Александр Сергеевич Ципко

Почему в России не ценят человеческую жизнь

О Боге, человеке и кошках

Моим дедушкам – Дзегудзе Леониду Ивановичу и Ципко Еремею Андреевичу

Предисловие

Не всякая смерть рождает новую жизнь

Кто не любит человека в радости его – не любит и ни в чем.

Василий Розанов

Почему мне близка философия «живого» Василия Розанова

«Не волнуйтесь, – говорила мне моя соседка-иранка на Кипре, мать профессора архитектуры Шахина, – Бог вознаградит вас за вашу доброту, и ваша душа с душой этой несчастной кошки, которую вы хотели спасти, всегда будут вместе. Правда, вы не видели, – добавляла мудрая иранка, – что она пришла к вам не для спасения, а для того, чтобы оставшиеся дни своей жизни дожить с вами, в вашей квартире, чтобы насладиться тем, что кто-то за ней ухаживает, насладиться тем, чего она была лишена как бездомная кошка». И при этом она еще добавила: «Кошки знают, к кому прийти умирать, и кто им откроет дверь».

И, действительно, когда я забрал Лизу из поликлиники, где ей делали уколы и капельницу, она уже не стонала и становилась на свои высохшие от болезни лапы и пыталась играть со своим братом, красавцем-котом Барином, который был рядом с ней в последние дни ее жизни. Она наслаждалась последними мгновениями своей жизни. Умерла она у меня на глазах, утром, когда я уже встал и появился в гостиной, где она лежала на полу. Как-будто она меня ждала, чтобы со мной попрощаться перед смертью. Кто читал очерк «Тяжелые годы» из «Самопознания» Николая Бердяева, тот, наверное, помнит, что поведение его кота Мури перед смертью, которое он там описывает, очень напоминает поведение моей несчастной Лизы. Умирающий Мури рассказывает Н. Бердяев, «накануне смерти умудрился пробраться с трудом в комнату Лидии (жена Н. Бердяева – А. Ц.), которая сама уже была тяжело больна, и вскочил к ней на кровать, он пришел прощаться»[1].

У моей Лизы, когда она умирала, были открыты газа, с ее мордочки сошли ее страдания, а сами глаза светились поразительным спокойствием. Она действительно, как говорила старая иранка, за свои муки, как Божья тварь, заслужила место в раю.

Правда, вся эта история с неудавшимся мне спасением жизни бездомной кошки Лизы вызвала у меня настроение, прямо противоположное тем, которые сопровождали горечь утрату любимого кота Мури у Н. Бердяева. Произошедшая у меня на глазах смерть кошки Лизы, несмотря на то что она меня потрясла, в отличие от Николая Бердяева не вызвала то погружение в тайны бытия, в диалектику жизни и смерти, которое произошло у него после смерти кота Мури. «Я очень редко и с трудом плачу, – писал Николай Бердяев в своих воспоминаниях о том, как он перенес свое расставание с единственным, как оказалось, близким ему существом в этом мире. – Но, когда умер Мури, я горько плакал. Смерть его, такой очаровательной Божьей твари, была для меня переживанием смерти вообще, смерти тех, кого любишь. Я требовал для Мури вечной жизни, требовал для себя вечной жизни с Мури. Я долгое время совсем не мог о нем говорить»[2].

Все мои соседи, и не только мать профессора Шахина, видели, что я тоже глубоко впустил в свою душу смерть, как я ее назвал, «бедной Лизы», тем более, удивлялись люди, она же не была моей кошкой, эта бездомная кошка просто пришла ко мне умирать. Все эти мои переживания запечатлены в моей статье «Завещание бедной Лизы», которая в сокращенном виде была опубликована в «НГ» и которая, как говорила мне моя подруга Лилия Шевцова, у нее и у многих ее знакомых женщин вызывала слезы. Я включил в книгу полный текст, посвященный урокам смерти бедной Лизы, не перечитывая его. Не хочу возвращаться сердцем в страдания, пережитые мной тогда, летом 2017 года. Но я плакал не оттого, что мне, как сказала иранка, обеспечена радость рая вместе с бедной Лизой, а оттого, что я не смог, вопреки всему, вопреки своим усилиям, спасти ее от смерти.

Я вообще, по крайней мере, до сих пор, не вижу той особой прелести в смерти, которая всегда прельщала Николая Бердяева. Я категорически не согласен с Николаем Бердяевым, что жизнь сама по себе не имеет ценности, что она лишь короткая или долгая дорога «возврата в мистерии духа, в котором Бог рождается в человеке и человек рождается в Боге»[3]. Тем более, как проговорился здесь же, в тексте, Николай Бердяев, он сам не знает, что означает вечная жизнь в христианстве. Если думать о бессмертии не вообще как о противоположности смерти, противоположности конечности жизни человека, а, как говорил Николай Бердяев, «конкретно-образно, а не отвлеченно», то тогда возникает серьезная проблема: является ли, продолжает свою мысль Николай Бердяев, бессмертие «безлично, в котором исчезает все неповторимо и незаменимо индивидуальное» или это «бессмертие личности с ее уникальной душой»[4]. Но у меня при всей моей вере в Бога как загадку тайны совести, любви, тайны чувства греха, тайны чуда, которое лично меня сопровождает в жизни, возникает еще более трудный для христианства вопрос. И, честно говоря, странно, почему этот вопрос не возникал ни у кого из русских философов, пытавшихся найти оправдание тем упрекам христианскому учению о спасении, которые выдвинул против него Федор Достоевский в знаменитой речи Ивана Карамазова. А как будет жить и чем будет жить эта индивидуальная душа Николая Бердяева, получившая, в отличии от других тысяч и тысяч смертных, право на бессмертие, на вечную жизнь? Ведь душа, если она душа, то она живет в этом мире, в нашем мире, постоянно взаимодействуя с земным, с телесным, выбирая между добром и злом в этом мире. Если она живет и она есть, то она все время живет испытаниями на прочность. И здесь все зависит от ее способности найти свой особый, личностный смысл в этой жизни. А чем будет заниматься душа Бердяева, тем более – философа, на небесах, где уже нет конфликтов добра и зла, где нет соблазнов грешного тела, где уже не надо выяснять диалектику добра и зла и где не надо будет искать оправдание идеи Бога. Здесь, в этом мире, есть сложности с верой в Бога, ибо еще никто не пришел к нам после смерти и не сказал о том, чем живет человек в раю. Ведь проблема в том, что благодать и свет Божий изо дня в день, с утра до вечера может точно утомить такую душу, какая была у Николая Бердяева. И тогда окажется, что в страданиях и муках в аду куда больше смысла, куда больше живого, чем в спокойной мертвечине сплошной, вечной благодати в раю. Я, упаси Бог, не хочу оказаться последователем Ивана Карамазова и продолжать дело созидания сомнений в вере в Бога, но в самом учении о бессмертии, на что, кстати, уже обратил внимание Н. Бердяев, есть много вопросов, на которые до сих пор нет ответа.

Конечно, удар моей душе, нанесенный смертью бездомной кошки Лизы, был важен для меня, для моей духовной жизни. Он отвлек меня от суеты политики, которая захватила меня целиком после безумия нашей «русской весны» 2014 года. Более того, жизнь и смерть животных, и тут Бердяев действительно прав, животных как «Божьих тварей», в чем я убедился после того, как в мою жизнь в Москве почти 10 лет назад пришла с улицы моя дорогая Муся с только что родившимися котятами, напомнили мне о том, о чем мы часто забываем: что в тайне живого, которое есть рядом с нами и которое мы часто не только не видим, но и не чувствуем, есть не меньше загадочного и трудно объяснимого, чем в тайне искупления грехов, о которой нам напомнил Федор Достоевский своим романом «Братья Карамазовы». Живя среди кошек и дома, и на Кипре, наблюдая этот мир, я убедился, что каждая из них, из этих кошек, является таким же индивидуальным, неповторимым существом со своим особым внутренним миром, как и мы. Все, что есть у нас, есть у них, а, может, надо сказать наоборот: все, что есть у кошек, есть у нас, у людей. У каждой кошки, тем более дикой, бездомной, страдающей кошки глаза светятся по-своему. У одних кошек (я в данном случае говорю о кошках, не о котах) в глазах – вечная тоска от своей бездомности, от своей неустроенной жизни. А у других, как у сестры Лизы Ани, маленького существа, глаза почему-то постоянно светятся от радости. От радости того, что она живет. Никто из сестер и братьев Лизы не благодарит меня так глубоко и откровенно, как Аня, за то, что я впустил их в жизнь со мной, когда я приезжаю на Кипр. И, кстати, эта радость от жизни, от мира была у нее в глазах, когда она совсем маленькой пришла ко мне на балкон и постаралась понять, что это за существо – человек. И видит Бог, несмотря на мой возраст – дорога к 80 уже прямая и открытая, – я именно благодаря общению с этими кошками всерьез осознал проблему сохранения живого. Так что я чисто «зеленый», правда, по-своему. Теперь, когда я приезжаю на Кипр, я дарю, как могу, сестрам и братьям Лизы те радости жизни, во имя которых пришла ко мне в дом умирающая бедная Лиза. По крайней мере 4 месяца в году они ощущают, что у них есть дом и заботящийся о них хозяин, что им уже не надо думать о хлебе насущном.

Я не знаю, является ли чувство благодарности таким же святым чувством, как любовь. Но я вижу, что по крайней мере у диких кошек, бывших бездомных кошек это чувство благодарности развито куда больше, чем у людей. Моя Муся уже десять лет живет со мной. У нее все есть: и дом, и любящий ее хозяин, и «шведский стол», и даже ее дочь, которая живет с ней и которая безумно любит ее. Но все равно у Муси возникает потребность периодически благодарить меня за свои радости жизни, иногда – как-то неловко, когда у нее появляется возможность, она бьет своим лбом мою руку, и глаза ее светятся откровенной благодарностью. Весь день, когда я в Москве, дома, Муся и ее внучка Чернушка подставляют мне свои спины, чтобы я их гладил. И что важно: чтобы гладил одновременно, двумя руками, чтобы было все по-честному, соблюдая их равенство по отношению ко мне. Кстати, страдания от неравенства, от того, что к тебе хозяин относится не с такой любовью, как к брату или сестре, также характерно для диких кошек, которых я впустил к себе в дом. Особенно от этого неравенства страдал старший брат Лизы Коля, простой, сильный русский «парень», которого, к несчастью, раздавил автомобиль. Он страдал оттого, что его брат Барин спит со мной, а ему уготовано место на кресле рядом. Он, кстати, покалеченный, тоже приполз ко мне прощаться, страшно кричал, полежал на полу, выполз из комнаты и уже у лестницы умер. Особенно поразила водителя, который вез меня в аэропорт на Кипре, сцена прощания кошек со мной. Прощаться прямо к ждущему меня такси вышла добрая Аня, Катя и еще двое котов – Кузя и Соник, – которых оставили здесь, на Кипре, их сердобольные хозяйки и которых я кормлю уже много лет. Так вот все они, четыре существа, выстроились в линейку и, глядя мне в глаза, легли на спину и как будто кто-то ими дирижировал, три-четыре раза перевернулись. Кто знает кошек, тот понимает, что таким образом они показывают расположение к человеку и демонстрируют свою благодарность к нему. Я от этой сцены тоже обомлел, такого раньше не было. И здесь я был свидетелем выражения абсолютно бескорыстного чувства благодарности по отношению ко мне. Ведь я уже уезжал, а, может, вообще больше никогда не приеду, но, тем не менее, они считали своим долгом сказать мне «спасибо». Разве в этом чувстве нет чего-то от божественного, от тайны мира, о котором мы ничего не знаем.

Все, как у людей, иногда даже сильнее, чем у людей. Как ненавидят, завидуют кошки, которых я кормлю на балконе, но не пускаю в квартиру, сестрам и брату умершей Лизы, которые получили право жить полноценной жизнью, хотя бы на время, в квартире. Бедному Барину, несмотря на его большие размеры, достается больше всех. Дикие коты его не подпускают даже к лестнице, ведущей ко мне на второй этаж. И мне приходится заносить его к себе на руках. И самое поразительное, о чем я уже сказал, – глубинное ощущение каждой кошки и кота, по крайней мере, у диких, бездомных кошек, ощущение одиночества, за которыми я наблюдаю. У бездомных собак образуются все-таки стаи, они как-то выживают вместе, а эти несчастные существа предоставлены сами себе и могут рассчитывать только на себя. Теперь Барин и сестры умершей Лизы, как я сказал, живут у меня, ночуют со мной, но Катя, которую мне два года назад удалось спасти от заражения крови, Катя, которая несомненно поразительно умна, все же очень недовольна и не скрывает этого, что ее брат спит со мной, а добрая Аня в последнее время начала приходить спать на диване, который находится рядом с любимым Катей креслом. Она, Катя, в отличии от своего брата и сестры, чувствует себя хозяйкой квартиры. У меня даже иногда складывается ощущение, что все-таки переселение душ существует. До того, как Катя стала кошкой, она была очень властной женщиной, рачительной и строгой хозяйкой. И здесь тоже много интересного. Доброе притягивает доброе. Все-таки добрая Аня иногда играет по-детски со своим добрым братом Барином. А всегда напряженная Катя существует сама по себе и никаких знаков внимания не оказывает ни брату, ни сестре. А на улице, когда меня нет, каждый из них троих существует сам по себе и никакого общения между ними нет. И что еще поразительно: это разница в самоощущении, в чувстве достоинства у этих бездомных кошек. Катя, совсем маленькое существо размером в два кулака, как только стала хозяйкой моей квартиры, начала относиться к своей сестре и брату как бы свысока. А к своим соплеменникам, всем тем бездомным котам, которые собираются у моей двери утром, перед тем как я их буду кормить, она относится вообще презрительно. Вы бы видели гримасу на ее мордочке, когда она проходит мимо этих бездомных котов. Она совсем маленькая, но и здоровые бездомные коты и кошки сторонятся ее, когда она поднимается ко мне на второй этаж. И что еще поразительно и что характеризует это особое мировоззрение этого маленького существа с развитым чувством достоинства: она, в отличие от бездомных кошек, никогда не бросается в ноги проходящим людям и не просит у них корма. Когда меня нет, она живет в зарослях и кормится ящерицами, которых она постоянно отлавливает. Иногда этих ящериц она приносит ко мне и показывает. И самое поразительное: конечно всегда туалет с наполнителем рядом с ней на полу. Но за более чем два года, которые она живет вместе со мной, она никогда им не пользовалась. Даже когда она лежала больная, с порванным сухожилием на правой лапе, она мяукала, отпрашивалась и выползала на улицу для выполнения своих надобностей. Она, наверное, не хочет, чтобы я увидел когда-нибудь, как она справляет свои естественные надобности. По-другому это трудно объяснить.

И теперь еще один вопрос: как это получается, что в мире, который существует рядом с нами, есть все, что и у нас, а именно чувство любви, чувство благодарности, чувство достоинства и все наши страсти – зависть, агрессия к более успешным, к тем, кто живет лучше, чем мы. Тут вообще много непонятного, трудно объяснимого. Вдруг в последнее время ко мне начала приходить и проситься в квартиру их мама, очень дикая кошка, которая 4 года назад притащила все свое потомство ко мне на балкон. На самом деле они, мама и ее котята, забыли друг друга. Но у них срабатывает какой-то инстинкт, напоминающий об их близости: Катя, которая в жизни никогда не уступит никому свою порцию пищи, как только приходит в гостиную что-то поесть ее мама, отступает в сторону и отдает ей свою пищу. Это все происходит, как мне кажется, на каком-то иррациональном уровне, это срабатывает инстинкт. И интересно, что эта дикая мама считает возможным приходить к моей двери и просить, чтобы я ее, в отличие от других кошек, пустил к себе в комнату. И логика у нее очень простая: если у вас живут мои дети, то почему я, их мама, не имею права приходить туда, где они находятся. Хотя вообще-то она сторонится и боится людей. Я не знаю, может, я все это придумываю, но в этих отношениях, казалось бы, простых существ очень много какой-то тайны, какой-то подсознательной, но разумной логики.

Кстати, еще раз о проблеме глубинного одиночества всех этих созданий, о глубинном одиночестве кошек. Наблюдая за этим одиночеством, я осознал правоту обожествления семьи, семейных чувств, характерных для философии «живого» Василия Розанова. Ведь именно благодаря семье, благодаря особым духовным отношениям между родителями и детьми и между самими детьми, вырастает основа духовности, чувство любви, преданности, контроль за своими инстинктами, боязнь причинить боль своему ближнему. И, на мой взгляд, только такие моральные уроды как Карл Маркс и Фридрих Энгельс могли в своем учении о коммунизме, которое так любят представители нашей якобы либеральной интеллигенции, объявить войну семье, настаивать на разрушении дома как очага семьи, настаивать на отказе от семейного воспитания детей. Все-таки надо отдать должное нашим большевикам: они очень скоро поняли абсурд самой марксистской идеи разрушения семьи и отказа от семейного воспитания детей.

И вот, наблюдая за жизнью и смертью окружающих меня кошек, я осознал, что вообще за отношением к добру и злу в жизни, тем более, в нашей русской жизни, стоит отношение человека к живому. Не может человек, ценящий жизнь саму по себе, ощущающий уникальность всего живого, старающийся помочь бездомным собакам и кошкам, видеть, как, к примеру, Александр Проханов, особую красоту в смерти – в репрессиях Сталина, в муках и страданиях миллионов людей, прошедших через Гулаг. Я обратил внимание, возможно, это случайность, но мои соседи, наши соотечественники, русские, белорусы и татары, ненавидящие меня за то, что я кормлю диких кошек и за это называющие меня «козлом», тоже почему-то все неосталинисты, оправдывают репрессии Сталина и считают, как они мне говорят, что жертвы «большого террора» Сталина были неизбежны и необходимы. Отсюда я делаю для себя вывод, что за оправданием большевизма, его репрессий, за оправданием гибели, страданий десятков миллионов людей в советское время стоит не просто мертвое сердце, мертвая душа, но и какое-то глубинное безразличие к жизни, дефицит ценности не просто человеческой жизни, но и ценности бытия. По крайней мере, как-то получается, что все те другие русские соседи, которые поддерживают мои усилия по спасению от голода диких кошек, к примеру, бизнесмен Валерий Леонтьев, который ездит со мной по магазинам и помогает мне закупать для этих кошек корм, такой же антисоветчик и антисталинист, как я, один в один. Для него, как и для меня, Октябрь – катастрофа, и, с его точки зрения, как и для меня, большевики уничтожили все самое ценное, что было в России – крепкое крестьянство, ее святыни, уничтожили наиболее талантливых русских людей. Валерий Леонтьев не гуманитарий, он технарь, и он не знает, что его отношение к Октябрю, как и мое, напоминает отношение к большевикам и к их революции как к катастрофе героя моего рассказа Василия Розанова. И еще один пример. Мой помощник уже два десятилетия, Ирина Фролова, точно как я, устраивает среди своих знакомых бездомных кошек и их котят, и в то же время ненавидит Сталина и видит бессмысленность и антирусскость всего этого семидесятилетнего коммунистического эксперимента. Так что я совсем не случайно соединил проблему отношения к бездомным животным, вообще проблему отношения к живому с выяснением природы и причин нашего нынешнего русского равнодушного отношения к ценности жизни. И еще очевидное: я лично во всей этой истории с умирающей кошкой Лизой осознал, что многое в душе каждого из нас, в том числе и наши политические взгляды и предпочтения, сознательно или бессознательно зависят от нашего отношения к живому и, наверное, самое главное – от того, как складывалась наша жизнь в этом мире. Все-таки отношение к человеку как к средству достижения идеалов или, как сегодня, достижения «подлинного суверенитета России» идет не только от неразвитости души, от отсутствия способности сопереживать страданиям и бедам другого человека, но и вообще от утраты духовной связи с жизнью, с живым. Русская жестокость, о которой так много написали наши русские писатели и философы, наверное, тоже происходит от слабой связи русской народной души с «живым».

Мертвечина в политике, мертвечина в оценке преступлений большевизма, наверное, еще идет от отсутствия контакта с жизнью вообще, от отсутствия умения видеть красоту бытия самого по себе. И я думаю, что различия моих мыслей и переживаний по поводу смерти Лизы от переживаний Николая Бердяева по поводу смерти его кота Мури как раз и проистекают от различного отношения к миру, который есть. Смерть Мури устремила глаза Бердяева в небо, заставила думать о тайне бессмертия, а у меня, грешного, вызвала, наоборот, страсть спасти, если можно, жизнь братьев и сестер бедной Лизы, заняться спасением от голода весной и осенью окружающих меня бездомных кошек, а в своей публицистике – более жестко отстаивать ценность человеческой жизни, раскрывать аморализм и изуверство идеологии, которая рассматривает человека как «средство». Трагедия современной России, на мой взгляд, состоит в том, что мы, как и в советские времена, рассматриваем человека как «средство» и только как «средство». Вся эта история с бедной Лизой, которая сделала все возможное и невозможное, чтобы умереть нормально, в доме, рядом с хотя бы временным хозяином, напоминает о полном безумии нашей так называемой «русской идеи», согласно которой русский только тогда будет русским, когда он не будет заботиться о благах «повседневности», когда он будет в душе противостоять «соблазнам мещанства», когда он будет жить при «минимуме материальных благ». Если простая кошка или кот Мури, который, как говорил Бердяев, является «Божьей твари», то почему человек, уж точно «божья тварь», несущий в себе диалектику греха и добра, не имеет права на нормальную, достойную жизнь, почему он, как считают нынешние идеологи «особой русской идеи», должен мучиться и страдать. Я, как одессит, не люблю смотреть в чужой карман, меня бабушка, мать отца, как ее называли соседи, «кацапка Аня» учила, что самый большой грех – завидовать другому.

Но я не могу не видеть, что, как правило, наши нынешние славянофилы, проповедующие жизнь при «минимуме материальных благ», сами – очень сытые люди и никогда ни в чем себе не отказывали. Об изначальном аморализме и изуверстве идеологов «русской идеи» я рассказал в специальной статье, которую написал несколько лет назад и которую включил в данную книгу. Я, конечно, не призываю своего читателя отдавать столько сил, сколько отдаю я, спасению живого, помощи этим бездомным кошкам. Но я не могу не сказать, что все эти бывшие бездомные кошки, которые окружают меня на старости лет и в Москве, и на Кипре, дают мне не только любовь, но и заставляют обратить внимание на философию жизни, философию живого, о которой мы забываем. Как сильно в этих существах желание обрести то, чего у них нет, обрести нормальное, полноценное существование! Я повторяю: если стремление к нормальному, полноценному существованию сидит в основе живого, то почему на протяжении веков наши русские мыслители так страстно борются с этим желанием обрести достойную жизнь. Бездомный брат бедной Лизы красавец Барин, который живет со мной, когда я приезжаю на Кипр, готов сутками лежать на полу под моей кроватью, наслаждаясь от соприкосновения с полом, с домом, который у него появился всего лишь на несколько недель. И, самое страшное, он был готов покончить жизнь самоубийством во имя того, чтобы остаться после моего отъезда в моей спальне, которая стала на время для него домом. Это произошло в декабре ушедшего года. Перед отъездом я вдруг обнаружил, что Барин пропал. Посмотрел под кровать, где он обычно лежит, осмотрел все закоулки во всех комнатах. И я уже решил, что он незаметно ушел, когда я открывал дверь на балкон. И только когда в последний раз, перед тем как закрыть дверь и уехать, я снова обошел все комнаты и услышал его слабое мяуканье. Оказалось, что он, зная, что я уезжаю, залез со стороны стены в дырку комода и там, среди постельного белья спрятался от меня. Но бог спас Барину жизнь и освободил меня от мук вечной мысли о том, что из-за своей халатности я убил любимого кота. И ведь страшно: кот, простой кот, готов умереть во имя того, чтобы остаться на теплом полу в квартире, а мы, люди (речь идет о наших идеологах «русской идеи»), настойчиво проповедуем ненависть к быту, к устроенной жизни, пугаем и без того обделенного многим в жизни русского человека «низостью мещанства», низостью обыденности, говорим ему, что только тогда русский будет русским, когда он будет жить в избе с дырявой соломенной крышей. Я об этом пишу в статье «Идеология „русской партии“ 1960-х», которая открывает второй раздел этой книги.

Но на самом деле в жизни все наоборот. Нищета голодного человека не рождает ни духовности, ни любви к отечеству. Наблюдая за жизнью кошек, я обнаружил, что как только проблема желудка решена, вся их кошачья жизнь наполняется любовью. Моя Муся в Москве целый день со своей дочкой, больной красавицей Конфеткой, облизывают друг друга. А дочь Конфетки, Чернушка, которая вернулась ко мне после смерти своей хозяйки и о которой мама и бабушка забыли, очень переживает, что ей некого целовать, и она периодически хватает мою руку, когда приходит ко мне на письменный стол, и начинает ее облизывать точно так, как Конфетка облизывает свою счастливую маму Мусю. И только на шестой год после возвращения ко мне домой Чернушка добилась от своей бабушки Муси права лежать рядом с ней и так же страстно ее облизывать. А несчастный Барин может заснуть только тогда, когда своим телом или лапой хоть немного может прикоснуться ко мне. У Кати – свои способы демонстрации мне любви и благодарности: она, как правило, лежит рядом со мной, когда я читаю книги, работаю над текстом. Тогда она подходит ко мне, смотрит мне в глаза и несколько раз своим носом ударяет меня в нос. Или же, когда Барин, как всегда, уходит на улицу в 2 часа ночи, она ложится ко мне в постель, подползает к моей голове и лижет мои уши. Вот такова тайна общения между кошкой и человеком, тайна любви, которую мы порой не видим, но которая пронизывает весь мир, все живое. И она, эта тайна, куда глубже, чем тайна Галактики, которой мы так много уделяем внимания. А агрессия и злоба у тех несчастных бездомных кошек, которых я кормлю три раза в день у себя на балконе: здесь уже изголодавшаяся мать отталкивает от кормушки своих котят. Правда, коты, как ни странно, даже если голодные, уступают корм малым котятам. И отсюда – главная мысль моих статей, которые вошли в эту книгу: не будет голодный, злой от нищеты русский человек ни патриотом, ни богобоязненной личность. Ведь религиозное чувство несовместимо с жестокостью дикого русского быта. Я собрал мысли русских мыслителей на этот счет в одной из своих статей. Надо вообще осознавать, что, по-моему, недостаточно осознает руководство нынешней России: внешняя политика, которая ведет к обнищанию населения, даже к медленному обнищанию, при всех своих внешних достижениях может привести к очередной, на этот раз – последней катастрофе. Мы не хотим помнить ни об уроках 1917 года, ни об уроках 1991 года.

И теперь вы поймете, почему в последние годы, благодаря философии жизни, о которой мне рассказали бездомные кошки, мне стал ближе всех русский мыслитель Василий Розанов, единственный, кстати, русский философ, который связал божественное с живым, защитил живое, защитил жизнь, защитил право русского человека на радости обыденности, защитил право русского человека на достойную, сытую, счастливую жизнь. Я повторяю, что он стал близок мне прежде всего тем, что он страстно, до конца жизни, даже умирая, доказывал, что человек не может ни при каких обстоятельствах быть «средством».

Защита обыденности, достойной человека жизни, «материальной обеспеченности» есть уже у Семена Франка в «Вехах». Не будет никогда достойной жизни в России, учил нас Семен Франк, пока русские люди, и прежде всего интеллигенция, не поменяют свое отношение к «богатству», не покончат со своим болезненным отношением к аскетизму. «…Чтобы созидать богатство, – писал Семен Франк, – нужно его любить… Понятие „богатство“ мы берем здесь не в смысле лишь материального богатства, а в том широком философском его значении, в котором материальная обеспеченность есть лишь спутник и символический показатель духовной мощи и духовной производительности»[5]. Но особенность В. Розанова в отношении достатка в жизни состояла в том, что он ставит вопрос более широко, ставит вопрос о самоценности живого, о ценности бытия человека. Василий Розанов защищает обыденность как «материальную обеспеченность», которую так ненавидели мыслители дворянского происхождения – и Герцен, и Бердяев. В. Розанов связывает «обыденность», в том числе и любовь мужчины к женщине, семью, с божественным, пытается придать всем этим проявлениям «живого» сакральный характер. В этом смысле, как обращал внимание Петр Струве, Василий Розанов является последователем Спинозы. Речь идет, как у Спинозы, «о принятии всего мира, любви к миру такому, каков он есть»[6]. И, кстати, эта оценка Петра Струве философии Василия Розанова говорит о том, что, с его точки зрения, в этой характерной для Розанова сакрализации мира, который есть, сакрализации, которая вызывала протест у Николая Бердяева, нет не только, как говорил Бердяев, «отрицания метафизики», а, напротив, есть «одно из самых замечательных отношений метафизики к миру, какое только можно констатировать в истории человеческой мысли»[7]. Все это говорит о том, что, строго говоря, в этом отношении к миру, в этом враждебном отношении к русскому мессианизму, русскому революционизму Василий Розанов был очень близок «веховцам», был близок прежде всего Семену Франку и Петру Струве.

И, на мой взгляд, за всеми моими текстами, которые я написал в последние два года и собрал в этой книге, как раз и стоит протест против спровоцированного «русской весной» 2014 года русского мессианизма, против реанимации бердяевского отвращения к ценности жизни и к благополучию реального, живущего на этой земле русского человека. Я, упаси бог, не умаляю значения страданий, которые выпадают на нашу долю в жизни, для пробуждения в нас души, духовности, для напоминания о том, что есть в жизни что-то более важное, чем сладость любви мужчины к женщине и сладость варенья. Мои собственные страдания в детстве очень многое дали мне самому для очеловечивания моей собственной души. Но когда наши нынешние патриоты, живущие в барских коттеджах и у которых дети учатся за границей, говорят русскому человеку, как говорили наш министр иностранных дел Сергей Лавров и режиссер Карен Шахназаров, что ему пора «кончать с медом на блюдечке», который у него был в «нулевых», что якобы надо учиться патриотизму и любви к родине у тех, кто прошел через муки блокадного Ленинграда, то я, конечно, восстаю против цинизма этих идеологов русского аскетизма с сытыми лицами и защищаю, как могу, право ныне живущего русского человека на достойную жизнь. И я сегодня, при всех противоречиях политических взглядов Василия Розанова, вижу именно в его восстании против изуверства и садомазохизма русского православного аскетизма, в его восстании против учения Николая Бердяева о жизни как о «гробе», в его восстании против русского мессианизма пример для себя, вижу в нем нечто очень близкое моей душе уже старика, прожившего почти всю свою жизнь – 50 лет – в стране, где, как учил Николай Бердяев, считали, что дефицит во всем, в том числе и дефицит свободы, является показателем преимущества социализма над капитализмом.

И я потому и проникся уважением к философии В. Розанова, к так называемой «философии земного», признания самоценности мира, который есть, ибо, на мой взгляд, в этой философии заключена основная предпосылка противостояния революционизму вообще, в том числе и революционизму Карла Маркса. Речь идет о противостоянии стремлению революционеров разрушить мир, который есть, до основания, противостоянии идее скачка в другой мир, переделке природы человека. И здесь же надо видеть, что признание самоценности мира является философской предпосылкой противостояния отношению к человеку как к «средству». И, как я уже говорил, главный изъян идеологии посткрымской России состоит в том, что мы вернулись к советскому, коммунистическому отношению к человеку, который есть, как к средству решения государственных задач. И, как писал Василий Розанов, за всем этим революционизмом стоит еще «самовлюбленность» ее идеологов и вождей. «Самовлюбленность, – писал В. Розанов, – самая суть революции, ее тупая вера в свою правоту и непогрешимость» идут от нежелания увидеть правду «земного», увидеть человека, ее историю таковыми, какие они есть. Только «самовлюбленный» Карл Маркс мог поверить в то, что можно построить новый мир, где нет ничего из прошлого, из того, на чем была построена человеческая цивилизация на протяжении тысяч лет, уже не будет ни частной собственности, ни рынка, ни веры в бога, ни традиционной семьи с семейным бытом.

Василий Розанов напрямую не спорит с Карлом Марксом, он спорит с «социалистами» вообще и с русскими славянофилами, но обращает внимание на главное, что вытекает из его обожествления «земного». Невозможно, писал он, создать нечто новое на пустом месте, разрушив этот чувственный мир до основания. Не может революция, обращал внимание В. Розанов, родить нечто живое и доброе, ибо за ней, как он говорил, стоит «ненавидение». На самом деле, что успел увидеть Розанов (он умер в начале 1919 года), революция ничего нового не создаст. Она только уничтожит красоту того мира, который есть, она, как он говорил, изгоняла из жизни доброту, благость, красоту, все то, что на самом деле могло бы спасти мир. И, кстати, это ощущение, что революция уничтожает что-то нормальное, красивое, появилось у меня еще в юности и привело в конечном счете к моему антисоветизму. Ведь все красивое и удобное, что было в Одессе в годы моего детства и юности, было создано до революции, да и мои деды, принимавшие активное участие в революции, в последние годы жизни вспоминали только о николаевской России, о том, что было в Одессе до революции. Кстати, если, как считал Розанов, мир есть дитя Бога, то как может действительно верящий в бога русский человек простить Ленину, Сталину убийство ими этого живого русского мира, и прежде всего убийство русского «земного», убийство самых талантливых и одаренных представителей русской нации. Тут, наверное, надо выбирать: или верить в бога, уважать русские национальные ценности, или верить в Ленина и Сталина, которые сознательно разрушили до основания все, что было связано с русской церковностью и русской духовностью. На самом деле, Ленин и Троцкий оказались куда более русскими людьми, чем любимец посткоммунистической «крымнашевской» России Иосиф Сталин. Ленин и Троцкий хотя бы собрали оставшихся в живых после революции мыслителей и литераторов России, посадили их на «философский пароход» и отправили на Запад, и за годы жизни за рубежом русские мыслители внесли громадный вклад в развитие русской культуры. А Сталин просто и спокойно убивал всех гениев русской культуры и науки, которые остались в СССР. Сегодня же в якобы посткоммунистической России руководство КПРФ предлагает Путину во время парада в Москве, посвященного 75-летию Победы, повесить на стену ГУМа громадный портрет Сталина, чтобы проходящие рядом военные поклонились «великому Сталину», «отцу Победы 9 мая».

Из-за того, что В. Розанову было жалко старой России, он воспринял революцию 1917 года как великую трагедию, несущую русскому народу неисчислимые бедствия и страдания, неведомые со времен татаро-монгольского нашествия. «Ленин и социалисты, – писал он, – оттого и мужественны, что знают, что их некому судить, что судьи будут отсутствовать, так как они будут съедены»[8]. И что особенно актуально по сей день: из философии В. Розанова вытекало, что, если жизнь сама по себе обладает самоценностью как дар Божий, то человек не может быть «средством». И что не менее актуально и несомненно близко моей душе. А именно то, что философия жизни позволяла Василию Розанову увидеть, как он говорил, «опасность» русского славянофильства. Стоящий за славянофильством романтизм, вера в возможность другой, более близкой богу России, объяснял Василий Розанов, не только противоречит христианской идее морального равенства людей как детей бога, но толкает их к ненависти, убийству России, которая есть. И В. Розанов был прав. Николай Бердяев оправдывал зверства революции именно своей верой в ее особое предназначение, в особое предназначение русского народа. И поразительно, что Василий Розанов со своей религией «обыденности», со своей любовью к живому не только сумел раскрыть антирусскую, античеловеческую суть большевистской революции, но и ее судьбу до деталей. Это вытекало из его ощущения революции как «ненавидения». Он до конца жизни утверждал: «Революция есть ненавидение. Только оно и везде оно». А потому, как он предвидел, «битой посуды будет много», а «нового здания не выстроится». И он, Розанов, говорил, что, на мой взгляд, актуально по сей день, что в революцию приходят люди, которые, вопреки тому, что они говорят, лишены способности ощущать боль другого человека, люди, которые не ощущают ужас смерти. И я точно вижу сегодня, что в России так много людей любят Сталина, оправдывая его террор законами истории и высшими интересами российской государственности, ибо русская душа начала высыхать. За идеологией революционеров, особенно «революционершек», которых не любил Василий Розанов, стоит стремление силой, злом насадить добро, мол, «если раздавить клопа, ползущего по стене, то мы войдем в Царство небесное». «Я, – говорил В. Розанов, – не могу верить такому социализму». Василий Розанов, о чем писал он в книге «Мимолетное» (1915 г.), считал, что «добро родится только от добра, добро никогда не родится из зла».

И теперь, сравнивая прогноз Василия Розанова о судьбах грядущего «русского социализма» с прогнозом Николая Бердяева о том же, выясняется, что якобы, с точки зрения Николая Бердяева, лишенный «метафизичности», «провиденциализма» Василий Розанов куда лучше видел и чувствовал судьбу России после Октября, чем метафизик и философ с большой буквы Николай Бердяев. Произошло буквально то, что предсказал Василий Розанов: через жизнь в русском социализме прошло, как он предупреждал, всего «три-четыре поколения». И, несмотря на долгую жизнь при социализме, ничего от него не осталось, и после всего приходится возвращаться к тому, что было «до дождя и града», что было в России обычно, когда «светило солнце». С точки зрения Василия Розанова жизнь при социализме – это все равно что жизнь при граде, это сплошной мрак, суета и, самое главное, «неразбериха во всем». Она, революция, предупреждал Василий Розанов, создаст общество, основанное на «дисгармонии», и потому, что это было противоестественное общество, основанное на «дисгармонии», считал В. Розанов, оно после себя ничего не оставит. А идеолог русского, к тому же коммунистического мессианизма, поздний Бердяев, верил в то, что «советский строй» создаст иного человека и откроет дорогу в новое, «некапиталистическое» будущее. И я думаю, что Василий Розанов выиграл у Николая Бердяева заочный спор о будущем русского социализма не только потому, что у него, в отличие от Николая Бердяева, было уважение к той жизни и к тому человеку, который есть, но и потому, что все же у Бердяева как марксиста, философа, погруженного в мистику революционного преобразования мира, сердце куда меньше было открыто к болям и страданиям другого человека, к страданиям жертв ленинско-сталинского социализма, чем у певца обыденности и простой жизни человека Василия Розанова. Будем откровенны: только человек с железным сердцем, не ценящий человеческую жизнь, мог, как Николай Бердяев, отказаться от морального осуждения террора, террора большевизма и считать его «отсветом Апокалипсиса». Я имею в виду предложение Николая Бердяева отказаться от различия добра и зла, от того, что он называет «нормативной моралью», при оценке насилия и крови большевистской революции.

И теперь скажу честно: погружаясь в тексты Николая Бердяева более глубоко, я все же не вижу в них больше веры в бога, чем в душе борца с церковностью Василия Розанова. По крайней мере, в рамках философии «живого» Розанова невозможно оправдание террора революции и революционеров. При всем своем «фактопоклонстве», при всей критике Василием Розановым православной догматики он все же признавал, что «страдание идеальнее, эстетичнее счастья, грустнее, величественнее», ибо, с его точки зрения, «человек к грустному невероятно влечется»[9]. Но если, уже с точки зрения Николая Бердяева, земная жизнь от начала до конца есть страдание человеческое, если она, земная жизнь, сама по себе не имеет смысла, кроме того, как мучить человека, если счастье человека, «поэзия мира» враждебны христианству, то тогда божественное становится тождественным изуверскому. И, кстати, критикующий Василия Розанова Николай Бердяев все-таки, особенно уже в конце жизни, вслед за своим идейным противником Розановым почувствовал, что, если, как он писал, «допустить существование вечности адских мук», если гарантом религиозности для христианства является только террор страха, страха попасть в ад, если гарантом религиозности является то, что он называл «знаком террора», то тогда, как писал Н. Бердяев, «лишается всякого смысла духовная и нравственная жизнь, лишается какой-либо ценности даже в христианском смысле». «Существование вечного ада, – считал Н. Бердяев, – означало бы самое сильное опровержение Бога, самый сильный аргумент Безбожия»[10].

Но я бы лично мог бы добавить собственный аргумент против трактовки христианства как учения об исходной страдальческой сути бытия. О бытии как о страдании, о бытии как условии входа в радость загробной жизни. Кстати, в предельно жесткой форме данная трактовка сущности христианства, в основе которого якобы лежит страх перед адом, выражена в рассуждениях Константина Леонтьева о благе зверств турок над болгарскими православными. В пору всеобщего негодования на турецкие зверства, обращал внимание «веховец» Семен Франк, «славянофил» Леонтьев бестрепетно выступал с принципиальной защитой их во имя красоты героизма (речь идет о героизме смерти – А.Ц.). Семен Франк имел в виду слова Константина Леонтьева, что «с отуплением турецкого меча стало глохнуть религиозное чувство… Пока было жить страшно, пока турки насиловали, грабили, казнили, пока в храм Божий нужно было ходить ночью, пока христианин был собакой, он был более человек, так как был идейнее»[11]. Процитировал Константина Леонтьева и услышал призывы к русскому народу наших нынешних посткрымских патриотов брать пример с жителей блокадного Ленинграда и быть готовым каждую минуту к смерти. Поистине, есть что-то непреодолимое в нашем традиционном интеллигентском отношении к русскому человеку как к «средству», орудию повышения «идейности» русской нации. И правда состоит в том, что молодой Бердяев восстал против, как он писал, «изуверства» аскетического православия Константина Леонтьева. Тогда для Николая Бердяева, как и для Василия Розанова, смысл христианства состоял в том, чтобы раскрыть «человеческую личность как тварь Божию, несущую в себе ценность Божию… как личность, которую нельзя превращать в средство». «Корень изуверской и вместе романтической реакционности Леонтьева, – писал Николай Бердяев в своей статье „К. Леонтьев – философ реакционной романтики“ (1904 г.), – я вижу в том, что он забыл и не хотел знать самой несомненной истины религиозного откровения, данной в религии Христа – о безмерной ценности человеческого лица, образа и подобия Божьего». В данной статье молодого Николая Бердяева есть все, что, на мой взгляд, было у Василия Розанова и что актуально по сей день, о том, что нельзя превращать человека в средство, что он как человеческое лицо обладает безмерной ценностью. Правда, к сожалению, Бердяев зрелый и особенно Бердяев перед смертью проповедовал все то, что проповедовал идеолог «изуверского» аскетизма Константин Леонтьев. За идеей Николая Бердяева, что русский человек обязательно должен дойти до дна мук, до дна страданий от советской системы, уже, конечно, был слышен голос «изувера» Константина Леонтьева.

