых они себя считали. – Примеч. сост.

521

Выдающийся персидский мистик и поэт Джалал ад-дин Руми (XIII в.) после кончины своего друга Шамс ад-дина ат-Тавризи подписывал многие свои стихи его именем. – Примеч. сост.

522

Мирза Абд ал-Кадир Бедиль (16441721) – поэт-мистик, оставивший богатое поэтическое и философское наследие. Был исключительно популярен в Центральной Азии, где его ценили наравне с Саади и Руми. – Примеч. сост.

523

Омар правил в Коканде в 1809/1810-1822 гг. – Примеч. сост.

524

Правительственный чиновник, на обязанности которого лежало наблюдать за исполнением населением требований шариата и карать нарушителей этих требований и постановлений.

525

В XIX в. многие чиновники империи были убеждены в малой религиозности кочевников. Русский государственный деятель М.М. Сперанский, бывший в 18191821 гг. сибирским губернатором, предлагал направить в Казахскую степь православных миссионеров, дабы попытаться обратить ее полуязыческое население в христианство. См.: Арапов Д.Ю. М.М. Сперанский и российское законодательство об исламе и мусульманах // Запад и Восток: традиции, взаимодействие, новации. Владимир, 2000. С. 152. – Примеч. сост.

526

Наливкин повторяет общие ошибочные клише ориенталистов XIX в., видевших в суфизме наносное и чужеродное для ислама явление. Следует отметить, что изучение суфийской литературы началось позднее, с трудами Р. Никольсена и Л. Мас-синьона. Изучение же ритуальных практик и социальных сетей у среднеазиатских суфиев относится уже к концу ХХ в. – Примеч. сост.

527

«Потом по их (Ноя и Авраама. – В. Н.) стопам Мы (Бог. – В. Н.) велели следовать посланникам нашим, и велели следовать Иисусу, сыну Марии, и дали ему Евангелие: в сердца последователей его Мы вложили добродушие и сострадание: а подвижничество – его выдумали они (христиане. – В. Н.) сами: Мы им не предписывали его» (Коран. Глава 57. Ст. 27).

528

О современном состоянии изученности суфизма см.: Акимушкин О.Ф. Суфийские братства: сложный узел проблем // ТримингэмДж. С. Суфийские ордены в исламе. М., 1989. С. 3–13; Суфизм в Центральной Азии (зарубежные исследования). СПб., 2001. – Примеч. сост.

529

Сказания о деяниях и изречениях мусульманского пророка.

530

«Мабда’-йи нур» – приписывавшийся знаменитому поэту-мистику Машрабу (1640–1711) сборник назидательных рассказов религиозно-этического характера, представляющих собой комментарии на чагатайском языке к стихам из «Мас-нави» Джалал ад-дина Руми (1207–1273). В действительности автором их был Руси-бай Машраб ан-Насафи, подражавший в своем творчестве Машрабу. См.: Гулямов С. С. Машраб // Ислам на территории бывшей Российской империи / Под ред. С.М. Прозорова. Т. I. С. 267. Судя по ряду свидетельств, Наливкин был, видимо, первым европейским исследователем, обратившим внимание на это сочинение. Позже он рекомендовал ознакомиться с ним НС. Лыкошину, автору одного из первых исследований по биографии поэта (Лыкошин Н.С. Дивана-и-Машраб. Жизнеописание популярнейшего представителя мистицизма в Туркестанском крае. Самарканский областной статический комитет, 1915. С. 4.). – Примеч. сост.

531

Коран. Гл. 2. Ст. 99 и гл. 3. Ст. 93.

532

Тогдашний генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа. (Правивший в 1867–1882 гг. Туркестаном генерал-адъютант Константин Петрович фон-Кауфман обладал особыми, лично ему дарованными императором Александром II полномочиями. См.: Глущенко Е.А. Строители империй: Портреты колониальных деятелей. М., 2000. С. 29–176. – Примеч. сост.)

533

В данном случае речь идет о казахах. – Примеч. сост.

534

Кишлак, который находился в местности между Андижаном и Наманганом. – Примеч. сост.

535

Тароватый, тороватый – щедрый, склонный к мотовству, расточительству; несдержанный, склонный к излишествам в проявлении чего-либо; проворный, ловкий, расторопный. – Примеч. сост.

536

Многобожниками христиане считаются, потому что признают существование Троицы. «Читающие Писание! Не допускайте излишества в вашу веру; говорите о Боге только истину. Мессия Иисус, сын Марии, есть только посланник Бога, есть слово Его, низведенное им в Марию, есть дух Его. Веруйте в Бога и в посланников Его и не говорите: троица… Бог только есть единый… не может быть, чтобы у Него были дети… Не может статься, чтобы Мессия считал для себя унизительным быть рабом Богу, как и приближенные к Нему ангелы» (Коран. Гл. 4. Ст. 169–170).

537

Подобные действия со стороны русских войск во время Туркестанских походов современные исследователи связывают с частыми проявлениями со стороны их противника «массового фанатизма [и] изуверства по отношению к русским пленным». См.: Глущенко Е.А. Строители империй: Портреты колониальных деятелей. М., 2000. С. 206, 208. – Примеч. сост.

538

Критика Наливкиным отношений русских властей с коренным населением Туркестанского края во многом совпадала с оценками других современников. См.: Бартольд В.В. История культурной жизни Туркестана // Бартольд В.В. Сочинения. Т. 2. Ч. 1. М., 1963. С. 292. – Примеч. сост.

539

Ферула (лат. ferula, розга, хлыст, линейка) – иносказательно – строгое отношение. – Примеч. сост.

540

В 1876 г. Кокандское ханство было ликвидировано, его территория была присоединена к России и в основном включена в состав вновь образованной Ферганской области. – Примеч. сост.

541

Город на Южном Урале, важный центр торговли с казахской степью и оазисами Средней Азии. – Примеч. сост.

542

Имеются в виду Сырдарьинская и Самаркандская области. – Примеч. сост.

543

У древних тюрок «белый» цвет был связан с обозначением социальных верхов, «белым» было девятибунчужное знамя Чингисхана. Вообще в архаичных культурах белый цвет был сакрализован, причем у народов, принадлежащих к самой разной культурно-исторической традиции. «Белый царь» присутствовал в русских исторических песнях и духовных сочинениях, представавший как идеальный государь. Московские государи с XV в. стали употреблять оборот «Белый царь» при подписи обращений к своим мусульманским подданным, подчеркивая свое право сюзеренитета над ними. У тюркских соседей России «Белый царь» появляется в политическом лексиконе не ранее XVI в., причем ранее всего и активнее – у ногайцев. См.: Федоров-Давыдов Г.А. Общественный строй Золотой Орды. М., 1973. С. 142; Трепавлов В.В. «Белый царь»: образ монарха и представления о подданстве у народов России XV–XVIII вв. М.: Вост. лит., 2007. – Примеч. сост.