Но, честно говоря, что меня удивило, что ни молодой Бердяев, ни, тем более, защитник бытия человека и человеческого В. Розанов не используют для подтверждения «безмерной ценности человеческого лица» само христианство. Речь идет о всем известном, о золотом правиле Библии и заповедях Христа, заповедях Нового Завета. Если бы Бог в самом учении о Христе увидел бы ценности и смысл того мира, который есть, смысл бытия человека во плоти только в страданиях, то он, Христос, не защитил бы человека в своих заповедях, не оставил бы ему золотое правило Библии: «И так во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки»[12]. Кстати, наши нынешние борцы с европейским либерализмом не знают, что в его основе лежит именно золотое правило Библии, учение о моральном равенстве людей как Божьих тварей.

Так вот. Если бы действительно христианство рассматривало страдания человека, как считал Константин Леонтьев, как смысл человеческой жизни, что, как писал он, «без страданий одинаково нет ни роста, и развития, и процесса разложения»[13], что «блажен будет только тот, кто претерпел муки мира сего до конца», то тогда христианство не стало бы чинить препятствия на пути преступления, на пути тех, кто своим злом, убийством другого человека помогает ему скорее пройти через муки мира сего и скорее прийти к Богу. Казалось бы, сам Бог говорит, что без разбойников не будет не только страданий, но и тех, кто захочет прийти на помощь жертве разбойников. И в полемике с Федором Достоевским Константин Леонтьев прямо говорит, что без разбойников и убийц не будет в мире красоты духовной. «Чтобы самаритянину было кого пожалеть и кому перевязать раны, необходимы же были разбойники»[14]. Но ведь главное в Новом Завете, напротив, состоит в том, что он защищает человека как человека, как раба Божьего, защищает от убийц и разбойников, и это обстоятельство не учитывает Константин Леонтьев. Ведь все же погружение в христианство начинается с вхождения в душу верующего заповедей Христа: «Не убий; не прелюбодействуй, почитай отца и мать; и люби ближнего твоего как самого себя»[15]. Еще раньше, в начале Евангелия от Матфея сказано: «Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду. А я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду: кто скажет брату своему „Рака!“, подлежит синедриону, а кто скажет: „Безумны“, подлежит геенне огненной»[16]. Да, Василий Розанов взял в Евангелии главный аргумент против марксизма, «социализма», а именно слова Иисуса, что «не может дерево худое принести плоды добрые», не может «русский социализм», который был порожден злобой, агрессией гражданской войны, родить добро для всего человечества. Кстати, Николай Бердяев так же критиковал марксизм за его веру, что вопреки христианству можно через зло осуществить добро, за его веру, что «добро осуществляется через зло, свет через тьму»[17]. Еще раньше, в своей «Философии неравенства», опубликованной в Берлине в 1921 году, Бердяев считал абсурдом веру Карла Маркса, что можно на «плебейской психологии обиды, зависти и злобы», т. е. взяв «все, что есть худшего у рабочих и крестьян… и из этого худшего создать грядущую жизнь». «Ваш Маркс, – продолжал Н. Бердяев, – учил, что в зле и от зла должно родиться новое общество, и восстание самых темных и уродливых человеческих чувств считал путем к нему… Пролетарское сознание возводит обиду, зависть и месть в добродетели нового грядущего человека».

Но в то же время мне трудно понять, почему Василий Розанов не видел, что Евангелие, процитированные мной выше заповеди Христа, дают ему возможность противостоять изуверской трактовке христианства как философии смерти, как, по Бердяеву, философии «отрицания мира». Ведь, как мы видим, Христос в своих заповедях защищает не просто человека, а его полноценную духовную жизнь. Христианство говорит, что просто человека, который есть, надо сделать чище, вывести из его сердца «злые помыслы, убийство, прелюбодеяние, любодеяние, кражи, лжесвидетельство, хуления». В этом смысле неверно, что, как говорил Николай Бердяев, «служение христианскому Богу несовместимо с заботами о радостях и печалях мира». Служение богу, напротив, как следует из заповедей Христа, должно вести к облагораживанию той жизни, которая есть, к уменьшению зла, убийств, краж, к любви детей к родителям и т. д. На самом деле, как видно из текста Евангелия, в христианстве прежде всего идет речь о Царстве Божьем на земле.

По крайней мере, несомненно, что процитированные выше заповеди Христа не дают основания считать, как говорил тот же Василий Розанов, что христианство «безусловно хоронит земную жизнь»[18]. Оппоненты Василия Розанова во время дискуссии по поводу его доклада «О сладчайшем Иисусе и горьких плодов мира» имели все основания сказать, что и для Иисуса, и для церкви семья представляет из себя сокровищницу духовности, любви ближнего к ближним. И ведь совсем не случайно Христос учит детей почитать мать и отца, «не гневаться на брата своего напрасно», ведь для христианства нет большего грешника, чем «злословящий отца или мать», «злословящий отца или мать смертью да умрет»[19].

Так что если бы не полемический задор Василия Розанова, то он бы при помощи цитат из Евангелия мог был легко доказать, что для христианства семья не только ценность, но и основа созидания человечности на этой земле. Все это говорит о том, что для защиты живого, самоценности человека, его бытия нет никакой необходимости уходить из христианства, порывать с верой в бога. Проповедуемый христианством аскетизм внутри мира не требует самого убийства этого мира, иначе весь этот аскетизм и учение о грехе не имели бы смысла. Сама вера в возможность Спасения, Воскресения из мертвых не означает, что христианству необходимо поддерживать все, что ускоряет превращение живого в мертвое. И поэтому, на мой взгляд, не было ничего страшного в том, что Розанов шел во многом за Спинозой и призывал принять этот мир таким, каков он есть, призывал к любви ко всему живому, «последнему лепестку» в этом мире. В любом случае, как уже ясно сегодня, после трагедии русского ХХ века, любовь и уважение Василия Розанова к тому, что есть, так называемое «фактопоклонничество», несет в себе куда больше Бога, добра, чем изуверское насилие над жизнью во имя «русской идеи», во имя воплощения в жизнь очередного пустого идеала. Разве принятие мира таким, какой он есть, стремление сохранить живое менее метафизично, менее религиозно, чем философия смерти, навязчивая идея уничтожения мира, который есть, мира капитализма, лежащая в основе марксизма? А разве возникновение самого этого живого, красота листиков березы является меньшей загадкой, чем возникновение тайны совести, чувства греха? Познание красоты живого так же невозможно без работы души. Несомненно, был прав спорящий с Василием Розановым философ Д. И. Боголюбов, утверждавший, что «Христос, говорящий, что муж должен любить жену как самого себя», допускал влюбленность. Ведь, говорил Д. И. Богомолов, «брак сам по себе предполагающий… тесное слияние душ, без любви невозможен». Так что не было оснований говорить, как Василий Розанов, что «христианство… презрительно смотрит на брачную жизнь»[20]. Но при всех противоречиях трактовки Василием Розановым отношений между человеком как творением Божьим и сыном Божьим Христом лично для меня Василий Розанов близок тем, что он действительно, как говорил Николай Бердяев, «прилепился к миру всем своим существом, влюбился в мир и во все мирское, чувствует божественность мира и сладость плодов его»[21]. После всего того, что произошло с Россией в ХХ веке, после гибели 50 миллионов людей во имя осуществления, как раньше говорил Путин, «пустого идеала» коммунизма, нам, русским, на мой взгляд, должны быть ближе мыслители, которые обладали инстинктом самосохранения. Сохранения не самого себя, а своего народа, своего государства. Я не думаю, что В. Розанов был меньше патриот и меньше любил Россию, чем его идейный противник Н. Бердяев. Кстати, в любви Розанова к России тоже было что-то живое, человеческое. Помните его: «Счастливую и великую родину любить невелика вещь. Мы должны ее любить, когда она слаба, мала, унижена, наконец, даже порочна. Именно, именно когда наша мать „пьяна“, лежит и вся запуталась в грехе – мы не должны отходить от нее»[22]. Сегодня пора осознать, что нас, русских, погубило в ХХ веке то, что погубило Н. Бердяева как мыслителя, а именно характерная для славянофильского романтизма, для так называемой «русской идеи» враждебность к живому конкретному русскому человеку, к той России, которая есть. Нас погубила та трактовка религиозного чувства, которая была характерна для Бердяева, который учил, что подлинная духовность нас посетит тогда, когда нас не будет оставлять «чувство зла и негодности этого мира и жизни в нем»[23].

Спор между Н. Бердяевым и В. Розановым по поводу текста В. Розанова «О сладчайшем Иисусе и горьких плодах мира сего», который произошел за 10 лет до катастрофы 1917 года, имел принципиальное значение для осознания судеб России. И он был связан прежде всего с отношением к так называемой «русской идее», отношением к славянофильскому мессианизму. И отличие Василия Розанова от Николая Бердяева состояло в том, что он боялся катастрофических последствий нашего традиционного русского «романтизма», нашей привычки «пялить глаза вперед», нашего русского нежелания знать, видеть человека, мир, в том числе и русский мир, такими, какие они есть. Василий Розанов тоже считал, что наш русский мессианизм – и от недоразвитости души, и от лени русского ума. И он был прав. Действительно, трудно сказать, что в этом русском славянофильстве было от любви к России, от русского «романтизма», а что, действительно, – от лености ума. Кстати, русская трагедия ХХ века проистекала от того, что русский человек, и прежде всего русская интеллигенция, не понимали, что возможна русская жизнь куда более мрачная и тягостная, чем жизнь при «царе Николашке», не понимали, что русская революция, рожденная русским «романтизмом», открывает дорогу к безграничному русскому злу. А ведь, на самом деле, николаевская Россия и с точки зрения прав личности, и с точки зрения благ жизни была раем на земле по сравнению с советской Россией, особенно времен Сталина. Василий Розанов десятым чувством понимал, что традиционное русское пренебрежение к мирскому как к «мещанству», «примитивной обыденности» несет в себе угрозу, что само по себе это пренебрежительное, высокомерное отношение к тому, что есть, несправедливо. Особенно Василия Розанова раздражало, вызывало у него протест враждебное отношение русского мессианизма к благополучию человека в мире, к его счастью, радостям в своей жизни. А у Николая Бердяева все было наоборот. Для него «утверждать этот мир – значит утверждать закон тления, рабскую необходимость, нужду и болезнь, уродство и фальсификацию». Тем более, как я уже показал выше, не дает Новый Завет права утверждать, что, как говорил Бердяев, Христос пришел в этот мир, чтобы «осудить мир тленный, призрачный, хаотичный: царство Христово не от мира сего. Христос учил не любить этого мира, ни того, что в этом мире»[24].

Возможно, было нечто болезненное в негативном отношении В. Розанова к православным обрядам, церкви, церковным службам. Лично я люблю церковный звон, начинаю работать душой именно в намоленой старой церкви. На мой взгляд, церковные службы очень много дают для ухода души хотя бы на время от мелочи повседневных забот. Я лично уважаю тех, кто стал священником, пришел в церковь и отдал ей и Богу свою жизнь. Но все-таки в ненависти Николая Бердяева к миру тленному, к миру, который есть, куда больше антихристианского, антирелигиозного, чем в критическом отношении Василия Розанова к церковному обряду. Ведь на самом деле не надо быть ортодоксальным христианином, верить во второе пришествие Христа, чтобы увидеть, что наряду с трансцендентальным существует трансцендентное, наряду с тем, что существует у нас перед глазами, существует еще скрытый смысл всего вещественного. В самом понятии, переходе от единичного к общему заключена загадка мира сего, и эту тайну идеального уже прекрасно описал Платон. Душа наша, в которой уже дана от рождения наша личность, наше особенное, неповторимое, как раз и является «понятием всей нашей жизни». В душе, как в семени, сказано уже все, что ждет нас в жизни. Я пережил в жизни несколько случаев, когда душа, цельное «я», отделялась от тела и показывала мне, что я есть на самом деле. Когда я первый раз в жизни погрузился в радость телесной любви на диване своей будущей тещи, моя душа отделилась от тела, появилось второе «я», которое наблюдало за происходящим сверху, из угла комнаты, у двери. Еще в 1960-е я смотрел фильм американского режиссера (фамилию я забыл), где было показано все, что я пережил тогда, в минуты погружения в радость жизни, показано, как двойник молодого человека, его душа, смотрит сверху на него, предающегося радости любви на песке в пустыне. Несколько раз в жизни моя душа отделялась от тела и показывала мне уродство моего опьянения. Правда, уже последние 20 лет душа не отделяется от тела, я уже не летаю над землей во время сна, что часто случалось со мной, особенно в молодости.

К чему я это говорю? А к тому, что без всякого пришествия Христа, без всякой веры в загробную жизнь у нас на глазах при нашей жизни разыгрываются драмы борьбы между душой и телом, происходит раздвоение личности. А еще, конечно, более трудно объяснить чувство греха, чувство совести, бездну трагизма этого мира, который открывается человеку в минуты его личной драмы. Так что, защищая тот мир, который есть, Василий Розанов защищал одновременно не только «сладости варенья», как говорил Николай Бердяев, но и защищал то духовное, которым сопровождается наша жизнь именно на этой земле. Кстати, даже марксист, философ Эвальд Ильенков в советское время позволял себе в своих статьях говорить, что идеальное не выводимо напрямую из материального, что «там, где начинается вопрос о природе совести, нет уже места для материализма». Сегодня после всего нашего социалистического эксперимента уже видно, что недооценка трансцендентного, идеального, которая в какой-то мере была присуща характерной для Василия Розанова сакрализации семьи и процесса деторождения, несла в себе куда меньше опасности, чем характерная для Николая Бердяева, для славянофильства романтизация смерти, насилия над жизнью. Садомазохизм позднего Бердяева, призывавшего русского человека идти до дна большевистского эксперимента, как раз и произошел от того, что он соединил религиозный мессианизм с марксистским мессианизмом. Садомазохизм позднего Бердяева происходит от его веры, что «в советских принципах» есть нечто от божественной гармонии. Кстати, очень важно: Бердяев не видел и не понимал, что не всегда смерть рождает живое, что возможна смерть как черная смерть. Этого, кстати, не понимал и Карл Маркс, веря, что диалектика обязательно приведет к рождению из зла доброго, из смерти – живого.

И теперь последний, главный вопрос. Главный с точки зрения природы и судьбы человека. Почему один русский мыслитель, патриот, дитя России, дитя русской культуры чувствует опасность насилия над жизнью, которая есть, призывает уважать, ценить живое (я имею в виду Василия Розанова), а другой, не менее талантливый, одаренный мыслитель (я имею в виду Николая Бердяева), такой же русский патриот, третирует русский мир, который есть, и очень рад гибели старой России, оправдывает революцию как насилие над тем миром, который есть, над той Россией, которая была. Разница между Василием Розановым и Николаем Бердяевым как русскими людьми очень простая: первому до боли в сердце жаль старой России, России-матушки. Василий Розанов чувствовал, что смерть старой России по большому счету была смертью России в точном смысле этого слова. И в этом можно убедиться сегодня, наблюдая за нынешними смешными попытками возродить державность России. А второму, Николаю Бердяеву, не было жаль этой старой России. Он даже в текстах первых лет после революции говорит, что Россия обречена была погибнуть, и к этому надо относиться как к смерти близкого человека. Первый – категорически против революции и революционного насилия, а второй «признает положительный смысл революции и социальные результаты революции»[25]. И что в этом различии от уникальности душ этих мыслителей, от того, что их души по-разному открыты к миру, к страданиям другого человека, а что – от самой жизни, от обстоятельств, от условий формирования их как личности. В конце концов, многое зависит и от различий в их физиологии. Наблюдая за людьми с детства (я еще в детстве гордился тем, что я понимаю в людях больше, чем мой родной отец), я пришел к выводу, что есть какая-то изначальная, глубинная несправедливость в этом мире. Мы – неравные, мы несем в себе неравные души от рождения. Эта глубинная несправедливость бытия проявляется и в мире кошек, который я наблюдаю. Брату бедной Лизы Барину дано излучать добро, оно светится из его глаз, а мудрой Кате дано постоянно шипеть и излучать агрессию. Я в детстве любил ловить рыбу, бычков, и я не задумывался, что тем самым я их убиваю. Но я не смог, несмотря на просьбу мамы, зарезать курицу, а, тем более, кролика, которых мама решила выращивать на мясо. Не мог, хоть меня убей. Выращенные якобы на мясо кролики так и жили в сарае, пока я не пошел в 1960 году в армию. Это совсем не значит, что я не грешил в жизни и что нет зла в моей душе. Но вот убить другое живое существо, лишить его жизни я никогда не мог.

И, кстати, сам тот факт, что особенность души, открытость к добру и злу дана от Бога (атеисты говорят, что она дана от случая), на мой взгляд, не учитывало ни христианство, ни вообще философия человека. Хотя в христианстве говорится, что люди находятся на разном расстоянии от Бога. Не все, на самом деле, в человеке зависит от воспитания, от условий формирования его как личности. Можно вырасти в детском доме и не совершать преступлений, а можно вырасти в семье интеллектуалов, образованных людей и совершать убийства. Но все же легче быть праведным тому, у которого душа сама боится греха и для которого нет на самом деле в жизни постоянного выбора между добром и злом. У этих счастливых людей от рождения есть отвращение к насилию, страх переступить закон, страх обидеть, причинить боль другому человеку. Но другому дана другая душа. «Злой мальчик» проявляет себя уже в детстве. Кстати, ту тяжесть злобы и агрессии, которая часто заложена в человеке от рождения, не учитывал и Федор Достоевский в своем «Преступлении и наказании». Правда, в «Записках из мертвого дома» он говорит о том, о чем я говорю, о том, что садизм и палачество заложены в некоторых людях от рождения.

Но в данном случае меня интересует различие в отношении к жизни и живому, идущее не от души и даже не от физической организации тела, а прежде всего от того, как условия жизни, соприкосновение с миром, с живым, влияет на особенность мировоззрения философа. Хотя в данном случае, когда мы говорим о причинах отличия между отношением В. Розанова и Н. Бердяева к жизни, чисто физиологический фактор играл тоже громадную роль. Бердяев страдал, всю жизнь страдал, о чем он говорил сам, от какого-то болезненного, инстинктивного отторжения от жизни, от физического. Ему бог не дал способность целиком погрузиться ни в радость любви, ни в этот мир. А в то же время Василий Розанов потому и обожествлял деторождение, что в этой физической близости с женщиной находил величайший смысл жизни. И если брать чисто философский аспект проблемы, то очевидно, что от исходного отношения мыслителя к жизни, к живому, от того, насколько он способен чувствовать это живое, уважать его, во многом зависит его мировоззрение, исходные ценности. Бердяев честно признавался в том, что он страдал от «мучительной чуждости мне мира, этого мира»[26]. И причем он говорил, что чуждость этого мира он ощущал на самом деле со дня своего рождения. «Иногда, – пишет здесь же, в своем „Самопознании“ Николай Бердяев, – я с горечью говорю себе, что у меня есть брезгливость вообще к жизни и миру»[27]. А для Василия Розанова был дорог «последний листочек этого мира». И об этом он говорил даже в последние дни своей жизни.

На мой взгляд, наряду со всеми названными причинами различий между русскими мыслителями в оценке страданий и крови революции, есть еще различия в условиях формирования этих мыслителей как личности. Породистой, купленной за большие деньги кошке не дано ощущать то, что дано было ощущать бездомному Барину, которому была предоставлена возможность хоть на время пожить не на асфальте и земле, а на полу благоустроенной квартиры. А потому барскому ребенку Бердяеву не дано было чувствовать мир, как его чувствовал выросший в нищете, полуголодный мальчик Василий Розанов. Николай Бердяев, по сути, барин, о чем он сам говорил, он вырос среди именитых дворян и с детства не испытывал никаких особых тягот жизни. Так что еще его барство предохранило его от погружения в страдания этого мира, в страдания, которые выпадают на долю бедных. Все дело в том, и отсюда, наверное, особое восприятие Василием Розановым страданий мира и страданий другого человека, что у него все же было, как он сам пишет в своих воспоминаниях, страшное, тяжелое детство. После смерти отца мать вместе со своими детьми погрузилась в мир бедности и нищеты, и окончательная нужда настала, как вспоминал Василий Розанов, когда они лишились коровы. Огород был большой, рассказывает Василий Розанов, и с 7 лет он работал на нем. Особенно тяжела была прополка картофеля и поливка его. И еще он должен был носить навоз на гряды, когда от тяжести носилок подгибались ноги. Вообще, как вспоминает Розанов, его жизнь в детстве была физически страшно трудная. И мне думается, что этот фактор – физическая тяжесть детства и голод в детстве – во многом способствовали его открытости вообще к страданиям в этом мире, во многом способствовали появлению у него отторжения ко всем этим идеям, в основе которых лежит насилие над жизнью и оправдание страданий. Не всегда личный опыт страданий открывает твою душу болям и страданиям другого человека. Не всегда страдание ведет к Богу, открывает тебе тайну божественного. Очень часто происходит все наоборот: страдания, особенно бесконечные страдания в жизни, вечная нищета и голод рождают злобу и агрессию, ненависть не только к миру семи, но и к человеку вообще. Но, на мой взгляд, все же нельзя понять, что такое страдание вообще, нельзя всерьез осуждать насилие в жизни, если ты сам никогда не страдал, если твоя жизнь от рождения – сплошная благодать. Мне думается, все это надо учитывать, когда мы сегодня стараемся понять абсолютное безразличие россиян, особенно среднего поколения и молодежи, к страданиям жертв Гулага, жертв сталинских репрессий. У них всего этого в жизни и близко не было, они даже не способны осознать ужас жизни человека в сталинском СССР. Для них все рассказы о преступлениях сталинского периода – это нечто подобное рассказам о муках рабов во времена Рима. И поэтому для них чем-то чужим, уже потусторонним является Солженицын со своим «Архипелагом Гулаг».

И все понятно. Еще в 1960-е – 1980-е, когда для многих сталинские репрессии не были абстракцией, подавляющая часть населения осуждала сталинизм и не искала ему никакого оправдания. По крайней мере, у себя в Одессе в детстве я не встретил ни одного человека, который бы не относился критично к сталинской эпохе, который бы, тем более, оправдывал его репрессии. Кстати, в Одессе, в чем особенность этого города, еще в 1940-е, при жизни Сталина, старики и родители нам рассказывали, как во время голода 1930-х – 1933-х годов солдаты-красноармейцы расстреливали голодных крестьян, которые шли в Одессу, в районе Ближних мельниц. Рассказывали, как при звуке авиамотора расстреливали людей в подвалах казармы на улице Свердлова (бывшей Канатной). Я не случайно вспомнил об этом, ибо, наверное, и этот фактор – страдания моего детства, совсем непростой опыт жизни в СССР после того, как я приехал из Румынии в 1949 году, – тоже повлиял на мое отношение к сталинизму и сталинским репрессиям, и вообще повлиял на мое крайне критическое отношение к марксизму с его обожествлением революции и страданий людей. Для меня как ребенка, который, начина с 1950 года каждую зиму ездил с мамой на третьей полке в плацкартном вагоне из Одессы в Ростов на свидание с отцом, который оказался в Гулаге Волго-Дона, как человек, который своими глазами видел, что такое барак для заключенных, где они спят, как устроена караульная, в которой я проводил время, пока мать общалась с отцом, Солженицын со своим творчеством – нечто родное, понятное. Кстати (я об этом, может быть, когда-нибудь напишу), условия жизни в Гулаге на Волго-Доне были куда мягче, человечнее, чем условия жизни, которые, как описывает Солженицын, были характерны для Колымы. Были, действительно, зачеты – три за один при выполнении нормы; была возможность (конечно, отец был на особом положении, он был начальником водонасосной станции) подрабатывать деньги, и парадокс состоит в том, что не мы высылали отцу посылки, а он высылал их нам из лагеря. Но все это детали. Самое главное, что мое личное ощущение всей этой эпохи конечно во многом было обусловлено теми испытаниями, которые я ребенком прошел в жизни. Но поразительно: все совпадает с тем, как было с Василием Розановым 100 лет назад. Те же боль и страдания от прощания с коровой, которая спасла мне, переболевшему туберкулезом еще в Румынии, жизнь. Кстати, эта корова осталась жива только благодаря нашему соседу, отцу погибшего космонавта Добровольского, ректора Одесского университета. Он одолжил моему деду, отцу матери Еремею Ципко по тем временам огромные деньги – 2 тысячи рублей для того, чтобы заплатить «сталинский налог» 1949 года за корову. Но дед Еремей, потомственный крестьянин из деревни Ольшаны под Проскуровым, в 1952 году умер, и некому уже было ухаживать за ней, поэтому решили отправить мою спасительницу-корову на бойню. В. Розанов плакал, когда на его глазах пришедший в дом мясник зарезал корову, которая перестала давать молоко: «Призвали мясника. Я смотрел с сеновала. Он привязал рогами ее к козлам или к чему-то. Долго разбирал шерсть в затылке: наставил и задавил. Она упала на колени, и я тотчас упал (жалость, страх). Ужасно: ведь кормили и зарезали»[28]. Мне было проще пережить смерть нашей коровы, я уже не помню, как ее называл дед. Я прощался с ней, когда ее погрузили на грузовик и начали увозить на бойню. И я тоже плакал. Но дед все-таки не заставлял меня убирать за коровой, как заставляла мать Василия Розанова. Моя задача состояла только в том, чтобы подталкивать тачку, нагруженную для коровы жмыхом, которую дед тащил спереди. Жмых для коровы дед доставал на пивном заводе, который находился от нашего дома на расстоянии двух километров. Вот такая история. По Французскому бульвару двигаются семидесятилетний старик, а сзади толкает тачку девятилетний мальчик. Таким было мое детство. А все остальное было, как у Василия Розанова. С 8 лет, когда мы с мамой вернулись в Одессу из Румынии, в которую занесла моих родителей война, оккупация, я полол на коленях бесконечные грядки помидор, которые выращивал дед Ципко. Он был известным в Одессе селекционером-самоучкой и вырастил особый сорт помидоров, так называемые «яблочные». И вся работа на огороде легла на меня, маму и деда. Брат мамы – инвалид войны без ноги – ничего не делал, истомленный морально своей инвалидностью, он целый день лежал на кровати и читал книги. А когда дед умер, и мы с мамой начали уже самостоятельно выращивать помидоры для продажи на рынке, я должен был, как и Василий Розанов, каждый вечер поливать эти помидоры, минимум – 40 ведер в день, а иногда и все 60. И только летом, на несколько недель, когда дед Леонид Дзегузе, отец моего отца, забирал меня к себе на Нежинскую улицу, я освобождался от необходимости поливать помидоры. Но и тут через некоторое время я уже уставал. Дед, чекист времен гражданской войны, тогда он еще был директором музея мореплавания в Водном институте, заставлял меня учить стихи своего друга Лухманова, который был капитаном знаменитого парусника «Товарищ». И я был вынужден, когда они обедали, декламировать эти стихи, радуя деда и его друга. Я был бесконечно счастлив, когда дед Леонид меня отпускал на Пролетарский бульвар, и я мог каждое утро ходить на море.

Но все же самое трудное, причем, трудное именно в физическом смысле в детстве я перенес в Румынии, в Трансильванской Темишоре, где мы с мамой оказались с лета 1947 года. После того, как отца отправили на Волго-Дон, мама (как называли ее румыны, «русойка») начала зарабатывать на жизнь тем, что продавала на рынке подсолнечное масло. Его привозили с маслобойни из деревни утром, и передо мной, семилетним мальчиком, стояла забота отнести пустой бидон, тяжелый бидон, назад в деревню, и уже утром на машине хозяин маслобойни вместе с полным бидоном привозил меня к маме на рынок. Скорее всего, эта деревня была от рынка не очень далеко, не более двух-трех километров. Но даже пустой бидон, как я помню, он был из жести, был для меня, ребенка, безумно тяжелым. И я обычно с обеда до вечера, с перерывами тащил его по шпалам в деревню. И тут, благодаря этим мукам, и произошла моя первая встреча один на один с Богом. Я мог сократить дорогу в деревню, но для этого мне надо было уже перед ней, деревней, сойти с железной дороги и пойти напрямую, через кладбище. Но я, ребенок, очень боялся кладбища и предпочитал длинную дорогу по шпалам. И в тот раз я, измученный, дотащил эту канистру до развилки и никак не мог решить, как идти дальше. И вдруг что-то заставило меня посмотреть на небо, и я увидел на нем того бога на облаке, который был нарисован на стене в церкви в Темишоре, куда мы с мамой ходили молиться каждое воскресенье. И этот бог начал мне улыбаться и показывать рукой, чтобы я шел за ним именно вдоль железной дороги по шпалам. Бог с неба скоро исчез, но я совершенно спокойно и даже с какой-то радостью дотащил свою тяжелую ношу до деревни. Наверное, выбор Бога, его совет не идти в деревню через кладбище, был еще знаком того, что мне дано в жизни обходить стороной дороги, ведущие на кладбище. И все-таки, на мой взгляд, чудо в жизни существует, чудо возможно. Оно дает о себе знать крайне редко, но оно напоминает нам о какой-то сверхъестественной, назовем это «божественной», сути нашего бытия.

Зачем я обо всем этом вспоминаю? Только для того, чтобы показать, что все-таки понимание смысла жизни, погружение в нее во многом зависит от того, какова была твоя судьба и жизнь как человеческого существа. И, наверное, многое в моей публицистике, в моем мировоззрении, в моей борьбе против изуверства марксизма, изуверства «русской идеи» идет, конечно, от моего совсем непростого детства. Не забывайте, как было трудно мальчику, а потом молодому человеку, который не такой, как все, который все-таки был сыном осужденного по 58 статье, который был, по сути, реэмигрантом, у которого в метрике вместо фамилии и имени отца стоял прочерк. А в ЦК ВЛКСМ близкий мне тогда Гена Гусев по пьяни, полушутя говорил мне: «А как ты, Саша, мне докажешь, что ты родился именно в 1941 году, а не в 1942, и что твой отец не был румынским офицером?» Уже в 1970-е недавно покинувший нас философ Вадим Межуев, когда мы были с ним на какой-то конференции в Таллине, во время застолья признался мне, что в Институте философии все считали, что я родился от немца, ибо у меня от рождения «философские мозги». Но я вспомнил обо всем этом, чтобы на своем личном опыте показать, что в жизни есть все-таки какая-то мистика. У меня была трудная биография, но меня никто никогда не обижал и не унижал, ни в Румынии, ни тогда, когда я вернулся с мамой в СССР. Спасла мне жизнь немка, мадам Цандер, которая забрала меня от мамы к себе в дом в начале осени 1948 года, когда я заболел туберкулезом. Первый подарок в жизни я получил от молодой венгерки, это была книга с красивыми картинками. И, самое главное, я случайно остался живым. Плоешты, куда румыны вывезли инженерно-технический состав завода КИНАП, на котором до войны и во время защиты Одессы работал мой отец, американцы бомбили в апреле 1944 года. Я, кстати, стал человеком и стал помнить о том, что происходило со мной в жизни, именно благодаря взрыву бомб, который падали внизу, где был порт и доки для немецких подводных лодок. Но американцы не бомбили ни завод, на котором работали вывезенные из Одессы специалисты, в том числе и мой отец, ни, тем более, они не бомбили поселок, где все мы жили. А второй раз меня спас от пули уже случай. Мой отец, как и все одесситы, которые оказались в Румынии и которые совсем не хотели ехать в СССР, ибо знали, что их ждет Гулаг, пошли на демонстрацию в поддержку короля Михаила. И он, сумасшедший, взял меня, шестилетнего ребенка, на эту демонстрацию. Я в 1994 году по приглашению президента Илиеску приехал в Бухарест специально, чтобы посмотреть, где происходила демонстрация, на которой я мог быть убит. И я особенно хотел посмотреть на колонну у королевского дворца, которая заслонила меня и отца от пуль во время обстрела демонстрантов пришедшими к власти в Румынии коммунистами. Сицилийскую колонну у дворца короля Михая, которая спасла мне жизнь, еще в 1970-е срезал брат Чаушеску и отправил ее в Национальный музей Румынии. Но у меня на всю жизнь осталось ощущение холода от колонны, к которой я плотно прижался, спасаясь от пуль. Отец остался жив, я тоже, но рядом те, кто не успел спрятаться, были убиты. Теперь жертвам расстрела демонстрации у королевского дворца в 1946 году воздвигнут памятник.

Я хочу на своем примере показать, что какая бы жизнь не была, при всем своем трагизме и драматизме она несет в себе много интересного, обладает ценностью сама по себе. И есть что-то противоестественное, античеловеческое во всех наших русских попытках принизить значение обычной человеческой жизни со всеми ее горестями и радостями. Я, упаси бог, не хотел, чтобы мои дети прошли через те испытания, через которые прошел я. Но, с другой стороны, и они могут мне позавидовать: я испытал то, что не каждому дано. И вся эта история с богом на небе, который, когда я совсем сник, помог мне прийти в себя; и вся эта история с тем, что я много раз совершенно случайно спасался от неминуемой смерти, говорит об особой красоте нашего существования в мире. Я не знаю, я не мистик, но есть все-таки в жизни каждого из нас какое-то предназначение. Я бы никогда, наверное, не поступил бы на философский факультет МГУ, никогда бы не стал публицистом, которого все-таки многие читают, если бы опять ни случай. Было уже принято решение разрешить мне в связи с окончанием третьего года службы в армии поехать в Москву сдавать экзамены для поступления на философский факультет. Но вдруг, уже перед самым выездом из части, меня вечером вызывает майор Близнюк, командир нашего батальона, который меня не любил, и говорит мне, что в силу моей провинности (я уже забыл, какой) он категорически против моего отъезда в Москву и завтра он доложит о своем решении командиру полка Игнатьеву. Можете себе представить, что я пережил в эту ночь?!! Но майор Близнюк утром пошел, как обычно, делать зарядку, поднял штангу, сломал руку и его вывезли в госпиталь. А я после завтрака навсегда покинул в/ч 43032. Вот такая история. И все-таки я настаиваю, что жизнь сама по себе, жизнь каждого из нас имеет свою красоту. Я думаю, нам, русским, пора научиться не просто защищать себя, свои интересы и права, но надо всерьез подумать о том, чтобы уже не было угрозы этой жизни, чтобы русский человек уже больше не был средством реализации фантазии наших правителей, каким он был всегда. И поэтому вы поймете, почему в этой книге я решил собрать все свои статьи последних лет, посвященные доказательству этой простой идеи – что человек, русский человек, не может быть «средством». В этой книге я собрал все свои статьи, где я специально, целенаправленно пытался доказать, что в нашей русской недооценке ценности человеческой жизни есть что-то ущербное, что нам пора научиться обходить стороной соблазны невозможного, желание совершать то, чего никто никогда не совершал. Ведь всегда, разрушив то, что есть, во имя прекрасного, мы ничего не получаем взамен, а теряем очень много, и прежде всего человеческие жизни. И все потому, что мы не умеем ценить то, что есть, что нам дано Богом и что обладает ценностью само по себе. Мы забыли об уроках 1917 года, мы забыли об уроках 1991 года, а «Крым – наш» был повторением большевистского «Землю – крестьянам». Мы никак не можем понять, что невозможное, как «халява», никогда, кроме беды, никому ничего не приносило. История повторяется. В 1917 году мы, Россия большевиков, на 70 лет превратились в осажденную крепость. После 1917 года назад дороги не было, ибо для большевистской власти ленинский Октябрь был святым. А в 2014 году мы снова превратили сами себя в осажденную крепость, и причиной тому стали победы «зеленых человечков», причиной тому стал «Крымнаш», и сегодня мы вынуждены неизвестно сколько десятилетий оставаться осажденной крепостью и мучить людей своей непреодолимой отсталостью и нищетой, ибо ни один руководитель России, ни Путин, ни тот, кто придет в Кремль после него, не в состоянии отказаться от побед «русской весны» 2014 года. И трагедия действительно состоит в том, что это невозможно. Мне кажется, что Горбачеву отказаться от наследства ленинского Октября было куда проще, чем Путину отказаться от побед «русской весны» 2014 года. И что в этой ситуации делать? По крайней мере, на мой взгляд, пора перестать играть в эти державнические игры и позаботиться о той России, которая все же существует сегодня.

Вместо введения

Нельзя превращать праздник победы в праздник смерти

Милитаризация сознания убивает инстинкт самосохранения и делает смерть сакральной

Прошло несколько минут, как мы с моей помощницей, молдаванкой Ингой, сели на заднее сидение такси. И вдруг неожиданно водитель, русский парень возрастом не старше 30 лет, резко оборачивается ко мне и спрашивает: «Вот вы – взрослый человек. Скажите мне, будет война с Западом или нет?» Я, честно говоря, растерялся и, забыв о том, что имею дело со случайным знакомым, начал лепетать о том, что европейцы в любом случае не будут с нами воевать, ибо для них человеческая жизнь в десятки раз дороже, чем для нас, что, если бы им нужны были наши территории, то они вместе с американцами завоевали бы нас в 90-е, когда у нас не было армии, а советские пусковые установки заржавели. А в это время, рассказывал я, вместо того, чтобы нас бомбить и завоевывать, они строили заводы на нашей территории. Только в одной Калуге немцы построили за 10 лет несколько десятков современных производственных центров. Но парень был тверд в своем и, выпучивая глаза, с напором повторял: «Нет, будет война, мы будем воевать, ведь не случайно НАТО размещает свои войска в Польше, странах Прибалтики». И в глазах этого молодого человека был не страх войны, а, наоборот, радость, восторг от, как он считает, неизбежности войны. И я уже молчал и не говорил о том, что уже нельзя говорить вслух в России, не говорил о том, что страхи народов Прибалтики и стран Восточной Европы в отношении России рождены прошлым, сталинским экспортом коммунизма в эти страны, не говорил о том, что после того как мы начали исправлять «исторические ошибки Хрущева», эти страны совсем перепугались нового прихода «русского счастья» на их территорию. Вступив все же по инерции в полемику с этим парнем, ожидающим войну, я забыл, что милитаризация сознания потому и проводится нами, чтобы отшибить у человека мозги, чтобы он утратил способность думать, видеть, а тем более сомневаться.

Когда мы вышли из такси у Савеловского вокзала, молчавшая во время моего диалога с водителем Инга сказала мне: «Нет, я не буду посылать сына учиться в Москву. Все у вас здесь с ума сошли, все хотят воевать. Пускай получает румынское гражданство и едет учиться в Бухарест». А наши телеведущие настаивают на том, что никакой милитаризации сознания населения нет, что тема войны и готовности к жертвам порождена крепнущим от года к году русским патриотизмом. Я искренне посочувствовал несчастной Славе Торощиной, которая, как она пишет, чуть с ума не сошла, вынужденная написать колонку в «Новую газету» о милитаризации сознания населения и целую неделю смотреть кадры то о масштабных учениях с боевой стрельбой в Заполярье, то о том чувстве гордости, которое должен вызывать у русского человека МИГ-29М, то слушать взволнованный рассказ о зенитно-ракетном комплексе С-400.

Я лично избавил себя от мук, через которые прошла Слава Торощина. Не смотрю наше государственное телевидение с начала «русской весны» 2014 года, и причиной тому – протест моей души от того, как российские корреспонденты с нескрываемым восторгом рассказывали о начавшейся войне в Донбассе, о растущем с каждым днем количестве жертв взаимных артобстрелов. Надо называть вещи своими именами: милитаризацией сознания, пропагандой смерти, безразличия к ценности жизни, взращиванием ненависти и агрессии к украинцам как «фашистам» мы начали заниматься с появления на экранах нашего телевидения репортажей о победах «бывших трактористов и шахтеров Донбасса». Вина украинцев была в том, что нам «очень хотелось кушать», хотелось исправить любой ценой «исторические ошибки» Хрущева.

Конечно, я согласен с теми, кто считает, что в какой-то мере за милитаризацией сознания стоит национальный характер. В русском сознании, чего мы, перестройщики, не понимали, имперскость, государственный суверенитет, готовность к войне и настроения осажденной крепости тесно связаны. И я убежден, что ностальгия о сталинской эпохе, равнодушное отношение к поразительному изуверству садиста Сталина идет не столько от жажды «порядка» или «утраченной справедливости», сколько от произошедшей в советское время милитаризации сознания, от вечного ощущения себя воином, живущим в осажденной крепости. Чем глубже в сознании поселяется мысль о неизбежности войны, чем больше слабеет ценность человеческой жизни, тем сильнее становится всенародная любовь к Сталину как гению российской государственности. Мы гордимся тем, что именно благодаря войнам мы расширили наши территории до Тихого океана. И неважно, что наши победы и наш суверенитет стоили русскому человеку очень дорого и, на самом деле, никаких благ в жизни не приносил. А. Солженицын еще до распада СССР, в 1990 году увидел, что неизбежная смерть коммунизма не освободит русских от того, что он называл «пространнодержавным мышлением», не освободит о привычки гордиться тем, что нас все боятся, что мы сумели навязать своим соседям свой «передовой общественный строй». «Я с тревогой вижу, – писал почти 30 лет назад А. Солженицын, – что пробуждающееся русское национальное самосознание во многой долей своей никак не может освободиться от… имперского дурмана, перенятого от коммунистов никогда не существовавший, дутый „советский патриотизм“, и гордятся той „великой советской державой“, которая в эпоху чушки „Ильича второго“ только изглодала последнюю производительность наших десятилетий на бескрайние и никому не нужные „вооружения“, опозорила нас, представила всей планете как лютого, жадного, безмерного захватчика это вреднейшее искривление нашего сознания: „зато большая страна, с нами везде считаются“».

И при этом надо учитывать, что советское великодержавие, в основе которого лежала марксистская идея классовой борьбы, изначально было завязано на идею войны, на милитаризацию сознания, на готовность к войне с «миром капитализма». И мы до сих пор не отдаем себе отчета в том, как сказалась советская эпоха, насаждаемая в наши души марксистко-ленинская идеология на нашем русском восприятии жизни. Мы русские и так, без всяких коммунистов, не очень ценили человеческую жизнь, были убеждены, что раз лес рубят, то щепки летят. А на это специфически русское 70 лет накладывалось марксистское учение о жизни как бесконечной классовой борьбе, борьбе не на жизнь, а на смерть. Надо понимать, и тому пример – милитаристская истерика водителя такси, жаждущего войны, что милитаризация сознания несет в себе умерщвление инстинкта самосохранения, несет в себе не просто ожидание смерти, но культ смерти, сакрализацию смерти, готовность убивать другого, себе подобного и готовность самому погибнуть. В идее коммунизма ценность смерти заложена не только как ценность революции, ценность классовой борьбы, как ценность «повивальной бабки истории», но и как готовность самому погибнуть в классовой борьбе. Социализм предполагает не только забвение «я», уничтожение индивидуальности, но и готовность самому умереть. И до войны 1941–1945 годов, и после войны пионеры пели: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов, и как один умрем в борьбе за это!». У советских пионеров больше всего воодушевление вызывало это «как один умрем».

Не было бы у идеологов и вдохновителей проекта «Новороссия» никаких шансов, если бы сами люди, население России не были готовы к человеческой цене будущих побед «бывших трактористов и шахтеров Донбасса». Ведь всем этим бородаям и гиркиным, кто призывал жителей Донбасса брать штурмом государственные учреждения, кто обещал им, жителям Донбасса, что их, как крымчан, «приведут в Россию», было понятно, что они тем самым провоцируют гражданскую войну, что будет бойня, что много, очень много «добровольцев и отпускников» из России погибнет. Даже наше государственное телевидение рассказывало о тридцати наших добровольцах, погибших в автобусе, который ехал на помощь ополченцам, штурмующим аэропорт Донецка. Но поразительно, что о жертвах проекта «Новороссия» не вспоминают не только оставшиеся в живых бородаи и гиркины, любящие давать интервью в московских ресторанах, но и сама Россия. Никого у нас в России не интересует, сколько погибло наших мужиков в Донбассе, где они похоронены, о чем думают матери и отцы погибших, их дети и жены. Слава богу, что хоть десантников из Пскова, погибших в Донбассе, похоронили по-человечески, все же сохранили их имена на могилах. Но жизнь человеческая, русская жизнь, как ничего не стоила у нас, так ничего не стоит. Не стоит только потому, что мы связали свое величие с бесконечными территориями бывшей империи, которые мы до сих пор стремимся контролировать.

Я вообще не знаю, как у нас сочетается, с одной стороны – милитаризация сознания, сакрализация смерти, а, с другой стороны, – якобы возрождение русского православия. Патриарх Кирилл говорит, что у нас каждый день прибавляется 3 церкви. Во имя чего строится храм русской армии на Поклонной горе в Москве? Во имя сакрализации смерти, русской готовности геройски умереть, или для того, чтобы именем Бога осудить нашу русскую привычку сорить солдатами во время наших победоносных войн?

И происходит сегодня на наших глазах не только то, что предвидел Александр Солженицын, а именно возрождение гордости за «нашу великую державу», за то, что ее снова начинают все бояться, но и возрождение, вслед за милитаризацией сознания, культа смерти, сакрализации смерти. И не случайно для многих сегодня в России победа 9 мая является великой прежде всего потому, что мы заплатили за нее великую, страшную человеческую цену. Казалось бы, пройдя через великую, но одновременно страшную по своим потерям войну мы, русские, должны были бы оживить в своих душах инстинкт самосохранения, понять, что лучше нести в своих генах потребность развития, творчества, облагораживания жизни, чем, как мы говорим сегодня, нести в своих генах «готовность к подвигу», а попросту – готовность идти в бой и при этом умереть. О том, что нам, русским, пора перестать славить смерть, славить «готовность к подвигу», писали многие фронтовики-писатели, и прежде всего Виктор Астафьев. Он в своих письмах о войне писал, что на самом деле в готовности человека убивать другого ничего возвышенного нет, что война не столько место для подвига, сколько для самого противоестественного, для убийства человека человеком. И как быстро меняются русские времена! Если Виктор Астафьев не может нарадоваться на своего внука, который ему сказал, что «хочет быть комбайнером, а не военным, потому что не хочет никого убивать», то телеведущие, идеологи «крымнашевской» России не могут нарадоваться на то, что наши воспитатели одевают малышей в детских садах в красноармейскую форму и дают им в руки игрушечные автоматы. И не понятно, чему мы больше учим детей: или готовности защищать свою страну, или тому, что нет ничего страшного в том, что люди убивают друг друга.

Идеологи «крымнашевской» России никак не могут понять, что нельзя до бесконечности эксплуатировать в своих корыстных властных интересах «святое» – победу 9 мая, что если без устали нажимать на кнопку патриотизма, то душа может просто устать. И тогда сакральное, святое превратится в нечто надоедливое, внешнее. Они никак не могут понять, что на самом деле резервы души, резервы патриотических чувств не бесконечны. Даже от шествия каждый год с портретами героев Бессмертного полка люди могут устать, кстати, как на самом деле Россия устала от бесконечных военных парадов по случаю 9 мая. И здесь встает серьезный вопрос: почему и другие победители в войне 1941–1945 годов обходятся без ежегодных военных парадов? Ведь, к примеру, англичане, которые воевали с немцами с 1939 года, тоже заплатили большую человеческую цену за свою победу. Но у них нет никакой необходимости каждый год демонстрировать своим соотечественникам свое новое передовое оружие. Я только ставлю вопросы: почему мы своими бесконечными парадами так стали похожи на Северную Корею?

Победа 9 мая изначально несет в себе два во многом противоположных смысла. С одной стороны, это память о величайшем подвиге русского духа: одолели немцев, водрузили знамя над Рейхстагом вопреки всему – и страшным потерям 1941–1942 годов, вопреки недовольству солдат сталинской коллективизации, вопреки недовольству, породившему власовщину, вопреки безумию Сталина, уничтожившего командный состав армии накануне войны и т. д. Даже Сталин говорил, что любой другой народ, в отличие от русских, прогнал бы власть в Кремле за все ее ошибки и просчеты. Но, с другой стороны, день 9 мая – это напоминание о страшной беде, это напоминание о наших страшных миллионных потерях во время войны, это напоминание о горах трупов советских солдат, которыми устлана дорога на Берлин. День 9 мая в этом смысле – день боли, день памяти о гибели миллионов людей. Кстати, Валентин Распутин в полемике с Геннадием Зюгановым говорил о том, что на самом деле за победу в войне мы заплатили основой русского народа – русским крестьянином. И я думаю, что Сталин, который отменил в 1940-е военные парады, чувствовал, что для солдат, вернувшихся с войны, для родственников погибших 9 мая не столько память о победе, сколько память о страшной человеческой цене этой победы.

И здесь крайне важно равновесие: сочетать одновременно и гордость от победы русского духа в войне и ощущать скорбь от утраты Россией ее лучших сынов. Нельзя забывать о победе 9 мая как о победе русского духа, но есть что-то аморальное в нашем нынешнем забвении человеческой цены победы. И вполне понятно, что, когда были живы участники войны, память о ее жертвах, иногда просто бессмысленных, была сильна в народе. И не было ничего сакрального, святого, как сейчас, в бездумных советских потерях во время войны и для тех, кто, как Виктор Астафьев, вернулся живым с войны, и для нас, детей войны, у которых, как у меня, человеческое сознание родилось от гула взрывающихся рядом бомб. Не было у нас, детей войны, никакого восторга души от вечной угрозы войны с США. И поэтому нынешний «гламур 9 мая», все это «патриотическое фанфаронство» вызывает у меня глубинный душевный протест. У моего поколения память о войне – это и память о безногих инвалидах войны, которые на тележках с колесиками от подшипников взбираются в трамвай и ездят по вагону, прося милостыню. Это солдатское сопереживание бесконечных жертв войны как раз и выразил Александр Солженицын в своей статье «Как нам обустроить Россию»: «Не гордиться нам и советско-германской войной, на которой мы уложили за 30 миллионов, вдесятеро гуще, чем враг, и только утвердили над собою деспотию». Меня в детстве окружали просоветские фронтовики, друзья моего дяди-инвалида, которые, в отличие от А. Солженицына, всерьез ожидали победы французских коммунистов. Но даже они никогда ни одного доброго слова не сказали о «сюртуке Сталина» и все время вспоминали, как их, одесситов, призванных в армию в апреле 1944 года, необученных бросали в бой под румынскими Ясами. Понятно, что никакого восторга война в душах этих фронтовиков не вызывала.

Я, будучи в армии, реально соприкасался если не с войной, то с возможностью войны. Я, наверное, один из немногих, кто жив и помнит о настроении тех, кто буквально ощущал приближение ядерной войны между СССР и США. Я был руководителем отделения радиоперехвата 108 полка ОСНАЗ в страшную ночь Карибского кризиса 1962 года и вместе со своими подчиненными наблюдал, вернее, слышал, как Б-52 с атомными боеголовками двигались по Средиземному морю в сторону СССР, в сторону Черного моря, ожидая тот «sky king», ту шифровку, в которой будет дана команда выпускать ракеты. И как только Б-52 изменили свой обычный маршрут, и вместо того, чтобы после авиабазы в Ливии, после Уилса двигаться назад через Сарагосу домой, обычно говорливые пилоты-американцы замолчали. Замолчали и мы, ожидая худшего. Замолчали и дежурные офицеры штаба полка, спустившиеся к нам в зал радиоперехвата. И, видит бог, ни у кого из нас, советских военных начала 1960-х, ни, как мы чувствовали, у пилотов Б-52 не было радости и восторга, что все мы оказались на пороге войны. Предсказания Апокалипсиса в те трагические дни 1962 года были близки к осуществлению, но никакого религиозного восторга наших душах не было. Никто из нас не думал, кто ближе к раю – или американские пилоты Б-52, или мы, советские солдаты. И, видит бог, сколько было радости в наших душах, когда Б-52, долетев до турецкого Инжирлика, начали возвращаться к себе домой, в Майами, запросив, как обычно, заправку над испанской Сарагосой. И пилоты Б-52 повеселели и начали снова, как всегда, между собой болтать. Тогда, в начале 1960-х, «лишь бы не было войны» было характерно не только для гражданского населения, но и для нас, солдат, для наших офицеров, как правило, выпускников МГИМО.

Нельзя не видеть, что чем больше, дальше во времени русский народ уже в постсоветское время уходил от войны, тем меньше в нашем сознании становилась ценность человеческой жизни. Ценность своей жизни конечно росла, эгоизма с каждым годом становилось все больше. Но ценность жизни других падала. «Если в конце 1980-х – начале 1990-х огромные цифры погибших, как военных, так и гражданского населения, неподдающиеся воображению и осмыслению (официально 27 миллионов, некоторые историки говорят о более чем 40 миллионах) общественное мнение связывало с неподготовленностью к войне, репрессиями среди командования Красной армии, с тем, что жизнь солдат в глазах генералов мало что стоило… то теперь обезличенные, обесчеловеченные цифры потерь придают как бы особый сакральный смысл цене победы в войне, возвышая принесенные народом жертвы». Теперь получается, как считает Лев Гудков, которого я цитировал, чем больше потерь, тем более велика, значима для истории нации эта победа 9 мая. И сегодня, когда возможности самоуничтожения всего живого в десятки раз выше, чем в начале 1960-х, во времена Карибского кризиса, тема войны, ожидания ядерной катастрофы стала даже не повесткой дня, а главным инструментом политики нынешней России. О войне, о неизбежности войны говорит не только зараженный агрессией и ненавистью к Западу таксист, но и часто президент России, хозяин всех наших русских жизней. Теперь от его отношения к войне и возможности войны зависят все наши русские жизни. Ведь что не понимают борцы с Западом и борцы с либеральными ценностями. В силу наших «преимуществ перед Западом», в силу того что у нас, как считает Владислав Сурков, разделение властей – всего лишь сюртук для праздника, наш лидер имеет возможность, никого не спрашивая, нажать на кнопку ядерной войны. Слава богу, до сих пор Путин по своей воле «брал на себя ответственность» только за локальные войны, за операции «интеллигентных человечков» в зеленой форме, за помощь «бывшим трактористам и шахтерам Донбасса», за операцию по спасению власти Асада в Сирии. Но есть ли гарантия, что Путин устоит перед соблазном более жестокой, более суровой войны?

И я согласен с А. Поляковским, что если идея войны окончательно овладеет мозгами человека, который у нас в России оказался у власти, то всем нам хана. Именно наши либералы и «западники», сотворившие в 1993 году выборное самодержавие, создали власть «верховного правителя», не ограниченную ни законом, ни парламентом, ни общественным мнением. По сути, и это страшно, наш президент сегодня имеет возможность реализовать все, что ему придет в голову, и что, как он считает, необходимо для сохранения традиционного суверенитета России. Как и предвидел Юрий Карякин, в условиях, когда нет политической силы, способной помешать «верховному правителю» нажать ядерную кнопку, судьба страны, всего человечества зависит от его морального инстинкта, от того, насколько в нем развита совесть. Я не ставлю под сомнение совесть Путина, но сам тот факт, что судьба страны и человечества зависит от судьбы «верховного правителя» России, вызывает у меня страх. Все же процитирую Юрия Карякина: «Бессовестность погубит, совесть спасет – и уже не только отдельного человека, нацию, а все человечество. Еще недавно, до „русской весны“ 2014 года многие интеллектуалы говорили: „Не страшно, что власть президента у нас никем и ничем не ограничена, ведь у нас не коммунизм. Президента окружают друзья-олигархи, у которых и деньги, и дети за границей. Они не дадут возможность Путину совершить нечто, что приведет к конфликту с Западом“. Ну и что? Розенберги на месте, а Россия за 5 лет сама, по собственной воле ввязалась в новую „холодную войну“ с Западом.

И к тому же А. Поляковский не учитывает еще одно существенное обстоятельство, которое подталкивает „верховного правителя“ России» к активному участию к различного рода конфликтам. Беда не только в том, что к войне без устали призывают «на каждом телевизионном углу покрытые жиром сладкой жизни пропагандисты, которым до сих пор удается одурманить людей, создать психоз и разжечь ненависть». Беда не только в том, что русский человек пассивен, по традиции не имеет своего голоса, боится собственного мнения, что он заморочен своей нищей или полунищей жизнью. Беда еще в том, о чем предупреждал еще А. Солженицын, что война, участие России в каких-либо конфликтах нужна самому этому замороченному жизнью русскому человеку. Она, эта война, напоминает ему о том, что все-таки что-то важное для достоинства русского человека осталось, что Россия способна кого-то напугать, что «с нами продолжают считаться». Драма состоит в том, что, только участвуя в международных конфликтах, Россия, которая ничего значимого не представляет из себя в экономическом смысле, может сохранить традиционную субъектность. Тут и власти польза, и народу польза: благодаря участию в различного рода конфликтах «верховный правитель» начинает снова ощущать себя значимой фигурой в международной политике. А народ возвращает себе ощущение значимости, державной мощи собственной России.

И серьезность ситуации состоит в том, что милитаризация сознания, всей общественной жизни пока что нужна и власти и подавляющей части населения России. С властью все ясно: превращая страну в осажденную крепость, со всех сторон окруженную врагами, власть принуждает население к солидарности с ней, по законам и психологии военного времени требует от населения полного и беспрекословного подчинения себе. Когда кругом враги, только «предатели», или «русофобы», или представители «пятой колонны» могут позволить себе критиковать власть, указывать на ее ошибки. Но и русскому человеку пока что милитаризация всей общественной жизни по душе, по душе как алкоголь, как наркотик. Жизнь в осажденной крепости, когда кругом враги, которые только и думают, как «принизить, уничтожить Россию», освобождает от необходимости думать, от трудных, страшных для русского человека вопросов. Ведь то страшно, если увидеть нормальными глазами итоги ХХ русского века. Все эти страдания и муки русского ХХ века, миллионы погибших во имя победы «социалистической идеи» впустую. Спустя 70 лет, в 1991 году, мы вернулись назад к рынку, к капитализму, вернулись к 1917 году. Но Россия 1917 года в генетическом, духовном, умственном смысле была куда сильнее и здоровее, чем нынешняя. К тому же мы умудрились отдать все свои национальные богатства горстке друзей «семьи» Ельцина. Полмиллиона погибли на стройке Норильского никеля, и погибли только для того, чтобы Потанин стал его хозяином. Безумие! Так что уж лучше не думать и не задавать себе трудных вопросов о русской судьбе, о русском национальном характере, о том, почему мы все в нищете, продолжает страдать, а многие умирают во имя нашей русской привилегии на суверенитет, и прежде всего – суверенитет от здравого смысла.

Июль 2019 г.

Часть I. Безумие и изуверство кладбищенского патриотизма

Советский человек: идеалы Ленина против Коробочки Гоголя

Мир «свободы и справедливости» оказался полит большой кровью

Наш современник, французский философ Жан Люк Нанси говорил, что «проблема русских даже не в том, что у них был коммунизм. Главное состоит в том, что они, судя по всему, не поняли, что это означало». Точно не поняли. Не поняли до сих пор. Ибо сегодня, спустя более четверти века после распада советской системы, даже глава РПЦ, глава христианской церкви патриарх Кирилл убежден, что идея коммунизма, «грандиозная идея построить мир свободы и справедливости» могла при других условиях не «привести к крови». Мы до сих пор не знаем или не хотим согласиться с тем, что марксистская идея коммунизма, которая засела в голове Владимира Ленина и Льва Троцкого, была изначально увлажнена кровью, большой кровью.

Я все-таки не думаю, что для патриарха Кирилла лично идея коммунизма является «грандиозной» ценностью. Скорее всего трагедия в посткоммунистической РПЦ состоит в том, что если она не будет бить поклоны идее коммунизма, то в храм не придут богомольные старушки, у которых в «красном углу» портрет Сталина соседствует с образом Божьей матери. Но все-таки в этот, уже уходящий, юбилейный для дела Ленина и Троцкого год мы не столько спорили о сущности их идеалов, сколько о том, был ли на самом деле «советский человек». Понятно, что все мы, рожденные в СССР, были советскими людьми в том смысле, что жили в СССР и не имели права по собственной воле покинуть его. Но непонятно, насколько все мы и кто из нас был советским в том смысле, что всецело и до конца отдал душу идеалам Октября, идеалам Ленина и Троцкого.

Для одних участников прошедшего спора о плюсах и синусах Октября советскость была лишь маской, которую надевали каждое утро граждане СССР, выходя из дома на работу, а тем более – перед комсомольским, партийным и даже профсоюзным собранием. А другие участники спора о советскости были убеждены, что все-таки советская власть создала «новый тип личности», которого не знало ранее человечество. Жалко только, что Валерия Новодворская, которая ввела в политический обиход понятие «совок», так рано покинула нас. Она бы привнесла в дискуссию о советском человеке «искру» так не хватающего в наших спорах задора. Ничто так не вызывает гнев Геннадия Зюганова и идеологов КПРФ, как слово «совок». Правда, в силу «советской образованщины» Валерия Новодворская не знала, что ее «совка» с его леностью и прямотой мышления, с его долготерпением, детской доверчивостью к красивому слову, с его страхом «иметь собственное мнение» и с его параличом «индивидуальной инициативы», с его подменой жажды справедливости агрессией и завистью описали еще в 1917 году, до появления СССР, наши русские философы. В каком-то смысле самыми последовательными «совками» как раз и были идеологи радикальных реформ начала 1990-х, к которым принадлежала Валерия Новодворская. Все они жестко настаивали на том, что их новая демократическая Россия «ничего не должна брать из старой России», даже ее знания о русской душе и русском человеке.

Лично я во всех этих дискуссиях о советском человеке по традиции попытался «схулиганить» и напомнить, что наряду с теми, кто якобы верил в идеалы коммунизма, и теми, для кого слова о коммунизме были всего лишь привычной маской, кто на самом деле составлял большинство, были еще те, кто не хотел скрывать своего негативного отношения к советской системе. Конечно, это случалось на людях редко, но все-таки мне было суждено услышать разоблачение советскости как нового крепостничества публично. «Я нэ жинка! – кричала украинка-колхозница на товарищеском суде в ответ на обвинения ее бригадира в недостойном поведении. (Она, колхозница Мария, действительно подсунула своей соседке в „торбу“ с личными вещами кусок шланга, напоминая ей, что у нее нет мужа.) – Я нэ жинка, я рабыня! Чи может быть жинка с тымы порэпанными ногами!» Она при этом задрала свою юбку и показывала бригадиру свои сине-красные ноги в трещинах и снова кричала: «Я рабыня!»

Я, честно говоря, в своей родной мещанской Одессе, которую навсегда покинул в 1963 году, так и не встретил человека, который бы не только на словах, но и на деле своей жизнью доказал верность идеалам коммунизма. Я так и не встретил личность за все 50 лет жизни в СССР, которая бы отличалась тем, к чему призывал еще в 1919 году рабочих и крестьян Владимир Ленин, чтобы эта личность работала целиком и полностью «во имя блага всего общества», не для себя лично и для своих ближних, а во имя дальних, во имя «общества в целом, десятков и сотен миллионов людей» (Ленин В. И. ПСС. Т. 39, с. 22).

Но я, став свидетелем этой раздирающей душу сцены самораздевания колхозницы Марии, самораздевания во всех смыслах, начал уже тогда, в 1965 году, подозревать, что ее настроение, ее отношение к колхозам и к нашей советской великой державе разделяют многие крестьяне, прикрепленные еще со времен Сталина пожизненно к земле. Да, колхозник, призванный в армию, отслужив, мог уже не возвращаться в родную деревню. Да, детей, с отличием закончивших школу, председатели колхозов обычно отпускали учиться в город. Но как на самом деле должны были ощущать себя миллионы и миллионы крестьян, которых бригадир, хотят они этого или нет, тащил каждое утро на поле. И причем учтите, что забывают се наши идеологи красоты советскости, что еще сам Хрущев на Пленуме ЦК КПСС в марте 1954 года говорил, что все они, крестьяне, на самом деле работали за «галочку», что за трудодни на самом деле и чаще всего ничего не платили. Ведь на самом деле выжило советское крестьянство, да и весь советский город только потому, что Сталин после голода 1932–1933 годов вернул в 1934 году крестьянам часть земли, не более 50 соток, в качестве «личных подсобных хозяйств».

Можно ли было этим людям искренне и всей душой полюбить систему государства, которое насильно, а многих навсегда привязало к колхозу и к его земле. И, наверное, совсем не случайно советские люди в 1991 году, даже после самой благодатной для них брежневской эпохи, довольно равнодушно созерцали смерть советской системы и распад СССР. Ведь правда состоит в том, о чем мало говорили в нынешнем юбилейном году, что подавляющая часть населения дореволюционной России, ни 82 % крестьян, ни порядка 10 % мещан не выбирало никакого социализма. Если бы крестьяне в солдатских шинелях, которые жаждали мира, чтобы сохранить жизнь, и права оторвать у помещика лишний кусок земли, знали, что их ждет коллективизация, они никогда в жизни не пошли бы за большевиками, за Лениным и Троцким.

И тут встает серьезный вопрос: когда на самом деле мог появиться советский человек как массовое явление? Как писал Лев Троцкий в своей работе «Мировая революция», изданной накануне его смерти, в конце 1930-х не более 8–9 % населения можно было отнести к советской «политической нации», к советским людям в точном смысле этого слова. Кстати, как показывает в своих исследованиях архивист-историк Александр Донгаров, и Сталин не имел особых иллюзий по поводу советскости подавляющей части населения. В беседе с посланцем президента Рузвельта А. Гарриманом осенью 1941 года Сталин признал: «Мы знаем, народ не хочет сражаться за мировую революцию: не будет сражаться и за советскую власть»[29]. И Сталин знал, о чем говорил. За 5 месяцев лета – осени 1941 года 3 800 000 красноармейцев сдались в плен, а 1 200 000 человек дезертировало. Из этих 3 миллионов 800 тысяч пленных 200 тысяч были перебежчиками. Из 2 миллионов 400 тысяч выживших в немецких лагерях советских военнопленных 950 тысяч, т. е. 40 %, поступили на службу в Вермахт и национальные антисоветские формирования. И только тогда, как хорошо показывает Василий Гроссман в своем романе «Жизнь и судьба», когда война превратилась в отечественную, в защиту национального достоинства русского народа, героизм русского солдата стал массовым явлением, и стала возможной великая Победа 1945 года.

Реальная история СССР говорит о том, что советскость как личная связь с государством появилась только тогда, когда она соединилась с русскостью. И это произошло именно во время Великой Отечественной войны. Но, как показала дальнейшая история страны, советскость как вера в идеалы коммунизма, советскость как желание жить и работать только для «дальних» и великой идеи коммунизма, как массовое явление так и не появилась. И вина в этом не Хрущева, как говорят идеологи нынешнего славянофильского патриотизма. Если бы Хрущев не начал политику очеловечивания советской жизни, не начал платить колхознику за трудодни, переселять рабочих из бараков в пятиэтажки, выпускать сотни тысяч невинно осужденных, и прежде всего матерей, из Гулага, то, наверное, СССР не просуществовал бы и до 1991 года. Нельзя было никогда, ни при каких условиях марксистскую утопию идеальной личности реализовать в действительности. Действительно ли русская баба, Коробочка Николая Гоголя, со своей страстью собирания в кубышку на всякий случай всего на свете, могла стать «передовицей», несущей в своем сознании идеал безвозмездного коммунистического труда? Несколько дней назад водитель, везший меня с дачи на передачу к Владимиру Соловьеву, рассказывал о своей уникальной тете, фронтовичке, члену партии, которая с поля боя выносила раненых солдат. Она была героиней войны, но после ее смерти (она была на протяжении многих лет руководителем медпункта на своем заводе) ее сестре досталось от нее наследство в виде 20 трехлитровых бутылей спирта. И водитель Ваня рассказывал мне, что, оказывается, его тетя каждый день старалась выносить с завода понемногу спирта, и хотя сама не пила, но постепенно наполняла эти бутыли. Нет, убежден, русская Коробочка как была Коробочкой, так и осталась, и советская власть ничего здесь не изменила.

Я ни на чем не настаиваю. Но при оценке того, чем на самом деле был этот новый советский образ жизни, рожденный Октябрем, возникает множество новых вопросов, на которые мы до сих пор не дали ответа. А можно ли при экономической системе, отличительными чертами который был дефицит, нехватка предметов питания, одежды обуви, когда для многих центральной проблемой жизни была проблема выживания, создать какого-то нового человека с какой-то новой мотивацией? Я лично думаю, что нельзя было всю страну превратить в монастырь, где люди только думают о Боге и о спасении души. Монастырь потому и монастырь, что он для избранных.

Все дело в том, что даже в идеале монашеской жизни было больше реалистичного, было больше связи с интересами отдельной личности, чем в идеале коммунистической жизни, который в годы гражданской войны навязывал России марксист Ленин. Да, монах в монастыре работает без мысли о материальном вознаграждении. Но, тем не менее, он же работает не во имя общего, а во имя спасения своей собственной души. Он при помощи «безвозмездного труда» хочет прийти в рай, прийти к Богу. А тут советский идеал требовал от простого человека, чтобы он забыл и о своих детях, и о своих ближних, и отдал всю свою энергию беззаветному служению идее победы мировой революции. Откровенная утопия. Тем более в условиях, когда подавляющая часть крестьян жила в отдельном старом доме, построенном еще до революции, и после 1934 года спасала себя тем, что выкармливала свиней и пасла коров.

И здесь встает страшный вопрос, о котором мы забыли во всех нынешних дискуссиях. Почему, как только по тем или иным причинам уходила, распадалась советская власть, практически ничего не оставалось от советского человека, от того, что называлось «социалистическим образом жизни»? Есть советская власть – есть особый образ жизни, нет советской власти – все возвращается к тому, что было до революции, до «октябрьского переворота» Ленина и Троцкого. Ведь то, что мы наблюдали в начале 1992 года, речь о погромах на предприятиях, брошенных властью, о массовых разграблениях машинно-тракторных станций и даже брошенных властью предприятиях оборонной промышленности, происходило и раньше. К сожалению, из-за страха оказаться среди очернителей, наши литераторы так и не написали ничего серьезного о жизни и мыслях советских людей, которые на несколько лет оказались в зоне гитлеровской или румынской оккупации. Кстати, многие оставшиеся в живых представители дореволюционной одесской интеллигенции во время оккупации выехали жить в Румынию. А потом наш СМРЕШ их отлавливал и отправлял в Гулаг.

Ушла советская власть из моей родной Одессы в октябре 1941 года, и за сутки до прихода румын в город одесситы буквально раскурочили, растащили по домам мебель из санаториев, даже сняли занавески в комнатах. А на дверях всех государственных магазинов написали уже по-румынски «privat». И в 1991 году происходило нечто подобное. Мой сосед Саша, бывший тракторист, в деревне Тарусово в Подмосковье умудрился перетащить к себе на участок аж три трактора из совхозной мастерской. Он их отремонтировал и начал жизнь предпринимателя. По крайней мере, традиционный русский мещанин за 20 лет после появления советской Одессы сохранился. И как только вместе с советской властью, правда, как оказалось, на время, ушел страх, русский мещанин целиком отдался в руки жажды халявы.

Декабрь 2017

Спор с патриархом Кириллом: слово «грандиозная» неприменимо к программе уничтожения

Почему мой сосед по студенческой общаге не захотел жить в системе советского абсурда

И все-таки я вынужден объяснить, почему с моей точки зрения Его Святейшество патриарх Кирилл был неправ, называя коммунистическую программу переделки человека, идеалы вождей Октября «грандиозными». Наверное, не применимо слово «грандиозный» к программе уничтожения всего, что, по словам Карла Маркса, защищало частную собственность, к программе уничтожения религиозных чувств, семьи, морали и права. Эта программа пролетарской революции не только не была отделена от крови, как думает патриарх Кирилл, но и предусматривала физическое уничтожение всех тех, кому, как говорили вожди Октября, большевики «не имели, что сказать». И эта «грандиозная» программа построения нового мира была направлена не только против частной собственности, но и против свободы, и прежде всего против свободы. Не было ничего «справедливого», как говорил Лев Троцкий, в праве революции распоряжаться жизнью людей. Там, где справедливость воспринимается как полное равенство, жизнь кончается. Полная однородность и одинаковость с жизнью не совместимы.

И мне думается, что сегодня надо напомнить тем, кто продолжает, как патриарх Кирилл, верить в «грандиозность» и «величие» идеалов Октября, об исходной античеловеческой сути этих идеалов, ибо без этого трудно понять, почему русские люди в подавляющем большинстве так и не хотели знать, при каком коммунизме они живут. Люди не впускали в свою душу идеологию коммунизма, ибо нормальному человеку на самом деле было трудно смириться с тем, что он обречен до своих последних дней жить в противоестественном обществе, связавшем свою судьбу с откровенной утопией. Не забывайте, основная особенность советского человека состояла в осознании того, что СССР со своими абсурдами будет жить вечно. Отсюда и трагизм людей, как правило образованных, умных людей, не могущих душой примириться с советской системой, с детищем того, что патриарх Кирилл сегодня называет «грандиозной идеей».

Скажу сразу, о чем не сказал в своей предшествующей статье. Был еще четвертый, трагический способ восприятия прелестей советской системы и лежащей в ее основе коммунистической идеологии. Только на моем курсе, среди нас, поступивших в 1963 году на философский факультет МГУ, четверо закончили жизнь самоубийством в знак протеста против жизни в «самой свободной стране мира». Правда, мой сосед по общежитию Анатолий Скоп (дверь в его комнату находилась прямо напротив моей) меня пожалел и выбросился вниз головой не из своего окна, а уже в зоне «Б», прямо у входа в здание МГУ. Анатолий Скоп, как он мне рассказывал, поступил на философский факультет, чтобы проникнуть в сущность идей коммунизма, чтобы выяснить, что было и есть коммунистического в нашей советской жизни. Но когда он осознал, что мы, русские, посвятили свои жизни созданию невозможного и, самое страшное, что, как он думал, уже нет никакой возможности вырваться из этого исторического тупика, он, по его словам, потерял интерес ко всему окружающему и уже не хотел ни учиться, ни что-то делать. Так что на примере трагической судьбы Анатолия Скопа и других моих однокурсников, окончивших жизнь самоубийством, думающему человеку не стоило умом погружаться в глубины «идеалов коммунизма».

Но чтобы нынешний руководитель РПЦ, руководитель христианской церкви, церкви Христа, больше не говорил о «грандиозности» идеалов Ленина и Троцкого, идеалов коммунизма, я бы посоветовал ему перед вечерней молитвой прочитать сакральный для большевиков текст «Манифеста коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Не было в истории человечества, на мой взгляд, более вульгарной, чем содержащаяся в «Манифесте» идея, что свобода совести порождена свободой рынка, свободой капиталистической конкуренции. Нельзя верующему человеку славить «грандиозность» идей коммунизма, ибо за ними с самого начала стоял воинствующий атеизм, отрицание исходной христианской идеи, идеи морального равенства людей. Подлинная духовность была смертельным врагом для Карла Маркса, ибо, как говорил о нем его собственный отец, бог дал ему потрясающие мозги, но не дал душу. Карл Маркс восстает в «Манифесте» не только против «свободы совести», против религиозных чувств, но и против всего, что создала человеческая цивилизация на своем долгом пути окультуривания человека, против идеи права, семьи и даже против морали. Да, говорит здесь своим оппонентам Карл Маркс, мы против морали, ибо нынешняя мораль, как и свобода совести, право, семья, являются порождением частной собственности. С его точки зрения нельзя не быть против морали, будучи противником частной собственности. Ленинское «нравственно все, что служит победе коммунизма» уже другими словами было сформулировано в «Манифесте коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Семья как ячейка общества с ее семейным воспитанием детей тоже была ненавистна Карлу Марксу, ибо она, семья, была жестко связана с ненавистным ему институтом «частной собственности», с частной собственностью на свое отдельное жилище. Отсюда и идея, что после того, как мать сделала свое дело, накормила грудью родившегося ребенка, поставила его на ноги, ребенок должен был становиться собственностью государства. По Карлу Марксу система «государственного воспитания детей» должна была идти на смену семьи как порождения ненавистной ему буржуазной цивилизации. Идеалом коммунизма как для Маркса, так и для подлинного марксиста Ленина, была не свобода и даже не справедливость, как считает патриарх Кирилл, а смерть, смерть ненавистной ему буржуазной цивилизации.

На самом деле идея коммунизма, как она была сформулирована в «Манифесте», не несла в себе, за редким исключением, никакого позитивного содержания. Не несла, ибо все определения коммунизма у Карла Маркса были построены на отрицании того, что есть и что было. Не будет морали Христа. А что будет? Получается, что только мораль Павлика Морозова, мораль доносителей. Не будет семейного воспитания детей. А что взамен? Казарма! И только для того, чтобы ребенок забыл, что у него были отец и мать. Не будет ненавистных Карлу Марксу ремесленников и крестьян-собственников. А что взамен? Будут «трудовые армии». Но что мне делать, если эта армейская организация труда мне не по душе? Терпеть во имя торжества идеалов Карла Маркса. Куда ни глянь, везде за этой «грандиозной», по словам патриарха Кирилла, идеей выглядывает морда человеческой жестокости. И это имеет свое оправдание. Ведь в основе «Манифеста» лежит программа Гракха Бабёфа, программа того, что называлось «заговором равных». За программой коммунизма стояла мечта пролетария-люмпена, лишенного всего на свете. Мечта пролетария-люмпена, готового на зиму пойти в тюрьму, лишь бы иметь крышу над головой.

Правда, Карл Маркс борется с частной собственностью не до конца. Свою главную собственность – учение о революциях как «локомотивах истории», – он себе оставляет, навечно связав это учение со своим именем. Главное, что стоит за чувством собственности, а именно связь предмета с его собственником, что греет человеческое самолюбие, Карл Маркс оставляет. Но связь личности с его открытием, с результатом его творчества несет в себе куда более жесткое собственничество, куда более жесткий эгоизм, чем связь человека с предметом, домом, коровой. И трудно сказать, чего было больше в душе и Карла Маркса, и тех же вождей Октября – Ленина и Троцкого: или жажды преодоления эксплуатации человека человеком, или не всегда осознаваемой жажды присвоить себе в собственность историческое событие, создать нечто такое, чего раньше никогда не было в истории человечества. Не знаю ответа на этот вопрос. Но, по крайней мере, Лев Троцкий в своей «Истории русской революции» на каждой странице брызжет самодовольством, брызжет гордостью, что именно он на самом деле сотворил Октябрь, что он оказался умнее откровенного дурака Керенского, «великой посредственности» Сталина и, самое главное, умнее лидеров «белого движения», умнее царских генералов, у которых, как он говорил о Корнилове, было «львиное сердце», но тем не менее – «бычьи головы».

Грандиозность революций, наверное, состоит в том, что они дают их вождям желательные «грандиозные» возможности для удовлетворения их безбрежного самолюбия, для удовлетворения характерной для них жажды крови. Великий обман революции состоит не только в том, что они, эти революции, никогда не несут никаких благ простым людям, но и в том, что за ними ничего морального, «братского», коллективистского не стоит. По крайней мере, у нас в России после Октября миллионы и миллионы людей погибли зазря. Зато памятники Ленину и Карлу Марксу были установлены по всей России, даже в самом маленьком городишке.

Ни о какой свободе совести, свободе выбора как праве на сомнение, на личную инициативу, в «грандиозном» идеале коммунизма не шла речь, ибо, как нас учили в вузах в советское время, свобода есть всего лишь осознанная необходимость, свобода действовать в соответствии с непреложными законами истории, которые нам открыл Карл Маркс в своем «научном социализме».

За грандиозным проектом переустройства мира стояло не просто оправдание убийства людей по сословному признаку, но и откровенная жажда крови. Чем больше вожаков «Парижской коммуны» погибнет, писал уже позже Карл Маркс, тем выше будет моральный авторитет «Парижской коммуны» в глазах населения Франции. Не надо бояться жертв, учил лидера чешских коммунистов Шмераля на 3 съезде Коммунистического Интернационала в 1921 году Владимир Ленин. Не надо, говорил Ленин делегатам этого съезда, ибо революция – это жертвы, большие жертвы. И здесь же добавлял: жертвы, которые не были известны европейской истории.

Надо знать, о чем я лично впервые сказал вслух еще в подцензурной советской печати в 1988 году, что на самом деле не очень много личного было в сталинском «большом терроре» конца 1930-х. Сталин как подлинный большевик и марксист просто следовал указаниям Карла Маркса и Владимира Ленина, т. е. при помощи «плебейского терроризма» уничтожал остатки «отживших классов», уничтожал всех тех, кто не впустил в свою душу идеалы коммунизма.

И теперь еще раз о том, о чем я не сказал следователю, который хотел от меня, соседа Анатолия Скопа, узнать о подлинных причинах его самоубийства. И причины эти, на мой взгляд, как я стал понимать уже позже, сформулировал бард Александр Галич. Все дело в том, что для того чтобы умному человеку выжить в советской системе, ему надо было, по словам Галича, не «быть», а «казаться». Но трагедия состоит в том, что некоторые, слава Богу, абсолютное меньшинство, не могли не «быть», не могли не ощущать изначальные абсурды советской власти, которая, как им казалось, связала их навсегда. Не каждый, с одной стороны, мог поверить, что нигде больше нет такой страны, где «так вольно дышит человек», а, с другой стороны, знать, что этот советский человек не только не имеет права пересечь границу без разрешения КГБ, но и жить там, где его душе хочется. Я уже не говорю о том, что в действительности этот советский человек не имел права на свое мнение, на право сомневаться, на право думать. И все те, кто не мог смириться с этими безумными абсурдами советской жизни, у кого не хватало сил заниматься «самиздатом», какой-либо подпольной деятельностью, предпочитали просто умереть.

И последнее. Сегодня почему-то об этих людях, которые или боролись с советской системой, или предпочитали умереть в знак протеста против нее, мы почему-то забыли.

Декабрь 2017 года

Почему реабилитация большевистского ЧК стала неизбежной

Антикоммунистическая революция в России захлебнулась

И такое бывает. Пришел на шоу Владимира Соловьева (27.12.2017 г.) с верой, что все же в 1991 году состоялась желанная для меня антикоммунистическая революция в России, что мы наконец-то отделили национальные ценности от идеалов Октября. А ушел после задиристого спора с телеведущим о сущности Конституции 1993 года с сознанием того, что я был слишком оптимистичен в оценке тех перемен, которые произошли в моей стране в 1991 году. Если тогда и была, хотя бы по символам, антикоммунистическая революция, то к 2017 году, к моменту празднования столетнего юбилея создания ВЧК, от августовской революции 1991 года мало что осталось.