544

С XVIII в. в Российской империи почтовые лошади предоставлялись на почтовых станциях при наличии у пассажира, как правило, собственного экипажа. Почтовый староста в отличие от станционного смотрителя (чиновника XIV ранга) не имел никакого классного чина. – Примеч. сост.

545

Документ, который от имени императора давался предъявителю, имевшему право на получение почтовых лошадей в количестве, зависимом от чина с уплатой положенных прогонов. Так, Наливкин как действительный статский советник (чин IV класса Табели о рангах) имел право на генеральские прогоны (деньги, уплачиваемые по количеству верст и лошадей) с оплатой стоимости 10 лошадей. – Примеч. сост.

546

Имеются в виду судебные порядки, действовавшие в России до принятия Судебных уставов 1864 г. – Примеч. сост.

547

Устраиваемый обыкновенно на ниве ток для молотьбы хлеба.

548

Имеется в виду введение в Туркестанском крае в 1886 г. «единого государственного поземельного налога» (в размере]/]0 среднего валового дохода), который заменил все ранее существовавшие. – Примеч. сост.

549

Ныне (1905 г.) от 80 коп. до 1 р. 20 коп.

550

Саттар-хан Абдул-Гаффаров (1846–1901) – первый представитель мусульманской духовной элиты Туркестана, выучивший русский язык. Трудился в российской администрации Туркестана, сменив немало работ: был народным судьей (казием) в Чимкенте и Коканде, учителем русско-туземной школы, переводчиком «Туркестанской туземной газеты» и Поземельно-податной комиссии в Ташкенте. Дослужился до чина губернского секретаря. Участвовал в 3-м Международном съезде ориенталистов в С.-Петербурге в 1876 г. Его автобиография опубликована Н.П. Остроумовым. См.: Воспоминания Саттар-хана Абдул-Гаффарова // Сарты. Этнографические материалы. Ташкент, 1896.

551

Имеется в виду дело о злоупотреблениях сырдарьинского губернатора генерала Н.И. Головачева и ряда его приближенных, вскрытое в 1877 г. См.: Бартольд В.В. История культурной жизни Туркестана. С. 376–377. – Примеч. сост.

552

Сеид-Азим-бай – богатейший ташкентский купец, за заслуги перед монархией Романовых в 1867 г. был возведен в ранг потомственного почетного гражданина. – Примеч. сост.

553

Имеется в виду Русско-турецкая война 1877–1878 гг. – Примеч. сост.

554

Право на халифат (духовное предводительство мусульманами-суннитами) было присвоено с XVI в. турецкими султанами-Османами. В 1774 г. по Кючук-Кайнард-жийскому мирному договору Россия признала право правителей Турции на халифат, в 1783 г. данная статья этого соглашения была аннулирована Екатериной II. Фактически, однако, все последующие правители России до В.И. Ленина включительно считались с халифатом Османов как с духовно-политической реальностью. Окончательно халифат был упразднен в 1924 г. – Примеч. сост.

555

Sancta simplicitas – (лат.) – святая простота. – Примеч. сост.

556

Вексельное право – в объективном смысле совокупность своеобразных регулирующих вексельный оборот юридических норм, в субъективном смысле – основанное на векселе правомочие. – Примеч. сост.

557

В начале XX в. высшее судебное присутствие Российской империи, последняя апелляционная и кассационная инстанция по гражданским и уголовным делам. – Примеч. сост.

558

Наливкин был членом данной комиссии, и поэтому его информация об ее работе особенно ценна. – Примеч. сост.

559

Русская игра в бабки у тюрок называется игрой в асыки, или альчики, ашик уй-ин – у узбеков. Асык – кость из овечьей щиколотки. Игра в асыки очень древняя и известна практически всему кругу народов евразийского пространства. Она была одной из любимых как у взрослых, так и у детей. Существовало огромное разнообразие вариантов игры в асыки. В удаленных регионах в асыки играют и в наши дни. См.: Народные игры и игрушки. СПб., 2000. – Примеч. сост.

560

Через год или два после этого названный уездный начальник должен был оставить службу, так как был уличен в очень некрасивых делах.

561

То есть в Сырдарьинской, Самаркандской и Ферганской областях. – Примеч. сост.

562

Закаспийская железная дорога была построена в 1881–1888 гг. и проходила по маршруту: ст. Узун-Ада (на берегу Каспийского моря южнее совр. Туркменбаши) – Кызыл-Арват – Чарджоу – Самарканд. – Примеч. сост.

563

Русское население края увеличивалось и продолжает увеличиваться, как путем естественного прироста, так равно и вследствие постоянного прилива в край все новых и новых лиц. То же происходило и в отношении туземного населения, ибо из соседних ханств [Бухары и Хивы. – Примеч. сост.] непрестанно шел в наши пределы весь тот люд, который искал тишины, спокойствия, неприкосновенности личности и имущества под охраной русского закона. (В 1897 г. в Туркестане проживало 5 280 983 человека, на 1 января 1909 г. численность населения края достигла цифры в 6 480 400 человек. См.: Масальский В.И. Туркестанский край. СПб., 1913. С. 345. – Примеч. сост.)

564

Savoir vivre – (фр., разг.) – умение жить. – Примеч. сост.

565

Имеется в виду влияние на Среднюю Азию со стороны древнекитайской цивилизации. – Примеч. сост.

566

Наливкин имел здесь в виду «Положение об управлении Туркестанского края» 1886 г., действовавшее до 1917 г. – Примеч. сост.

567

Русские власти всегда придавали особое значение врачебно-санитарным профилактическим мерам по отношению к паломникам в Святые места и ислама, и христианства. См.: Временные правила для паломников-мусульман 1903 г. // Свод законов Российской империи. М., 1910. Кн. 4. Т. XIV. С. 55 (издание неофициальное). – Примеч. сост.

568

Имеется в виду Греко-турецкая война 1897 г. из-за острова Крит, в ходе которой турецкая армия нанесла грекам целый ряд тяжелых поражений. – Примеч. сост.

569

Рост турецких контактов российского мусульманства вызывал серьезную обеспокоенность в правящих верхах монархии Романовых. Так, премьер и министр внутренних дел П.А. Столыпин считал, что «всякое влияние на наших подданных мусульман со стороны политических деятелей культурно-враждебного нам государства, каким является Турция, должно быть пресечено в корне» // РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Ед. хр. 469. Д. 9. – Примеч. сост.