Да, и во время перестройки, и в переломный 1991 год было много того, что грело мою душу, по определению Пятого управления КГБ – душу «антисоветчика Ципко». И прежде всего – поразительный успех моих статей в журнале «Наука и жизнь», которые расходились в конце 1988 и в начале 1989 года многомиллионными тиражами, где я обратил внимание на азбучные истины коммунизма, на то, что сталинский «большой террор» был всего лишь следствием воплощения в жизнь марксистского учения о необходимости «плебейской» расправы с «отжившими классами». Справедливости ради надо сказать, пока я жив, о том, что эти статьи были написаны по инициативе Рады Аджубей, дочери Никиты Сергеевича Хрущева.

Укрепляло мой белый оптимизм и то, что государственным флагом новой, как тогда всем казалось, навсегда демократической России стало знамя добровольческой армии Антона Деникина. Складывалось ощущение, что мы наконец-то сумели отделить ценности российской государственности от ценностей ленинской гвардии. И самое главное, что, на мой взгляд, свидетельствовало об освобождении страны от коммунизма, так это возвращение права на историческую память, права на знание правды об Октябре, об ужасах чекистского террора, о безумных жертвах так называемых «успехов социалистического строительства». Мне тогда казалось, что после того как русские прочитают запрещенные в СССР «Окаянные дни» Ивана Бунина или «Несвоевременные мысли» Максима Горького, прочитают сборник «Из глубины», дневники Зинаиды Гиппиус, Владимира Короленко, Михаила Пришвина, они никогда уже не будут смотреть на Октябрь советскими глазами.

И, сохраняя в своей душе этот радужный образ антикоммунистических перемен начала 90-х я, как и многие представители интеллигенции, очень болезненно воспринял, по сути, реабилитацию ЧК, которая прозвучала в интервью Александра Бортникова «Российской газете» (26.12.2017). Все дело в том, что в этом интервью нынешний руководитель ФСБ Александр Бортников смотрит на историю своей организации, особенно на все, что связано с ЧК и НКВД, глазами советского человека, человека, исповедующего советские ценности и глубоко убежденного, что по-другому, без большевиков и без деятельности созданной ими ЧК, Россия не смогла бы сохраниться в ХХ веке. Скажу сразу: на самом деле в этом интервью оправдывается не столько ЧК, сколько ленинский «великий Октябрь» и стоящая за ним марксистско-ленинская идеология.

И я действительно до своего спора с Владимиром Соловьевым считал, что Александр Бортников как руководитель Службы безопасности уже якобы новой, некоммунистической России, допустил политическую ошибку, настаивая на преемственности своей организации с созданной Лениным 20 декабря 1917 года ЧК. На мой взгляд, сегодня Александру Бортникову надо было говорить о прямо противоположном, что не может быть ничего общего между ЧК, ленинским «карающим мечом революции», между организацией, которая служила делу борьбы с врагами большевизма и воплощала в жизнь марксистское учение о «революционном терроре», и нынешней Службой безопасности, которая по конституции новой России должна была бы защищать прямо противоположные ценности, должна была бы защищать несомненное право человека на жизнь, на достоинство, на ценности свободы. Ведь мы сегодня живем в новой России, в которой, согласно Статье 2 нашей Конституции «человек, его права являются высшей ценностью», мы живем в стране, где, согласно Конституции, «признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина – обязанность государства». Ведь ЧК Дзержинского была создана совсем в другой стране, где, как говорил вождь и архитектор Октября Лев Троцкий, главным завоеванием революции является ее право «на жизнь ее граждан», право физического уничтожения врагов революции. ЧК возникла в тот момент, когда друг и соратник Владимира Ленина Григорий Зиновьев говорил, что те «десять миллионов, которым мы, большевики, не имеем, что сказать, должны быть уничтожены». Как же, с моей непросвещенной точки зрения, можно забывать о той идеологии, которая стояла за созданием ЧК, об исходной античеловеческой сути этой организации?

Честно говоря, интервью Александра Бортникова меня насторожило еще и потому, что, как я помню, нынешний руководитель государства Владимир Путин еще 10 лет назад в своем выступлении у Поклонного креста на Бутовском полигоне прямо осуждал ЧК и НКВД, говорил о том, что оно во имя пустых идеалов уничтожало «цвет нации», уничтожало сотни тысяч, миллионы людей, и прежде всего людей с «собственным мнением». То есть еще 10 лет назад руководство нашей страны говорило о том, что органы ЧК – НКВД, конечно по приказу руководства страны, проводили политику геноцида против собственного народа. А сегодня, оказывается, как свидетельствует интервью Александра Бортникова, мы ищем родство нынешних служб безопасности с ЧК, которая, как я сказал, занималась геноцидом против цвета нации, против образованной, мыслящей, креативной, успешной России. Борьба ЧК с саботажем – это была политика физического уничтожения не только русского чиновничества, русских учителей, профессоров, всех тех, для кого были чужды идеалы Ленина и Троцкого, но и борьбой с образованной Россией, с ее интеллектуальным и даже, может быть, генетическим ядром.

И Путин в своем выступлении у Поклонного креста на Бутовском полигоне был абсолютно прав, когда говорил, что источником этой национальной трагедии было не сами ЧК или НКВД, которые просто выполняли роль палача Октябрьской революции, а «пустые идеалы», засевшие в головах Ленина, Троцкого, Сталина, ленинской гвардии. Но как же можно сегодня, спустя 100 лет, когда мы, наконец, осознали, что эти идеалы были пустыми, когда от советской системы ничего не осталось, выводить живое из мертвого? Ни Ленина, ни Троцкого почему-то не смущала сама необходимость использования в таких широких масштабах чекистского террора во имя воплощения в жизнь того, что они считали для себя идеалами. Ведь уже тогда было очевидно, что есть что-то неестественное, мертвое в идеалах, которые являются чуждыми для 90 % населения, и которые приходится воплощать в жизнь при помощи морей крови.

Так вот, о том, с чего я начинал свои заметки. Владимир Соловьев разрушил описанный мной выше оптимистический образ новой коммунистической России, якобы несовместимой с восславлением ЧК тем, что на самом деле (что лично я не хотел видеть) в Конституции 1993 года нет ни осуждения советской власти, ни, тем более, коммунистической идеологии. Да, процитированная мною выше статья Конституции о том, что человек «является высшей ценностью», существует, но ведь из этого, как объяснял мне Владимир Соловьев, автоматически не следует, что идеалы коммунизма, которые, несомненно, исповедовал руководитель ЧК Феликс Дзержинский, сами по себе преступные. Владимир Соловьев напомнил мне о том, что я не хотел замечать, что в нашей хитрой Конституции, созданной якобы либералами и демократами, существует 13 Статья, которая оправдывает коммунистические идеалы, и где говорится о том, что все идеологии равны у нас перед законом, что «идеологическое многообразие» необходимо, что «никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной». Поэтому, естественно, Александр Бортников просто как гражданин Российской Федерации имел вполне законное право дать нам советское видение истории своей организации. Правда еще состоит в том, о чем мы не говорили во время дискуссии с Владимиром Соловьевым, что у нас антикоммунистическая революция произошла, но осуждения на государственном уровне очевидных преступлений советской власти, в том числе и преступлений Сталина, осуждения «большого террора» так и не было. Хитрость Конституции, созданной командой Ельцина, как раз и состоит в том, что она на самом деле не препятствует возрождению и оправданию советских ценностей и советской истории. Поэтому стало почти неизбежно то, что произошло в современной посткрымской России и что нашло отражение в интервью Александра Бортникова «Российской газете», стала неизбежной реабилитация ЧК. Чем больше разочарование в демократических реформах 1990-х, чем сильнее запрос на традиционное российское самодержавие, тем сильнее запрос на реабилитацию советскости. И сегодня просуществовавшая свободной два десятилетия русскость начала снова соединяться с советскостью. А чистосердечное признание бывших работников КГБ, пришедших к вершинам власти, в том, что им всегда нравился памятник Дзержинскому, как раз и свидетельствует о реставрации советскости, от которой мы якобы ушли в 1991 году. И я думаю, что вызвавшая протест у либеральной интеллигенции реабилитация Александром Бортниковым ЧК, была спровоцирована не только корпоративными интересами его организации, желающей иметь «великих предков», но и настроениями нынешней России, подавляющего большинства населения. Наверное сегодня нельзя достигнуть единства власти и традиционного российского большинства без реабилитации ЧК. Надо понимать, что Путина и его команду сегодня поддерживает как раз то преобладающее русское большинство, которому безразлична судьба жертв ЧК – НКВД, безразлична судьба «цвета русской нации». И очередной парадокс русской истории состоит в том, что возрождают память о святынях ЧК именно те представители советского КГБ, которые добрались до вершин власти, шагая по обломкам советской системы.

И последнее. Почему в России, в отличие от всех бывших советских республик, и в особенности от бывших стран Варшавского договора, антикоммунистическая революция, как я осознал, захлебнулась, почему в России так и не появилось широкого морального осуждения преступлений советской власти. Я, сам того не осознавая, уже ответил на этот вопрос. Наверное, дело в том, что у нас, как и до революции 1917 года, так и сейчас, не существует единой российской нации. У нас, как и до революции 1917 года, подавляющее большинство и параллельное ему, активно мыслящее меньшинство, живут в различных системах ценностей. Мы почему-то забыли, что на самом деле у нас, в отличие от стран Восточной Европы, антикоммунистическая революция была инициативой всего лишь меньшинства, т. е. активно мыслящей интеллигенции. А наше русское большинство, когда осознало, что демократические реформы ему ничего не дают, спокойно вернулось к тем привычным ценностям, которыми они жили до 1991 года. И теперь стало понятно, почему мы не можем жить без самодержавия, почему мы вернулись к традициям сверхвластия. Без сверхвластия, без самодержавия лидера страны мы не можем соединить наше традиционное большинство с нашим успешным и креативным меньшинством. В России так и не произошла антикоммунистическая революция, ибо у нас не было и до сих пор нет субъекта для моральной оценки своей национальной истории, для сопереживания мукам и страданиям тех же жертв ЧК – НКВД.

Январь 2018 года

Русофобия Запада – миф, придуманный нашими пропагандистами

В мире нет никакого негативного отношения к русскому человеку

Дело было в США, в декабре 1990 года, в одном из переулков недалеко от Белого дома. После лекции меня провожал к машине, как он представился, сотрудник советского отдела ЦРУ Иван Новгородов. Организатор моей встречи с сотрудниками Госдепа и ЦРУ, занимающимися изучением СССР, руководитель соответствующего отдела в Госдепе Шен Бернс, у которого я жил дома, остался в ресторане, где была организована презентация только что изданной в США моей книги «Умер ли сталинизм?» и, соответственно, моя лекция. Как я помню, все это происходило в каком-то подвальном помещении, в переулке напротив Белого дома. Шен Бернс, который должен был отвезти меня домой, не появлялся, и у нас с Иваном Новгородовым было достаточно времени, чтобы один на один обсудить волнующий его вопрос о политических перспективах Бориса Ельцина. Он был изрядно навеселе (у силовиков США принято совмещать присутствие на лекции с обильным дармовым ужином) и, облокотившись на дерево, говорил мне, что как дитя белой эмиграции он очень обеспокоен возможным приходом Ельцина к власти: «Ельцин со своим суверенитетом РСФСР – это смерть России», – несколько раз повторил мне один из ведущих аналитиков тогдашнего ЦРУ. И только беседуя один на один с Иваном Новгородовым, я понял, почему так долго меня мучили собравшиеся специалисты по России вопросами о возможном исходе борьбы между Горбачевым и Ельциным.

Факты говорят о том, что при всем своем антисоветизме команда Буша-старшего тогда, до ГКЧП, до августа 1991 года, была настроена на сохранение СССР, конечно, без ушедшей к тому времени в самостоятельное плавание Прибалтики, на сохранение СССР во главе с Горбачевым. Никакой политики руководства США начала 1990-х по расколу русского мира, отделения УССР от РФ не было. Тогда в США, начиная с 1998 года, Горбачев воспринимался как ангел с небес, который освободил американцев от страхов, связанных с возможной гибелью в ядерной войне. Мы об этом забыли, но это важно знать, когда мы судим о подлинных причинах распада СССР. Кстати, отсюда, начиная с 1989 года, и повышенный интерес к моей персоне, не только как к члену команды Горбачева, но и как к ученому, личности, соединяющей в себе антикоммунизм с желанием сохранить СССР, сохранить «единость и неделимость» русского мира. Мои белогвардейские настроения были тогда более близки членам команды Буша, чем настроения команды Елены Боннэр, мечтающей о превращении СССР в отдельные «кубики». Госпожа Киркпатрик, тогда – представитель США в Совете безопасности ООН, встреча с которой была организована тем же Шеном Бернсом, на следующий день, прощаясь со мной, так и сказала: «Конечно вы, Александр, хуже говорите по-английски, чем интеллектуалы из СССР, с которыми я встречаюсь в последнее время. Но меня радует, что, в отличие от них, вы не хотите остаться в США и связываете свое будущее со своей страной».

Я вспомнил о своей беседе и с потомком белой эмиграции Иваном Новгородовым, и с госпожой Киркпатрик не для самолюбования, а для того, чтобы показать, что откровенной ложью является нынешняя конспирологическая версия распада СССР, согласно которой и перестройка Горбачева, и распад СССР, и появление в итоге нэзалэжной Украины, произошли при активном участии США. Совсем недавно подобная трактовка распада СССР и создания независимой, антирусской Украины были озвучены на «России-24» в специальном очерке, посвященном истории возникновения независимой, «профашистской» Украины.

Впрочем, для доказательства исходной ложности всех этих обвинений администрации Буша-старшего не нужно никаких моих воспоминаний о встречах и беседах с членами команды Буша в декабре 1990 года. Джордж Буш в своей речи 1 августа 1991 года в Киеве, как известно, призывал руководителей тогдашней УССР не выходить из состава СССР. Это исторический неопровержимый факт, который не укладывается в нынешние модные на телевидении конспирологические версии распада СССР. Не соответствует истине внушаемый ныне телеведущими населению России тезис, что всегда на Западе, и особенно в США, антисоветскость была связана с антирусскостью, что антисоветскость, как любит говорить тот же телеведущий Владимир Соловьев, всегда была завязана на русофобию. Работники Госдепа и ЦРУ, с которыми я общался тогда, в декабре 1990 года, конечно, были все антисоветчиками, но среди них, я ручаюсь, не было никаких русофобов. Хотя бы по той причине, что многие из них, как тот же Иван Новгородов, руководитель советского отдела ЦРУ Джордж Кольт, были потомками белой эмиграции. Дедушка Джорджа Кольта был хозяином магазинов «колониальных товаров» в Москве и в Петербурге. Джеймс Веллингтон, руководитель библиотеки Конгресса США, тоже член команды Буша-старшего, как ученый посвятил свою жизнь исследованию искусства православной России, всегда был откровенным русофилом. Я несколько раз общался с ним в 1995–1996 годах, когда работал приглашенным профессором Вудро Вильсон-центра. Джеймса Веллингтона, как и меня, тогда смущали откровенно антиправославные настроения либералов из окружения Ельцина. Он считал, кстати, как и я, что антикоммунистическая революция в России должна с неизбежностью вести к возрождению православия.

И в этой связи с правдой о подлинных настроениях команды Буша-старшего считаю своим долгом рассказать о том, о чем я умалчивал почти 30 лет. Но т. к. сегодня уже нет Джорджа Кольта и скорее всего теперь на пенсии Шен Бернс, я расскажу о том, как они меня готовили к так и не состоявшейся по неизвестным мне причинам встрече с Джорджем Бушем, и что, как они меня наставляли, я должен был сказать президенту США. Первое, как меня учил Шен Бернс, я должен был сказать, что антисоветская миссия «Свободы» себя исчерпала и что в настоящее время «Свобода» не столько способствует укреплению демократии в СССР, сколько подрыву власти автора перестройки Горбачева. И, во-вторых, что самое интересное, я должен был сказать о необъективности и пристрастиях таких советологов как Бжезинский и Ричард Пайпс, которые несли в себе эмоции из прошлого, эмоции народов царской России и потомков русской эмиграции начала ХХ века. И, как меня наставляли, я должен был сказать, что было бы очень хорошо, если бы в советологию пришло новое поколение молодых американцев, свободных от традиционных антипатий к России. Шен Бернс мне говорил, что если Джордж Буш будет переизбран на второй срок, то уже готов список 200 молодых американцев, преимущественно англосаксов, которые будут посланы учиться русскому языку в СССР. По иронии судьбы, спустя чуть более года, в начале февраля 1992 года я ужинал в Ватикане с тремя названными выше советологами и отвечал на вопросы, которые передал мне через них Папа Римский Ян Павел II. И самое интересное, что ни в десяти вопросах, которые сформулировал для меня Папа Римский, ни в комментариях того же Збигнева Бжезинского и очень активного во время ужина Ричарда Пайпса (Джеймс Веллингтон почему-то все время молчал) не было никакой русофобии. Поляка Папу Римского, как я тогда понял, очень волновала судьба уже некоммунистической России.

Кстати, спустя 5 лет, в декабре 1995 года, накануне президентских выборов 1996 года, я снова выступил уже в самом здании Госдепа перед собранием его работников и работников ЦРУ, занимающихся уже РФ. Но тогда это были совсем другие люди и совсем другие, а именно откровенно антирусские настроения. Они, эти новые работники ЦРУ, почти «чекистки», дамы в кожаных тужурках, были крайне недовольны моим утверждением, что очень велики шансы Геннадия Зюганова победить на выборах. Одна из них, не называя свою фамилию, прямо сказала мне, что я не демократ, не верю в демократические ценности, если я не верю в победу демократа Григория Явлинского на этих выборах.

Так вот, мне думается, что нынешняя конспирологическая истерия по поводу тотальной, как любит говорить Владимир Соловьев, идущей из прошлого русофобии, вредна во всех отношениях. Она прежде всего лишает нас возможности искать контакты, пути сотрудничества, взаимодействия с той частью элиты Запада, которая, несмотря ни на что, сохраняет уважение к русской культуре, к русской литературе, к достижениям русской общественной мысли. Я вообще открыл для себя, что люди, пугающие нас с экранов телевидения тотальной западной русофобией, в силу своего невежества сами являются откровенными русофобами. Проблема в том, что для них понятие «русскость», как, к примеру, показал мой спор с В. Соловьевым, носит этнический характер, завязывается на кровь. Но ведь для культурного человека, как и для дореволюционной России, русскость – это прежде всего культура, это результат творчества народов всей России. Русскость – это прежде всего Достоевский, Толстой, это философы Сергей Булгаков, Семен Франк, Петр Струве, это поэзия Серебряного века. Кстати, все эти нынешние патриоты-конспирологи, которые тесно связывают русскость с советскостью, не учитывают, что все выдающиеся представители русской культуры, за редким исключением, не приняли советскость как большевизм, говорили о несовместимости русской культуры с маргинальной, как они считали, марксистско-ленинской идеологией. Кстати, именно по этой причине наши нынешние попытки, иногда на государственном уровне, снова соединить русскость с советскостью, вредны, ибо отталкивают от нынешней России ту часть западной интеллигенции, которая сохраняет уважение к русской культуре. Кстати, в то время, когда я жил и работал в Польше, в конце 1970-х, вся интеллигенция, и прежде всего интеллигенция Польской академии наук, где я работал, при всей своей антисоветскости сохраняла свое уважение к русской культуре. Кстати, поляк Папа Римский Иоан Павел II, о чем мне рассказывал его друг, социолог Ян Щпаньский, считал Федора Достоевского своим учителем. И было, наверное, что-то в творчестве Федора Достоевского, что грело душу католика кардинала Войтылы.

Понятно, что почти все мои коллеги, сотрудники Института философии ПАН, не скрывали своего негативного отношения к навязанной им, полякам, советской системе. Правда, радовались тому, что у них, поляков, куда больше свобод, чем у нас в СССР. Но, как я помню, тогда все эти свои польские беды – и четвертый раздел Польши в 1939 году, и Катынь, – они связывали не с русскими и Россией, и даже не с СССР, а прежде всего с личностью Сталина. Любой антисталинист был для поляка, как я помню, самым близким человеком. Я был в Гданьске в августе 1980 года, когда зарождалась «Солидарность». Но и в лозунгах «Солидарности», как я точно помню, не было ничего антирусского.

На мой взгляд, вся эта нынешняя истерика по поводу всемирной русофобии провоцируется нашими СМИ не только для того, чтобы отвлечь русского человека от угроз и рисков, связанных с будущим посткрымской России, но и для того, чтобы помешать осознанию нашей собственной, российской ответственности за произошедший среди наших соседей на всем Западе не столько взрыв русофобии, сколько страхов, связанных, как они считают, с непредсказуемостью поведения нынешнего руководства РФ. Сейчас уже не имеет смысла выяснять, можно или нельзя было избежать «русской весны», которая привела, скорее всего, к окончательной гибели русского мира, к окончательному отделению малороссов и белорусов от великороссов. Наверное, эта трагедия, как и исправление ошибок Хрущева, была неизбежным следствием распада СССР. Но, на мой взгляд, только идиот может не понимать, что этнические украинцы не могли спокойно, без негативных эмоций воспринимать наше исправление «ошибок Хрущева», а тем более – активную поддержку, и не только моральную, сепаратистов Донбасса. Ведь нас еще бабушки учили, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. За радости одной минуты иногда приходится платить столетиями.

И последнее. Нет на самом деле в мире какого-то исходного, непреодолимо предвзятого, негативного отношения к России, а тем более – к русскому человеку. Все это откровенный бред. Нация воспринимается прежде всего по духовному, моральному качеству ее представителей. Конкретный отдельный русский человек, на мой взгляд, не несет никакой ответственности за действия, ошибки своей всегда, как оказывается, самодержавной власти. Но он, русский человек, как мыслящее существо все-таки обязан осознавать, что все эти нынешние антирусские эмоции возникли не на пустом месте.

Январь 2018 года

«Пражскую весну» спровоцировали не западные пропагандисты, а русские мыслители

Третий путь ведет в тупик: не может быть социализма с человеческим лицом

Мои воспоминания о встречах, общении летом 1967 года со многими идеологами грядущей «Пражской весны» спровоцировало недавнее «Особое мнение» Максима Шевченко на «Эхо Москвы». На этот раз Максим Шевченко, уже в новой роли создателя «Союза левой интеллигенции» со свойственной ему страстью доказывал, что если бы Брежнев не ввел в августе 1968 года советские войска в Прагу, то «социализм с человеческим лицом» сохранился бы, укрепился и обогатил бы человеческую цивилизацию «третьим путем». Короче, как писал в своих воспоминаниях Зденек Млынерж, соратник Дубчека и друг студенческой юности Михаила Горбачева, «мороз из Кремля убил Пражскую весну». И из всего этого следовало, как говорил Максим Шевченко, что у левых, либеральных левых, есть не только мечта, но и проект, научно обоснованный проект, который по вине СССР не воплотился в жизнь.

Но, честно говоря, когда я слушал пламенную речь Максима Шевченко в защиту «Пражской весны», я не столько возвращался в памяти к содержанию бесед с ее идеологами, сколько поражался нашей русской страсти во что бы то ни стало жить во лжи. Факты и уроки социалистического эксперимента в России и в странах Восточной Европы – сами по себе. А наша русская вера в возможность невозможного и, самое главное, никому не нужного – сама по себе. Казалось бы, ХХ век нас научил: третьего не дано. Несвобода и тупики мобилизационной военизированной экономики или древний как этот мир рынок, основанный на частной собственности. Приговор советской системе заложен в самой идее коммунизма превратить мобилизационную военизированную экономику в норму жизни. Но это по природе невозможно. Мобилизационная советская экономика – это экстрим, это растянувшаяся на десятилетия чрезвычайщина. А чрезвычайщина, как любой экстрим, по природе – нечто временное, обреченное на смерть. Но, к сожалению, этого до сих пор не могут понять не только наши коммунисты, но и уважаемый идеолог левого либерализма Максим Шевченко.

Теперь, казалось бы, после всего этого опыта социалистического строительства и его реформирования должно быть понятно, что идея «социализма с человеческим лицом» (Ярузельский говорил о «персоналистском социализме») возникает тогда, когда нет политических возможностей отказаться от основной «скрепы» советской модели – от руководящей роли коммунистической партии. Тогда и возникает необходимость придумывать различные пути очеловечивания навязанной извне советской системы, не посягая на ее основы, не вступая в конфликт с руководством СССР. И чехов, и поляков можно понять: никто тогда не предполагал, что через 20 лет разрушится СССР, и уже не будет никакой угрозы повторения того, что произошло в ноябре 1956 года в Будапеште. Но какой смысл снова придумывать себе утопию, рассказывать сказки о величии проекта «гуманистического социализма», когда уже нет в живых его прародителя, нет угрозы «мороза из Кремля»?

И что поразительно. Как всегда, в России защитником нашей веры в возможность невозможного является образ врага, ссылка на внешний фактор. Борцы с «очернительством советской истории» считают, что внешний фактор – Запад и ЦРУ – породили не только «цветные» революции, но и Будапешт 1956 года, и Прагу 1968 года. А для Максима Шевченко уже бедой и проклятием является СССР как внешний фактор. В первом случае внешний фактор освобождает от необходимости увидеть причины бесконечных кризисов в странах социалистического лагеря, видеть человеческие истоки, а именно оскорбленное национальное достоинство как первопричину и Будапештского восстания 1956 года, и первопричину польской «Солидарности» 1980 года. А во втором случае – речь уже идет о вере Максима Шевченко – «внешний фактор» освобождает от необходимости увидеть, осознать изначальную утопичность самого проекта советского «социализма с человеческим лицом».

Так вот, мне в жизни повезло и в том смысле, что судьба занесла меня в начале лета 1967 года на преддипломную практику в Прагу, в Карлов университет, и, самое главное, что я действительно имел возможность на протяжении более месяца общаться с учеными, интеллектуалами, которые как, к примеру, Ота Шик и Радован Рихтер, стали авторами «Программы действий КПЧ» и сыграли существенную роль в истории того, что принято называть «Пражской весной». Мой мудрый шеф Валентин Чикин (тогда я в Праге был одновременно в роли корреспондента «Комсомольской правды») точно рассчитал, что именно мне удастся то, что не удалось специальному корреспонденту «КП» в Праге, а именно вызвать таких реформаторов как Ота Шик на откровенный разговор о сути уже начатых в ЧССР реформ.

Правда, Чикин, наверное, тогда еще не знал то (о чем я, конечно, не говорил в тексте интервью), что знал я, и что мне на пальцах объясняли мои, если можно так выразиться, наставники и учителя, русские по происхождению профессора Карлова университета, и прежде всего уделявший мне особое внимание бывший белогвардеец, корниловец-эмигрант, профессор славистики Леонтий Васильевич Копецкий. Леонтий Васильевич, изучая меня и уделяя мне так много времени, хотел понять, какое будущее ожидает его родину. А мне удалось с его помощью проникнуть в психологию чешской интеллигенции, с которой я общался здесь же, у него на квартире, понять подлинные мотивы происхождения того, что в истории осталось под названием «Проект социализма с человеческим лицом». Так уж получилось, что моя первая ознакомительная беседа, в данном случае – как студента-практиканта философского факультета МГУ, – состоялась в кабинете профессора Павла Махонина, тоже русского. И уже в середине беседы, когда я закончил рассказ об основных идеях своего диплома, о том, как я буду преодолевать традиционное марксистское представление о прогрессе, Павел Махонин предложил мне немедленно переехать из студенческого общежития в квартиру его наставника и бывшего шефа Леонтия Копецкого. Так и оказалось, что я на самом деле поселился на несколько недель в штабе русской белогвардейской эмиграции в Праге. Как меняются русские времена. Тогда, в 1960-е годы, русские эмигранты определяли в советском студенте его патриотизм по его готовности посетить в свободное время Ольшанское кладбище в Праге, кладбище белой эмиграции. А сегодня русскость и патриотизм определяются по готовности интеллектуалов согласиться с мнением писателя Сергея Кремлева, что «Сталин и Берия были крупнейшими гуманистами эпохи».

И что я в этом штабе тогда узнал, и что важно сегодня знать всем тем, кто пытается судить о природе и истоках «Пражской весны»? На самом деле «Пражская весна» как радикализация оппозиционных настроений чешской интеллигенции ко всему советскому, ко всему, что связано с СССР, началась не как принято считать, с приходом к власти в ЧССР в январе 1968 года команды Дубчека, а в начале июня 1967 года, когда секретарь Союза писателей ЧССР, сын русского эмигранта Петр Махонин во время заседания IV съезда чехословацких писателей зачитал вслух письмо Александра Солженицына IV съезду писателей СССР, который проходил в мае этого же года в Москве. В этом письме к съезду писателей СССР, как известно, Александр Солженицын настаивал на отмене цензуры, на освобождении советского писателя, всей культуры от необходимости мыслить в рамках государственной идеологии, требовал доступа к произведениям русской эмиграции, русских писателей в изгнании.

И действительно, если вы сопоставите содержание текста письма Александра Исаевича к IV съезду писателей СССР с «Программой действий КПЧ», которую создали герои моего рассказа, Ота Шик и Радован Рихта, то вы увидите, что политическая часть последней уже просто повторяет требования Солженицына, и прежде всего его идею требования автономии культуры и науки от государственной идеологии.

И что получается? На самом деле, не Запад, не ЦРУ спровоцировали «Пражскую весну», как считают наши нынешние конспирологи, а наш родной Александр Исаевич Солженицын со своим письмом IV съезду писателей СССР. И самое интересное, о чем я уже сказал, идея оглашения письма Солженицына на IV съезде писателей ЧССР принадлежит сыну русского эмигранта Петру Махонину. Оказывается, что русские начали этот большевистский коммунистический эксперимент, и те же русские, в лице Александра Исаевича Солженицына, сделали все возможное и невозможное для разрушения его идеологических основ. По крайней мере очевидно, что письмо Александра Исаевича сыграло куда более важную роль в инициировании «Пражской весны», чем западные радиостанции.

И последнее, что касается экономической программы «Пражской весны». Тут, как меня наставлял Л. Копецкий, перед тем, как я шел в Институт экономики ЧАН брать интервью у Ота Шика, «…надо отличать убеждения чеха от всего, что связано с его поразительной природной осторожностью, нежеланием рисковать самым главным, рисковать жизнью. Что же касается Ота Шика, то он говорил мне, что как бывший рабочий, коммунист, подпольщик, просидевший 5 лет в немецком концлагере, является убежденным коммунистом и продолжает верить в коммунистические идеалы. Но многие другие реформаторы думают о том, как одновременно уйти от абсурдов советской экономики, но, с другой стороны, не переступить красную черту, не перепугать Москву, не допустить повторения Будапешта ноября 1956 года». И прекрасной иллюстрацией к этому, на мой взгляд, уже были идеи второго автора «Программы действий», который, в отличие от Ота Шика, писал ее политическую часть. Тут Радован Рихта уже просто предвосхитил программу польской «Солидарности» 1980 года, утверждая, что дело не в правоте Маркса, а просто в том, что придуманные им механизмы социализма уже несовместимы с требованиями научно-технической революции. Как он объяснял мне, подлинное научное планирование несовместимо с зависимостью науки от государственной идеологии, от правящей партии. Отсюда и его идея, которая вошла в «Программу действий», идея независимости науки от государственной идеологии. Радован Рихта, как мне казалось, в отличие от Ота Шиха, уже освободился от веры в истинность марксизма и искал вполне легальные способы уйти от его догматики, от его учения о нетоварной коммунистической экономике.

Таким образом, если Ота Шик действительно верил в возможность того, что принято называть «Третьим путем», то другие идеологи «Пражской весны» просто своими идеями строили лестницу, по которой можно медленно добраться до верха забора советской системы, и если получиться, то уже броситься вниз, к тому, что было до 1948 года, к нормальной, привычной Европе.

Видит бог, я не считаю, что Россия является «родиной слонов». Но как человек, уже более полувека принимающий активное участие в идеологической жизни сначала СССР, а после 1991 года РФ, могу сказать, что не было у чехов во время «пражской весны» ни одной идеи, которая в той или иной форме не имела хождения среди советской интеллигенции. Причем я имею в виду идеи, циркулировавшие в публичном пространстве. Разве организация так называемого «бригадного подряда» Худенко в Сибири не несла в себе идею соединения плановой экономики с «хозяйственным расчетом»? Кстати, ваш покорный слуга вместе с Анатолием Стреляным еще в декабре 1965 года защищал на страницах «КП» «бригадный подряд» Худенко, как и Ота Шик свою идею хозяйственного расчета, ссылкой на того же молодого Маркса, на его учение о «подлинном обобществлении средств производства». «Пражская весна» на самом деле была прямым продолжением хрущевской оттепели, которую она, «Пражская весна», убила.

Февраль 2018

Вперед, к Сталину!

О «кладбищенском» патриотизме посткрымской России

«Русская весна» родила новую Россию, с совершенно неожиданными идеологическими проектами. Сталин при жизни при всей своей фантастической власти все же не решился сделать то, что сделал «великий Мао» – создать собрание своих изречений и навязать его стране как некое подобие Священного писания. А в новой России, рожденной «Крымнашим», популярный в стране «Изборский клуб» Александра Проханова полагает, что без издания и распространения, особенно среди молодежи, «политического букваря, где были бы собраны ключевые сталинские цитаты», мы никогда не достигнем нужной нам «мобилизации русского народа», выживания в современном мире. И самое поразительное, что некоторые авторитетные историки, к примеру, Андрей Фурсов, не только поддерживают этот проект издания «сталинского букваря», но и считают, что без преодоления характерного для последних десятилетий негативного отношения к Сталину мы не сможем сохранить, воссоздать все, на чем держится Россия. Русскость, с его точки зрения, сегодня определяется позитивным отношением к Сталину и, соответственно, к его победам. А тот, кто продолжает «ненавидеть Сталина», говорит в интервью газете «Завтра» Андрей Фурсов, тот на самом деле несет в своей душе не столько неприятие вождя народов, сколько «ненависть к исторической России» («Сталинский букварь. 5 марта – день памяти Иосифа Сталина», газета «Завтра», № 8, 2018 г.)

Вот такая история. Такого еще не было ни в советское время, ни в посткоммунистической России. Русскость, самое святое, что у нас есть, напрямую связывается с именем руководителя страны, на совести которого муки и страдания, смерть миллионов людей. И Андрея Фурсова как ученого не смущает, что он таким образом выводит за границы русскости всех выдающихся представителей национальной культуры, оказавшихся в эмиграции, для которых, как для Ивана Бунина, Николая Бердяева, Семена Франка, сталинизм олицетворял прежде всего «жестокое насилие», «палачество», «неслыханную тиранию» над русским народом. Надо называть вещи своими именами. По сути модные ныне попытки жестко связать русскость с именем Сталина означают откровенное предательство и по отношению ко всей великой русской культуре, и по отношению к своему собственному народу.

И мне думается, что нам пора осознать, чем на самом деле грозит России и духовному здоровью русского народа отказ от осуждения на государственном уровне преступлений против человечности, совершенных большевиками, и прежде всего Сталиным. Вместо русской философии сострадания к болям и мукам человека, даже маленького человека, вместо философии самоценности каждой человеческой жизни, философии «Бесов» Федора Достоевского нам сегодня предлагают какой-то «кладбищенский патриотизм», связывающий величие вождя с его способностью идти на апокалипсические жертвы во имя своих целей, пристрастий своей больной души. Сегодня проблема страшной человеческой цены достижений «державника» Сталина нарочито отодвигается на задний план. И при этом сегодня в рамках «кладбищенского патриотизма» отрицание ценности человеческой жизни сочетается с откровенной ненавистью к правде, ненавистью к тем деятелям культуры, которые имели мужество говорить вслух о цене наших побед в Великой Отечественной войне. В рамках «кладбищенского патриотизма» «Изборского клуба» фронтовик Виктор Астафьев со своим рассказом о страшной цене нашей действительно «великой победы» 9 Мая, был бы сегодня объявлен «государственным преступником». «Советская военщина, – писал Виктор Астафьев, – самая оголтелая, самая трусливая, самая подлая, самая тупая из всех, какие были до нее на свете. Это она „победила“ 1:10! Это она бросала наш народ, как солому в огонь – и России не стало, нет и русского народа… Сколько потеряли народа в войну-то? Знаете ведь и помните. Страшно назвать истинную цифру, правда? Если назвать, то вместо парадного картуза надо надевать схиму, становиться в День Победы на колени посреди России и просить у своего народа прощение за бездарно „выигранную“ войну, в которой врага завалили трупами, утопили в русской крови».

Конечно крик души солдата войны Виктора Астафьева тоже несет в себе какую-то крайность. Были и военачальники, как Рокоссовский, которые берегли русского солдата. Но обратите внимание: Валентин Распутин незадолго перед смертью в своем выступлении на Всемирном русском соборе говорил о том, что после коллективизации и нашей победы в Великой Отечественной войне от русского народа мало что осталось. Друзья моего дяди, маминого брата, инвалида войны, с которым я прожил значительную часть своего детства и отрочества в одной комнате, кровать в кровать, о войне говорили то же самое, что и Виктор Астафьев.

И, на мой взгляд, опасность для духовного здоровья нации идет не столько от тех, кто, как идеологи «Изборского клуба», предлагают наводнить новую Россию цитатниками Сталина, сколько от радикальных перемен в самом сознании значительной части населения современной России. Ведь на самом деле проекты газеты «Завтра» – это уже не фантазия, а отражение реального запроса, идущего снизу. Если действительно, о чем говорят социологи, более 70 % российской молодежи от 18 до 24 лет «положительно относятся к фигуре Сталина», то почему не издать, по крайней мере для них, цитатник так любимого ими вождя? Правда, от которой мы отворачиваемся, состоит в том, что отрицание самоценности человеческой жизни, поразительное равнодушие к гибели других, своих соотечественников и даже своих предков, стало ядром сознания подавляющей части населения страны. Сегодня как никогда много россиян, которые убеждены, что массовые жертвы допустимы ради достижения целей, которые видятся им великими. Если еще в «нулевые», в 2007–2011 годы только от 27 до 34 % россиян считали, что жертвы, понесенные русским народом во время правления Сталина, оправданы, то сегодня – уже половина населения.

Если смотреть на эти перемены в сознании населения нынешней России за последние 5–6 лет, особенно в последние годы, в рамках цивилизационных координат, то есть основания сказать, что посткрымская Россия ускоренными темпами порывает с основными ценностями европейского христианского гуманизма и выросшей на этой основе русской культуры. И, наверное, это не случайно. Наша, начатая во время перестройки, попытка стать неотъемлемой частью современной европейской цивилизации, не удалась. Мы опять, как в советское время, вне Европы, вне основных трендов цивилизационного развития. Мы, на самом деле, движемся не столько к величию «государственного суверенитета», сколько к какой-то недочеловечности. Отсюда и наше, шокирующее весь мир, поклонение палачу Сталину. С русским человеком происходит что-то страшное. Если, как рассказывал Александр Герцен в «Былое и думы», «пять виселиц» Николая I в Петербурге, «казнь Пестеля и его товарищей» воспринималась дворянской Россией как «страшная новость», как «страшная весть», как нечто немыслимое, то сегодня, без малого 200 лет спустя, люди, все еще называющие себя русскими, люди образованные, грамотные, как правило называющие себя православными, считают, что Сталин имел право убивать миллионы людей во имя, как говорит тот же Андрей Фурсов, строительства «красной империи». Кстати, и любимый гость «Эха Москвы» Максим Шевченко (правда, теперь он уже не православный, а мусульманин) тоже считает, что «большой террор» Сталина с его миллионными жертвами нельзя осуждать, ибо он был условием создания «русской революционной нации». Вы можете себе представить европейскую нацию, которая бы любила своего руководителя за то, что он ее систематически уничтожал, уничтожал прежде всего ее выдающихся представителей, ее цвет? Такой нации на свете нет. А мы можем, ибо с каждым днем, ускоренными темпами, с весны 2014 года мы уходим не просто из Европы, а из самого важного, что есть в европейской культуре, мы уходим от сознания самоценности и неповторимости каждой человеческой жизни.

Читатель, конечно, догадался, к чему я клоню. За нынешним массовым отказом половины населения России видеть за большим террором Сталина преступление стоит прежде всего наше нынешнее «Россия не Европа», наше наплевательское отношение к тому, что думает о нас современный Запад. Рискну утверждать, что встав в 2014 году на путь самоизоляции от современного Запада, мы тем самым встали на путь расчеловечивания. Россия за последнюю четверть века не просто не сумела стать органической частью Западной Европы, а объявила себя врагом сложившегося миропорядка. И, наверное, правы те, кто считает, что корень проблемы не столько в Крыме, в Донбассе, сколько в том, что наше понимание русскости как абсолютного суверенитета вошло в глубинное противоречие с реалиями современной глобальной цивилизации.

Я думаю, уже сегодня, и это видно на примере массового, принципиального отхода многих людей в России от совести и морали при оценке эпохи Сталина, становятся видны духовные последствия нашего превращения России в осажденную со всех сторон врагами суверенную крепость. Кстати, никогда в своей истории Россия не была так одинока, как сегодня. Во времена холодной войны у СССР хотя бы были какие-то союзники, страны Варшавского договора. Сегодня мы одни и не можем рассчитывать ни на кого, тем более на хитроватый, самодовольный Китай, который смотрит на нас со своего китайского свысока.