570

Подъем мусульманского мира оценивался крупнейшими сановниками Российской империи как «особо грозная» опасность. См.: Арапов Д.Ю. Ислам в оценке русских государственных деятелей начала XX в. // Российская государственность XX века. М., 2001. С. 181. – Примеч. сост.

571

Ныне (1912 г.) на основании как личных наблюдений, так равно и данных, в течение последних 45 лет почерпнутых из текущей литературы, я имею основания полагать, что панисламистское движение чем дальше, все чаще и чаще встречает оппонента в лице социализма, тезисы и тенденции которого начинают постепенно проникать в недра многих мусульманских народов.

572

«Хабл ал-матин (арабо-перс. Прочная вервь [Аллаха]) – общественно-политическая и литературная газета на фарси, которую основал в 1893 г. один из известных просветителей Ирана Саид Джалалуддин Кашани (1863–1930). Издавалась в Калькутте, в Индии. В 1888 г. Джалалуддин переселился из Ирана в Калькутту и сначала занимался торговлей, но потом основал данный еженедельник. Газета сначала выходила на 24 стр. литографическим способом и распространялась во всех странах Ближнего и Среднего Востока. Примерно с 1905 г. газета выходила уже типографским способом. Газета критиковала существующий строй Ирана. За такие критические статьи в 1916–1924 гг. выход газеты был под запретом. Газета также распространялась в Средней Азии и России. Газета выходила до 1930 г., до самой смерти Саида Джалалуддина. – Примеч. сост.

573

Раздел книги Наливкина, посвященный характеристике мусульманства на рубеже XIX–X вв. во многом опирается на его служебную записку «О соотношениях между последними событиями в Китае и усилением панисламистского движения» (около 1899 г.) // РГВИА. Ф. 400. Оп. 1. Ед. хр. 4985. Л. 1–7 об. – Примеч. сост.

574

Ранцевый диафрагмовый опрыскиватель ядохимикатами; впервые стал применяться во Французской Северной Африке, в России использовался на Кавказе и в Туркестане. – Примеч. сост.

575

Глухие и непроходимые муромские леса издревле на Руси обладали легендарной разбойной славой. – Примеч. сост.

576

О развитии хлопководства в Средней Азии в то время см.: Масальский В.И. Указ. соч. С. 454467. – Примеч. сост.

577

Корни марены дают хорошую высокоустойчивую краску. Превосходные тона различных оттенков красного цвета, составляющие характерную особенность среднеазиатских ковров, получались путем окраски шерсти мареной. – Примеч. сост.

578

Вслед за занятием нами Ферганы среднее количество орошенной земли, приходившееся на душу, не превышало]/2 десятины, в Наманганском уезде [приходилось. – Примеч. сост.] менее 1]/2 десятины на двор.

579

Бухара в начале XX в. являлась вассалом царской России, не имела права ведения самостоятельной внешней политики, но сохранила значительную внутреннюю автономию. Более подробно см.: Тухтаметов Т.Г. Россия и Бухарский эмират в начале XX века. Душанбе, 1977. – Примеч. сост.

580

Резко критически к данному явлению в жизни мусульманского мира отнесся крупнейший русский востоковед – академик В.В. Бартольд. По его мнению, «утопия политического объединения всего мусульманского мира… встречается… в виде доктрины не столько религиозной, сколько политической… [она не имеет – Примеч. сост.] ничего общего ни с исламом, как религией, ни с прошлым мусульманских народов». См.: Бартольд В.В. Панисламизм // Бартольд В.В. Сочинения. М., 1966. Т. VI. С. 402. – Примеч. сост.

581

Скорбный лист (устар.) – документ, фиксирующий течение болезни пациента, находящегося в стационарной лечебнице. – Примеч. сост.

582

Имеются в виду события 9 мая 1865 г., когда в бою с русскими войсками погиб правитель Кокандского ханства Алимкул, что существенно способствовало овладению генералом Черняевым Ташкентом 17 июня того же года. См.: Халфин Н.А. Присоединение Средней Азии к России (60–90 гг. XIX в.). М., 1965. С. 192–195. -Примеч. сост.

583

Наливкин имел в виду Андижанское восстание 1898 г. во главе с Мадали (Дукчи-ишаном). – Примеч. сост.

584

Имеется в виду мистическая поэзия Алишера Навои (1441–1501) и суфийских шейхов Ахмеда Ясави (XII в.) и Суфи Аллах-Йара (ум. 1723). – Примеч. сост.

585

То есть Дукчи-ишан. – Примеч. сост.

586

Численность паломников из России, как и из других стран, зависела как от политических обстоятельств, так и культурных и санитарных; ее точной статистики не было. По одним данным в 1891 г. из России в Мекку прибыло 2053 чел., в 1892 г. -3847 чел., в 1893 г. – 6136 чел., в 1894 г. – 3349 чел.; в то же время консулы в Багдаде и Джидде оценивали число прибывших из России от 18 до 25 тыс. ежегодно. Проблема статистики была связана с выбором маршрута паломников и оформлением паспортов не в России (что также волновало государство в связи с потерей дохода от пошлин). Общераспространенных было три пути: 1) Через Закавказье на Багдад; 2) через Самарканд и Бухару в Афганистан и Бомбей, далее – морем в Джидду или Ямбо; 3) из портов Черного моря через Константинополь. Яровой-Ревский В.И. полагал, что «три четверти всего числа Хаджиев у нас в Туркестанском крае дает Ферганская обл., печально ознаменовавшая себя восстанием в мае месяце 1898 г.» (См.: Яровой-Ревский В.И. Паломничество (хадж) в Мекку и Медину // Сборник материалов по мусульманству. СПб., 1899. С. 129–156; С. 136; Миропиев М. Религиозное и политическое значение хаджа. Казань, 1877). – Примеч. сост.

587

То есть русских православных паломников. – Примеч. сост.

588

По мнению В.И. Масальского, «развлечения с бачами в притонах» составляли «выдающееся зло в жизни туземцев». См.: МасальскийВ.И. Указ. соч. С. 402. – Примеч. сост.

589

Последние работы по этой теме см.: Бабаджанов Б.М. Дукчи Ишан и Андижанское восстание 1898 г. // Подвижники ислама: культ святых и суфизм в Средней Азии и на Кавказе. М., 2003; Бабаджанов Б.М. Андижанское восстание 1898 года: «Дервишеский газават», или Антиколониальное выступление // Россия – Средняя Азия. Т. 1: Политика и ислам в конце XVIII – начале XX в. М., 2011. – Примеч. сост.

590

Sans rancun (фр.) – Забудем прошлое. – Примеч. сост.

591

В данной статье В. П. Наливкина все курсивные выделения – автора. – Примеч. ред.

592

Многие русские, заимствовав это от татар, вместо правильного вакф, говорят и пишут вакуф. В «غياث اللفات» и других восточных словарях о произношении этого слова сказано: ويفتح واو وسكون قاف, т. е. гласный звук а после воу, а после кафа гласного звука нет. (Речь идет о вышедшем в Тегеране в 1826 г. трехязычном толковом арабско-персидско-османском словаре Мохаммеда Рампури Гийас ал-лугат, содержащем около 15 000 слов. В приведенной Наливкиным арабской цитате сказано: «[в слове вакф буква] вав огласовывается фатхой (гласным «а»), а над буквой каф нет огласовки (сукун)». – Примеч. сост.)

593

Фанъ-денъ-бергъ – «Основные начала мусульманского права». Стр. 92–93. (Фан ден Берг Л.В.С. Основные начала мусульманского права, согласно учению имамов Абу-Ханифы и Шафии / Пер. с голл. В. Гиргаса. СПб., 1882. – Примем. сост.)

594

См. примеч. 2 на с. 201.

595

Торнау. «Изложение начал мусульманского законоведения». Стр. 314. (Торнау Н.Е. Изложение начал мусульманского законоведения. СПб., 1850. С. 313–314. Имеется недавнее репринтное издание: Торнау Н.Е. Изложение начал мусульманского законоведения. СПб., 1850 (М.: Адир, 1991). – Примеч. сост.)

596

Торнау. Стр. 308. (Торнау Н.Е. Изложение начал мусульманского законоведения. – Примеч. сост.)

597

Хидая. Русский перевод под ред. Гродекова. Том II, стр. 143. (Речь идет о сделанном Н.И. Гродековым переводе с английского перевода Гамильтона с фарси знаменитого ханафитского компендиума по мусульманскому праву Бурхан ад-дина Маргинани (ум. 1197) ал-Хидайа (Руководство). Как и английский, русский перевод предназначался для служащих, управлявших мусульманами окраин империи (Ср. выше примеч. сост. 3 на с. 184188). См.: Хидая. Комментарии мусульманского права / Пер. с англ., под ред. Н.И. Гродекова: В 4 т. Ташкент, 1893. Т. II. С. 143–144. -Примеч. сост.)

598

Шариат требует, чтобы вакуфное имущество непременно давало бы доход. Поэтому нельзя обращать в вакф такие предметы, из которых нельзя извлечь пользы. (Торнау, стр. 308).

599

Торнау, стр. 309. (Торнау Н.Е. Изложение начал мусульманского законоведения. – Примеч. сост.)

600

Хидая. Том II, стр. 138. (Хидая. Комментарии мусульманского права. – Примеч. сост.)

601

Хидая. Том II, стр. 157. (Хидая. Комментарии мусульманского права. – Примеч. сост.)

602

Хидая. Том. II, стр. 149–150. (Хидая. Комментарии мусульманского права. – Примеч. сост.)

603

Мусульманское право различает, собственно, безусловную собственность (мулк) от объекта частной собственности (милк). Право собственности (мулк) возникает в результате наследования, покупки, дарения, создания объекта собственности (изготовления вещи, освоения целины, добычи ископаемых богатств), либо захвата в качестве военной добычи. – Примеч. сост.

604

Шариат не освобождает от уплаты мусульманской подати даже и кладбища.

605

Точнее – му‘амала. Мусульманское право различает нормы, регулирующие отношения между людьми (му'амалат), и отношения между верующими и Богом ('ибадат). Последние касаются преимущественно обрядности и быта. Наиболее развитой областью шариата являются нормы му‘амалат. – Примеч. сост.

606

Для заключения брачного договора шариат требует соблюдения четырех условий, одно из которых звучит так: «Жених и невеста должны быть согласны на брак, а не принуждены к нему. Однако если невеста внешне и проявляет отвращение, но “в душе согласна”, брачный договор признается верным» (Таба-табаи: вопр. 2379; цит. по: Керимов Г.М. Шариат и его социальная сущность. М., 1978. С. 92). – Примеч. сост.

607

Зд. ханафиты и шафииты. Как уже отмечалось выше, определение основных религиозно-правовых школ (мазхаб) суннитского ислама как сект абсолютно недопустимо. Шафииты – последователи мазхаба, основанного на рубеже VIIIIX вв. имамом Мухаммадом аш-Шафии (ум. в 820 г.). Его книга «Китаб ал-умм» признается основным источником выводов шафиитского толка по конкретным вопросам. Шафииты признают те же источники мусульманского права, что и ханафиты (см. выше), но в отличие от ханафитов отождествляют иджтихад с кийасом. Под принципом иджма они понимают единодушное мнение по тому или иному вопросу мусульманской общины. На территории Российской империи шафииты преобладали на Северо-Восточном Кавказе, точнее – в Дагестанской области, а также среди чеченцев и ингушей Терской области. – Примеч. сост.

608

Ибо, в случае оказавшейся необходимости продать то или другое вакуфное имущество, эквивалент стоимости последнего должен поступить в распоряжение того вакфообладающего юридического лица, которому принадлежало проданное вакуфное имущество.

609

Купчая крепость, купчая – утвержденное в суде свидетельство на покупку движимого или недвижимого имущества. Дарственная запись – документ, которым оформлялся акт дарения имущества одним лицом другому, часто родителями детям или другим родственникам. – Примеч. сост.

610

Карасканский мазар – популярное «святое место» в селении Караскан (современная Наманганаская обл. Узбекистана), связанное с Баба Хорасаном, который, по местному преданию, был одним из распространителей ислама в Средней Азии. – Примеч. ред.

611

О законных случаях обращения в вакф недвижимого имущества см. Хидая. Том II, стр. 145.

612

Образование Кокандского ханства связано с основателем династии минг Шахрух-бием, который в 1710 г. образовал независимое от Бухарского эмирата владение. В 1758 г. это владелине рассматривали в Бухаре как самсотоятельное государство. При ханах Алиме (1800–1809), Омаре (1809–1822) и Мухаммед-Али (Мадали) (1822–1842) Кокандское ханство достигло наибольшей политической мощи и территориального расширения. Кокандское ханство было завоевано русскими войсками в 1875 г. – Примеч. сост.

613

Харадж – поземельный налог в ханствах Средней Азии. Танап – подать с огородных и хлопковых культур. Ср. выше примеч. 3 на с. 184 и с. 390.

614

По сведениям учебного ведомства за 1894 год мадраса, фактически пользовавшихся такими вакфами в Ферганской области – 46. Из того числа: в Коканде – 24; в Кокандском уезде – 2; в г. Маргелане – 10; в Маргеланском уезде – 3; в г. Оше – 1; в г. Андижане – 5; в Андижанском уезде – 1.