Нетрудно доказать, что реабилитация Сталина неизбежно идет от тотальной милитаризации сознания как следствия жизни в осажденной крепости. Раз война является главной ценностью, и для нас победа в наших нынешних войнах является главной целью, то не может быть и речи о ценности человеческой жизни. Не случайно мы проявляем поразительное равнодушие к гибели людей во время различного рода катастроф, связанных с нашим участием в войне в Сирии. Раз мы помогли Асаду победить, то и нет необходимости сожалеть о погибших. Язык войны, тема войны стали доминирующими на нашем телевидении. Хоккеисты, как мы говорим, побеждают на Олимпиаде в Пхенчане «как на войне», танцоры на льду, по словам той же Тарасовой, тоже побеждают «как на войне», Послание Федеральному собранию уже невозможно без «мультиков» о сверхсовременном российском оружии. Милитаризация сознания ведет не только к угасанию всего, на чем держится мораль, но и к примитивизации мышления. Никогда в России люди, называющие себя патриотами, не мыслили так грубо, вульгарно, как сейчас. Так называемый патриотизм порождает абсурд за абсурдом. И, наверное, потому что наш выбор судьбы осажденной крепости в глобальном мире тоже был абсурдом. Патриотизм, рожденный осажденной крепостью, несовместим с правдой. Только человек, живущий мифами, может спокойно относиться к гибели людей. Правда, я не думаю, что нынешние патриоты уж очень готовы к собственной гибели. Не случайно их дети, как правило, учатся, а потом живут на якобы ненавистном им Западе. Но милитаризация сознания ведет к упрощению социальной структуры, социальной жизни, к стимулированию агрессии, к стимулированию всего того, что мешает думать, мешает видеть правду о себе и других. Кстати, милитаризация сознания очень выгодна власти Милитаризация сознания закрывает глаза на очевидные ошибки и просчеты, правда, до поры до времени.

И здесь для любого, кто всерьез задумывается о будущем своей родины, о будущем России, встают вопросы, которые почему-то до сих пор остаются вне нашего внимания: а можно ли было посткоммунистической России избежать тупика нынешнего великодержавного самолюбия? И, самое главное: что останется от России и от русскости, если, как говорят серьезные специалисты, антагонизм с США, в том числе и военный, надолго, по крайней мере, на ближайшее десятилетие. Не надо забывать, что для американской политической элиты противостояние с Россией уже стало делом совести, как бы моральным вызовом. Все это уж очень серьезно. Можем ли мы, русские, жить по-другому, без нарочитого противопоставления себя Западу и западным ценностям?

Февраль 2018 года

Зачем Путин вернул Крым: логика осажденной крепости

Как можно спокойно рассуждать о гибели всего человечества

Некоторые политологи полагают, что, якобы, разработанная Путиным еще в «нулевые» стратегия удержания власти с самого начала предусматривала конфликт с Западом, превращение России в осажденную крепость, а самого себя – в лидера нации, который ведет войну с врагами, спасает суверенитет и достоинство русского народа. Отсюда, якобы, и решение присоединить Крым, навсегда связать свое имя с «исправлением ошибок Хрущева», с возвращением «города русской славы» Севастополя с домой. Мол, как рассказывал недавно на «Эхо Москвы» профессор Санкт-Петербургского университета (фамилию его я забыл), было очевидно, что рано или поздно экономические ресурсы всенародной популярности себя исчерпают, и тогда на смену доверия к себе за счет роста доходов придется использовать проснувшийся русский патриотизм, строить консолидацию народа и власти на основе психологии экстрима, ценностей и психологии войны. И действительно, невиданное ранее единение Путина с народом России является уже не столько результатом благодарности за те блага жизни, которые он принес в «нулевые», и даже не результатом преодоления хаоса 90-х, сколько детищем психологии осажденной крепости. Когда кругом тебя окружают враги, не может идти речи о какой-либо демократии, соревновании идей и программ. «На переправе лошадей не меняют!» Правда, нельзя забывать, что не исчерпание ресурсов роста благосостояния людей породило «русскую весну» 2014 года, породило нынешнюю жизнь в осажденной крепости, а, напротив, присоединение Крыма и неизбежные санкции обернулись для нас возвращением к временам, когда выживание становится основной жизненной заботой.

Возрождение привычных для нас настроений «осажденной крепости», традиционных русских настроений жертвы, живущей среди врагов, сделало Путина как никогда популярным среди русского народа. И что поразительно: все прекрасно понимают, что при Путине как президенте они уже никогда лучше жить не будут. Но все равно за последние годы не было руководителя страны, который бы был так близок к народу, как Путин. Отсюда и «будет Путин при власти – будет жить Россия». Отсюда и иррациональный страх перед возможными переменами в Кремле. Нетрудно увидеть, что ситуация осажденной крепости, жизнь в кольце врагов не только ведет к возрождению традиционного всевластия, но и к восприятию его как несомненного блага. И в этом точно Россия – совсем не Запад.

Ничто так не способствует у нас возрождению традиционного русского всевластия со всеми его неизбежными негативными последствиями для ума и сердца нации, как «чрезвычайка». Речь идет о жизни по законам военного времени, о желании быть со всеми вместе, жить, не высовываясь, полностью передоверить себя и свою жизнь единственному и неповторимому лидеру страны. Отсюда и неизбежная для страхов и страстей «чрезвычайки» деформация мозгов, утрата здравого смысла и чувства реальности, утрата желания видеть и знать правду о себе и собственной стране. Отсюда и страсть связывать все свои беды с поисками врагов, невиданная популярность конспирологии. И самое страшное, что породила сегодня жизнь в осажденной крепости – деформация русской души, утрата чувства совести, какое-то тупое человеконенавистническое государственничество. Русскость сегодня многими связывается с любовью к Сталину, руководителю страны, который несет прямую ответственность за гибель миллионов людей, за муки и страдания узников ГУЛАГа. Сегодня почти половина россиян убеждена, что массовые жертвы в сталинскую эпоху, жертвы во имя «идеалов социализма» не только допустимы, но и оправданы.

Но все же правда состоит в том, что эта страшная цена, которую мы платим за новые импульсы любви к Путину, не была заранее запланирована. Всего этого могло и не быть. Глубоко убежден, что не было никакой исторической необходимости во всей нынешней ядерной публицистике, всех этих нынешних разговорах о том, когда и при каких условиях Путин будет иметь право дать команду уничтожить все человечество. Изначальный драматизм русской судьбы как раз и состоит в том, что случайность является подлинным творцом нашей русской истории. Не было бы никакого Евромайдана, никакой гражданской войны на Донбассе, ни произошедшей смерти русского мира, если бы советники Путина посоветовали ему всерьез поговорить с Януковичем еще в 2012 году, когда он начал вести переговоры об экономической ассоциации с Евросоюзом. Не было бы всей этой трагедии, породившей антирусскую Украину, если бы Путин проявил присущую ему в прошлом трезвость и увидел утопизм навязчивой идеи Сергея Глазьева принудить Украину к участию в Таможенном союзе. Вообще надо понимать, что страны с единовластием их вождей вообще не в состоянии проводить последовательную, долговременную стратегию. Всевластие случайности является обратной стороной всевластия наших русских руководителей. Пришел к власти в СССР Горбачев, который захотел невозможного – соединения демократии со сталинской системой, – и советский строй рассыпался за несколько лет. Глубоко убежден, что, если бы Ельцин вместо силовика Путина с его ностальгией об утраченной великодержавности сделал бы своим преемником успешного хозяйственника Егора Строева, привязанного всей своей душой к земле, то у нас была бы совсем другая история. Я уже не говорю о том, что если бы Ельцин рискнул сделать своим преемником Евгения Примакова, друга Киссинджера, то не было бы сегодня второго издания «холодной войны». Я не настаиваю на том, что без Путина жизнь русского человека стала бы лучше, но я точно убежден, что не будь его, у нас была бы совсем другая история. Да и Путин, на мой взгляд, в «нулевые» был каким-то другим человеком. Да, он в мюнхенской речи напоминал Западу о традиционной русской «привилегии» проводить независимую внешнюю политику. Но, помните, при всем при этом он говорил, что мы сегодня осознаем, что мы другие, чем в СССР, что у нас совсем другие экономические и социальные возможности. В мюнхенской речи Путин гордился тем, что русский человек сам, по собственной воле, разрушил Берлинскую стену во имя того, чтобы прийти в мир демократии, свободы и ценности человеческой жизни. А сегодня, как мы видим, он любит рассуждать о том, когда и при каких условиях он даст команду уничтожить все человечество. На мой взгляд, есть что-то трагическое, опасное во всех этих настроениях современной России и ее руководителей.

Кстати, планировать новое издание «холодной войны», нечто, подобное нынешней игре ядерными мускулами, на самом деле было рискованно. Не всегда и не во всех случаях русский человек, оказавшись в осажденной крепости, проникается пламенной любовью к лидеру страны. Помните, в начале войны с гитлеровской Германией более 3 миллионов советских солдат «по велению сердца» сдались в плен на милость противника. Не следует забывать и то, что еще совсем недавно в России царили совсем другие настроения, совсем недавно люди приговаривали: «Лишь бы не было войны!» Сам по себе факт, что после присоединения Крыма настроения изменились коренным образом и появилась готовность (не знаю, насколько она глубоко сидит в современном человеке) погибнуть во имя того, чтобы «дать по морде зарвавшимся америкосам», является неожиданным, пока что труднообъяснимым. В нынешнем российском патриотизме есть много иррационального, на мой взгляд, крайне опасного и болезненного. В какой-то степени Путину и нынешней власти просто повезло: оказалось, что сегодня как никогда русский человек готов жить в осажденной крепости и переносить все тяготы начавшегося активного противостояния с Западом. Правда состоит в том, что ядерный электорат Путина, который принес ему чемпионские результаты на мартовских президентских выборах, оказался «ядерным» еще и в том смысле, что смело смотрит в глаза возможной гибели России и всего человечества.

И, наверное, это произошло в силу того, что ушло из жизни то поколение русских, советских людей, которое видело своими глазами, что такое ужасы войны, прочувствовало, что такое страдать во время настоящей войны, которое вынесло из ужасов войны сознание ценности человеческой жизни, самого существования человека на земле. А вместо тех, кто ушел или окончательно уходит, кто знал из своего опыта, что такое война, приходят тридцатилетние – сорокалетние, для которых война – это компьютерные игры, для которых война – это нечто такое, о чем на самом деле они не имеют ни малейшего представления. И правда состоит в том, что и автор этих размышлений – тоже дитя войны, которому близка философия жизни, которая была характерна для тех, кто прошел через ужасы окопов, атак в полный рост на вражеские позиции, и, тем не менее, остался жив. Я лично принадлежу к тем, у которых нынешние рассуждения о возможной гибели человечества вызывают моральный протест. Наверное, еще и потому, что я из личного опыта знаю, что такое «холодная война», и как она может перейти в настоящее ядерное противостояние России и США. В самую опасную ночь Карибского кризиса 1961 года я как радиоразведчик 108 полка Осназ подслушивал переговоры пилотов американских Б-52, которые летали обычно в Средиземном море. И вдруг, как я помню, тогда, ночью, вместо того чтобы на связь с командованием выходил один самолет в час, они один за другим, через каждые 10–15 минут заявляют о себе в эфире. И я помню, каким смятением, настроением страха дышали переговоры американских пилотов между собой и Центром в Майами. И только потому, что им изменили обычный маршрут и вместо того, чтобы возвращаться домой уже после Ливии (там была одна из их баз), они получили приказ двигаться к Черному морю. А мы, радисты, и сидящие рядом с нами дежурные офицеры со страхом ожидали, когда эти Б-52 начнут запускать ракеты с ядерными зарядами в сторону СССР. Вот эта близость перехода от «холодной войны» к «горячей» я ощутил тогда, когда мне было всего 20 лет. И поэтому повторяю, я ощущаю себя чужим человеком в этой новой, непонятной для меня России, где люди позволяют себе роскошь так спокойно рассуждать о возможной гибели человечества. Не знаю, чем вся эта жизнь в осажденной крепости, рожденная «русской весной», закончится, и сможем ли мы, русские, когда-нибудь стать нормальными людьми и думать прежде всего о том, как сохранить жизнь, которую нам дал Бог, сохранить с таким трудом создававшуюся тысячелетиями человеческую культуру. Но точно знаю, что люди, неспособные прочувствовать всю противоестественность их разговоров о возможной смерти человечества, на самом деле неспособны принести радость ни себе, ни людям, ни своим детям.

Апрель 2018 года

Русская нация – это миф

Единение народа не терпит равнодушия к пролитию крови соотечественников

Я для себя в последнее время обнаружил, что народ, как правило, начинает искать для себя особую идею, когда у него отсутствует или угасает национальное чувство, когда уже нет ничего, что бы связывало людей душой, а не георгиевскими ленточками напоказ. И я думаю, не случайно в последние дни темой наших многочисленных телевизионных шоу стала русская национальная идея. «Крым наш», как и всякий патриотический восторг, угасает, и мы возвращаемся в 90-е, и под руководством Романа Бабаяна начинаем искать, как бы соединить тех, кто за «палату № 6» с теми, кто поддерживает «пятую колонну». Кстати, раз я вспомнил о Романе Бабаяне, то обращает на себя внимание, что его соотечественники в Армении ищут не какую-то свою особую национальную идею, а борются с коррупцией, ищут пути к свободе, человеческому достоинству, к равенству всех перед законом. Народы, отличающиеся сплоченностью, заботой друг о друге, умением сопереживать беды соседа как свои, к примеру, евреи, армяне, среди славян – поляки, не искали и не ищут никакой «национальной идеи».

Все русские мыслители, которые искали русскую идею, почему-то не обращали внимания на очевидное, что русской нации как чего-то целостного, органического никогда не было, что на самом деле не было ничего общего между подавляющим большинством населения (речь идет, наверное, о более чем 90 %) и горсткой образованной России. Мы почему-то до сих пор не учитываем, что величайшая русская культура, величайшая русская литература были чужими для этой подавляющей части населения. Ведь эти безграмотные люди просто не могли прочитать ни Пушкина, ни Тургенева, тем более – Толстого и Достоевского. О какой национальной идее может идти речь, когда на самом деле в стране одновременно сосуществуют две нации? После Петра этот раскол между темной, невежественной массой крестьян и дворянством, которое училось говорить по-французски, резко увеличился. Деникин в своих «Очерках великой смуты» вспоминал, что даже церковь, религия не вошла в плоть и кровь русского народа. Как только произошла Февральская революция, солдаты перестали причащаться, а полковые церкви очень часто превращали в отхожее место. И именно по этой причине большевикам в России удалось то, что не удалось коммунистам ни в Польше, ни в Венгрии, ни в Чехословакии, а именно привлечь народ к разрушению церквей, к надругательству над национальными святынями, над памятниками прошлого.

Кстати, большевики, как признавал в своих воспоминаниях о революции Лев Троцкий, потому и победили, что не побоялись использовать недоверие, ненависть неграмотной России к «человеку в пенсне», ненависть к богатым, к профессорам, не говоря уже о ненависти к дворянству. О какой национальной идее могла идти речь, если, как писал в своих «Очерках великой смуты» Антон Деникин, солдаты из крестьян, покидающие фронт, приговаривали: «Мы тамбовские, до нас немец не дойдет». Но я сейчас не о полемике между русскими философами о сущности русской идеи. Я о том, чтобы вместо споров о русской идее начать серьезный разговор о формировании русской нации как чего-то органичного и целостного, разговор о том, что превращает народ в нацию, и чего нам для этого не хватает. И здесь для нас, русских как славян, на мой взгляд, будет полезен опыт поляков, которых мы так не любим. Еще в 80-м году прошлого века, когда судьба занесла меня в гущу событий, связанных с зарождением «Солидарности», я обнаружил для себя, когда и с чего начинается нация. Главную идею начавшегося тогда восстания польского рабочего класса сформулировал епископ Волошин из Торуня, и она звучала следующим образом: «Поляк в поляка не стреляет». И действительно, тогда, когда 9 миллионов поляков заявили о своей солидарности с восставшими рабочими Гданьска, не прозвучало ни одного выстрела. И не забывайте, еще в 1970 году Гомулка из пулеметов расстреливал демонстрации рабочих в том же Гданьске. Как видно, не сразу поляки пришли к пониманию того, что подлинная нация начинается с отказа от применения оружия в политической борьбе.

Не могу не вспомнить, что борьба Ельцина со Съездом народных депутатов РСФСР не обошлась без человеческих жертв. Кстати, ни одна политическая сила – ни власть, ни либералы, ни коммунисты – никогда не вспоминают о гибели почти 200 людей во время событий 4 октября 1993 года. И, на мой взгляд, это первый признак того, что на самом деле нет у нас никакой русской нации. Вспомните, с каким равнодушием, даже с любопытством тысячи москвичей наблюдали, как из танков расстреливают людей, пришедших тогда защищать русскую демократию, пришедших к Белому дому. Повторяю, несовместимо национальное чувство с тем равнодушием, простым любопытством, с которым москвичи наблюдали за очередной русской трагедией, кровавой трагедией, которая разыгрывалась на их глазах. Я, спустя несколько дней, в своей статье «Россия сегодня больна душой» (Труд, 12 октября 1993 г.) писал, что «даже если бы на улицах Москвы и в Белом доме погибло бы в 10 раз больше людей, то они, безучастные к чужому горю русские люди, все равно бы не содрогнулись, все равно бы утверждали, что они не понимают, кто прав, кто виноват, – Ельцин или Хасбулатов».

Не было русской нации ни в 1917 году, когда невежественная Россия расправлялась с образованной Россией, не было русской нации и в начале 1990-х. Ни власть, ни церковь, ни руководители Съезда народных депутатов РСФСР не сделали ничего, чтобы избежать кровопролития. Нет русской нации тем более сейчас, когда люди, называющие себя русскими, демонстрируют поразительное равнодушие к гибели, мукам миллионов своих соотечественников, погибших в результате сталинского террора. Кстати, все это говорит о том, что не будет никогда русской нации, если мы на государственном уровне не осудим преступлений против русского народа, против человечности, совершенных большевиками, совершенных прежде всего Сталиным. А нынешний раскол между просталинским большинством и меньшинством, исповедующим христианское «Не убий», свидетельствует о том, что никакой русской нации как чего-то целостного, единого в духовном и моральном отношении не существует. Показательно, что доля россиян, считающих репрессии Сталина преступлением, за последние 10 лет снизилась почти в 2 раза, с 72 до 39 %.

Единение на радостях побед нетрудно достигнуть, даже если эти победы несут в себе в скрытом виде новые беды. Но подлинное единение, глубинное единение народа создается на основе сопереживания национальным катастрофам и национальным трагедиям, на основе сопереживания мукам и страданиям своих соотечественников. И наша русская трагедия состоит в том, что у нас нет и никогда не было самого главного для создания нации – способности погрузиться душой, пропустить через себя страдания своих соотечественников, ощущать национальную трагедию как свою личную. Последнее свойственно евреям, армянам, полякам. Но, как я уже сказал, сопереживание бедам и страданиям своих соотечественников абсолютно не свойственно русским, а потому нет и на самом деле не было никакой русской нации.

И еще один урок, который нам, русским, преподносят продолжающие создавать свою полноценную нацию поляки. 10 апреля этого года польское телевидение он-лайн транслировало то ли митинг, то ли молебен, посвященный открытию памятника жертвам Смоленской катастрофы 2010 года. Не столько памятника, сколько простого католического деревянного креста с именами погибших. Площадь в Старом городе, напротив резиденции Примаса – польской католической церкви – не вместила всех тех десятков тысяч, которые хотели сюда прийти. Поляки с цветами, свечками пришли почтить память о гибели цвета польской нации. Прекрасные грустные лица люде, сопереживающих национальную утрату. Это, кстати, еще свидетельство того, что подлинная нация зиждется на умении простого народа видеть в элите, в интеллигенции цвет, соль твоей собственной нации, осознавать, что ее гибель является национальной драмой. Но есть ли у нас в нынешней России хоть один патриот, который бы ощущал, в своих речах и выступлениях вспоминал о гибели самого главного, что у нас было до революции 1917 года, вспоминал о целенаправленном истреблении большевиками русской национальной элиты с 1917 по конец 1930-х? Поляки бы навсегда прокляли своего лидера за то, что он истребил хотя бы одну фигуру, равную Флоренскому, Мандельштаму, Кондратьеву, Чаянову, Николаю Вавилову и т. д. А у нас – напротив, особенно в «крымнашевской» России, память об уничтожении Лениным и Сталиным русской национальной элиты осуждается как «очернительство русской истории и русского народа». О какой русской нации может идти речь при нашем поразительном равнодушии к гибели русской дореволюционной и советской элиты?

Но больше всего меня во всех этих речах, посвященных трагедии Смоленской катастрофы, поразили слова брата погибшего Леха Качиньского Ярослава о том, с чего должна начинаться подлинная нация, польская нация. Мало быть свободными, чтобы стать нацией, говорил Ярослав, надо еще уметь самое трудное – соединить свою свободу с правдой о себе. Не может быть свободной нация, говорил он, которая живет во лжи, которая боится правды о себе. И здесь он говорил о том, что причина Смоленской трагедии в нас самих, в нашей «польской беспечности», неумении видеть, считаться с реальностью, думать о своей безопасности, о том, что прежде всего надо сохранить нашу польскую нацию.

Но, на мой взгляд, нынешняя русская трагедия состоит не только в том, что у нас в российской истории так и не сложилась полноценная нация как единство людей, ощущающих постоянную заботу друг о друге, людей, погруженных душой не только в радости, но и в драмы своего народа. У нас не сложилась нация и как единство людей, способных перенести без уныния, без страха правду о себе, о своей истории, правду о собственной власти. Трагедия состоит еще и в том, что возрождение при Путине традиционного русского самодержавия обернулось, как я уже сказал, ростом равнодушия к страданиям наших предков. И самое поразительное – возрождение русского самодержавия обернулось непримиримым, агрессивным отношением к правде о наших слабостях, о наших ошибках. Мы, упаси бог, никогда не вспомним о тех страданиях, которые мы принесли народам Восточной Европы вместе с нашим большевистским социализмом. На самом деле сегодня мы, сами того не сознавая, превращаемся в анти-нацию, в сообщество людей, которые уже не люди, которые отвергают все, на чем держится подлинное, духовное, сердечное единение народа.

Май 2018 года

Счастье политической элиты: большинство населения России не осознает своей нищеты

Стабильность в стране держится на русском долготерпении

По традиции, добравшись из Калуги в Москву, я звонил Володе Ивашечкину, который помогал мне по дому в деревне, и докладывал ему, что я на месте и со мной все в порядке. В начале 90-х, когда я купил этот недостроенный дом у начальника Калужского военного госпиталя (было это еще во времена СССР), по хозяйству мне помогал дед Семен, ветеран войны. Но дед Семен, пехотинец, прошедший до Берлина целехоньким, не выдержал смерти своего сына Сергея, жившего с ним. Сергея убил на глазах деда Семена во время пьяной ссоры собственный сын, только что освободившийся после очередной отсидки. Прожил после этой истории дед Семен всего несколько дней. И именно тогда, после смерти деда Семена, изъявил желание помогать мне по дому Володя Ивашечкин. Он был прекрасный электрик, работящий, добрый русский человек. И поэтому я дорожил нашей дружбой.

Но на этот раз я никак не мог до него дозвониться. И только на следующий день его мобильный ожил, но вместо голоса Володи я услышал голос его жены. Она сказала: «Володи больше нет. Он вернулся после празднования дня рождения своего племянника Жени, не смог войти в дом и замерз у дверей. Его, лежащего на снегу, только утром увидела из своего окна жена брата Наташа». Произошло это вечером 5 января 2018 года, когда мороз доходил до 30 градусов. Володя умер у дверей своей избушки размером 6 на 4 метра, которую он построил своими руками на огороде мамы, когда его дочь вышла замуж, и в его калужской двухкомнатной квартире стало совсем тесно. Когда Володя мучился и не мог открыть замерзший от мороза замок, рядом, всего в 20 метрах, находилась упомянутая мной Наташа. А чуть дальше, в доме мамы, спал его родной брат Сергей. Но Володя не мог обратиться к ним за помощью, ибо они уже пять лет находились в состоянии войны всего из-за полсотки земли, которая была необходима Володе, чтобы обустроить проезд от своей избушки до общей дороги. Вот такая история.

Зачем я вспомнил о нелепой, ранящей мою душу смерти Володи Ивашечкина? Причиной тому – мой протест по поводу восторженных речей наших преуспевших в жизни чиновников, что русскому человеку наплевать на западные санкции, что ему наша русская правда дороже всяких благ жизни. Речь идет о восторге Дмитрия Пескова, который выразил его следующим образом: правда на нашей стороне, правда для русского человека дороже доллара. Меня испугал разрыв, контраст между образом русской жизни и русского человека, который сидит в сознании нынешней политической элиты, и самой русской жизнью, тем, какими заботами живет подавляющее русское большинство, к которому принадлежал замерзший у своей двери, выпивший лишнего во время растянувшихся на две недели новогодних праздников Володя. Наша нынешняя элита тешит себя мыслью, что простой русский человек только и думает о том, что бы еще отщипнуть от своей бедности во имя того, чтобы господин Трамп увидел в Путине достойного «конкурента». Не интересовал Володю курс доллара только потому, что при его зарплате электрика в 13 тысяч рублей не было у него никаких накоплений, даже загашника на черный день. Он принадлежал к тем 80 процентам населения России, которые не имеют никаких вкладов, которые никогда не выезжали за рубеж, и у которых нет необходимости покупать валюту для выезда за границу. Но на самом деле деньги играют громадную роль в жизни во всем себе отказывающего русского человека. Война между братьями, вернее, между женами Ивашечкиных, началась всего из-за 50 тысяч рублей, которые потребовала от Володи семья брата Сергея за полсотки маминой земли.

Просто счастье нынешней элиты, нынешней власти состоит в том, что такие люди, как Володя, не осознают своей нищеты, привыкли в жизни довольствоваться тем, что есть, живут, согласно учению Владимира Якунина, «на минимуме материальных благ». Политическая стабильность держится у нас во многом на неразвитости не только политического, но и экономического мышления подавляющей части населения. Не забывайте, что тот 31 процент молодых людей в возрасте от 18 до 24 лет, который обладает политической и экономической культурой, как раз желает, как говорят данные опроса ВЦИОМ, выехать за рубеж. Счастье власти состоит в том, что люди в массе не знают, что дважды два – четыре, что не могут обнаружить связь между нашей нынешней борьбой за «суверенитет России» и тем, что уже сейчас, как говорил мне Володя, «с тысячью в магазине нечего делать». Повторяю, наша нынешняя стабильность держится не столько на восторге от путинской внешней политики, сколько на русском долготерпении, на русском дефиците политической и прежде всего экономической культуры. Большевики пришли к власти на том, что у русских производственный подход к экономике был заменен распределительным. Русские по традиции связывали свое благосостояние не с собственным трудом, а с переделом чужой собственности. Но ведь ситуация ни в коей мере не изменилась. Племянник Володи Евгений, успешный фермер, выращивающий на убой бычков, все время говорит мне: «Не будут нам страшны никакие санкции, если Путин заберет у детей олигархов то, что на них переписали их отцы. А еще лучше, если Путин заберет состояния у всех этих ротенбергов». Вот такая история.

Как мы видим, подавляющее большинство простых русских людей не понимает, на чем держится экономика, не понимает, что санкции, препятствующие притоку инвестиций в экономику России, подрывают рост нашего производства, ведут к неизбежной стагнации экономики и медленному обнищанию России.

Когда-то Геннадий Зюганов говорил, что преимущество русского человека над западным состоит в том, что он живет не разумом, а сердцем. Но то, что Геннадий Андреевич называл «сердцем», на самом деле является иррациональностью русского сознания. Эта иррациональность как раз и проявляется в нашем российском убеждении, что собственный достаток можно обеспечить только за счет приобретения части чужого богатства. Но надо осознавать, что русская иррациональность, приоритет чувств над разумом может работать на власть, но может работать и против власти. Очень часто наши русские катастрофы происходили из-за того, что в критические минуты истории в работу не включались мозги, и русский человек отдавал себя целиком во власть временных, сиюминутных настроений. Этим воспользовались большевики, этим же воспользовалась команда Ельцина, пришедшая к власти, как мы помним, на критике, как выяснилось, ничтожных привилегий партийной номенклатуры. И надо осознавать, что это иррациональное, которое сегодня работает на власть, – речь идет о подозрительном отношении к Западу и доллару, – может мгновенно обернуться и против самой власти. Оглянется русский человек назад и увидит, что те люди, которые учат его, как жить, и которые призывают его жить на минимуме материальных благ, сами-то являются как раз рабами доллара и связали всю свою жизнь именно с этим долларом. Пока что это русское подозрительное отношение к чужому богатству, как показывают речи племянника братьев Ивашечкиных, направлено только против олигархов и их детей. Но ведь люди в один миг могут увидеть, что и наши чиновники, радующиеся тому, что русскому человеку наплевать на доллар, тоже себя ни в чем в жизни не обижают. Так что я бы на месте нынешней элиты не разжигал подозрительное отношение русского человека к доллару. И вообще, на мой взгляд, как-то неприлично людям, которые, к счастью (я не против), решили для себя проблему достатка, радоваться тому, что нищий русский человек не осознает свою нищету. И я думаю, не случайно «Евроньюс», которое тоже ведет тихую и последовательную борьбу с Путиным, с Россией, несколько раз во весь экран показывало лицо Дмитрия Пескова, радующегося тому, что русскому человеку нет дела до курса доллара и русская правда для него выше доллара. На мой взгляд, может, я ошибаюсь, подобные речи – серьезная политическая ошибка. Когда-то, в конце 90-х, меня возмущал цинизм Бориса Березовского, который говорил: «Дайте мне миллиард, и я заставлю русский народ проголосовать за коня». Конечно никто так, как Борис Березовский, не демонстрировал так откровенно свое неуважение к русскому народу. Но разве не такой же цинизм стоит за радостью некоторых наших представителей элиты, что бедному, нищему русскому человеку нет дела до курса доллара, нет дела до того, что в результате «русской весны» он обнищал в два раза, и что на самом деле именно западные санкции закрыли ему дорогу в будущее. Но я сейчас не о морали. Я просто думаю, что нашей нынешней политической элите надо быть очень осторожной в оценке настроений современной России. Надо осознавать, что нынешняя политическая стабильность держится не столько на появившейся связи народа с властью, сколько на нынешней русской апатии и усталости. Надо понимать, что и все эти навальные тоже используют иррациональную природу русского сознания, используют русское подозрительное отношение к чужому богатству. И не случайно вся эта борьба Навального с коррупцией вызывает позитивный отзвук в душе даже тех, кто не идет по его зову на улицу. Парадокс состоит в том, что в современной России и власть держится на иррациональной природе русского человека, и русская оппозиция играет свою игру на тех же иррациональных струнах русского национального характера. И я думаю, что власть много бы выиграла, если бы все-таки сделала ставку на разум, если бы она начала серьезный, честный разговор с населением о ситуации в стране, о наших проблемах, о том, что можно на самом деле сделать, чтобы улучшить жизнь этого простого человека. Я думаю, вместо этой ложной правды о причинах санкций, нам нужна настоящая правда о том, что есть современная Россия, и что мы можем сделать, чтобы сохранить себя, обеспечить себе достойную жизнь.

Июль 2018 года

Ненависть к правде: кто призывает восторгаться преступлениями своих правителей

Чем российский патриотизм отличается от советского

Ожидаю троллейбус на остановке на пересечении Большой Якиманки и Большой Полянки. Подходит ко мне плотный невысокий мужчина лет пятидесяти, явно сибиряк, смесь всех народов, – плоское, круглое лицо тунгуса или эвенка, а глаза голубые, славянские, – и, извиняясь, спрашивает: «Кому этот памятник, напротив, в сквере?». «Георгию Димитрову, – отвечаю я, и добавляю, что в его честь называлась улица, на которой мы стоим. – Но в начале 90-х ей вернули ее историческое название – Якиманка». Мой собеседник с явным сожалением на лице в ответ: «А зачем это сделали? Ведь какие были великие люди, и какие великие дела были в то время. Якиманка звучит хуже имени Димитрова!» А я, несколько смущаясь, все же сказал: «Для одних эпоха Димитрова была великой, а для других – эпоха великих страданий. Репрессии в Болгарии, проведенные Димитровым в конце 40-х, – сказал я, – очень напоминали сталинские, а потому болгары в 1990 году вытащили мумию Димитрова из мавзолея, кремировали и похоронили в могиле матери. А в 1999 году сам мавзолей разрушили тремя взрывами. А мы, россияне, – продолжал я, – все-таки его памятник не тронули».

Мой собеседник-сибиряк сначала растерялся, не ожидая моей критической реакции на его восторг по поводу «великих людей и великих дел», но потом перешел в наступление. «Ну и что, – говорит он мне в ответ, – моего дедушку в 1938 году тоже расстреляли. Он был из раскулаченных, сосланных в Сибирь. Но, наверное, по-другому нельзя было. Поэтому Сталин и его эпоха для меня остаются великими».

Мы сели в подошедший троллейбус и, как идейные противники, разошлись с моим собеседником к разным дверям. И уже несколькими неделями позже, читая в электричке статью историка Андрея Фурсова в печатном органе Изборского клуба – газете «Завтра», – я вспомнил о разговоре со случайным собеседником о великих эпохах и великих людях. Ведь на самом деле тот взгляд на советскую историю, который отстаивал мой собеседник, целиком совпадает с тем, что проповедуют сегодня авторы газеты «Завтра»: ничего и никого не жалко во имя великих дел, не жалко даже родного дедушку. Разница между советским патриотизмом и нынешним состоит только в том, что первый был во многом вынужденным, а нынешний идет от самого сердца. Не забывайте, советский патриотизм рассыпался всего за несколько дней, вместе с распадом СССР. А тут просто человек, без оглядки на посторонних, отстаивает свои убеждения. И если вы вникните в смысл рассуждений названного мной автора газеты «Завтра» Андрея Фурсова, то вы поймете, о чем я говорю: «В 1990-е годы, да и после, коллективный Запад и его холуи в России попытались применить к русским те методы, которыми после мировой войны давили Германию… Мерзавцы разного рода заговорили о необходимости покаяния за сталинизм-коммунизм, о том, что сталинский и гитлеровский режимы – одно и то же, и оба равно виновны в развязывании Второй мировой войны, о том, что для русских характерно тоталитарное сознание, его нужно менять с отказа от русских народных сказок и т. д. и т. п. Советофобия быстро превратилась в русофобию» («Завтра», № 29, 2018 г.).

Как мы видим, главная опасность для русской души и с точки зрения моего собеседника-сибиряка, и с точки зрения историка Андрея Фурсова – это осознание ценности человеческой жизни, а потому, как уже призывает уважаемый историк, современная Россия должна бороться прежде всего с теми, кто сожалеет о жертвах сталинского «большого террора». И моему собеседнику-сибиряку, и историку Фурсову прежде всего не жалко старую Россию, которую убил ленинско-сталинский коммунизм. Мой собеседник-сибиряк проявил равнодушие только к названиям улиц дореволюционной России, а Андрей Фурсов считает недопустимым вообще разговор о преступлениях советской эпохи. Ему уже не жалко разрушенных православных храмов, превращенных в пепел или в склады, ему не жалко десятков тысяч священников, или убитых, или замученных в Гулаге. Раз разговор о преступлениях сталинского коммунизма для Андрея Фурсова является предательством по отношению к России, то тем самым вообще снимается вопрос о какой-либо моральной, национальной оценке всего того, что предшествовало «великой эпохе Сталина». Речь идет о запрете на сострадание к мукам и болям миллионов наших соотечественников, погибших во время различных вариантов большевистского террора. Не буду обращать внимание на очевидное, что для героев моего рассказа жизнь человеческая ничего не стоит. И получается, что с точки зрения Андрея Фурсова вопрос о жертвах, о человеческой цене «великой эпохи Сталина» недопустим, ибо он противоречит, с его точки зрения, подлинному патриотизму.

На самом деле, в мировоззрении героев моего рассказа ничего нового нет. Все это – рецидив ленинского «нравственно все, что служит победе коммунизма». Речь идет о рецидиве идеологии, которая была построена на замораживании у человека способности к нравственной оценке национальной истории и деяний наших вождей, на замораживании способности к христианскому восприятию исторических событий через заповедь «Не убий!». Разница между советским патриотизмом и патриотизмом газеты «Завтра», который на наших глазах превращается в последние годы в государственную идеологию, состоит только в том, что коммунисты все же разрешали работать сердцу при оценке дореволюционной России, при критике крепостного рабства, жестокости держиморд. А патриотизм Андрея Фурсова запрещает не только называть сталинский террор преступлением, но и запрещает какую-либо критику изъянов и слабостей русской души. По Фурсову получается, что, если ты говоришь о тоталитаризме русской власти в целом, то ты становишься «мерзавцем» и «холуем Запада».

И теперь – о главном. Что с нами произойдет, если настроение моего собеседника-сибиряка и философия историка Андрея Фурсова будут признаны нормой русскости и патриотизма, когда моральный протест против преступлений сталинизма будет признан национальной изменой. Надо понимать, что идеал патриотизма, который вошел в душу современной России и который, как мог, озвучил мой собеседник-сибиряк, накладывает вето не только на христианскую мораль, но и на чувство внутренней, духовной близости со своей страной, народом. На самом деле вы никогда не станете русским, если в вас не проснется то, что так возмущает Андрея Фурсова, а именно чувство боли, сожаление о гибели миллионов ни в чем неповинных людей, людей, у которых была такая же одна жизнь, как у каждого из нас. На мой взгляд, правы и те, кто призывал к покаянию за грехи наших предков. Если не покаянию, то хотя бы чувству стыда за наших дедов и прадедов, которые потеряли голову и пошли за большевиками, ввергли себя в стихию самоуничтожения. Но эта связь с народом, со своей историей, как я уже сказал, у вас никогда не появится, если вы превратитесь, по совету Андрея Фурсова, в получеловека-полуидиота, который с восторгом воспринимает вождя Сталина, без колебаний приговорившего к смерти миллионы соотечественников. Столь же очевидно, что идеал патриотизма, который уже живет в душе моего собеседника-сибиряка и который навязывает обществу через газету «Завтра» Андрей Фурсов, настаивая на том, что тот, кто знает различие между добром и злом, – «холуй Запада», убивает в человеке не только душу, но и разум. Обратите внимание, практически у всех, кто испытывает восторг по поводу сталинского коммунизма, мертвечина души соединяется с ненавистью к правде, с ненавистью к тем, кто остается верен правде вопреки настроениям нынешней России. Кстати, историки типа Андрея Фурсова ненавидят перестройку, эпоху гласности, ибо она стремилась вернуть русскому человеку правду, правду о трагизме и драматизме советской истории, о цене сталинских побед. Перестройка создала условия для возрождения русской православной церкви, для возвращения народу величайших достижений русской общественной мысли, запрещенных в СССР. И, наверное, нынешние проповедники «изборского патриотизма» ненавидят Горбачева и перестройку именно за то, что она вернула русскому человеку правду о его истории, заставила думать о причинах трагедии русского ХХ века.

Конечно, мой собеседник-сибиряк не осознает, что его холодное, равнодушное отношение к гибели своего дедушки и одновременно восторг по поводу свершений убившего его дедушку Сталина – аморален. Но, на мой взгляд, за философией Изборского клуба, за процитированным выше текстом Андрея Фурсова стоит откровенная, осознанная ненависть к сердцевине русскости, к русской душе, к русской культуре в целом. Не могут господа из Изборского клуба не понимать, что, отказывая русскому человеку в праве на моральную оценку деяний Сталина и большевиков, они накладывают вето на работу совести, на работу ума. И тем самым превращают этого русского человека в получеловека, если не дебила, – надо называть вещи своими именами. И вообще, я не понимаю, как можно совместить русскость как христианство, как православную религию с советскостью. Ведь советскость как государственный атеизм была направлена целиком и полностью против русскости как православия. Советскость – это разрушение не просто церквей, а национальных святынь, разрушение исторической памяти. Неужели этого не понимают нынешние губернаторы, которые активно поддерживают «изборский патриотизм»?

Я не люблю все эти модные ныне разговоры о заговорах. Не составляет труда показать, что на самом деле патриотизм, который позиционирует газета «Завтра», воюет не с Западом, а с Россией, воюет с тем, что принято называть «вершиной русской культуры». Ведь правда состоит в том, что ставили вопрос о покаянии будущих русских за преступления сталинизма и большевизма в целом не либералы 1990-х, как пишет Андрей Фурсов, а «веховцы», отцы нашей национальной святыни – русской религиозной философии начала ХХ века. «Возникновение на Западе фашизма стало возможно только благодаря коммунизму, которого не было бы без Ленина». Эти слова принадлежат Николаю Бердяеву. Он же настаивал на том, что «тоталитарный коммунизм, как и тоталитарный фашизм и национал-социализм – родственны» в том, что «требуют отречения от религиозной и моральной совести, отречения от высшего достоинства личности». Отец Сергий Булгаков – это наш русский Фома Аквинский – посвятил целую книгу «Расизм и христианство» исследованию духовного родства вскормленного марксизмом большевизма и национал-социализма Гитлера. Размеры газетной статьи не позволяют пересказать все мысли и соображения отцов русской религиозной философии начала ХХ века о глубинном духовном родстве режима Ленина и Сталина с режимами Муссолини и Гитлера. Этой теме я посвятил значительную часть своей книги «Русская апатия» (изд-во «Алгоритм», 2016 г.), но, поверьте, каждый камень, брошенный тем же Андреем Фурсовым в адрес так называемых «холуев Запада», является камнем, брошенным в адрес людей, мыслителей, труды которых вошли в сокровищницу не только русской, но и мировой общественной мысли.

Только еще один пример. На самом деле идея покаяния за преступления большевистской эпохи является сердцевиной сборника «Из глубины». Она является центральной для статей того же Николая Бердяева, Семена Франка, Сергия Булгакова, Петра Струве. И рождена эта их идея не «холуйством» перед Западом, а верой в нераскрытые до сих пор духовные потенции русского народа. И об этом опять лучше всех сказал Николай Бердяев: «Русский народ низко пал, но в нем сокрыты великие возможности, и ему могут раскрыться великие дали. Идея народа, замысел Божий о нем остается и после того, как народ пал, изменил своей цели и поверг свое национальное и государственное величайшим унижением. Меньшинство может остаться верным положительной и творческой идее народа, и из него может начаться возрождение. Но путь к возрождению лежит через покаяние, через сознание своих грехов, через очищение духа народного от духа бесовского».

Сам тот очевидный факт, что нынешний «изборский патриотизм» – это откровенное восстание против русской духовности, против голоса величайших представителей русской культуры, говорит о необходимости увидеть, что на самом деле стоит за нынешней борьбой с так называемыми «холуями Запада». Идеологи Изборского клуба, как я попытался показать, сознательно и откровенно ведут борьбу с тем, на чем держалась и держится духовность русского народа. Надо понимать, что не имеет будущего нация, которая идет за теми, кто призывает восторгаться преступлениями своих правителей, за теми, кто навязывает нам идеал человека, лишенного чувства сострадания, способности к отторжению откровенного зла. И очень опасно, что мы сегодня вместо формирования у русского человека ненависти к убийцам, к тем, кто породил великие муки русского народа, формируем ненависть к правде, ненависть к тем, кто остается верен, несмотря ни на что, исторической истине.

Август 2018 года

Дефекты русского ума: чего опасался академик Павлов

Поиск врагов стал доминирующим трендом нашей общественной мысли

Я недавно набрел в Интернете на текст лекций академика Ивана Петровича Павлова о русском уме и поразился: все, что он говорил о дефектах русского ума ровно сто лет назад, о дефектах нашего ума, порождающих наши русские катастрофы, актуально по сей день. И именно потому, говорил он в самом начале большевистского сумасшествия, что «характеристика русского ума мрачна, и то, что переживает Россия, тоже крайне мрачно».

Для нашего русского ума, говорил Иван Павлов, факты, истина, реальная действительность – не указ. Для нас главное то, во что мы верим, что мы сами придумали, что у нас в мозгах. А потому мы, русские, говорил он, живем фантазиями. Нам, русским, говорил он, неведомо то, на чем держится человеческая культура, неведомы «большие труды и муки», ведущие к «покорности истине», неведомо то, что называется «истиной». И в этой связи Иван Павлов приводит пример, как ни странно сохраняющий актуальность по сей день. Нет до сих пор ни одного факта, подтверждающего веру славянофилов в особую цивилизационную миссию России. Но мы все равно в это верим. Речь идет о неувядающей вере наших патриотов-славянофилов, что Россия была создана Богом для того, чтобы научить разуму гниющий Запад. И этот пример, говорит Иван Павлов, свидетельствует о том, что нам наплевать на истину, на правду, на факты. «Возьмите вы наши славянофилов. Что в то время Россия сделала для культуры? Какие образцы она показала миру? А ведь люди верили, что Россия протрет глаза гнилому Западу. Откуда эта гордость и уверенность?» И дальше текст, который, как я уже говорил, имеет прямое отношение к современной России: «И вы думаете, что жизнь изменила наши взгляды? Нисколько! Разве мы теперь не читаем чуть ли не каждый день, что мы авангард человечества! И не свидетельствует ли это, до какой степени мы не знаем действительности, до какой степени мы живем фантастически!»

И действительно поразительно. Абсолютно все, что говорил Иван Павлов об особенностях русского ума, то, что он называл «дефектами» русского общежизненного ума, живо по сей день. Все, как было, так и осталось. Преодоление русской дореволюционной неграмотности населения и выращивание многомиллионной советской интеллигенции ничего в русском уме не изменило. Судите сами. Мы, русские, говорил Иван Павлов, «не наклонны к сосредоточенности мысли, не любим ее сосредоточенность, даже отрицательно к ней относимся». А потому мы не переходим от слова, от эмоциональной оценки предмета к его изучению, к изучению причин произошедшего, а тем более – к изучению его сущности, его последствий. «Русский человек, – говорил Иван Павлов, – не докапывается до корня дела». И это потому, что «он не знает, почему, не стремится понять, что он видит». Поэтому, как говорил Иван Павлов, мы не в состоянии «проверять смысл слов», «идти за кулисы слов», «не любим смотреть на подлинную действительность».

Все, что происходит у нас в «крымнашевской» России на различного рода телешоу, было описано Иваном Павловым сто лет назад. Споров у нас не бывает, ибо никто друг друга не слушает и спешит прежде всего высказать свое собственное мнение по обсуждаемому вопросу. Истина на самом деле никого не волнует, для нас в споре главное «натиск на противника». Мы в споре далеки не только «со стороны иначе думающих, но и со стороны действительности».

Тут какая-то мистика. «Геополитический фактор» в глазах нашей элиты – это главное зло для современной России. Но, обратите внимание, никто не говорит, кто создал это зло, и, самое поразительное, никто и не собирается бороться с этим злом, что-то менять в нашей внешней политике. Мы исходим из того, что наше руководство никогда не ошибалось и не в состоянии ошибаться. Никто у нас не собирается бороться с этим «бесом», с «геополитическим фактором». «Бес» сакрализируется в наших глазах, обретает святость, становится почти что опорой нашей жизни. И люди у нас уже всерьез начинают верить, что, если не дай бог, Запад отменит санкции, то мы погибнем. Пассивность ума соседствует у нас с какой-то поразительной обреченностью. «Какая разница, когда и при каком руководителе России Запад убьет нашу экономику. Не сегодня, так завтра». И это, как мантру, повторяют многие, очень многие. И в этом какой-то парадокс. Вера в Путина сохраняется, а веры в процветание своей страны как не было, так и нет.

И поразительно. Вопрос «почему» оказался под запретом именно в тот период русской истории (я имею в виду нынешнюю, «крымнашевскую» Россию), когда всплыли наверх, стали зримыми все глубинные проблемы российской государственности. Только один пример. На наших глазах окончательно рассыпалась сердцевина русского мира, если не союз, то сотрудничество, совместная жизнь более трех веков в одном государстве украинцев и русских, в прошлом – малороссов и великороссов. Более 300 лет вместе воевали, строили, дошли до Тихого океана, действительно обладали равными правами, особенно во времена СССР, чего не хотят признать украинские националисты. И в результате не только разошлись по разные стороны, но и стали, скорее всего надолго, заклятыми врагами. Но никто не задает вопроса «почему». А почему те, кого еще недавно русские называли «братьями», сейчас для тех же русских превратились в «фашистов»? Опросы показывают, что украинцы для русских сегодня более ненавистны, чем американцы. Слава богу, наше всемогущее телевидение перестало называть украинцев «фашистами». Но все равно для многих русских теперь «хохлы», украинцы стали не только нашим главным врагом, но и источником всех наших русских бед. Буквально несколько дней назад мой сосед по даче, калужский фермер Евгений, отставной офицер говорил мне: «И беда наша состоит в том, что нами на самом деле правит не Путин, а все эти хохлы, враги русского народа, все эти Кириенки, Матвиенки, Мутки и т. д.» Смотрит Евгений мне в глаза, конечно, не забыл, что и у меня фамилия на «-ко», и все равно извергает свою ненависть к «хохлам».

И если вы не поленитесь и прочтете текст лекции Ивана Павлова о русском уме, то вы поймете, что с ним, русским умом, произошло за последние сто лет, за время нашего движения к «зияющим вершинам» коммунизма. Раньше все же, как считал Иван Павлов, была качественная разница между русским умом образованной России и умом, как он говорил, «невежественной крестьянской России». Образованная Россия, как он говорил, не любила истину, не любила докапываться до корней происходящих событий, страдала романтикой, мечтательностью, жила словом, но не истиной. Но все же, как считал Иван Павлов, образованная Россия не жила народной жаждой поиска врагов. А для крестьянского ума, как подчеркивал Иван Павлов, все беды нашей жизни – это результат происков врагов, а врагом для крестьянина был прежде всего образованный, культурный человек. Народный ум, с точки зрения Ивана Павлова, не думает, не исследует, а только ищет врагов и связывает все свои беды с их кознями и происками, и потому, объяснял Иван Павлов, народному уму оказалась так близка марксистская вражда к буржуям и эксплуататорам. «Матрос, брат моей прислуги, – рассказывает Иван Павлов, – все зло, как и полагается, видел в буржуях, причем под буржуями разумелись все, кроме матросов и солдат. Когда ему заметили, что едва вы сможете обойтись без буржуев, например, появится холера, что вы станете делать без докторов? Он торжественно ответил, что все это пустяки, ведь это уже давно известно, что холеру напускают сами доктора (выделено И. Павловым)». Иван Павлов заключает свой рассказ о матросе-большевике следующим вопросом: «Стоит ли говорить о таком уме и можно ли на него возлагать какую-нибудь ответственность?»

Так вот, и это самое главное в моем рассказе о русском уме. Изменения, которые произошли с русским умом, состоят в том, что крестьянская жажда поиска врагов, жажда ощущать себя жертвой происков врагов не только перекочевала из умов невежественной России в умы грамотной, образованной России, но и стала теперь, как принято говорить, «доминирующим трендом» нашей новой общественной мысли. Как я попытался показать в своей последней статье в «МК», в «крымнашевской» России уже всякий, кто начинает всерьез изучать родство сталинского коммунизма с национал-социализмом, обязательно «холуй Запада».

И этой переориентации нашей общественной мысли, и прежде всего политической мысли, на поиск и разоблачение врагов, содействовало, наверное, много причин. Сутью марксизма, который владел нашими мозгами почти весь ХХ век, как раз и была народная, пролетарская страсть борьбы с врагом, с капиталистами и буржуями, а потому взгляд на мир матроса-большевика, который описывал Иван Павлов, стал на самом деле сутью нашего советского обществоведения. И свидетельством тому, к примеру, происходящая в нынешней исторической науке переоценка истории присоединения Малороссии к Московскому царству в соответствии с мнением фермера Евгения, что все наши нынешние и прошлые русские беды – от «хохлов».

До сих пор и дореволюционная, и советская историческая наука исходила из мнения Николая Трубецкого, что без «примыкания Москвы к западнорусской культурной традиции», носителем которой была Могилянская академия в Киеве во времена Алексея Михайловича, без реформ Никона, без исправления «богослужебных книг» нельзя было в то время преодолеть прогрессирующую цивилизационную отсталость московского царства. Нельзя было уйти от Московии, которая, в отличие от Малороссии, не знала даже школьного дела, к культуре знаний без выпускников «рассадника высшего духовного просвещения» – выпускников Могилянской академии, которые становились иерархами Московской православной церкви.

Но то, что говорила русская историческая наука о политике царя Алексея Михайловича в отношении Киева, о большом значении его церковных реформ, в сегодняшней, окончательно победившей российский народный ум, подвергают не просто ревизии, а полной переоценке. То, что для Николая Трубецкого было хорошо, для историков «крымнашевской» России не просто плохо, а очень плохо. Не имел права русский царь, царь Московского царства, пишет молодой историк Александр Пыжиков, отдать судьбу своей православной церкви, судьбу Московского царства в руки Запада, в руки выпускников киевской Могилянской академии, заражать мозги русского народа ее духом и идеалами. Главный порок Киевско-Могилянской духовной академии, с точки зрения уважаемого патриота-историка, состоял в том, что «она была построена по образцам многочисленных польских коллегий, образование так же велось на латыни». Для уважаемого историка-патриота Пыжикова царь Алексей Михайлович – предатель, ибо он «лично обратился к киевскому митрополиту Сильвестру Коссову с просьбой прислать ученых мужей, сведущих в греческом и латинском языках». И получается, делает вывод Александр Пыжиков, что из-за предательства царя Алексея Михайловича, предательства патриота Никона подлинная, суверенная Московия превратилась на самом деле в колонию Киева, колонию украинской православной церкви. И историк Пыжиков считает, что на самом деле царь Алексей Михайлович был просто слепым орудием киевских митрополитов, которые издревле вынашивали планы подчинения себе Московской церкви. Кстати, историк Пыжиков, в силу нынешней традиции разоблачать русскую элиту с украинскими фамилиями, обращает внимание, что всемогущий духовник царя-предателя Алексея Михайловича, протопоп Благовещенского собора в Кремле Стефан Ванифатьев был на самом деле скорее всего малоросс, ибо «современники той эпохи нередко указывали его фамилию на малороссийский манер – Ванифатьевич».

И последнее. Что будет с нами дальше, если, по логике историка Пыжикова, нам надо ставить памятники не святителю Киевско-Печерской Лавры Кукашу, как это делают в последнее время в Калуге, которому дикие вятичи отрубили в 1114 году голову за то, что он пытался сделать их православными, принести им веру из враждебного Киева, а их жрецам, которые упорно, на протяжении более ста лет после крещения Руси князем Владимиром, сохраняли первобытные верования вятичей. По нынешней логике получается, что в духовном отношении древние вятичи, которые, по словам Нестора, были «диким племенем, живущим в лесах и евшим нечистую пищу», в духовном отношении были выше, чем святитель Кукаш.

Иван Павлов считал, что мечтательность и леность русского ума, не желающего видеть во всей полноте нашу русскую действительность, и позволившие прийти к власти большевикам, могут в конце концов погубить Россию, а потому в конце своих лекций призывал русских взять себя в руки и покончить с этими «дефектами русского ума». Я потому и рискнул сказать русскому человеку, говорил Иван Павлов, кто он есть на самом деле, ибо верю, что все же русский человек в состоянии учиться, совершенствовать свой ум. Ведь, говорил Иван Павлов, даже ум животного после ряда ошибок просвещается, и оно, животное, начинает включать «тормоза», начинает избегать то, что представляет для него опасность. Но лично у меня, в отличие от Ивана Павлова, оптимизма все меньше и меньше. Трудно поверить в будущее страны, у которой не только политики, но и представители науки, исторической науки сошли с ума и считают, что суверенитет бедности, дикости и невежества предпочтительнее благосостояния, прогресса, достигаемого утратой «привилегий» на независимость от превосходящего нас в культурном и цивилизационном отношении Запада.

Сентябрь 2018 года

Политическое одиночество Путина: тайный смысл украинской автокефалии

Почему церковные патриархи разговаривают на языке войны

Я не согласен с теми, кто считает, что нет ничего общего между холодной войной, спровоцированной советским экспортом коммунистических революций, и нынешней холодной войной, рожденной «русской весной» 2014 года. Мол, за первой холодной войной стоял конфликт идеологий, а за нынешним противостоянием России и Запада стоит просто нежелание последнего согласиться с тем, что мы имеем «привилегию» исправлять ошибки Хрущева. Но на самом деле, и за нынешней холодной войной между Россией и Западом стоит тот же конфликт идеологий, стоит та же наша русская вера доказать возможность невозможного.

Член «ленинской гвардии» Пятаков уже после революции, во время встречи в Париже со своим бывшим товарищем по партии Валентиновым разоткровенничался и сказал, что суть большевизма состояла не только в том, чтобы решиться на невозможное, немыслимое насилие, но и в том, чтобы «претворить в жизнь то, что считается невозможным, неосуществимым и недопустимым». И я думаю, и это легко доказать, что с весны 2014 года Путин пошел традиционным ленинским путем и начал доказывать Европе, что возможно немыслимое, а именно – жить, развиваться в современной глобальной цивилизации, находясь в конфликте со всеми ее ведущими игроками. Ведь было очевидно, что Запад, члены «семерки», все более или менее значимые страны ООН, даже члены СНГ никогда не признают легитимным референдум в Крыму, который происходил после того, как «человечки в зеленом», кстати, тоже по-ленински, захватили «почту и телеграф». Было очевидно и то, что последующее присоединение Крыма обернется изоляцией и возможной конфронтации со странами «восьмерки». Было ясно и то, что и независимая Украина, у которой братская Россия оторвала одну руку, надолго, если не навсегда, станет нашим заклятым врагом, и т. д. Но наш президент, обладающий у нас, кстати, по Конституции, самодержавной властью, несомненно осознавая все негативные последствия, решился на присоединение Крыма к России. Более того, поддержал так и нереализованный до конца проект создания независимой от Украины Новороссии.

И надо видеть, что путинский проект, воплощение в жизнь того, что при здравом уме считается невозможным, неразумным, был и есть более дерзкий проект, чем проект Троцкого и Ленина. Вожди Октября все же делали ставку на ожидаемую пролетарскую революцию в Германии, и только Сталин решился на строительство социализма, на созидание невозможного в отдельно взятой стране. А Путин знал, что он останется в одиночестве, что, в отличие от него, никто не будет рисковать своим экономическим благополучием и демонстрировать дружбу со страной, которая находится в конфликте со странами «семерки». Тем не менее, мы шли на все риски и продолжаем идти, чтобы, наконец, Запад признал Россию в качестве достойного, равного противника, в качестве могущественной военной державы. Никогда в истории России не было такого, чтобы мы противостояли одновременно всем ведущим странам Запада, и чтобы кольцо врагов со стороны Запада было таким плотным и агрессивным. США вплотную занялись модернизацией вооруженных сил Украины; Польша начинает строить «форт Трампа» за свои деньги. Англия посылает 800 военнослужащих на север Норвегии якобы для того, чтобы противостоять «угрозам российской экспансии в Арктике». И т. д. и т. п.

Но правда состоит в том, что пока что путинский проект созидания того, что казалось невозможным, т. е. жизни и даже развития России в условиях санкций, в условиях полной идеологической и политической изоляции от Запада, в целом реализуется. Пока что Запад находится в состоянии растерянности и не знает, что толком делать с российской энергией в деле строительства своего одиночества в глобальном мире. Экономика России, ее финансовая система выдержали все многочисленные санкции Запада. Путин демонстративно рулит грузовиком, который едет по только что построенному мосту через Керченский пролив. Несмотря на заклинания о непредсказуемости и агрессивности России, лидеры Запада, в том числе и господин Трамп, периодически встречаются с Путиным, хотя осознают, что он, в силу своего характера и уникальности своего проекта, никогда не пойдет ни на какие уступки.

Но лично меня во всей этой оптимистической картине жизни одинокой России в условиях новой холодной войны настораживает событие, которое, на первый взгляд, не имеет никакого отношения ни к экономике, ни к политике. Речь идет о неожиданном решении «главной среди равных» – Константинопольской православной церкви, – не просто предоставить автокефалию готовящейся к объединению под руководством ее экзархов, но и лишить РПЦ вообще ее прежних канонических прав на Украину. Я говорю о неожиданном решении, ибо на протяжении более четверти века глава Константинопольской церкви Варфоломей не реагировал на просьбы руководителя самопровозглашенной украинской церкви Филарета предоставить ему автокефалию, не оспаривал решение РПЦ предать его, Филарета, «анафеме». А тут, уже конечно после «русской весны» 2014 года, Варфоломей величает Филарета почти что «патриархом». Кстати, все сказанное противоречит назойливым утверждениям госпожи Захаровой, что «Крым не причина, а лишь повод» объявления войны России Западом.

Когда-то давно «раскольник» митрополит Филарет, с которым чета Горбачевых и я в конце февраля 1994 года встречали китайский новый год в Токио, в ресторане гостиницы, название которой я уже не помню, прощаясь с нами, сказал, что он верит в свою судьбу, что он доживет до того дня, когда независимая Украина будет иметь свою независимую автокефальную церковь. И я думаю, что именно проект Путина, политика самоизоляции России от Запада приблизила осуществление мечты Филарета. Случай, желание Ельцина выселить Горбачева из Ореховой комнаты Кремля, превратил УССР в независимую Украину. Такой же случай, а именно назначение Ельциным своим приемником Путина, человека с бойцовскими качествами, который не боится совершать немыслимое и недопустимое, позволил «раскольнику» митрополиту Филарету приблизиться к патриаршеству во главе независимой УПЦ.

Лично меня не удивляет сам факт предоставления Константинополем автокефалии УПЦ. Рано или поздно это бы произошло. Но настораживает тот язык войны, противостояния России, которым Варфоломей обосновывал свое решение о предоставлении автокефалии УПЦ. Послушайте: «Поскольку Россия, – говорит он, – как страна, ответственная за нынешнюю болезненную ситуацию на Украине, не способна решить проблему Вселенский Патриархат взял на себя инициативу по решению проблемы в соответствии с полномочиями, предоставленными ему Священными канонами, и юрисдикционной ответственностью над Епархией Киева, получив просьбу об этом от досточтимого украинского правительства, а также повторяющиеся просьбы от „патриарха“ Киевского Филарета об апелляции на наше рассмотрение его дела».

Как мы видим, в этом тексте нет ничего от церковной схоластики, слова Варфоломея дышат откровенной политикой, откровенным противостоянием с Россией. Для нас власть на Украине «не легитимна», результат «государственного переворота». А для Варфоломея она – «досточтимая». Для нас Филарет – «раскольник», а для Варфоломея он глава Церкви, к голосу которой он вынужден прислушаться. Все очевидно, в нынешнем противостоянии Запада и России Варфоломей становится на сторону Запада и, как глава церкви Запада, рассматривает Украину как жертву российской агрессии. И мне кажется, что в том, как жестко Варфоломей обосновывает свое решение лишить РПЦ ее прежних, казалось бы, неоспоримых канонических прав на Украину, проявляется уже нечто новое, а именно наступательное движение Запада против нас, наносится серьезный удар по РПЦ. Она в перспективе может лишиться половины своих прихожан. На мой взгляд, вся эта история с предоставлением Константинополем автокефалии Украине свидетельствует о том, что растерянность Запада от дерзости путинской России прошла, и начинается эпоха серьезной борьбы с новой «крымнашевской» Россией. Решение Варфоломея, как мне кажется, это серьезное предостережение нынешней путинской России: если вы и дальше будете продолжать войну с Западом, вы многое потеряете. Именно это хотел сказать России от имени западной христианской цивилизации патриарх Варфоломей. Ситуация крайне серьезная. Варфоломей настаивает, что «Константинополь не передавал своих канонических прав на Киевскую православную церковь в XVII веке, что Украину никто и никогда России не отдавал, а присоединение Киевской митрополии к Москве произошло при нарушении церковных канонов».

Не думаю, как у нас считают многие, что перемена взглядов Варфоломея на судьбу УПЦ произошла по причине давления на него США. Хотя, обращает на себя внимание, что в конце сентября Госдеп США официально заявил, что он поддерживает решение Константинопольского патриархата предоставить автокефалию УПЦ, что для США «Вселенский патриарх является послом религиозной толерантности». Ситуация намного серьезнее, чем она представляется нынешним «крымнашевским» патриотам, решившим идти до конца в начавшейся войне с Западом. Надо осознавать, что Константинопольская патриархия является одной из древнейших организаций христианской цивилизации, и она ощущает свою ответственность за ее судьбы. И я думаю, что она в нынешней холодной войне между Россией и Западом стала на сторону последнего, ибо увидела, почувствовала что-то опасное для судьбы Европы в нынешней жажде России создавать военные конфликты, участвовать в них во имя своих новых побед. Наверное, не только Запад, но и Вселенскую церковь настораживает военизированное сознание новой «крымнашевской» России, наше желание во всем противостоять Западу. Надо осознавать, что когда практически весь Запад, вся Европа противостоит внешней политике Путина, находится в конфликте с Россией, патриарх Константинопольский не может не быть с Западом. И я думаю, что в нашем нынешнем убеждении, что мы всегда правы, а Запад всегда неправ, всегда ошибается, есть что-то ложное. Право и правда существуют только тогда, когда они объединяют многих, а иначе это уже не правда, а каприз одиночки. Давайте посмотрим на себя со стороны, и мы увидим, что «крымнашевская» Россия несет в себе много того, что не может не настораживать Запад, не настораживать осторожного старого Варфоломея. Я не говорю здесь об очевидных, потрясающих абсурдах нашей пропаганды, о том, как бывший вице-премьер Рогозин настаивает на том, что дегерметизация на космической станции произошла из-за того, что космонавты просверлили дырки в ее обшивке. Я говорю о более серьезных вещах, которые настораживают весь мир, и прежде всего – сохранившееся традиционное русское самодержавие, соединенное с ядерным чемоданчиком. Здесь современная Россия очень похожа на КНДР. Разница состоит только в том, что мы обладаем ядерным потенциалом, в сотни раз превосходящем ядерный потенциал внука Ким Ир Сена. Современную демократическую Европу несомненно смущает самодержавная Россия, где нет разделения властей, где нет на самом деле политики, где все зависит от решения никем не контролируемого, никому не подотчетного президента. Кстати, я думаю, что и София, т. е. традиционная для православия единство власти и церкви, тоже крайне негативно сказывается на судьбе и будущем нашей национальной церкви. Ведь было очевидно, и прежде всего патриарху Кириллу, что «русская весна» подорвет почву под ногами Московской патриархии на Украине. Но наш Кирилл совсем не Филарет эпохи Ивана Грозного и, наверное, он не решился сказать Путину, чем окончится вся эта история с «русской весной» 2014 года.

И последнее. Ленину и Троцкому хватило три года военного коммунизма, чтобы осознать, что коммунизм, т. е. экономике без чувства собственности, без денег, без экономических стимулов к труду все-таки невозможен. И они, скрепя сердце, пришли к нэпу. Интересно, сколько лет понадобится Путину, чтобы понять, что и его собственный проект одиночества России в глобальном мире ни к чему хорошему не приведет. Война со всеми и везде может обернуться разрушением собственной страны.

Октябрь 2018 года

Чем окончится русский «праздник санкций»

Хочет ли народ умирать во имя великодержавных амбиций нынешней власти

Я, честно говоря, не пойму, за что уволили саратовского министра занятости Наталью Соколову. Не она решила, что в прожиточном минимуме пенсионера не должно быть денег на мясо, что, если русский человек будет есть только макароны и перловку, то он будет и стройнее, и духом крепче. Разве можно обвинять человека в том, что она как практик, как человек, далекий от политики, показала на цифрах, на пальцах, как можно реализовать в жизни философию «крымнашевской» России. Философию, согласно которой русский человек только тогда будет русским патриотом, когда он будет «жить при минимуме материальных благ» и, как православный человек, будет вести аскетический, «монастырский» образ жизни. Ведь провидец Владимир Якунин еще до появления «крымнашевской» России, еще в нулевые, в проклятые, как сейчас принято говорить «тучные годы», привлек десятки, а может быть сотни «обществоведов-патриотов» к пропаганде «жизни без мяса», с «затянутым поясом». Правда, это не мешало ему баловать себя «буржуазным образом жизни» в собственной вилле в тысячу квадратных метров и помогать сыну создавать многомиллионное состояние, необходимое для приобретение права на жительство в Лондоне. И в этом, кстати, тоже нет ничего нового. Все дореволюционные проповедники особого русского коллективистского образа жизни при минимуме материальных благ, от Герцена до Тютчева, никогда не отказывались от своего барского образа жизни и предпочитали «краю родному долготерпения» или Лондон, как Герцен, или, как Тютчев, мюнхенское посольство. Я считаю расправу с министром Натальей Соколовой несправедливой, ибо до сих пор все другие – и чиновники, и деятели культуры, – за пропаганду голодной русской жизни без мяса всячески поощрялись властью и даже становились «общественными деятелями». Вы помните, после чего простая сотрудница МИД Мария Захарова превратилась в «голос» этой всемогущей организации? После того, как она на шоу Владимира Соловьева в полемике с такими «холуями Запада», как я, заявила, что «тучные нулевые» развратили русский народ, что мы будем русскими, если мы будем в состоянии пройти через испытания, подобные испытаниям блокадного Ленинграда. И, как я хорошо помню, здесь же, стоящий справа от Марии Захаровой, на главной «патриотической позиции» Карен Шахназаров выразил как художник ее мысль более образно. Было это, если мне память не изменяет, еще в далеком 2015 году. Шахназаров сказал, что беды русского человека в том, что он в нулевые привык к тому, чтобы ему подносили чай не просто на блюдечке с каемочкой, но и обязательно с медом.

Я считаю аморальными и постыдными обвинения русского народа в том, что он «зажрался» в нулевые. Не могли все эти патриоты и «общественные деятели», все эти проповедники русской жизни без мяса не знать, что около 20 миллионов русских жили и живут по сегодняшний день ниже черты бедности, что и в нулевые, а тем более сейчас, 80 % населения не имеет никаких накоплений, живет от зарплаты до зарплаты, от пенсии к пенсии, а потому не могут купить себе дорогостоящие, нужные им лекарства, и вообще, как многие мужчины, вообще предпочитают и в старости не обращаться к врачу, а потому умирают, не дождавшись пенсии.

И уж совсем аморально хлопать в ладоши по поводу грядущего ужесточения санкций, как это делает Карен Шахназаров. Я имею в виду одно из последних интервью Карена Шахназарова как «общественного деятеля», где он настаивает, что ужесточение санкций – это спасение для России и русского духа, что не будь этих санкций, мы бы стали «колонией Запада», а, благодаря им мы, напротив, «остаемся империей». И получается, если Россия, как признался недавно Дмитрий Медведев, сегодня от санкций теряет 100 миллиардов долларов (на самом деле, как считают эксперты, 150–200 миллиардов), и соответственно, вместо них мы вынуждены пополнять бюджет из средств населения за счет увеличения налогов, то значит, что когда мы, как мечтает Карен Шахназаров, обретем подлинную имперскость вслед за новыми санкциями, нам придется, соответственно, придумывать и новые способы пополнения бюджета за счет простых граждан.

И встает вопрос: что заставляет таких «общественных деятелей», как Карен Шахназаров и ему подобных, игнорировать очевидное, а именно то, что санкции медленно, но верно подрывают нашу экономику, усиливают и без того серьезное отставание России от Запада в области технологии, конкурентоспособности, производства. Сегодня из-за санкций сокращается внедрение инноваций новых западных технологий в производство. По этому показателю мы опустились уже на 46 место в мире. И, соответственно, это ведет к снижению конкурентоспособности производства, к снижению производительности труда. До санкций в 2007 году у нас производительность труда выросла на 7 %, а в 2017 упала на 0,3 %. Снижение конкурентоспособности производства ведет к снижению рентабельности и, соответственно, к снижению реальной заработной платы. И самое опасное – соответственно не только сохраняется, но и увеличивается социальное неравенство. По критерию сохранения социального неравенства мы находимся на 50 месте в мире из 157 мест (все это – данные РБК).

Но, наверное, особенность нынешней «крымнашевской» России состоит в том, что в ней нельзя быть лояльным власти, сохранить свои должности, привилегии, свое имя «общественного деятеля», не связывая себя с ложью, не игнорируя истину, очевидные и бесспорные факты и, самое главное, не игнорируя право своих соотечественников на достойную, полноценную, благополучную жизнь. Лояльность власти сегодня предполагает объятия с ложью, пропаганду лжи и абсолютное равнодушие к тяготам жизни миллионов своих соотечественников, которые всю свою жизнь, от рождения до смерти, еле сводят концы с концами. Не было бы этого откровенного, циничного равнодушия к испытаниям бедностью своих соотечественников, которые платят своим скромным достатком за геополитические эксперименты своих правителей, не утверждал бы Карен Шахназаров, что чем больше и дольше будут санкции, тем мы будем ближе к величию российской империи.

У славянофилов, прославляющих русскую нищету и русское рабство, был хотя бы комплекс вины перед этим простым народом. У какой-то части советской элиты – выходцев из народа, все же была вера, что они мучают и даже убивают свой народ во имя счастливого коммунистического будущего. А сегодня у тех, кто объявляет о проекте болезненной для народа пенсионной реформы в день открытия Чемпионата мира по футболу, и кто, как Карен Шахназаров, утверждает, что чем больше он будет страдать от санкций, тем больше у него в душе будет градус русскости, нет на самом деле в душе ничего, кроме абсолютного отчуждения от народа, которым они управляют, абсолютного равнодушия к трудностям жизни, которые преодолевают миллионы простых людей. У этих людей нет ощущения стыда от того, что они сами пользуются всеми благами Запада, и в то же время превратили миллионы людей в жертву своих неуемных имперских амбиций. Более того. Убежден, что у многих, кто сегодня призывает народ к испытаниям блокадного Ленинграда, нет в душе на самом деле какого-либо патриотизма. Не может любить Россию человек, который не уважает русский народ и который абсолютно равнодушен к его бедам, заботам, к тем испытаниям, которые ему несет нынешняя внешняя политика России. Ведь на самом деле все эти имперские амбиции не от патриотизма, а от эгоизма, от болезненного самолюбия, от желания выглядеть великим историческим деятелем в собственных глазах.

Все эти восторги «крымнашевских» общественных деятелей по поводу санкций, которые якобы возрождают русскую имперскость, – откровенная и циничная игра откровенных временщиков. Расчет простой: пока Путин будет жить, он власть никому не отдаст и, соответственно, никогда не поступится тем, что он считает своими победами во внешней политике. И поэтому, если мы хотим остаться у власти, остаться «общественными деятелями», мы вынуждены проповедовать и защищать откровенный абсурд, вынуждены будем убеждать простой народ, что чем больше он будет страдать от санкций, тем на самом деле он станет счастливее как гражданин великой русской империи.

И самое важное. Это откровенное пренебрежение нынешней политической элиты к тому, как живет простой человек, что его волнует, это восприятие народа как «недолюдей», не способных осознать свои собственные интересы, отличить добро от зла, истину от лжи, проявляется у нее, у этой элиты, и в утрате инстинкта самосохранения. Они почему-то не учитывают, что народ может устать от их откровенного вранья, от всей этой разнузданной агрессии по отношению к Западу, и тем самым утратить доверие не только к ним, но и к власти в целом. И этот перелом в отношении к «крымнашевской» пропаганде уже произошел. Теперь уже многие, далекие от политики люди, с кем мне приходилось общаться в последний месяц, убеждены, что «ораторы-путинисты», стоящие на прокремлевской стороне телешоу, – «все куплены», «что им платят большие деньги за то, что ни хвалят власть». Надо уже учитывать, что откровенное пренебрежение достоинством народа, которое проявилось в том, как власть ему объявила о пенсионной реформе, сразу же оживило традиционное русское отчуждение простых людей от представителей власти. Теперь они, все эти «общественные деятели», стали чужими для народа, чужими потому, что они якобы получают большие деньги и «никогда не говорят правду».

Нельзя сказать, что простые люди перестали смотреть наши политические шоу. Нет. Но, как оказывается, смотрят они эти передачи уже другими глазами и с другими целями. Дословно воспроизвожу то, что сказал мне по этому поводу врач, который еще недавно, год назад, был ярым «крымнашевцем»: «Александр, к нашему телевидению и ко всему, что там говорят, надо относиться по-философски. Мне их вранье помогает оценить себя как личность, осознать, что у меня есть мозги, и я как свободный человек в состоянии отличить правду от лжи». Об этом же, но другим языком, сказал мне сосед по даче, фермер Евгений: «Их смотреть надо, но для того, чтобы знать, какая ложь исходит от власти и что можно от нее ждать, и какие новые налоги она придумает». Наша нынешняя практика пополнять утраты бюджета, рожденные санкциями, за счет налогов, может привести к очень плохим последствиям. Все чаще и чаще от таксистов-москвичей слышу: «Миллиардеры-олигархи платят налоги на Западе, а мы, нищие, должны спасать бюджет России». Русский человек быстро прощается с радостями праздника «русской весны» и начинает воспринимать и себя, и свою жизнь, и, самое главное, нынешнюю власть и ее представителей через призму противостояния бедных и богатых. Люди выходят душой и умом из всего, что связано с геополитикой Путина, теряют интерес не только к тому, что происходит на Донбассе, в Сирии, но даже в Крыму. Люди за 4 года устали от идеологии и психологии «осажденной крепости», от навязанного им комплекса вечной жертвы. Надежд на государство у людей все меньше и меньше.

Ситуация на самом деле крайне опасная, и не только потому, что нынешняя политическая элита и «общественные деятели» «крымнашевской» России утратили чувство реальности, не отдают себе отчет о том, как живет русский народ и как он их воспринимает. Ситуация объективно тупиковая. Ни одна власть в России уже не откажется от «побед русской весны 2014 года», от Крыма – точно. И, соответственно, никогда Запад не откажется от санкций, спровоцированных победами «интеллигентных человечков». Но в то же время все говорит о том, и свидетельством тому резкое падение рейтингов Путина, что народ не будет долго мириться с негативными последствиями этих санкций, которые, судя по всему, всерьез и надолго. Дмитрий Анатольевич Медведев говорит, что ничего страшного, что СССР прожил под санкциями много десятилетий. Но, на мой взгляд, нынешней власти, в отличие от КПСС, будет все труднее и труднее оправдать негативные последствия этих санкций всерьез и надолго. Нет уже противостояния социализма и капитализма, которое позволяло руководству СССР оправдывать извечный советский дефицит, того же мяса, продуктов питания, оправдывал неспособность власти что-то производить для самой жизни. Вместо советского равенства бедности пришло кричащее неравенство между теми, кто выбирает среди столиц Европы место учебы и проживания своих детей, и теми, кто не знает, где и за какие деньги можно пристроить свое чадо во время летних школьных каникул. И как в условиях подобного неравенства можно заставить людей стойко, безропотно переносить тяготы санкций не год, не два, а десятилетия, как это видится уважаемому Дмитрию Медведеву.

Октябрь 2018 года

Хождение по трупам: почему русские любят садиста Сталина

Солженицын предвидел поклонение перед Большим убийцей и Великим мясником

Некоторые историки, к примеру, В. М. Сергеев, считают, что в изуверской жестокости Сталина по отношению к населению собственной страны ничего особенного не было, что «беспредел власти», «тенденция к произволу» и одновременно «уникальное долготерпение народа» являются сущностными чертами нашей русской политической культуры. Этот «властный произвол», эта поразительная жестокость власти, считает В. М. Сергеев, «конечно не во все времена проявлялась с одинаковой силой, но во времена национальных кризисов, в период татарского завоевания, опричнины, Смутного времени, царствования Петра, во время революции 1917 года, президентства Ельцина, снова и снова этот характер русской элиты с очевидностью проявлялся. Откуда эта привычка к эксплуатации рабского труда до середины XIX века? Откуда эта страсть к созданию концлагерей после революции 1917 года?»

Конечно не трудно доказать, что зверства и пытки, которым подвергались жертвы опричников во времена Ивана Грозного, были предтечей зверств чекистов и особенно сталинских энкаведешников. Но, на мой взгляд, большевистский террор, особенно сталинский, многомиллионные масштабы уничтожения советской властью собственного народа, чего никогда не было в истории человечества, уникальная жестокость системы Гулага, был уникальным даже для традиционного беспредела русской власти. Это уже не наследство жестокости и дикости работорговцев-варягов, о которой рассказывает В. М. Сергеев, не наследство жестокости Чингисхана, а нечто новое.

И, как я попытался объяснить ровно тридцать лет назад, в первой из четырех статей, опубликованных в журнале «Наука и жизнь» под названием «Истоки сталинизма» (№ 11, 1988 г.), уникальная в истории человечества жестокость сталинской власти по отношению к собственному народу вытекала из учения Карла Маркса о необходимости «революционного террора» как основного условия подлинной победы революции. Кстати, трехмиллионный тираж этого номера «Науки и жизнь», как помнит старшее поколение, убил государственную марксистско-ленинскую идеологию в СССР. Многим, как и мне, тогда казалось, что навсегда. Но мы были неправы. Тем не менее, бесспорным является тот факт, что учение о классовой борьбе, об обострении классовой борьбы по мере успехов социалистического строительства Сталин использовал в своих статьях с середины 1930-х для обоснования «большого террора» 1937–1938 годов. Сталин использовал марксизм не только для репрессий чаще всего по отношению к невинным людям, но и для оправдания поразительной, уникальной жестокости по отношению к своим жертвам. Учение Карла Маркса об «отживших классах» Сталин использовал не только для оправдания террора к кулакам, но и к их детям.

Через год после моих статей о марксистских истоках сталинизма был издан в СССР трехтомник А. И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», где он уже на конкретных примерах показывал, как сталинская инженерия, ссылки раскулаченных, предусматривала и убийство детей раскулаченных. «А грузили их: хорошо если по теплому времени в телеги, а то – на сани, в лютый мороз и с грудными детьми, и малыми, и с отроками… Когда морозы перемежались буранами, – шли, и шли, и шли… эти обозы, из снежной степи появляясь и в снежную степь уходя… Все тянулись они в Нарымские болота – и в ненасытных этих болотах остались все. Но еще раньше в жестоком пути околевали дети… Знали мужики, что их ждет, и если счастье выпадало, то своих детей малых, но уже умеющих карабкаться, они на остановках спускали через окошечки: живите по людям! Побирайтесь! – только б с нами не умереть».

И Александр Солженицын позволяет себе сказать то, что я не решился сказать в своих статьях, что преступление против человечности, совершенное Сталиным, ничем не отличается от преступлений Гитлера, что нет разницы между убийством младенцев морозом в санях, и убийством младенцев в газовых камерах вместе с их матерями. «И в том и был замысел, – писал А. Солженицын, – чтобы семя мужицкое погибло вместе со взрослыми. С тех пор, как Ирода не стало – это только Передовое учение (марксизм – А. Ц.) могло нам разъяснить: как уничтожать до младенцев. Гитлер уже был ученик, но ему повезло: прославили его душегубки, а вот до наших нет никому интереса».