615

Мухаммад, бывший безупречным бессребреником, не расходовал на себя ни копейки из сборов зяката. Халиф Али, в вознаграждение за труды по управлению государством, получал из этих сборов лишь около ста рублей в год. Бухарский эмир Ша-Мурад, всегда старавшийся строго согласовать свои поступки с постановлениями шариата, получал по 40 коп. в день. Он был так беден, что в свободное от государственных дел время плел джияки, тесьмы, которыми обшивают халаты, и продавал их. Однажды нужда заставила его продать свою шубу, которая была так ветха, что нищенствующий эмир получил за нее только 35 коп.

616

Второе из этих названий вошло в употребление у туземцев в сравнительно недавнем времени.

617

В большинстве случаев это, мадраса, высшая туземная школа, где изучаются священный арабский язык и шариат, мусульманское право.

618

Творящие милостыню и творящие милостыню (в арабском оригинале мужчины и женщины, дающие милостыню. – Примеч. сост.) – они дают в заем Богу хороший заем, – получат сугубую отплату: им будет щедрое воздаяние. Коран, 57, 17.

619

«Те, которые своим имуществом жертвуют на путь Божий, подобны зерну, произращающему по семи колосов, и в каждом колосе по сту зерен. Бог вдвое воздаст тому, кому хочет». Коран 2, 263.

620

Хидая. Том IV 4, стр. 105.; Торнау. Стр. 451; Фон-ден-Берг. Стр. 90. (Хидая. Комментарии мусульманского права. Торнау Н.Е. Изложение начал мусульманского законоведения. Фан-ден-Берг Л.В.С. Основные начала мусульманского права, согласно учению имамов Абу-Ханифы и Шафии. – Примеч. сост.)

621

Такой именно случай был между прочим еще до занятия Ферганы с заселенным вакфом мадраса Сеид-кулы-бека.

622

Это распоряжение хана с точки зрения шариатной казуистики может быть признано совершенно законным, ибо хан, не упраздняя взимания с вакфа обязательной подати, как распорядитель оной, передает ее по ее же прямому назначению – на путь Божий.

623

Такой договор, в сущности, не заключался, и если бы и был заключен, то мог бы быть признан недействительным, так как объект договора в свое время был обращен в вакф без соблюдения требований шариата, а потому в свою очередь и сам был незаконным.

624

Conditio sine qua non (лат.) – непременное условие. – Примеч. сост.

625

Apres nous le deluge (фр.) – «После нас хоть потоп»; высказывание французского короля Людовика XV, ставшее афоризмом. – Примеч. сост.

626

Медресе в Самарканде: 1) Ширдор («тигров имеющее») – построено в 16191636 гг. по заказу самаркандского правителя Ялангтуша Бахадура. 2) Тилля-Кари – построено в 1647–1660 гг. также на деньги Ялангтуша Бахадура зодчими Абул Дгрошджаббаром и Мухаммедом Аббасом. 3) Улуг-бек – построено в 14171420 гг. По преданию, в этом медресе учился знаменитый поэт Джами, а математику преподавал сам Улугбек. Кроме богословских наук здесь также преподавали науки светские – астрономию, математику. Эти три медресе составляют ансамбль центральной и старейшей площади в Самарканде – Регистан. Медресе в Ташкенте: 1) Барак-хан – построено в середине XVI в. Науруз-Ахмадом, прозванным Барак-ханом, который пристроил медресе к мавзолею своего отца, основателя династии Шейбанидов Суюнджи-хана. 2) Медресе Бури-ходжа находилось в старом Ташкенте в самом начале улицы Сагбан; не сохранилось. 3) Медресе Шукур-хан Ходжа располагалось в Старом городе в Ташкенте в квартале Чорсу; не сохранилось. – Примеч. сост.

627

В 1886 г. издано «Положение о Туркестанском крае», в котором имелся специальный раздел «Поземельное устройство Туркестанского края», полностью менявший аграрные отношения в крае – земли объявлялись государственной собственностью, вводился общий государственный налог, а доход с вакфов поступал в распоряжение власти. – Примеч. сост.

628

In statu quo (лат.) – в прежнем положении. – Примеч. ред.

629

В 1898 году в Фергане таким образом доигнорировались до Андижанского инцидента.

630

Земельный вакф, учрежденный Яланг-туш-бием, общий с мадраса Ширдор.

631

Три больших мадраса, находящиеся на Регистане.

632

Предположим, напр., что после какого-либо инцидента, вроде Андижанских событий 1898 года, наше Правительство признало бы необходимость конфисковать вакуфные имущества.

633

Таким образом не признано право на обеление за вакуфами, принадлежащими мазарам и учрежденными в пользу частных лиц.

634

Дело 1892 года № 24. Выписка из журнала Совета генерал-губернатора 19 марта 1892 года № 9.

635

Пример подобного недоразумения будет приведен ниже, там, где будет говориться о вакуфных документах, которые не рассматривались, за отсутствием на них ханских печатей.

636

То есть определены действительность или недействительность вакуфных документов и существование или несуществование права на обеление исследованных вакуфных земель.

637

Ишан-кули-Датха, правильно Ишан-кули Додхо – в его честь было названо знаменитое Ташкентское медресе. В принципе, додхо – ‘взыскующий правосудия’ – чиновник, доставляющий жалобы правителю. – Примеч. сост.

О медресе Ходжа-Ахрар-Вали А.И. Добросмыслов пишет: «В Биш-Агачской части Ташкента, около базара имеется мадраса с 21 келией, построенная в 855 (1451) году ташкентским жителем Убайдулой, носящим прозвание Ходжи-Ахрар-Вали. Этот святой родился в 806 (1404) году, месяце рамазан в городе Ташкенте. 22 лет он поехал учиться в Самарканд, где пробыл два года; отсюда уехал в Герат и там прожил пять лет, а из Герата вернулся в Ташкент и здесь в течение года занимался земледелием. В следующем, 836 году, он вновь переселился в Самарканд, где и умер 29-го числа месяца рабиуль-авваля 895 (1489) года, в пятницу утром, проболев перед этим 89 дней. Как раз напротив мадрасы Ходжи-Ахрар-Вали находится соборная мечеть его же имени. Эта мечеть давно пришла в ветхость, и сарты совсем было ее оставили, но император Александр III приказал возобновить ее, на что было отпущено 17 000 руб. Вновь построенная мечеть открыта для общественной молитвы в 1305 году хиджры, или 1888 году нашей эры. Мечеть находится в конце обширного двора, обнесенного каменной постройкой, сделанной около 120 лет тому назад казием Зиа-уд-дином на его средства. (Примеч. 28). Открытие происходило 29 июня 1888 г. очень торжественно при большом стечении народа и в присутствии генерал-губернатора Н.О. Розенбаха и других высших властей. По этому случаю казий Мухитдин-Ходжа произнес речь, в которой главной мыслью было указание на то, что Главный начальник края (лютеранин) одинаково относится в делах веры как к русским, так и к мусульманам» // Добросмыслов А.И. Ташкент в прошлом и настоящем: Исторический очерк. С. 238.