И самое главное, во имя чего я вспомнил о дискуссии времен перестройки, о природе и истоках сталинских репрессий. Уникальность большевистского террора в сравнении с произволом традиционной царистской власти состояла в том, что он, этот террор, так и не вызвал в русском народе протест, жажду расправы, по крайней мере осуждение жестокости тех, кто так откровенно унижал его, откровенно издевался над ним в ходе социалистического строительства. Произвол, садизм, жестокость царизма породили бунт Степана Разина, пугачевщину, расправу крестьян над «бывшими» в 1917 году. А теперь, спустя более 30 лет после начала перестройки, стало ясно, что чудовищные муки, пытки, через которые вел Сталин русский народ к вершинам коммунизма, не вызвали у русского народа ненависти к нему – убийце, мучителю, к тому, кто практически собственными руками убил не только миллионы людей, но и совесть русского народа – интеллигенцию, корень русского народа – «крепкого мужика». Так вот, сам тот факт, что этот садист-убийца является до сих пор наиболее популярным руководителем для нынешних россиян, что ему даже в столице сибирской науки – Новосибирске – пытаются поставить памятник, как раз и есть главная загадка нынешней русской души.

Ведь сегодня практически все взрослые люди знают, а если не знают, то слышали, что все наше движение к вершинам коммунизма было ходьбой по трупам. 6 миллионов трупов, и прежде всего трупиков детей, породил искусственный голод 1932–1933 годов. Даже сталинисты признают, что более 800 тысяч человек было репрессировано во время «большого террора» 1937–1938 годов. О трупах коллективизации мной было уже сказано. 250 тысяч жизней из-за недоедания, болезней унес Беломорканал. Чуть больше – 300 тысяч – лежат в земле вдоль канала Москва – Волга. «Когда мы подсчитываем миллионы погибших в лагерях, – предупреждал А. Солженицын, – то забываем умножить на 2, на 3». Голод конца 1940-х, и снова искусственный, и снова более миллиона трупов. И т. д. Но все равно русский народ как любил Сталина, так и любит его сейчас. И надо отдать должное пророческому дару А. Солженицына. Он чувствовал, что его исследование анатомии преступлений против русского народа, совершенных большевиками, и прежде всего Сталиным, русская душа так и не пустит внутрь себя. Уже в конце своего «Архипелага ГУЛАГ» А. Солженицын с болью в сердце, несмотря на свои многочисленные попытки отделить русскость, русский национальный характер от советского садизма, от советской жестокости, пишет: русский советский человек «может гневно клеймить» расизм в Южно-Африканской республике, но он все равно «склоняет голову перед „Великим мясником“». Склоняет голову, говорит А. Солженицын, даже если этот «Великий мясник» лишил его молодости, убил его родственников, даже родителей. И самое страшное, что сегодня, уже спустя почти 30 лет после смерти коммунизма, более половины россиян считает, что без этих миллионов замученных и убиенных невозможно было сохранить страну, что «Великий мясник» был «прав… заводя этот страшный, кровавый замес и проворачивая его год от году». Мы принадлежим к народу, говорит А. Солженицын, который «уважает Больших злодеев», который поклоняется «Большим убийцам». На него, на Большого убийцу, говорит Александр Солженицын, «у русского народа нет обид. При нем, говорит народ, было лучше, чем при Хрущеве». Все верно. В советское время поклонялись Сталину прежде всего коммунисты, люди, верящие в светлое будущее человечества. Но ведь сегодня среди поклонников Сталина преобладают те, кто успел креститься, кто считает себя православным, верующим человеком. И именно эти якобы верующие люди знают, что именно по инициативе Сталина в начале 1930-х годов церкви были превращены в конюшни или склады или просто взорваны. И как это понять? С одной стороны, эти люди себя считают русскими патриотами и верующими, а, с другой стороны, поклоняются «Великому убийце» Сталину, который разрушал церкви, могилы, надругался над национальной памятью. Ведь, как писал А. Солженицын, «никакой Чингисхан не уничтожил столько русских мужиков, сколько наши органы, ведомые партией и Сталиным».

И, честно говоря, никто до си пор не разгадал эту тайну русской души, не описал те ее импульсы, которые толкают многих русских людей в объятия убийцы Сталина. Те люди, для кого Сталин прежде всего убийца и садист, – это какой-то особый русский мир. И, наверное, этот русский мир, в основе которого лежит чувство сострадания к болям и мукам ближних, уже умер или умирает на наших глазах. А тот русский мир, который поклоняется Сталину, – это какая-то другая цивилизация, другое устройство души. И правда состоит в том, что сегодня инициатива за этим другим русским миром, за теми людьми, которые не способны к состраданию к мукам своих соотечественников. Я лично, как и мои предки, принадлежу к первому, уже умирающему русскому миру. И поэтому я могу только на рациональном уровне, конечно, внешним образом, описать, что стоит за другим, чуждым мне русским миром, что стоит за миром, который, вопреки элементарному нравственному инстинкту, поклоняется Сталину. Многие считают, что этого нынешнего поклонения Сталину не было, если бы Ельцин или его преемник Путин на государственном уровне осудили хотя бы преступления времен «большого террора». Я до недавнего времени тоже так считал. Но теперь я думаю, что никакой запрет на поклонение Сталину ничего не даст, если душа у многих, очень многих русских людей молчит, если откровенный убийца не вызывает у них никакого отвращения, если картина мук и страданий миллионов людей не вызывает у них в душе чувства боли. И за этим, наверное, стоит множество слабостей русской души, которые по непонятной причине именно в посткрымской России соединились в одно целое. Тут и страх перед правдой о советской истории, о русском народе: ведь мучили наших соотечественников не враги, не иноземцы, а мы сами, русские люди. Ведь страшно подумать, как много людей со звериной душой появилось на поверхности жизни в советское время: церкви разрушали русские люди, конвоирами до конца 1940-х были прежде всего русские люди, и т. д. и т. п. Может быть, это наследство психологии рабов, способных терпеть насилие власти над собой и способных в угоду власти пойти на любые преступления? Очевидно, что за любовью к Сталину стоит дефицит ценности человеческой жизни: не жалко не только себя, но и ближних, а тем более дальних. Тут сказалась и сказывается традиционная русская бытовая жестокость, тут много и от того, что на самом деле русская нация как нечто единое, органически целостное, так и не сформировалась, сказывается, наверное, и традиционное русское сознание жертвы, фатализм. Принято связывать поклонение Сталину с традициями русского государственничества, с приматом ценностей державности над ценностями свободы, чувством личности. Но ведь, как я помню, именно люди, сегодня поклоняющиеся Сталину, поддержали в начале 1990-х идею «суверенитета РСФСР», поддержали убийство исторической России.

Так что простого объяснения феномена поклонения Сталину на самом деле нет. Наверное, правы и те, кто за поклонением Сталину видит так и не преодоленное наследство советскости, не знающей различия между добром и злом. Наверное, после десятилетий жизни в соответствии с ленинским «нравственно все, что служит победе коммунизма», уже невозможно стать нормальным человеком, человеком с душой, живущей по совести и умеющей отличать зло от добра. И, может быть, действительно вот этот второй, чужой для меня русский мир, поклоняющийся Сталину, – это уникальное наследство советской истории, какой-то особый вариант ницшеанства, восставшего против фундаментальных моральных основ человечности. А почему нет? Ведь мы, русские, не просто боремся со злом, которое сами создаем, но и пытаемся обожествить это созданное нами зло. Честно говоря, чем больше я пытаюсь вникнуть в тайну русской любви к Сталину, тем тягостнее у меня на душе. Что могут дать себе, своим близким, человеческой цивилизации люди, которые, несмотря ни на что, поклоняются откровенному садисту и убийце.

Ноябрь 2018 года

Куда ведет Россию патриарх Кирилл

Разговоры о том, что России пора «сойти с рельсов» эпохи Просвещения и Нового времени, отдают мракобесием

Я не завидую тем, кто пытается понять, чем дышит современная «крымнашевская» Россия, какие ценности она исповедует. Чаще всего с экранов телевидения мы слышим: «Россия – не Запад». В этом убежден и наш министр культуры Владимир Мединский. Идеи своего министра развивает заместитель художественного руководителя МХАТ им. Горького по литературной части Захар Прилепин. Он ставит под сомнение не только европейские либеральные ценности, но и ценности эпохи просвещения, в том числе и ценность прогресса. Но в то же время Россия в уходящем декабре с размахом отпраздновала юбилей своей Конституции 1993 года, провозглашающей права и свободы личности, т. е. основные ценности европейского либерализма. И в чьих тогда заявлениях сокрыта правда о подлинной вере и подлинных ценностях современной «крымнашевской» России? Лично я согласен с теми, кто считает, что жажда изоляции от ценностей Запада все же доминирует в настроениях современной России. И существенным аргументом в пользу этого предположения является вступительное слово Святейшего патриарха Кирилла на открытии XXII Всемирного русского народного собора.

Какова была главная идея патриарха Кирилла в его обращении к участникам XXII Всемирного русского народного собора? А именно то, что можно назвать «главной скрепой» нынешнего «крымнашевского патриотизма», а именно убеждение, что Россия никогда не приобретет подлинную суверенность, в том числе и суверенность своей государственности, пока не обретет суверенность в своей системе русских ценностей, пока не освободится от влияния западных, и прежде всего либеральных ценностей. Ценности свободы и западной демократии нам не нужны, они для нас вредны, ибо они якобы породили кризис современной цивилизации. Таков главный смысл выступления патриарха Кирилла на Соборе. Все дело в том, говорил патриарха Кирилл, что эти разговоры о том, что якобы эпоха Просвещения и нового времени создали «рельсы истории», по которым обречены передвигаться все страны, обречены строить свою жизнь по «западным образцам», все это миф. И поэтому, с точки зрения патриарха Кирилла, не являются универсальными для всех стран и народов и «европейский рационализм», и вера существования «общечеловеческих ценностей», и какого-то «единого человечества», и тем более ценности европейского либерализма. По логике патриарха Кирилла не являются универсальными, общеобязательными для всех стран и народов и такие фундаментальные ценности нового времени, как (о чем вслух не говорит патриарх Кирилл) ценность права, ценность человеческой жизни и ценности гуманизма. И получается, что, если Россия не знала ни эпохи Возрождения, ни эпохи Просвещения и Нового времени, то тем лучше для нее. Тем легче ей, России, сойти с рельсов западной цивилизации и создавать свой особый, «третий русский путь». С точки зрения патриарха мы, т. е. Россия, должны создать нечто третье, отличное и от западной либеральной цивилизации, и от коммунистического СССР. Но что поразительно, и в чем не отдает себе отчет патриарх Кирилл, что сама его идея «третьего пути» т. е. создания чего-то, отличного и от западной либеральной цивилизации и от советского коммунизма, почти целиком совпадает, а более точно – повторяет идеи книги отца фашизма (не путать с национал-социализмом) Муссолини «Третий путь». Муссолини тоже создавал нечто среднее между Россией ЧК Дзержинского и либеральным Западом. Муссолини, как известно, тоже был врагом западной либеральной цивилизации. Как сегодня патриарх Кирилл пытается соединить рыночную капиталистическую экономику, «рынок и капитал» с «солидарным обществом», с единством власти и народа, так в свое время и Муссолини ставил себе подобные задачи. Кстати, интересно, что точно так, как патриарх Кирилл предлагает смягчение «жестокости» капиталистической конкуренции, отказ от принципа «естественного отбора», так Муссолини настаивал на обуздании аппетитов капиталистов и создании «солидарного общества», основанного на сотрудничестве вех классов и сословий. И, конечно, не забывайте, для Муссолини, в отличие от Гитлера, был важен союз с национальной церковью.

И здесь возникает вопрос: отдает ли уважаемый патриарх Кирилл себе отчет в том, куда он зовет Россию ее народы? Ведь сойти с рельсов Нового времени означает отказаться не только от ценностей свободы, человеческой личности, но и от ценностей науки, от ценностей прогресса, от ценностей рационализма, разума, от всего, на чем основана современная цивилизация. В рамках данных заметок у меня нет возможности остановиться на всех глубинных противоречиях философии «третьего пути», которую развивал патриарх Кирилл в своем выступлении. Слава богу, что патриарх Кирилл противостоит нынешней прокоммунистической части российской элиты, всем тем, кто жаждет вернуть Россию к временам мобилизационной экономики. Но ведь капитализм и рынок, которые патриарх Кирилл все же оставляет России, невозможны без примата «рациональности», без жесткой конкуренции, от которых хочет отказаться патриарх Кирилл. Иногда мне кажется, что патриарх Кирилл забыл или просто не знает ничего о мировоззрении русских мыслителей, которые, действительно, как он говорит, «обеспечили интеллектуальное лидерство России в мире» в начале ХХ века. Ведь все выдающиеся представители русской религиозной философии начала ХХ века были западниками, оппонентами славянофильства, оппонентами идеи «особого русского пути». Не забывайте, вся великая русская литература XIX века сформировалась под влиянием французского романа. Гений Федор Достоевский начинает свою литературную деятельность как переводчик романов Бальзака. Как можно, сохраняя здравый смысл, уважение к историческим фактам, объявлять войну ценностям эпохи Просвещения и Нового времени? Отдает ли себе патриарх Кирилл отчет, что, восстав против ценностей Нового времени, ценностей либерализма, против идеи человечности, человеческой морали, он тем самым встал на путь разрыва с христианством? Карл Маркс как идеолог диктатуры пролетариата, тоже начинает с восстания против либеральных ценностей, против «буржуазной демократии». Но он, Карл Маркс, как атеист не скрывал, что он не признает либеральные ценности, ценности буржуазной демократии, ибо они порождены христианской идеей морального равенства людей как детей Божьих. Маркс осознавал, что его учение об особой миссии пролетариата не совместимо с исходными ценностями христианства. Но как можно, будучи христианином, восставать против всего, что было порождено исходными ценностями христианства, в том числе и золотом правилом Библии?

Но мне могут сказать, что не следует проверять учение патриарха Кирилла о подлинной русской идентичности, об особых «русских рельсах» на соответствие здравому смыслу, на соответствие историческим фактам. Наверное, у него, у патриарха Кирилла, стояла совсем другая задача. Ему, патриарху Кириллу, наверное, надо было создать такой образ русскости, который бы освободил нынешнего русского человека от того уныния, растерянности, разочарования в себе и в собственной стране, которые может породить правда и о нашем русском ХХ веке, и, самое главное, правда о результатах побед «русской весны» 2014 года, правда о том, что нас на самом деле ожидает после наших успехов на пути укрепления российской суверенности. Теперь, как честно признался Дмитрий Медведев, мы вернулись к временам СССР, т. е. будем жить в условиях санкций, причем надолго, если не навсегда, будем жить в условиях противостояния всей западной цивилизации, когда страна и с запада, а теперь и с юга окружена кольцом врагов. И как тогда поступить, когда, на самом деле, со всех сторон тупик, если смотреть на вещи, какие они есть, если руководствоваться разумом и меркой нормальных ценностей – ценностей благосостояния, прогресса, ценностей человеческой личности?

И патриарх Кирилл, как мы видим, пошел в своей успокоительной миссии путем, который давно нашел его соратник, сопредседатель Всемирного собора Владимир Якунин, пошел «третьим путем». Если за ожиданием лучшего будущего стоит идея прогресса, то надо сказать людям, что это совсем не универсальная идея, что можно жить, и не устремляя свои взоры в будущее. Если не получается у нас с преодолением нашей русской отсталости, с ростом производительности труда, с ростом конкурентоспособности, с производством наукоемких изделий, то тоже нет ничего страшного. Сама идея рационализма, как говорит патриарх Кирилл, стоящая за ней страсть европейцев к рационализации всей общественной жизни, отнюдь не универсальна. Если не может наша русская «вертикаль власти» существовать без самодержавия, всевластия президента, без уничтожения на корню какой-либо политики, то тоже нет ничего страшного – от этих западных либеральных идей, которые лежат в основе демократии, как говорит патриарх Кирилл одна только беда. Короче, раз мы хотим быть на самом деле суверенными, то надо быть суверенными от ценностей Запада, который напоминает нам о наших бедах и нашей отсталости. И получается, что подлинный патриотизм сегодня невозможен, как учит патриарх Кирилл без желания наконец уйти с «рельсов европейской цивилизации».

Но, на мой взгляд, все же пора понять, что все эти игры с идеей «третьего пути», все эти разговоры о том, что России пора «сойти с рельсов» эпохи Просвещения и Нового времени, отдают мракобесием, потворствуют невежеству и, прежде всего, агрессии тех, кто решил, что сегодня им все позволено во имя их «русской идеи». Ведь позор, на весь мир позор, когда вице-адмирал, командующий Балтийским флотом убеждает курсантов военного училища, что ни в коем случае не надо поддерживать тех, кто хочет назвать Калининградский аэропорт именем Иммануила Канта. Не надо, как считает наш вице-адмирал, ибо этот Кант никому не нужен, «написал какие-то непонятные книги, которые никто не читал и читать не будет». И самое страшное, самое позорное, что так называемые общественники Калининграда надругались над могилой Иммануила Канта, осквернили его памятник, ибо, с их точки зрения, Кант – «предатель». Видит бог, никогда еще в истории России русский патриотизм не связывался с подобным безумием, с подобным мракобесием. И все это оправдывается разговором о том, что «Россия – не Запад», что «Запад – не указ», что нам враждебны западные либеральные ценности. Правда состоит в том, что по какой-то непонятной причине всевластие нашего президента на практике оборачивается самодержавием людей, у которых душа переполнена агрессией, которые ищут, с кем бы можно было расправиться. Когда-то Достоевский говорил, что если Бога нет, то все позволено. Сейчас, если «Россия – не Запад», то позволено надругаться над всем, что олицетворяет западная культура.

В конце концов, пора сделать уроки из коммунистического эксперимента, совершенного во имя, как говорил наш президент, пустых идеалов. Уроки из эксперимента, который искалечил судьбы многих десятков миллионов людей, лишил их главного права – права на жизнь. Маркс, а за ним большевики тоже говорили, что пора сойти с рельсов Нового времени и покончить с частной собственностью, правом, свободой совести и буржуазной демократией. Чем это кончилось, все знают. Но, на мой взгляд, идея подлинной русскости, которую развивает патриарх Кирилл, не дай бог, если она осуществится, принесет еще больше разрушений, чем идея коммунизма. Патриарх Кирилл идет дальше в своем наступлении на достижения европейской цивилизации. Он хочет освободиться от основ западной цивилизации, идеи рационализма, идеи прогресса. Видит бог, вся эта философия, по моему глубокому убеждению, является не просто откровенным, но и опасным абсурдом. На самом деле никакого «третьего пути» никогда не было, и быть не могло. Нет альтернативы движения страны по рельсам рациональности и эффективности. Альтернативой европейскому пути может быть только гибель России.

Декабрь 2018 года

Раскол российской интеллигенции: история комсомола как источник оптимизма

«Верный помощник партии» помог демонтировать коммунистическую систему

Все эти умные разговоры о том, что якобы подлинную ценность советской эпохи можно будет определить только спустя столетие, на мой взгляд, является банальной капитуляцией перед трудной правдой о русском ХХ веке. Смешно. Еще, слава богу, живы люди, которые несут в своей душе, в своем сознании человеческий смысл этой советской эпохи. И, тем не менее, мы не способны, не хотим сказать, что было добром и что было злом в нашей ушедшей жизни. И, наверное, есть объективные причины, мешающие даже нам, бывшим советским людям, представителям советской интеллигенции открыть дверь в правду о себе, о нашей давно ушедшей жизни. И это связано с тем, что нынешняя «посткрымская» российская интеллигенция как никогда расколота, дышит прямо противоположными ценностями. А в условиях раскола нет места для полутонов, для интереса к фактам. В условиях раскола доминирует черно-белое восприятие своей советской истории. Для тех, кто сегодня перешел на рельсы особого русского третьего пути, вся наша советская история является родной. Для большинства наших нынешних либералов, напротив, история СССР как история советского тоталитаризма есть бесконечный праздник зла, есть черный период европейской истории. Отсюда, в первом случае, – прямая или косвенная реабилитация сталинского террора 1937–1938 годов, отсюда, во втором случае, – возмущение либеральной общественности добрыми словами Валентины Матвиенко о комсомоле, отсюда утверждение, что нет разницы между ВЛКСМ и гитлерюгендом. И получается, что и для нынешних «крымнашевских» патриотов, и для их политических противников-либералов эпоха Хрущева и Горбачева является чужой. Для первых – потому что она несла, с их точки зрения, вредные идеалы свободы, а для вторых – потому что хрущевская оттепель так и не отменила зиму советского тоталитаризма. А. Солженицын тоже считает, что Хрущеву было дано втрое и даже впятеро сделать больше для освобождения страны, а «он покинул это как забаву, не понимая своей задачи». Но, на мой взгляд, Хрущев не мог в 50-е решиться на то, на что решился Горбачев в 1980-е. Чудом является то, что СССР не окаменел на десятилетия, как Северная Корея Ким Ир Сена, что мы сами, медленно и постепенно, разрушили сталинские скрепы коммунизма. Освобождение страны от коммунизма сразу было бы возможно, если бы у нас была какая-то антикоммунистическая революция, какая-то политическая сила, способная совершить нечто подобное. Но несомненно и то, что и партия, и комсомол, и прежде всего советская интеллигенция, не разрушая советской системы, тем не менее, медленно и постепенно освобождались от всех ее уродливых черт, от всего, что несло в себе наследие сталинизма, да и ленинизма. Немцы не смогли освободиться от национал-социализма, их освободили от Гитлера страны-победители во Второй мировой войне. А мы, советский, русский народ, сами, по своей инициативе совершили чудо и медленно, постепенно уходили к нормальной человеческой жизни.

Я согласен, что после того, как мы совершили антикоммунистическую революцию в августе 1991 года, праздновать на государственном уровне день рождения комсомола вряд ли уместно. Хотя, честно говоря, в желании праздновать день рождения комсомола как знак памяти о нашей молодости, куда меньше абсурда, чем желание праздновать день рождения ЧК, которая целенаправленно уничтожала самое главное, что у нас было, – цвет русской нации. Но я, тем не менее, категорически не согласен с тем, что нет различий между советским комсомолом и фашистским гитлерюгендом, что доброе слово о комсомоле равносильно доброму слову о фашистской молодежи. Да, несомненно, преступления против человечности, совершенные в сталинскую эпоху, ничем не отличаются от преступлений против человечности, совершенных Гитлером. Александр Солженицын был прав, когда утверждал, что крестьяне, идущие дни и месяцы через муки голода, к концу своей жизни предпочли бы газовые камеры Гитлера, дарующие мгновенную смерть. Нельзя забывать, о чем мы не хотим говорить сегодня, что очень многое роднило сталинский коммунизм с национал-социализмом. Об этом, в частности, писал Николай Бердяев. И что имеет отношение к нынешнему спору о комсомоле: с точки зрения Николая Бердяева «сталинизм эпохи строительства социализма роднит с национал-социализмом не только тоталитарное государство, государственный капитализм, национализм, вождизм, но и милитаризованная молодежь (выделено мной – А. Ц.)». Речь в данном случае шла о комсомоле. Именно комсомольцы с оружием в руках приговаривали: «Вологодский конвой шутить не любит!» Именно комсомольцы, активисты комсомола сыграли громадную роль в разрушении церквей начала 1930-х, в надругательстве над национальными святынями.

Но, повторяю: отождествление истории национал-социализма с советской историей вообще, отождествлении комсомола с гитлерюгендом не корректно, ибо, в отличие от истории национал-социализма, у нас были две противоположные по смыслу советские истории. С одной стороны – история сталинского коммунизма, история тотального насилия над народом, а, с другой стороны, со времен Хрущева, даже не с 1956 года, а с 1953 началась длительная, продолжавшаяся 30 лет история освобождения страны от ужасов сталинской системы. Так вот, на мой взгляд, комсомол, начиная с эпохи Хрущева, сыграл громадную роль в очеловечивании русской жизни, в освобождении от зверств, доставшихся нам в наследство от Сталина.

И я как человек, проработавший и в «Комсомольской правде» и в ЦК комсомола, имею полное право сказать, что, по крайней мере, во второй половине 1960-х эта организация сделала очень много для освобождения страны от коммунистической идеологии, для реабилитации общечеловеческой морали, ценности гуманизма, ценности порядочности, для реабилитации правды и даже истины, для реабилитации человеческого достоинства. В «КП», куда я пришел работать в конце 1965 года, доминировали «шестидесятнические» настроения, вера в то, что, если бы вместо Сталина пришел к власти Бухарин, не было бы ни мук коллективизации, ни Гулага, ни сталинского террора конца 1930-х. Кстати, эти настроения как раз и выразил редактор нашего отдела пропаганды Валентин Чикин в своих «Сто зимних дней» (Молодая гвардия, 1968 г.). Тогда Валентин Чикин и Егор Яковлев были единомышленниками как антисталинисты. Отсюда, от этих настроений и негласное требование к нашим статьям: «Писать только правду и о правде». «Комсомольская правда» того времени учила молодежь честности, верности истине. Публикации «Комсомолки» того времени были прорывными, они раздвигали возможности советской прессы того времени говорить правду. Я имею в виду, к примеру, статью Василия Пескова о коррупции в китобойной флотилии Соляника. Анатолий Стреляный и Алексей Фролов предпринимали героические усилия по реабилитации «бригадного подряда» Худенко. Нам не удалось спасти Худенко от тюрьмы, но опыт «бригадного подряда», спустя 10 лет, был взят на вооружение Кадаром в Венгрии и, что особенно важно, Ден Сяо Пином в Китае в 1979 году. Философы, которых я собирал за «круглым столом» «КП», позволяли себе говорить, что «ленинское учение о противоположности материализма и идеализма мешает серьезному изучению истории философии». И все эти вольности каким-то чудом оказывались на страницах «КП» в советское время. Я могу гордиться тем, что именно в рамках моей рубрики «Семинар ведет наш корреспондент Александр Ципко» впервые после выхода из тюрьмы опубликовал статью Григорий Померанц, и эта статья была посвящена тому, что так раздражает современных патриотов, – обоснованию универсальности совести и общечеловеческой морали.

Так вот, я могу сказать, что все основные ценности и идеи перестройки, ценности гласности и свободы пропагандировались на страницах «Комсомольской правды» во второй половине 1960-х. Конечно, ситуация качественно изменилась после 1968 года, после трагедии «пражской весны». Но все равно инерция поиска правды, желание защитить правду и, самое главное, защитить моральные ценности было свойственно для «Комсомолки» еще в 1970-е. Не могу не сказать, что дух «Комсомолки» времен Бориса Панкина, дух правды и сегодня дает о себе знать на страницах «МК» Павла Гусева. Мой тезис о связи комсомола и перестройки подтверждает тот факт, что многие наиболее популярные авторы эпохи гласности – и Игорь Клямкин, и Анатолий Стреляный, и ваш покорный слуга, – были сотрудниками «Комсомольской правды». Все, что я говорю о «Комсомольской правде», имеет отношение и ЦК комсомола. Кем был лидер и вождь демократической России Юрий Афанасьев? Заведующим школьным отделом ЦК комсомола и одновременно председателем пионерской организации СССР. В ЦК комсомола в 1968 году мы издали сборник статей «Беседы о нравственности», авторами которого были наиболее популярные, наиболее творческие этики той эпохи. Зачем Валерий Ганичев, руководитель отдела пропаганды ЦК ВЛКСМ, проводил семинары политической учебы на Соловках, в Магадане? Только для того, чтобы этим, как он мне говорил, «освободить людей от памяти о Гулаге, о страшных преступлениях сталинской эпохи». Конечно, русофильская партия журнала «Молодая гвардия» находилась в состоянии идейной войны с «шестидесятниками» «Комсомолки». «Комсомольская правда» по настроению была ближе к «Новому миру» Твардовского. Но, откровенно говоря, русофилы были куда большими антисоветчиками, чем «шестидесятники». Русофилы поддерживали почвенническую, антисоветскую по сути литературу. Как то в 1994 году, это было во время приема во французском посольстве, Александр Солженицын жаловался мне, что Валентин Распутин за его откровенно антисоветскую «Прощание с Матерой» получил Ленинскую премию, а его за подобное выслали из СССР. Не знаю, в какой мере антисоветские настроения были характерны для всей русофильской партии, но Валерий Ганичев как-то в 1967 году, после банкета, где я поднял тост за то время, когда мы вернем России имя Николая Бердяева, во время прогулки по заброшенному парку Соловков, сказал мне, что он взял меня на работу в ЦК ВЛКСМ именно потому, что, как он знал, я антисоветчик. При этом он добавил: «Если Ленин имел право сотрудничать с белой интеллигенцией, то почему я одного антисоветчика не могу взять на работу в свой отдел». Парадокс состоит в том, что в советское время можно было сделать как раз именно благодаря симпатиям к дореволюционной России. Александр Яковлев взял меня в ЦК КПСС в силу тех же соображений. Его привлекали мои антимарксистские соображения. Все это говорит о том, что политическая элита СССР была готова поменять советскую легитимность своей власти на историческую. Кстати, именно в журнале ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» в 1965 году было опубликовано письмо Сергея Коненкова и Леонида Леонова, где они призывали беречь русские святыни, беречь русские могилы. Вот такая история. В 1930-е комсомол топтал русские могилы, а уже в середине 1960-х по его инициативе началась кампания по сбережению национальных ценностей. По сути, заслуга наших русофилов состоит в том, что они уже с того времени занимались реабилитацией дореволюционной православной России.

Конечно, мое восприятие комсомола субъективно. Другие работники комсомола могут обращать внимание на его иные достоинства. Но для меня несомненно, что комсомол сделал очень много для освобождения страны от сталинской системы. Наши патриоты не понимают, что на самом деле и оттепель Хрущева и перестройка Горбачева дают громадный заряд оптимизма, дают основания верить, что здоровая душа русского народа в состоянии сама освободиться от ужасов насилия, в который периодически ввергает нашу страну наша родная власть. Вся эта история с перестройкой говорит о том, что идеалы свободы и человеческого достоинства все же сидят в русской душе. Лично для меня и история комсомола, и история перестройки является источником оптимизма. Ведь на самом деле, если мы ценим заслуги Александра II в освобождении России от крепостного права, то мы должны ценить заслуги и Хрущева и Горбачева в освобождении России от второго издания сталинского крепостного права.

Декабрь 2018 года

Стоило ли величие СССР миллионов погубленных жизней

Чем отличается патриотизм Солженицына от патриотизма сегодняшних телепропагандистов

Придя после долгого перерыва на шоу «Право голоса», я почувствовал, что вернулся в дни своей юности, в конец 50-х – начало 60-х, когда идея коммунизма победно шествовала по просторам Африки и Южной Америки. Геннадию Андреевичу Зюганову с его скучным славянофильским коммунизмом сейчас нечего делать на телевидении. Я, антимарксист, растерявшись от коммунистического пафоса своих оппонентов, спросил: «А хотели бы те, кому сегодня стыдно за распад СССР, жить в Северной Корее, в Корее внуке Ким Ир Сена?» А профессор МГУ Александр Сагомян мне с удивлением на лице – в ответ: «А почему бы нет? Сегодня идея социализма близка многим россиянам». Спрашиваю молодого историка Владимира Гущина, который только что произнес красивую, страстную речь об «СССР как вершине русской истории»: «А можно ли было без сталинской насильственной коллективизации, без голодомора, без репрессий „большого террора“, унесших жизни миллионов людей, забраться нам, русским, на эти „социалистические вершины“?» И в ответ, немного растерявшись, Владимир Гущин мне говорит: «Революция невозможна без крови, без жертв». И я уже, конечно, не задавал своим оппонентам самый главный русский вопрос: «А какова реальная человеческая цена советского опыта, цена этих „вершин русской истории“, если для того, чтобы на них забраться, надо замучить, убить миллионы людей, пройти через страдания сопоставимые с муками газовых камер Освенцима?» Складывается впечатление, что такие понятия, как страдания невинно осужденных, право человека на жизнь просто мертвы для многих участников политических шоу в России. Все эти понятия воспринимаются многими как голос «чуждого нам Запада». Сегодня даже известный кинорежиссер, посвятивший все свое творчество проповеди гуманистических ценностей, призывает не глумиться над памятью о Сталине, который «оставил нам великую державу».

И теперь становится понятно, почему современная Россия как-то холодно отнеслась к юбилею автора «Архипелага Гулаг», обошла вниманием столетие со дня рождения антимарксиста и антисоветчика Александра Солженицына. Для либералов он всегда был чужой как православный писатель, которому, в отличие от Булата Окуджавы, было «жалко старую Россию», а для нынешних «красных патриотов» – он заклятый враг, как «белогвардеец», враг большевизма, утверждающий о родстве преступлений Сталина с преступлениями Освенцима. И надо отдать должное гражданскому мужеству нашего президента, который, несмотря на взрыв просоветских настроений, пришел открывать памятник Александру Солженицыну на Таганке.

Вот такие наступили времена. И суть природы перемен в сознании современной «крымнашевской» России как раз и проявилась в том, что никто иной, а именно губернатор Магадана, столицы сталинского Гулага, восстал против правды о преступлениях сталинизма и сказал, что все это, о чем писал и рассказывал Александр Солженицын, враки, что советская власть не только никогда не морила голодом и холодом инакомыслящих, а, напротив, всячески его, инакомыслие, поддерживала. Высказывание губернатора Магадана Носова является вызовом не просто исторической правде, а совести, ибо он не может не знать, что он каждый день ездит по дорогам области, под которыми до сих пор сокрыты сотни трупов замерзших узников магаданских лагерей. И я думаю, совсем не случайно в «Архипелаге Гулаг» Солженицына из всех примеров жестокости, пренебрежения энкаведэшников к жизни заключенных самым впечатляющим является рассказ о жизни и смерти в следственной тюрьме на 506-м километре от Магадана. «Зима с 1937 по 1938 год. Сорокоградусные морозы. Деревянно-парусиновый поселок, то есть палатки с дырами… Пачка новых обреченных на следствие, еще до входа в дверь видит: каждая палатка в городке с трех сторон, кроме дверной, обставлена штабелями окаменевших трупов!.. Перед обедом дежурный надзиратель кричит в дверях: „Мертвые есть?“ – „есть!“ – „Кто хочет пайку заработать – тащи!“ Их, мертвых, выносят и кладут поверх штабеля трупов. И никто не спрашивает фамилии умерших».

Прошло 80 лет с тех времен, которые описывает А. Солженицын в своем «Архипелаге Гулаг». Россия якобы прошла через доклад Никиты Хрущева о культе личности Сталина, пережила эпоху гласности, возвращение Горбачевым народу правды об ужасах сталинизма. И, самое главное, Россия прошла через антикоммунистическую революцию августа 1991 года, свергла власть коммунистов. Но все равно, как и 80 лет назад, ее мало интересуют «фамилии умерших», судьба жертв Гулага. И здесь возникает вопрос: что породило феномен губернатора Магадана? Откуда нынешнее массовое желание навсегда отказаться от исторической правды, навсегда закрыть вопрос о жертвах сталинского террора? Кстати, на этом в упомянутой мной передаче страстно настаивал представитель Севастополя, председатель Президиума Международного совета российских соотечественников Вадим Колесниченко. Существует множество причин забвения современной Россией памяти о преступлениях сталинщины. И самый распространенный ответ он связывает массовый протест россиян против упоминаний об ужасах сталинского террора с особенностями нашего национального характера. Действительно, многие русские мыслители обращали внимание, что особенность русских состоит в каком-то поразительно «китайском равнодушии» не только к чужой, но и к собственной смерти. И сам Александр Солженицын, ссылаясь на Льва Толстого, в своем очерке «О характере русского народа в прошлом» обращает внимание на русскую «легкость умирания; эпическое спокойствие в принятии своей и чужой смерти».

Но тогда откуда появился русский человек Александр Солженицын (правда, по матери он малоросс) со своим «Архипелагом Гулаг», со своим русским патриотизмом, в основе которого лежит отвращение души к насилию над людьми, чувство сострадания к жертвам советской системы, сталинского террора. Антисоветизм Солженицына неразрывно связан с его патриотизмом, с его ощущением сострадания к болям и мукам жертв большевизма. Неужели Александр Солженицын менее русский, чем губернатор Магадана Носов, который настаивает на том, что не было никакого Гулага, что советская система не преследовала и не мучила инакомыслящих? Кстати, не могу не вспомнить, что в советское время, по крайней мере, в 1970-е, когда я пришел в ИЭМСС Академии наук СССР Олега Богомолова, самым популярным писателем был именно Александр Солженицын, восставший против советской системы, основанной на насилии над человеком. «В круге первом» Солженицына передавали в нашем отделе из рук в руки, и мы прочитывали его за несколько ночей. Значит, все мы, кто воспринимал близко к сердцу творчество Александра Солженицына, не страдали равнодушием к смерти, к мукам своих соотечественников? Не могу не вспомнить, что в своей родной Одессе, которая до революции была третьей столицей Российской империи, я так и не встретил человека, который оправдывал бы сталинские репрессии, который бы считал, как сейчас многие, что без этих репрессий русские бы не достигли вершин коммунизма.

И я думаю, что нынешние всенародные восторги по поводу государственнических талантов Сталина, нарочитое забвение правды о муках жертв Гулага идет все же не столько от природы русской души, сколько, надеюсь, от ее, русской души, временного поражения на пути к полной и окончательной десталинизации, на пути ее освобождения от советских мифов. Все-таки русские души бывают разные. Не забывайте, что поставил Россию на путь десталинизации не кто иной, как простой шахтер Никита Хрущев. По многим причинам после августовской революции 1991 года у команды Ельцина, у ее, кстати, прозападного либерального ядра не хватило сил на государственном уровне осудить хотя бы преступления Сталина. А дальше реформаторы-либералы дискредитировали и ценности демократии, и программу рыночных реформ. Отсюда и моральная капитуляция, откат назад, оправдание сталинщины как голоса русской судьбы, как неизбежной цены движения к вершинам русской истории. А после «русской весны» 2014 года, превратившей Россию в осажденную со всех сторон крепость, стало как-то противоестественно, антипатриотично говорить вслух о неприглядных сторонах советской истории. Все-таки ни одна власть в истории Европы не убивала собственное население с таким изуверством и в таких масштабах, как власть Сталина. И как в этой непростой ситуации, когда тебя со всех сторон окружают враги, вести себя простому чиновнику, который больше всего в жизни боится потерять свои привилегии и приличную зарплату? Инстинкт самосохранения подсказывает ему, что в этой ситуации лучше всего делать вид, что все эти разговоры о Гулаге – враки, «происки пятой колонны». Отсюда и откровенное моральное уродство заявления губернатора Магадана.

Надо сказать, что Александр Солженицын в своей книге «Россия в обвале» (1998 г.) предвидел подобное искажение сути и природы русского патриотизма. Не исключено, писал А. Солженицын, что, не желая примириться с уходом с «вершин человеческой истории», на которые принесла русского человека советская пропаганда, он, русский человек, чтобы сохранить веру в свою особость, веру, что моя «национальность находится выше всех мыслимых духовных вершин», будет соединять русскость с советскостью, в том числе с идеологией и практикой сталинского коммунизма. Конечно, писал А. Солженицын, в этом новом «русском патриотизме, который заключает малодушный союз со своими уничтожителями-коммунистами, будет много противоестественного и антирусского». И в результате, предупреждал Александр Солженицын, вы загоните в кандалы не только свою совесть, но и разум. В результате, снова предупреждал А. Солженицын, вы лишаете себя того, что является сердцем русского патриотизма, а именно «цельное и настойчивое чувство своей любви к своей родине», которое несовместимо с «поддержкой несправедливых притязаний своей власти», которое требует не только откровенности и честности в оценке пороков и грехов своей власти, но и в «раскаянии за них». Патриотизм А. Солженицына ставит перед нами, перед теми, кто действительно любит Россию, совсем непростые вопросы: а в чем причина традиционной изуверской жестокости русской власти по отношению к своему народу? Почему русские, получив власть, так любят издеваться над своими же, над русскими? Если Ф. Достоевский в своих «Записках из мертвого дома» исследует душу палача вообще, то А. Солженицын исследует природу именно советского палачества. И в этом, на мой взгляд, его заслуга перед русской литературой и русским народом.

И тут уже в «крымнашевской» России в результате «русской весны» 2014 года произошло то, что предвидел А. Солженицын. Нам сегодня удалось собрать в русском патриотизме все то, против чего восставал Александр Солженицын, все то, что с его точки зрения несовместимо с чувством любви к своей родине. Кстати, по своей преданности власти нынешний патриотизм переплюнул «охранительский патриотизм» времен Григория Победоносцева. Теперь по-настоящему любит Россию только тот, кто не только не допускает критики пороков и грехов своей власти, но придает им сакральный, божественный характер, видит в этих просчетах и явных ошибках откровенный промысел великой русской истории. Ну и, соответственно, патриотом является сегодня только тот, кто видит в большевизме орудие вознесения русских к высотам человеческого духа. Сегодня для того, чтобы слыть патриотом, как учат нас некоторые известные кинорежиссеры, надо не только отказаться от моральной оценки преступлений Сталина, но и научиться видеть в этих преступлениях нечто высокое, особый драматизм, особую красоту русской трагедии. Известный русский кинорежиссер, восставший против попыток иностранцев изобразить смерть Сталина в виде сатирической комедии, с чем я согласен, считает, что драматизм сталинских репрессий не совместим с какой-либо обычной бытовой оценкой всего, что связано с этим именем. Но вознося террор Сталина на высоты исторического драматизма, этот кинорежиссер тем самым лишает нас, смертных, возможности судить о моральных изъянах и исходной порочности этого человека, которого случай сделал руководителем русского государства. Люди, патриоты, которые часто говорят о том, что Сталин велик, потому что оставил нам великую державу, почему-то забыли, что скорая неизбежная смерть СССР была заложена в тело нашего государства как раз во времена Сталина. На самом деле эти люди забыли или не хотят знать, что сталинские скрепы социализма – тотальный страх, железный занавес, система доносительства, крепостное право для крестьян, жизнь на «минимуме материальных благ», – убивали будущее нашей страны.