638

По «Положению о губернских и уездных земских учреждениях» 1 января 1864 г. на содержание земских учреждений и наемных служащих, а также на ведение хозяйственно-административных дел были установлены земские сборы с населения. Земство получало право облагать сбором в размере 1 % с доходности земли, торгово-промышленных заведений, с земледелия и промыслов крестьян. – Примеч. сост.

639

Тайный советник – гражданский чин третьего класса по Табели о рангах. При обращении употреблялся титул «Ваше Превосходительство». – Примеч. сост.

640

Журнал Совета 16 января 1897 года № 3.

641

Военным губернатором Ферганской области в с 04.07.1898 по 19.05.1901 г. был генерал-майор Андрей Петрович Чайковский. – Примеч. сост.

642

Махмуд Дастурханчи, пер. пол XIX в., принадлежал к кокандской знати (дастур-ханчи – «распорядитель» от дастархан «скатерть»). Также известен его брат Садык-бий. – Примеч. сост.

643

См. примеч. 1 на с. 72; примеч. 1 на с. 513. – Примеч. сост.

644

Прилагается в подлиннике в конце сей записки.

645

То же наблюдается в некоторых местностях Ходжентского уезда Самаркандской области.

646

Подробнее о разрядах учащихся медресе см. выше у Наливкина и в примеч. 1–3 на с. 222. – Примеч. сост.

647

Имеются в виду сражения во время крайне непопулярной в обществе Русско-японской войны (19041905 гг.). В результате разгрома под Ляояном (21 августа 1904 г.) и Мукденом (5 февраля 1905 г.) Россия потеряла сухопутную армию, в сражении в Цусимском проливе (14 мая 1905 г.) Россия потеряла флот. Эти поражения стали символом авантюризма власти и бездарности военного командования. – Примеч. сост.

648

1873 год. – Примеч. сост.

649

В разгромной для России Крымской войне 1853–1856 гг. военные действия на Кавказском театре велись успешнее всего. Турецкая армия была разгромлена в ноябре 1853 г. при Башкадыкларе. Военные действия были перенесены на территорию Турции. В июле 1854 г. был взят Баязет, затем разгром 60-тысячной турецкой армии при Кюрюк-даре в Анатолии, а в ноябре 1855 г. пала крепость Карс. Взятие Карса современники рассматривали как успех не меньший, чем захват Севастополя. Англия составляла планы расширения войны в Закавказье, Франция же считала, что главная цель достигнута – русский флот на Черном море разгромлен, – и не желала воевать на Кавказе. К тому же в обществе Франции и Англии стали сильны антивоенные настроения. Смерть 18 февраля 1855 г. императора Николая I ускорила подготовку мирных переговоров, к которым сразу же приступил новый император – Александр II. – Примеч. сост.

650

Фельдфебель (нем. Feldwebel – армейский чин) – в русской армии и некоторых иностранных армиях – чин старшего унтер-офицера в роте. – Примеч. сост.

651

В декабре 1872 г. на Особом совещании руководителей центральных ведомств с участием начальников Туркестанского и Оренбургского краев, наместника Кавказа и императора было решено выступать силами трех военных округов с трех направлений: Кавказский – с запада (Мангышлакский и Красноводский отряды), Оренбургский – с севера, Туркестанский – с востока. – Примеч. сост.

652

Орден Св. Георгия стоял особняком среди российских орденов. По значимости он был четвертым в ряду наград, но в офицерской среде ценился выше других. Его девиз «За службу и храбрость» говорил о нем, как о чисто военном знаке отличия. Знаками ордена Св. Георгия награждались только офицеры и только за боевые подвиги. Еще одна особенность состояла в том, что награжденный мог носить знаки ордена всех четырех степеней одновременно, что не допускалось статутами других орденов. Вкратце история М.Д. Скобелева такова. М.Д. Скобелев получил назначение в Мангышлакский отряд полковника Н.П. Ломакина (Кавказская армия). 26 мая 1873 г. Кавказский отряд Н.П. Ломакина и Оренбургский генерал-лейтенанта Веревкина попытались взять Хиву с ходу, ввиду соперничества спеша опередить Туркестанский отряд командующего экспедицией генерал-адъютанта К.П. Кауфмана. Приступ был отбит. Однако хан Хивы согласился на капитуляцию, ввиду чего Кауфман приказал прекратить боевые действия. Тем не менее подполковник Скобелев продолжил бомбардировку и захватил ханский дворец. Это было нарушением приказа командующего. Веревкин, Ломакин, Скобелев не получили желаемых высоких наград. А.Д. Милютин (сын военного министра, офицер для особых поручений при командире Красноводского отряда В.И.Маркозове) предложил Скобелеву провести рекогносцировку из Хивы по направлению к Красноводску. За эту рекогносцировку К.П. Кауфман не только представил Скобелева к награждению Георгием 4-й степени, но и ходатайствовал перед Георгиевской думой, которая затягивала решение. См.: Глущенко Е.А. Герои Империи. Портреты российских колониальных деятелей. М.: XXI век – Согласие, 2001. С. 221224. – Примеч. сост.

653

Город Петро-Александровск – современный г. Турткуль. Имеется в виду поход зимой 1873–1874 гг. по указанию К.П. Кауфмана отряда из оренбургских и уральских казаков под командованием начальника Амударьинского отдела Н.А. Иванова на левый берег Амударьи к иомудам и човдурам для сбора контрибуции, «демонстрации силы» и наведения порядка. См.: Ниязматов М. Поиск консенсуса. Российско-хивинские геополитические отношения в XVI – начале XX в. СПб., 2011. С. 205–206. – Примеч. сост.

654

В ноябре 1874 года.

655

От тюрк. кош (kos) – жилище кочевника, кибитка, летний временный стан, стойбище кочевников. Запорожский кош – военное братство запорожских казаков, Сечь, временный казачий лагерь, расположенный ниже порогов Днепра. Атмосферу коша Н.В. Гоголь передал как «бешеное разгулье веселости» (Тарас Бульба). – Примеч. сост.

656

Фендриками в старое время называли прапорщиков. (Фендрик – воинский чин 14-го класса в пехоте в 1722–1731 гг., прапорщик; шутливое или пренебрежительное название молодого офицера. – Примеч. сост.)

657

В старое время у туркестанцев вообще, а у казаков в особенности было в обычае называть друг друга, так сказать, сугубо уменьшительными именами: Володька, Петька, Алешка и т. д.

658

А.П. Хорошхин имел звание подполковника, а не полковника как указывает В. П. Наливкин. См. Указатель имен. – Примеч. сост.

659

Au courant (фр.) – в курсе. – Примеч. сост.

660

Флигель-адъютант (нем. Flügel-adjutant) – звание офицера, состоявшего адъютантом при особе государя. – Примеч. сост.

661

Штабс-капитан гвард. конной артиллерии, тогда только что окончивший курс академии генерального штаба и исправлявший должность начальника штаба при Скобелеве.

662

Драбант (польск. Drabant – телохранитель) – телохранитель начальника войска, офицерский денщик в казачьем войске. – Примеч. сост.

663

Фальконет (ит. Falconetto) – мелкокалиберная пушка, бывшая на вооружении в XVI–XVIII вв., стрелявшая свинцовыми снарядами.

664

Станок – считают синонимом лафета: установка для ведения огня с боевых колес: до начала XX в. рассматривался отдельно от орудия. Однако лафет был только в полевой артиллерии, а станок – в корабельной и крепостной. – Примеч. сост.

665

Потом оказалось, что один был тяжело ранен в грудь, а другой лишь свалился с раненым конем.

666

Урядник – младший чин уездной полиции; унтер-офицер в казачьих войсках русской армии до 1917 г. – Примеч. сост.

667

Пунические войны – три войны между Римом и Карфагеном в 3– вв. до н. э. Вероломство карфагенян (пунийцев) вошло в римскую поговорку; здесь используется в переносном смысле и означает вероломство. – Примеч. ред.

668

Чем дальше, эта мысль крепла во мне все сильней и сильней, и мне удалось наконец осуществить ее потом, весной 1878 года.

669

Этот термин я разумею в том смысле, в котором он трактуется в известной статье покойного Тиндали «Роль научного воображения». (Тиндаль Д. Роль воображения в развитии естственных наук. Вятка, 1873; То же // Секи А. Единство физических сил. Опыт естественно-научной философии. В Приложении Тиндаль Д. Спб., 1880. Д. Тиндаль пишет о познании: «Точно так же и всякий человек науки: когда он здоров телом и духом, когда возбуждение деятельной энергии уступает в нем свое место спокойному размышлению – душа его становится доступной кантовскому трепету. Этот священный трепет заставляет его забывать грубые детальные шероховатости земли и как бы сливает в одно целое с той всемогущей мировой Силой, которая дополняет и поддерживает его существование, но которую он не в состоянии ни анализировать, ни понять…» (С. 60). – Примеч. сост.)

670

По-узбекски. – Примеч. сост.

671

Текст в газете размыт и не поддается прочтению. – Примеч. сост.

672

Имеется в виду Русско-турецкая война 1877-887 гг., в которой М.Д. Скобелев отличился в боях за Плевну и Адрианополь. – Примеч. сост.

673

Имеется в виду биографический роман Василия Ивановича Немировича-Данченко «Скобелев» (1886 г.). «Белый генерал» – прозвище, данное Скобелеву за постоянную привычку выбирать лошадей белой масти и идти в бой в белом мундире. – Примеч. сост.

674

De moritus aut bene, aut nihil (лат.) – О мертвых [надо говорить] или ничего, или хорошо. – Примеч. сост.

675

См. примеч. 1 на с. 202; примеч. 2 на с. 489; примеч. 1 на с. 396. – Примеч. сост.

676

Легенда о передаче халифата (духовного предводительства мусульманами) последним Аббасидом Египта османскому султану Селиму I (1512–1520) появилась в исламском мире в XVIII в. – Примеч. сост.

677

Имелся в виду непоправимый, с точки зрения В. П. Наливкина, упадок Средней Азии в результате опустошительного монгольского завоевания XIII в. – Примеч. сост.

678

Принятое в дипломатии и исторической литературе обозначение международных противоречий конца XVIII – начала XX в., связанных с борьбой великих европейских держав за раздел владений Османской империи. – Примеч. сост.

679

Имелась в виду эмиграция (мухаджирство) значительной части коренного населения Северо-Западного Кавказа в Турцию в 60-х гг. XIX в. – Примеч. сост.

680

Самая темная сторона истории Андижанского восстания – связь Дукчи-ишана с турецким султаном Абд ал-Хамидом II, на помощь которого надеялся предводитель восстания. В послании Дукчи-ишана «Назидание заблудшим» (Ибрат ал-го-филин) есть неясные сведения о том, что ишан в 39 лет через «благородного человека» получил от султана зеленое знамя газавата, золотое кольцо и «грамоту», которая являлась документом с цепочкой духовной преемственности, восходящей к пророку. Кроме текста и признаний на допросе после ареста самого ишана, никакие источники этот факт не подтверждают. Историки единодушно сомневаются не только в материальной, но и духовной поддержке выступления. См.: Бабаджа-нов Б.М. Андижанское восстание 1898 года: «Дервишеский газават», или Антиколониальное выступление // Россия – Средняя Азия. Т. 1: Политика и ислам в конце XVIII – начале XX в. М., 2011. С. 359–374; Он же. Дукчи-ишан и Андижанское восстание 1898 г. // Подвижники ислама: культ святых и суфизм в Средней Азии и на Кавказе. М., 2003). – Примеч. сост.

681

Мусульманское восстание в Судане в 1881–1898 гг., возглавленное проповедником Мухаммедом-Ахмедом, который объявил себя махди (исламским мессией). -Примеч. сост.

682

Ислам, основатель которого пророк Мухаммад в молодости был приказчиком, поощряет получение торговой прибыли, при этом обязательно последующее пожертвование части выручки в виде милостыни (заката). – Примеч. сост.

683

Имелся в виду мусульманский публицист Исмаил Гаспринский, издававший в Бахчисарае газету «Тарджуман» – по мнению полиции, «главный орган панисламизма в России». См.: ГАРФ. Ф. 102 «Особый отдел Департамента полиции МВД, 1913 г.». Оп. 243. Д. 74. Ч. 1. Л. 6. – Примеч. сост.

684

Императорское политическое агентство в конце XIX – начале XX в. представляло интересы Петербурга в вассальной от монархии Романовых Бухаре, в 1899 г. его возглавлял статский советник Владимир Иванович Игнатьев. О газете «Хабл ал-матин» см. примеч. 2 на с. 466. – Примеч. сост.

685

Имелось в виду тогдашнее стремление Франции вернуть Эльзас и Лотарингию, потерянные в результате Франко-прусской войны 1870–1871 гг. – Примеч. сост.

686

В результате коллективного вмешательства в китайские дела войск Англии, Германии, Австро-Венгрии, Франции, Японии, США, России и Италии восстание Ихэтуань в 1901 г. было подавлено. – Примеч. сост.

687

Железная дорога от Оренбурга до Ташкента строилась в 1900–1905 гг. и в 1906 г. вступила в эксплуатацию. – Примеч. сост.

688

Слова из Пасхального канона; Стихиры Пасхи: «Слава, и ныне: Воскресения день, и просветимся торжеством, и друг друга обымем, рцем: братие! И ненавидящим нас простим вся Воскресением…» (см., например: Православный молитвослов. Свято-Введенская Оптина Пустынь, 2005. С. 218. – Примеч. ред.

689

Коран, 4: 127 (Пер. Г.С. Саблукова. – Примеч. сост.).

690

Левит. 19–20.

691

Terra incognita (лат.) – неведомая земля; перен.: нечто неизвестное. – Примеч. сост.

692

В 1840-е гг. в России в общественном движении сформировались либеральная оппозиция (славянофилы, западники) и радикальное направление, которые выступали за отмену крепостного права и проведение буржуазных реформ, в том числе ограничение самодержавной власти вплоть до полного свержения самодержавия. В 1860-е гг., период реформ, появилось понятие «шестидесятники» – представители прогрессивного направления в общественной мысли, литературе, искусстве, относившееся в основном к народникам, выступавшим как против крепостничества, так и против капиталистического развития, за преобразования на основе крестьянской общины и идеализировавшим ее. – Примеч. сост.

693

Нигилисты (от лат. nihil – ничто; человек, ничего не признающий, отрицающий) – представители политического течения, распространенного в 1860-е гг., отрицающие авторитеты и подчеркивающие примат разума, критические относящиеся к окружающей действительности, борцы за права человека. – Примеч. сост.

694

«Авгиевы конюшни» – выражение, которое применяют ко всему запущенному, загрязненному до последнего предела, для обозначения большого беспорядка. Древнегреческая легенда рассказывает о царе Элиды Авгии, в стойлах которого стояло три тысячи коней. Эти стойла никто не чистил в течение тридцати лет, и они заросли навозом по самую кровлю. Царь поручил очистить конюшни силачу Гераклу. Геркал отвел в ворота конюшен русло реки Алфея, и бурный поток за сутки вымыл оттуда всю грязь, совершив тем самым один из своих подвигов. – Примеч. сост.

695

Под социал-демократией понимают теорию и практику партий, входящих в Социалистический Интернационал. Социал-демократическая идеология пытается соединить представление об обществе социальной справедливости с рядом либеральных идей, исходя из приоритета равенства граждан независимо от их социального положения. Идеи социал-демократии оказали колоссальное влияние на современные общественно-политические системы мира. В России Социал-демократическая рабочая партия (РСДРП) была основана в 1898 г. В основе ее программы лежали две задачи – задача-минимум касалась свержения самодержавия и проведения буржуазной революции, а задача-максимум была направлена на проведение социалистической пролетарской революции. – Примеч. сост.

696

Очевидно, В. П. Наливкин был знаком с переводом речей Лассаля. См.: Сочинения Фердинанда Лассаля / Пер. В. Зайцева: В 2 т. Т. I. СПб., 1870. – Примеч. сост.

697

Черносотенцы – члены реакционной общественной организации XX в. «Черная сотня», которая выступала за сохранение незыблемости самодержавия, боролась с революционным движением, выступала под лозунгами антисемитизма и устраивала карательные операции и погромы. В. П. Наливкин использует это слово в переносном смысле, имея в виду монархическое мировоззрение своего предка. – Примеч. сост.

698

Библиографию составили М.П. Ашарова и Н.П. Архангельский. Дается с уточнениями и дополнениями по: Наливкин Иван Борисович. Имя твое – Учитель. Омск, 2001. – Примеч. сост.

699

Редакторы сборника выражают признательность Тимуру Кораеву за помощь в составлении глоссария.

Content

Полвека в Туркестане. В. П. Наливкин: биография, документы, труды

Вводное слово

Владимир Петрович Наливкин (Биографическая справка) Д.Ю. Арапов

В. П. Наливкин: «…будет то, что неизбежно должно быть; и то, что неизбежно должно быть, уже не может не быть.» С.Н. Абашин

Кризис ориентализма в Российской империи?

Славная судьба?

Хождение в народ?

На службе у империи?

Кризис ориентализма?

Повесть о том, как поссорился Владимир Петрович с Федором Михайловичем и Георгием Алексеевичем… Т.В. Котюкова

Дело Наливкин-Керенский

Доклад по делу о столкновении между инспектором народных училищ Ферганской области В. П. Наливкиным и Главным инспектором училищ Ф.М. Керенским князя К.М. Аргутинского-Долгорукова

Дело Наливкин-Арендаренко

«…Утехи захолустного бытия». Письма Н.П. Наливкина академику В.Р. Розену Т.В. Котюкова

«…Выступления темных сил под руководством безответственных лиц». Революционные события в Туркестане и В. П. Наливкин Т.В. Котюкова

Антипод «человека в футляре» (Воспоминания о Владимире Петровиче Наливкине) Т.В. Котюкова

Воспоминания о В. П. Наливкине

Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы В. П. Наливкин и М.В. Наливкина

Предисловие

Краткий очерк Ферганской долины

Религия и духовенство

Жилище и утварь

Наружность женщины и ее одежда

Занятия и пища

Женщина, ее характер, привычки, знания и поведение в отношении окружающих

Беременность и роды. Девочка

Девушка. Сватовство и брак

Многоженство. Развод. Вдовство и смерть женщины

Проституция

Туземцы раньше и теперь В. П. Наливкин

Этнографический состав населения

Государственный строй

Общественная жизнь

Сфера духовно-нравственной жизни

Эпоха наших завоеваний

Первый период интеллектуальной эволюции

Второй период эволюции

Положение вакуфного дела в Туркестанском крае до и после его завоевания В. П. Наливкин

Мои воспоминания о Скобелеве В. П. Наливкин

«Русский Туркестан». 1906. № 118

«Русский Туркестан». 1906, № 119

«Русский Туркестан». 1906, № 120

«Русский Туркестан». 1906, № 121

«Русский Туркестан». 1906, № 123

Записка о возможных соотношениях между последними событиями в Китае и усилением панисламистского движения В. П. Наливкин

Панисламизм и антиевропейское движение среди мусульман

Мусульманство и антиевропейское движение в Китае

Заключение

Публицистика В. П. Наливкин

Младосарты и женщина

Надо опроститься

Послужной список состоящего в распоряжении Туркестанского генерал-губернатора действительного статского советника Владимира Петровича Наливкина. Составлен в мае 1906 г

Список печатных работ Владимира Петровича Наливкина

Список сокращений

Глоссарий

Указатель имен

Примечания