Да, нынешняя Россия, так уж получилось, как осажденная крепость очень напоминает сталинский СССР. Но неужели после всего, что произошло в СССР, не понятно, что осажденная крепость никогда не сможет быть великой, прочной державой, а тем более – претендовать на роль второго центра современной цивилизации. Но трагедия нашей современной России состоит в том, что многие, особенно люди, называющие себя патриотами, утратили дисциплину мысли, элементарное чувство логики. И все те, кто видит в драматическом русском ХХ веке, в гибели и муках миллионов людей какую-то особую красоту русской истории, естественно всех тех, кто с ними не согласен, обвиняют в русофобии, видят в попытках напомнить о страшной человеческой цене достижений социализма ничто иное, как работу на врагов России, как деятельность «пятой колонны». Что-то непонятное, опасное и болезненное происходит с душами людей, которые, казалось бы, всего достигли в жизни и которые должны думать только о сохранении своего достоинства.

Но если этой манией подозрительности, болезненной страстью выискивать и разоблачать «пятую колонну» болеют даже состоявшиеся деятели культуры, то откуда мой оптимизм, моя вера, что нынешний патриотизм, лишенный разума и совести, ненадолго, что он, на самом деле, скоро умрет? Не знаю. Но у меня складывается ощущение, что есть что-то искусственное, непрочное в этом нынешнем показном, декларативном патриотизме. На мой взгляд, не имеет будущего патриотизм, где любовь к Родине измеряется накалом ненависти к чаще всего придуманным врагам России. Вообще надо помнить об опыте советской идеологии и советской пропаганды. Ее агрессия, все эти разговоры о неизбежном крахе империализма, об исходном преимуществе социализма над капитализмом, в конце концов, вызвали у простого советского человека отвращение к государственной марксистско-ленинской идеологии. Отсюда и поразительное равнодушие к распаду СССР, к гибели советской системы. Но там хотя бы за идеологией стоял какой-то миф. А за нынешним патриотизмом стоит абсурд, стоит вера, что страна, превратившаяся в осажденную крепость, утратившая источники развития, в состоянии долго противостоять всей западной цивилизации. Повторяю, есть что-то надрывное, искусственное в этом патриотизме, за которым нет ничего, кроме болезненной агрессии и утраты чувства реальности. И, самое главное, если русская душа, русская совесть все-таки выстояла в противостоянии с поразительным цинизмом, жестокостью и бесчеловечностью большевизма, родила нам Александра Солженицына, всех тех, кто вывел нас из рабства ленинского «нравственно все, что служит победе коммунизма», то уж точно недолго нам осталось до смерти патриотизма, который пытается соединить несовместимое – любовь к жертвам большевизма с любовью к их палачам. Обратите внимание, с каждым днем уменьшается количество тех, кто считает, что превращение России в осажденную крепость, во врага Запада идет на пользу нашей стране. Не знаю, сколько времени нужно русскому человеку, чтобы он предал моральному суду злодейства большевизма. Но, несомненно, очень-очень близко то время, когда люди скажут, что на самом деле русским патриотом является не тот, кто славит наше одиночество в мире и видит в этом суверенитет и государственное величие, а тот, кто всерьез начал что-то делать для преодоления нашего русского кричащего неравенства, для преодоления нашей удручающей русской бедности, тот, кто всерьез начал думать о том, что будет с нами, с нашей страной завтра, и что у нас на самом деле есть, чтобы достойно жить в современном мире. Люди уже сейчас понимают, что нет на самом деле никакой державности и суверенности в стране, которая измеряет свое счастье и достаток африканскими мерками.

Январь 2019 года

Почему потерпела поражение попытка реабилитации белого движения

«Красная» правда и национальные чувства несовместимы

«Кадеты и юнкера Деникина – это не герои, а молодые эсэсовцы», «белые, Добровольческая армия – бандиты». Этими словами профессор МГУ Сергей Черняховский перебивал мое выступление на собрании историков, в котором я призывал не предавать забвению память о героизме Добровольческой армии, чье трехцветное знамя мы сделали государственным флагом новой России. Произнести до конца подготовленную мной речь в защиту доброй памяти героев Добровольческой армии после реплик Сергея Черняховского я уже не смог. И, честно говоря, как-то сник. Пора, наверное, и мне примириться с очевидным фактом, что, с одной стороны, новая Россия, как предвидел Антон Деникин, освободилась от большевистской власти, но, с другой стороны, «белую правду» она уже не может впустить в свою душу, не в состоянии сказать слова благодарности тем, кто умирал во имя «святой Руси». Историческая память умирает, когда нет людей, которые бы несли в своем сознании, передавали бы от поколения к поколению национальные ценности. И не забывайте: на выходе из советской истории у нас уже все, и даже те, кто совершил августовскую, якобы антикоммунистическую революцию, были «красными». Не только Гайдар, но и многие в окружении Ельцина считали, что их дедушки-красноармейцы были «на уровне задач своей эпохи». И, наверное, именно по этой причине во времена Ельцина даже не было попыток на словах осудить преступления вождей большевизма.

На мой взгляд, все же память о драме «белых» и об их правде нужна не только для того, чтобы восстановить историческую справедливость, хоть немного погрузиться душой в свою национальную историю. При неполноценной исторической памяти не может быть никакого полноценного патриотизма, о котором мы так много говорим в последнее время. Причины поражения «белой» правды нам нужны хотя бы для того, чтобы понять, в какой стране мы живем сегодня, чтобы понять, почему спустя 100 лет после окончания гражданской войны, якобы в коммунистической России профессора МГУ могут спокойно учить студентов ненавидеть «белых» как нечто подобное эсэсовцам. В том-то и дело, что нынешние настроения, нынешнее отношение к драме «белых», к их правде, коренным образом отличаются от настроений «нулевых». Все уже забыли, что, придя к власти, Путин, в отличие от членов команды Ельцина, предпринимал много усилий, чтобы сделать правду «белых» национальной правдой новой России. Именно Путин дал добро на перезахоронение в 2007 году останков Деникина в некрополе Донского монастыря. По его указанию (уже как премьер-министра) в 2009 году рядом с некрополем Деникина была сооружена стела в честь героев «белого» движения. И, самое главное, в своем выступлении у Поклонного креста на Бутовском полигоне 30 сентября 2007 года Путин осудил преступления не только сталинской, но и всей большевистской власти, сказал, что «во имя пустых идеалов» были уничтожены «сотни тысяч, миллионы людей», и прежде всего «цвет нации». Все тогда шло к тому, чтобы, признавая и правду «белых», и правду «красных», начать национальное примирение на единственно возможной истине – на ценностях «святой Руси», во имя которых погибали добровольцы Добровольческой армии. И тогда, во второй половине «нулевых», многие профессора, в том числе и ваш покорный слуга, с радостью и энтузиазмом проповедовали активу кремлевских «Наших» ценности либерального консерватизма, ценности Деникина и Врангеля, «белого» движения. А теперь, как выясняется, для того, чтобы стать профессором МГУ, надо, как это делает Черняховский, на людях, повышая голос, топтать достоинство тех, кто умирал за идеалы «святой Руси».

И мне думается, правду о причинах поражения «белых» в гражданской войне надо знать, ибо по этой же причине наши попытки реабилитировать «белую» правду в «нулевые» потерпели поражение. Все просто. «Белые» потерпели поражение, ибо, на самом деле, не было той русской нации, к которой они обращались с призывом сохранить «святую Русь». И именно потому, что распад СССР не привел к появлению какого-либо национального единства, чувства сопричастности каждого из нас к общим судьбам страны, потерпела поражение и попытка реабилитации «белого» движения. Поразительно, но в советское время, когда правда «красных» была государственной идеологией, были выпущены на экран фильмы по мотивам «Белой гвардии» Булгакова, а на самом деле – по мотивам «Солнца мертвых» Ивана Шмелева, – в которых очень сочувственно и с болью рассказывалось о трагедии «белых». Чего только стоит сцена самоубийства в холодной воде Черного моря мальчиков в белогвардейских шинелях в конце фильма «Бег». А сегодня более половины населения стоит горой за «красную» правду, считает Сталина воплощением русской государственной идеи, а безумие его репрессий – чем-то неизбежным, само собой разумеющимся.

Да, сам Деникин признавал, что они, «белые», потерпели поражение, ибо не было на самом деле тех, кому были бы близки их идеалы великой и неделимой Руси. И в этом состояла «красная» правда. Поразительно то, что Деникин называет причиной своего поражения, Лев Троцкий называет, в свою очередь, причиной своей победы. Речь идет о море «накопившегося веками озлобления отсталой массы населения к бывшим», к тем, кто, как писал по этому же поводу Александр Блок, «насиловал и порол девок», кто «тыкал в нос нищему мошной». Не могли «белые», представляющие образованную Россию, делать ставку во имя своей победы на жажду расправы, «разлитую повсюду безграничную ненависть». А Троцкий в своей «Истории русской революции» честно признается, что мы себе позволили то, что не могли позволить себе «белые», могли себе позволить эксплуатировать традиционную ненависть тех, кого он называл «люмпенами», «людей с тяжело двигающимися мозгами» к образованной, богатой, успешной России.

Антон Деникин, как видело его окружение, «мучился… бился, топал ногами, он даже плакал», но у него не хватало сил решиться на последовательный террор, на язык пулеметов, который был необходим для обуздания «зверя, проснувшегося в „Его Величестве русском народе“». А у марксистов, вождей большевизма, лишенных интеллигентской сентиментальности, хватало воли в критической ситуации использовать этот язык пулеметов. Они его использовали для расстрела Путиловских рабочих, протестовавших против разгона Учредительного собрания в январе 1918 года, против матросов, участников Кронштадтского мятежа в 1921 году, и так до бесконечности. Во время гражданской войны 1918–1921 годов большевики сумели подавить более 2 тысяч различного рода восстаний крестьян, недовольных новой властью. И самая главная правда о победе «красных» состоит в том, что за ней стоит довольно презрительное отношение марксистов, вождей большевизма к русскому народу как преимущественно крестьянской и мелкобуржуазной массы. Вспомните, что говорил Троцкий о своем отношении к России. Нет у него интереса, говорил он, к историческим ценностям этой «вечно запоздалой» страны. Ленин был еще более беспощаден в оценке достоинств нации, вождем которой он остается до сих пор. По Ленину в русской нации, которая является «морем шовинистической великорусской швали», только меньшинство, «советизированные рабочие» близки ему. Сегодня даже члены КПРФ, читавшие когда-то труды Ленина, забыли, что для Ленина русская нация была «великой» только в одном смысле: «Великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда». Только при подобном презрительном отношении к русскому большинству можно было побеждать в гражданской войне.

И потому я настаиваю, что только в силу того, что как не было русской нации в точном смысле этого слова, так и нет сейчас, подавляющее большинство населения современной России сохраняет советское уважение к вождям большевизма и к их правде. Не могут люди, имеющие национальное сознание, питать уважение к политикам, к самодержцам, которые откровенно уничтожали цвет их нации, топтали ногами святыни их предков. И дело не только в том, что сегодня «белая» правда на самом деле несовместима с нынешним антизападным психозом. Руководители Добровольческой армии были республиканцами, западниками. Западные ценности – это прежде всего ценность человеческой жизни. А если нет ценности человеческой жизни, то неизбежно и нынешнее безразличие к зверству и бесовству большевизма. Преподаватели философского факультета МГУ рассказывали мне, что у их студентов во время столетнего юбилея Октября резко возрос интерес к личностям Троцкого и Ленина. А если нет нации, то, наверное, трудно, спустя 4 поколения после почти векового коммунистического эксперимента, вернуться на тот путь, который в начале «нулевых» Путин, пришедший к власти, называл «магистральным путем человеческой цивилизации». После всего этого коммунистического эксперимента мы уже не в состоянии стать полноценной европейской нацией. Гражданская смелость Владислава Суркова, на мой взгляд, как раз и состоит в том, что он в своей статье «Долгое государство Путина» (НГ, 11.02.2019) как раз рассказал нам главную, трудную правду о нынешней России. Как не было у нас никогда единой нации, так и нет сейчас. А есть, как он говорит, сосуществование двух наций, сосуществование «гигантской супермассы глубинного народа» и интеллигентского меньшинства, пытающегося увлечь народ своими космополитическими фантазиями. Отсюда и вывод, который близок выводу из моего анализа причин поражения «белой» идеи: если нет нации как органической целостности, то и нет всего, что несли в себе народившиеся в середине XIX века европейские нации. Нет гражданского общества, нет демократии, рождающей систему сдержек и противовесов – нет альтернативы нашему традиционному самодержавию. И именно по этой причине мы движемся уже столетие от одной формы самодержавия, всевластия «верховных руководителей» к другой. И получается, что без самодержавия, без всевластия верховного правителя, который получает право распоряжаться нашей жизнью и смертью, мы не можем сохранить государственность. А потому все у нас держится на доверительном общении между верховным правителем и живущим инстинктами «глубинным народом». И, как говорит Сурков, все эти Думы, Советы Федерации – это так, только для блезира, для того, чтобы показать, что мы не хуже других. А на самом деле все эти политические институты – это лишь сюртук, который мы надеваем в выходные дни напоказ. Правда, на мой взгляд, о чем не говорит Сурков, наше очередное русское самодержавие ненадолго. Трагедия Путина состоит в том, что он уже не сможет создать свою особую систему ценностей. К ценностям верховных правителей СССР он уже не может вернуться, а возвращение к ценностям традиционного русского самодержавия требует отказа от нынешнего агрессивного антизападничества. Но это – предмет специального разговора.

Февраль 2019 года

Почему опасно связывать судьбу страны с планами верховного правителя

Есть ли будущее у «русской правды»

«Право голоса» Романа Бабаяна 21 февраля, как и положено, было посвящено обсуждению содержания очередного послания Президента Федеральному собранию. Но вопрос, который был задан зрителям программы, носил философский характер и, на первый взгляд, не имел никакого отношения к мерам по борьбе с бедностью, которые озвучил Путин в своем послании. Зрителей спрашивали: «Какая правда вам ближе: правда Запада или правда России?» Но это только на первый взгляд действо оглашения Путиным своего послания Федеральному собранию не имело никакого отношения к извечному русскому спору между западниками и славянофилами. На самом деле сама картина этого действа во всех деталях была неоспоримым свидетельством полной и окончательной победы нашей «русской правды», прекрасной иллюстрацией работы самодержавной «русской политической машины». И депутаты Думы, и сенаторы, выражающие на лице счастье, что они могут находиться на близком расстоянии, в одном зале с Путиным, никогда в жизни не смогут сказать ему: «Нет, Вы, Президент, неправы, Вы совершили ошибку, мы Вас не поддержим». Упаси бог, у нас в России это невозможно, равносильно почти преступлению. «Западная правда» со своим «разделением властей», со своей «системой сдержек и противовесов», предохраняющая нацию от ошибок ее руководителя, нам не только не нужна, но и, как считают многие, она, эта западная демократия, для нас «мерзостна». Посудите сами: разве может быть для нас нечто более «мерзостное», «безумное», чем, к примеру, нынешняя борьба в США Конгресса, где преобладают демократы, с Трампом? Политическая борьба нам в России не нужна. То, что мы наблюдали 20 февраля на лицах наших депутатов и сенаторов, подтверждает точку зрения, что наши, перенятые у Запада многоуровневые политические учреждения носят действительно «ритуальный» характер, заведены для того, чтобы у нас было «как у всех», чтобы наша «русская правда» не так «сильно бросалась соседям в глаза, не раздражала и не пугала их». Нет у нас «глубинной политической системы», а поэтому нет у нас и «глубинного государства», а есть то, что мы наблюдали: «доверительное общение» между «верховным правителем» и «глубинным русским народом» через телевидение.

И надо честно сказать, что, по крайней мере, во время передачи спор между западниками, на стороне которых был я, и славянофилами так и не выявил победителя. Да, и об этом подробно говорил лидер нашей прозападной стороны Павел Гусев, сам тот факт, что вся наша жизнь, вся наша судьба зависит от личных качеств президента, несет в себе много опасностей. Хорошо, как считает Павел Гусев, что Путин реалист, что он внял советам своих помощников и согласился с тем, что наш русский телевизор, рассказывающий о победах «бывших трактористов и шахтеров Донбасса», проиграл холодильнику и что русского человека сегодня прежде всего волнуют проблемы достатка его семьи. Достатка не в будущем коммунистическом обществе, как говорило советское телевидение, а радость благополучной жизни уже сегодня. А вы представляете, говорил Павел Гусев, что было бы, если бы Путин не внял доводам своего здравомыслящего окружения, что было бы, если бы они утратили здравый смысл?

Я попытался в свою очередь развить мысли Павла Гусева об изъянах нашей «русской политической машины» и показать, что в современном динамичном глобальном мире крайне опасно связать судьбу страны с судьбой миллионов людей, с качеством мышления и качеством души своего «верховного правителя». Ведь в такой ситуации судьба нации зависит не только от достоинств человека, но и от недостатков, которые присущи каждому из нас. «Русская правда» состоит в том, что судьба России, судьба миллионов людей зависит от случайности, от качества ума и характера человека, который стал или которого назначили верховным правителем. Если бы Николай II унаследовал характер своего отца, то, наверное, не было бы смерти Российской империи. Где кончается забота о сохранении так нужной нам политической стабильности и начинается забота о сохранении как можно дольше своей, греющей душу личной власти? Где кончается естественное стремление сохранить традиционный суверенитет России, а где начинается игра самолюбивого человека, обладающего от природы «бойцовскими качествами»? И еще раз о самоочевидном. Если нет разделения властей, то невозможен и независимый суд. При сохранении нашей «русской правды» судья обречен смотреть в сторону настроения «верховного правителя». Кстати, что не менее важно, при нашей политической системе, когда все зависит от решений «верховного правителя», невозможно отделение собственности от власти. И поэтому на самом деле, при сохранении нашей «русской правды» невозможно создать полноценную рыночную экономику. Не случайно в последние годы мы медленно, но верно движемся в сторону государственного капитализма. И, кстати, при самодержавной системе на самом деле невозможна историческая память, сохранение и передача от поколения к поколению так называемой национальной памяти. Свергли царя – и ничего не осталось от народа-богоносца. Его народ-богоносец пошел за большевиками разрушать свои церкви и национальные святыни. Свергли власть КПСС – и ничего не осталось от ценностей коммунизма. И здесь – трудный вопрос: а что останется после неизбежной гибели всевластия Путина? Ведь все люди смертны. Отсюда, из факта противоестественности всевластия верховного правителя в условиях глобального мира, из факта движения России к идеалам Северной Кореи, казалось, вытекает потребность все же возвращения России на «магистральный» путь развития человеческой цивилизации, потребность движения, конечно постепенного, к парламентской демократии. Но, обратите внимание, в своих посланиях Путин никогда не ставит вопрос о необходимости совершенствования сложившейся политической системы, о необходимости ее демократизации!

Но трудная правда состоит в том, что есть уйма серьезных аргументов в пользу тех, кто боится демократических реформ, кто боится посягать на суверенное всевластие «верховного правителя». Путин в своем послании говорил о неотделимости российской государственности от нашего традиционного суверенитета. К этому надо только добавить, что подлинный суверенитет для нас предполагает прежде всего создание самодержавной власти, суверенной по отношению к европейской демократии. Как только власть в России начинает сама подрывать свои самодержавные, традиционные «скрепы», неизбежно начинает разрушаться само государство. Примером тому – история с демократическими реформами Временного правительства. Примером тому – история с эпохой демократии и гласности Горбачева. И что самое главное, что работает на пользу так называемой «русской правды». Восстановить российскую государственность после катастрофы, вызванной движением в «европейский дом», можно только возродив нашу традиционную политическую машину, возрождая всевластие «верховного правителя». Примером тому и опыт создания на руинах Российской империи коммунистической державы Ленина и Сталина, и выход из хаоса 1990-х путем воссоздания традиционной русской «вертикали власти», т. е. всевластия президента Владимира Путина. Тут только надо быть справедливым: восстановил самодержавную русскую политическую машину не Путин, а реформаторы 1990-х, которые поддержали страсть Ельцина сосредоточить всю полноту власти в своих руках. И, наверное, самый важный и решающий аргумент в пользу «русской правды» состоит в том, что как не было у нас единой российской нации, так и нет до сих пор. У нас действительно сосуществуют две русские нации: с одной стороны, супермасса «глубинного народа», которая живет сама по себе, а, с другой стороны, меньшинство, российская элита, которая пытается соблазнить наш коренной народ различными проектами, своими различными космополитическими фантазиями. Если нет нации в европейском смысле слова, то и нет гражданского общества, нет идущей снизу потребности создавать институты, которые бы контролировали верховную власть, заставляли ее работать на благо народа. И мне думается, и трагедия нас, перестройщиков, и трагедия всех тех, кто сегодня призывает к новой перестройки, состоит в том, что мы не хотим учитывать то, о чем еще в первой половине XIX века говорили славянофилы. Наш русский народ – особый, он в силу своего характера отчужден от власти, действительно передает власть над собой, свою судьбу различного рода правителям, он мало что требует от этой власти, лишь бы она не мешала ему жить, как он привык. И надо сказать, что особенность нынешней, именно посткоммунистической России состоит в том, что она является прекрасной иллюстрацией того, как живет и властвует то, что Н. Трубецкой еще в начале прошлого ХХ века называл «наследием Чингисхана». Это наследие у нас живет и даже процветает: «всевластие» верховного руководителя, «верность» и долготерпение «преданного ему», т. е. главе государства, «глубинного народа» и утрата «самолюбия» и «достоинства» у тех, кто верно служит наследникам Чингисхана.

И чем все это кончится? Не знаю. Но вариантов много. Или мы погибнем вместе с человечеством, наказав его за то, что оно не соглашается с тем, что мы, как и США, имеем право на лидерство в современном мире. Либо мы продолжим путь к идеалам Северной Кореи, начав с самого главного – оградив железным занавесом нашу «самобытную» Русь от «загнивающего Запада». Либо мы будем сохранять все то, что есть сегодня, т. е. медленное угасание экономики, двигаясь при этом к полной и окончательной усталости терпеливого русского народа от нашей российской государственности. Кстати, надо помнить, что дальнейшее снижение уровня жизни населения может привести к возрождению центробежных настроений, которые были так характерны для 1990-х. Или же все-таки случится чудо, и наша нынешняя власть откажется от «русской правды» и начнет постепенные демократические реформы сверху, которые спасут нас от русской гибели. Никто не может предсказать, никто не знает, чем закончится история современной России.

Февраль 2019 года

Забыть об империи: почему молодые украинцы не хотят дружить с Россией

Соблазны свободного Запада

Случилось чудо. Еще пяти лет не прошло с начала «русской весны» 2014 года, а мы уже начали размышлять о причинах превращения тех, кого совсем недавно называли «братьями-украинцами», во вражескую нацию. Украинцы, уже не «фашисты», как это было еще 2 года назад, но все равно для тех, кто вещает нам сегодня «русскую правду» с экранов телевидения, они, «хохлы» – уже потерянное нами племя, союзники вражеской Америки. По крайней мере, как нам говорят с экранов телевидения, уже два поколения молодых украинцев «не хотят смотреть в сторону России». А антирусскость вообще, как говорят гости передачи «Время покажет», стала «матрицей мышления» молодой Украины, восхваляющей Бандеру. Конечно, как всегда, во всем, что произошло с Украиной, виновны американцы. Они с помощью «пятой колонны» развалили СССР, «великую державу», как считают патриоты «крымнашевской» России, они и внедрили в матрицу сознания молодой Украины антироссийские настроения. Но и здесь, во всех этих уже традиционных поисках «американского заговора» есть прогресс: оказывается, как говорят нам гости передачи «Время покажет», американцы не смогли бы повернуть молодую Украину спиной к России, если бы не «имперское самосознание» при разрушенной империи, характерное для тех, кто формировал российскую политику в отношении Украины. Вся беда в том, как говорят критики «имперского самосознания» кремлевских чиновников, что они все пустили на самотек, решив, что «хохлы со своим салом и горилкой никуда от нас не денутся». Оказывается, если мы, как американцы, потратили бы миллиарды долларов на создание различного рода НКО, внедрявших бы еще с 1990-х гг. в сознание молодых украинцев любовь к России, то они смотрели бы в нашу сторону, а не в сторону Запада, как сейчас. А теперь, как считают идеологи якобы «просвещенного патриотизма», только кровь и война смогут вернуть Украину в Россию. Правда, слава богу, за исключением нескольких сумасшедших отставных генералов или архитекторов «русской весны» 2014 года, никто не призывает Путина «идти на Киев».

Но надо быть справедливым. Все-таки сегодня мы наблюдаем нечто новое, что в России бывает крайне редко, а именно желание осознать нашу собственную русскую вину за разрушение русского мира, за то, что Украина ушла от России. Сегодня достаточно смело, на мой взгляд, звучит обвинение руководства страны в «имперском самомнении», в его нежелании увидеть, что империя уже разрушена. Правда, не понятно, о вине какого руководства здесь говорится: или о вине руководства времен Ельцина, или нынешнего.

На мой взгляд, в анализе причин утраты Украины все же не хватает самого главного – желания увидеть, что американцы добились своего не только в силу нашей традиционной русской беспечности, но и в силу того, что американцы сказали этим молодым украинцам то, что они хотели услышать, в силу того, что душа украинца на самом деле всегда была открыта к соблазнам когда-то утерянного ими Запада с его «вильнощью», свободой. И с этим очевидным, неоспоримым, с тем, что люди воспринимают извне прежде всего то, что уже сидит в их душе, мы в России никак не можем согласиться. Мы в своем анализе причин ухода Украины от России никак не можем согласиться с тем, о чем, к примеру, писал Николай Ульянов, автор книги «Происхождение украинского сепаратизма» (Нью-Йорк, 1960 г.), что сердцевиной украинскости как национального сознания является именно антирусскость, что «эмбрион сепаратизма» сидел в украинской душе еще с XVII века, со времен того же Богдана Хмельницкого. Тот же Николай Ульянов в упомянутой выше книге предупреждал, что не надо связывать причину происхождения этого «эмбриона антирусскости» с происками врагов России. Тарас Шевченко, отец современного украинского национального сознания, был полонофил, смотрел на Запад, обоготворял Мицкевича не потому, что поляки платили ему злотые, а потому, что он мечтал об Украине «вильной от России», потому, что он ненавидел «москалей» и все «москальское». Но трагедия наша состоит в том, что наши твердокаменные патриоты не только ничего не знают о реальной истории русско-украинских отношений, но и не хотят знать. Они предпочитают разрушить собственную страну во имя сохранения своих твердокаменных мифов о «нерушимом духовном единстве русских и украинцев».

Все эти разговоры о коварстве США и продажности молодых украинцев, которые якобы продались врагам России за американские доллары, только заслоняют от нас ту правду, о которой писал Николай Ульянов, заслоняют от нас правду, чем на самом деле была российская, а потом советская империя и почему, как только рушится наша самодержавная политическая машина, ничего не остается от якобы существовавшего единства славянских народов России. Ведь нынешняя история ухода Украины от России очень напоминает историю создания украинской народной республики после прихода к власти в России большевиков.

Еще тогда, в начале 1990-х, когда это сумасшествие с «суверенитетом РСФСР» только начиналось, было очевидно, что если УССР выйдет из СССР, то она никогда не будет прорусской, ибо «нэзалэжность» – это прежде всего «нэзалэжность» от России, от угрозы новой Переяславской рады, а потому уже тогда было очевидно, что как только Украина станет «нэзалэжной», она сделает своим другом главного врага России, который сможет защитить ее в случае желания русских верховных правителей вернуть Киев, мать городов русских, домой. В 1918 году Украина гетмана Скоропадского выбрала другом Германию, воюющую с Россией, а независимая Украина образца 1991 года, уже спустя несколько лет после обретения независимости, стала выстраивать доверительные отношения с США. Кстати, еще в начале 1990-х гг. было очевидно, что героями уже новой Украины станут борцы за ее независимость от России. Гетманы Выговский, Мазепа – и так до Степана Бандеры. Кстати, было очевидно и то, что для оправдания выхода Украины из России в основу национальной идентичности будут положены украинские боли – боль от Екатерины II, которая в 1770 г. уравняла украинцев их в крепостнических «правах» с великороссами, боль от сталинского голодомора. А «русская весна» 2014 года добавила боль от утраты Крыма, от побед «бывших шахтеров и трактористов Донбасса». Россия не обратила внимания, что Леонид Кучма в своей книге «Почему Украина не Россия» объяснял нам, что для независимой Украины гетман Мазепа уже такой же герой, как и гетман Богдан Хмельницкий. В соответствии с этой логикой все те, кто с оружием в руках боролся за независимость Украины и с царской, и с советской Россией, становятся национальными героями новой независимой Украины. Еще во второй половине 1960-х – начале 1970-х во время командировок во Львов, в Закарпатье, я даже от комсомольских работников в минуты человеческой откровенности слышал сожаления, что Украина никогда не имела своей собственной государственности. И, прочитав несколько лет назад книгу Леонида Млечина «Степан Бандера и судьбы Украины», я понял причины подобных проукраинских настроений советских аппаратчиков Западной Украины. Оказывается, что последний бой Украинской повстанческой армии (УПА – организация, запрещенная в РФ) с отрядами КГБ состоялся всего за несколько лет до первого моего приезда во Львов, весной 1960 года. Когда мы говорим о причинах сохранения «эмбриона» украинской антирусскости даже во времена СССР, надо знать, что, как свидетельствуют архивы ЦК КПСС, за период с 1944 по 1952 годы в боях за независимую Украину с оружием в руках участвовало несколько сот тысяч человек. 150 тысяч повстанцев были убиты во время боев, 77 тысяч пришли с повинной, различного рода наказания понесли около полумиллиона человек, из них 134 тысячи были отправлены в Гулаг, более 200 тысяч жителей Западной Украины были выселены за пределы УССР.

Так что было очень много серьезных причин, которые после распада СССР подталкивали к расставанию Украины с Россией. Хотя пора знать, что на самом деле Украина никуда не уходила от России, ибо на самом деле ее душа, душа украинского народа со своим особым мировосприятием никогда целиком не принадлежала России. На эту тему до революции и после революции, в эмиграции, русские историки, филологи написали десятки книг. Души были разные не только потому, что языки были разные, украинский и белорусский языки как языки Западной Руси действительно имели много общего и сохранили многое от языка Киевской Руси. Эти языки окончательно оформились в Польско-Литовском королевстве в XV–XVII веках. И украинский и белорусский язык – это сугубо крестьянские языки. Нынешний русский язык более богат в культурном отношении, чем крестьянские языки украинцев и белорусов, но он одновременно несет в себе какое-то другое миросозерцание. Кстати, Николай Гоголь, малоросс по происхождению по линии отца, честно признавался, что душа украинская существенно отличается от души великоросса. Правда, он настаивал на том, что эти разные души обладают равным достоинством и равной человеческой ценностью. Но, к сожалению, и это тоже правда, все те в России, кто последние два десятилетия формировали нашу политику в отношении Украины, мало считались с достоинством «украинских братьев». И, как предупреждал в своих воспоминаниях русский философ В. В. Зиньковский, украинец по происхождению, бывший министром гетмана Скоропадского, больше всего отталкивает украинскую интеллигенцию от русской именно это пренебрежительно-снисходительное отношение к ним как к младшим братьям. И я думаю, что если бы мы даже потратили миллиарды долларов на воспитание молодой Украины в духе любви к России, ничего не получилось бы, ибо, как я точно знаю, у тех, кто должен был учить любви к русскости, не было уважения к украинскому народу, не было понимания, что как нация они обладают теми же правами, что и русские, что они обладают правом строить собственную национальную государственность, определять, кто является для них другом, кто врагом. Подобного отношения к украинцам как к людям, равным во всех отношениях русским, не было ни в царской России, нет его и в нынешней России. Поэтому случилось то, что должно было произойти. И на самом деле тут трудно искать виновных и невиновных. Трагедия состоит в том, что сама природа русской империи не предполагала подлинного единства славянских народов, не предполагала единства как свободного, добровольного выбора. Наверное, в рамках империи вообще невозможно слияние народных душ, тем более – слияние уже сложившейся нации в нечто единое. И трагедия состоит в том, что чем ближе народ колонии к языку народа метрополии, и чем больше они сближаются за века совместной жизни в рамках империи, тем больше у них неприязни друг к другу, взаимных обид, когда они расходятся, начинают создавать уже новые, независимые государства. Еще в 1907 году, за 10 лет до распада Российской империи, идеолог украинской «нэзалэжности» историк Михаил Грушевский, кстати, любимец Сталина, говорил, что нет в нашем русском государстве никакого единства как «внутренней, присущей самому составу государственности силе тяготения и сцепления, такого единства Российская империя до сих пор не имела: подневольное существование, охраняемое армией штыков /…/, – какое же это единство». Но ведь в других случаях, как это было при распаде английской, французской империй, народы, которые приобрели государственную независимость, все-таки смотрели и продолжают смотреть в сторону бывшей метрополии. А народы уже советской империи не хотят смотреть в нашу сторону. И здесь обнаруживается главная правда Российской империи, объясняющая не только, почему христианские народы стремились покинуть общероссийский дом, но и быть как можно дальше от него. Дело в том, что Российская империя была уникальной, в ней народ метрополии, государственно-образующий этнос, великороссы жили беднее всех, были самыми безграмотными, невежественными из всех христианских народов России и носили самые тяжелые кандалы крепостного права. Как мог «хохол» стремится к духовному единению с «кацапом», который не имел в своей убогой, бесконечно приниженной жизни ничего привлекательного? Правда состоит в том, что сегодня молодые украинцы не хотят смотреть в сторону России по тем же причинам, из-за которых душа «хохлов» не хотела сливаться с душой «кацапов». Традиционная русская тирания пугала казацкую старшину в XVII–XVIII веках, как писал русский патриот Николай Трубецкой, характерная для России «жестокость государственной власти» всегда отталкивала украинцев от русских. Но ведь правда состоит в том, что нынешняя Россия, которая отрицает западные либеральные ценности, ценности демократии и свободы, которая превратилась в осажденную крепость, окруженную со всех сторон врагами, вряд ли может быть привлекательной для той же украинской нации. Она, украинская нация, всегда страдала от «махновщины», от анархии. И, на мой взгляд, нет никаких гарантий, что она и на этот раз построит полноценное европейское государство. Но при всем этом политические нравы самодержавной России вряд ли могут быть привлекательными для современной Украины, тем более для ее новых поколений, сформировавшихся после распада СССР. Русские – счастливая нация, никогда не думают о том, как их воспринимают другие народы. Но ведь надо понимать, что к нации, которая считает, как сегодня, Сталина великим государственным деятелем и продолжает ему поклоняться, не могут народы, исповедующие ценность человеческой жизни, относиться с уважением.

И последнее. Русская империя погибла, ибо ее основа была рыхлой. На бедности и бесправии государственно образующего этноса ничего прочного построить невозможно. Может быть, пора нам действительно расстаться с имперским самомнением и подумать о создании какой-то другой России, о создании России, где все подчинено росту благосостояния и духовного здоровья народа, который когда-то был народом метрополии Российской империи.

Март 2019 года

Трагедия России на фоне Польши: отравили инстинкты человечности

Почему поляки даже при власти коммунистов никуда не уходили из Европы

Я пробыл на этот раз в Варшаве, спустя 20 лет, всего несколько дней. Но в силу того, что эти дни были днями подготовки и проведения торжественных мероприятий, посвященных 75-летию Варшавского восстания 1 августа 1944 года, как мне кажется, все же и на этот раз мне удалось погрузиться в нынешнюю, новую для меня польскость времен братьев Качиньских, и, самое главное, увидеть проблемы, серьезные проблемы, которые рождает патриотизм, основанный на героике нации. Скажу сразу: я не увидел, по крайней мере, ни на экранах телевидения, ни в беседах с варшавянами, с которыми мне довелось общаться в эти дни, всего того, в чем обвиняет польскую нацию Виктор Ерофеев в своей рецензии на книгу своего, как он говорит, друга, польского политика Адама Мизника «Слово о польской чести и другие эссе» (См.: Новая газета, 31.07.2019). Я не увидел в этих настроениях ни «недемократизма», ни «изоляционизма», ни «ксенофобии», ни «антисемитизма», ни «национализма». Не увидел ничего существенного, что дало бы мне основания считать, как полагает Виктор Ерофеев, что Польша братьев Качиньских, как он их называет – «ультраконсервативных политических карликов» – остановилась на пути в Европу. Я в конце 1970-х – начале 1980-х как приглашенный из СССР доцент Института философии и социологии ПАН, активный участник духовной жизни Польши того времени, считаю, что на самом деле уникальность Польши состоит в том, что ей удалось, как говорят в современной Польше, даже при власти коммунистов остаться в Европе. И это произошло прежде всего потому, что при власти коммунистов влияние Костела на духовную жизнь в обществе не только не уменьшилось, но увеличилось. В социалистической Польше более 70 % населения, и прежде всего молодежь, были воцерковлены.

Если говорить всерьез, то нет оснований обвинять нынешнюю польскую власть в недемократизме, авторитаризме. Потеряет нынешняя правящая партия Ярослава Качиньского на очередных выборах в Сейм осенью этого года большинство, и ничего не останется от ее якобы авторитаризма. Ее авторитаризм состоит только в том, что она в пропаганде пытается извлечь для себя максимальную пользу из национальной идеи. Национал-популизм в современной Польше налицо. Но к авторитаризму он, на самом деле, не ведет. Поляки были противниками насилия власти даже при так называемой власти коммунистов. Отсюда и популярный в Польше лозунг времен «Солидарности»: «Поляк в поляка не стреляет!» На самом деле сегодня власть партии «Закон и справедливость», партии Ярослава Качиньского остается под жестким контролем оппозиции. Стоило соратнику Ярослава Качиньскому руководителю Сейма Кучиньскому позволить себе брать в служебные командировки членов семьи и летать с ними на правительственных самолетах, и оппозиция уже попросила его уйти в отставку. Что он и был вынужден сделать в начале августа. Подобное трудно представить себе в современной России. Особенность Польши состоит в том, что гражданское общество с его традициями самоорганизации, родившееся в Польше еще во времена Средневековья, жило и сохраняло за собой все права даже во времена «власти коммунистов». Тем более, традиции гражданского общества, контроля общества над избранной им властью сильны в современной демократической Польше. Так что не имеют под собой оснований все разговоры и Адама Михника, и его друга Виктора Ерофеева, что Польша братьев Качиньских «остановилась на пути в Европу». Тем не менее, я согласен с Виктором Ерофеевым, что в том, как в современной Польше средства массовой информации навязывают населению свое консервативное представление о национальных польских ценностях, есть что-то недемократическое. Повторяю. Ни в коем случае нынешнюю власть в Польше нельзя назвать недемократической в том смысле, что она препятствует проведению свободных выборов, что она не отдаст власть, если проиграет эти выборы. Об этом речи нет. Сам Виктор Ерофеев пишет, что, строго говоря, в современной Польше ничего подобного нашему российскому авторитаризму нет, что стоит, как он называет нынешнюю власть, «ультраконсервативным политическим карликам» проиграть выборы, и они уступят власть своим оппонентам. И тут на самом деле я не вижу, строго говоря, ничего антидемократического во власти партии Ярослава Качиньского «Закон и справедливость». У каждой польской партии, которая приходит к власти, есть что-то недемократичное. Демократы, на смену которым пришли националисты-консерваторы, были недемократичны в том смысле, что недооценивали польскость поляков, их национальные традиции, недооценивали реальную роль Костела в польской истории и в жизни поляков. Нынешняя, уже консервативная власть недооценивает универсальные европейские ценности, и это правда. Но такова логика политики в демократических странах. Ошибки одних позволяют прийти к власти их политическим оппонентам. Но ведь надо видеть, что и у нас нынешний ультраконсерватизм, «квасной патриотизм» был порожден либералами-космополитами 1990-х, для которых, как они говорили, «патриотизм характерен для тех, кому некого и нечего больше любить», которые откровенно говорили, что на самом деле народ – быдло, что им «старой России не жалко». И правда состоит в том, что наши так называемые «демократы» создали такую политическую систему, где назад к демократии от всевластия царя, наверное, дороги нет. И еще одно сравнительное оправдание нынешнего польского консерватизма, по крайней мере, с моей точки зрения. Наш нынешний патриотизм, консерватизм Изборского клуба, который превратился на самом деле в государственную идеологию, зовет к реабилитации насилия, тирании Ивана Грозного и Сталина, к оправданию откровенного тоталитаризма большевистской России, убийству миллионов и миллионов невинных людей. Ультраконсерватизм партии «Закон и справедливость», который так не нравится Виктору Ерофееву, защищает прямо противоположное коммунизму, а именно ценности религиозные, национальные традиции, национальные чувства, ценности свободы личности.

Если не быть предвзятым, то трудно назвать национализмом то особое внимание к идеалам польской нации, прежде всего идеалам свободы, которое было характерно для государственного телевидения в эти дни памяти о героизме участников Варшавского восстания 1 августа 1944 года. Что-то было по-человечески трогательным в том внимании, с которым, к примеру, харцеры – польские бойскауты, почти дети, слушали во дворе Варшавского университета, где проходил митинг памяти, почти столетнего старика, но при всем этом – живого, активно мыслящего участника восстания, который рассказывал собравшимся о том, как они, молодежь Варшавы «не могли поступить иначе, не взять в руки оружие и бороться с немцами». Я сидел рядом с этими детьми, слушавшими живого участника восстания, и поражался наглядной связи польских времен. Прошло 75 лет, сменились три-четыре поколения, а они рядом: и те, кто родился в 20-е годы прошлого века или еще раньше, и те, кто родился уже совсем недавно, в начале XXI века. И самое главное, и для этого почти столетнего старика, и для этих детей их Польша, несомненно, обладает одной и той же ценностью. Это, наверное, связано с тем, что у поляков в силу драматизма их истории душа больше, чем у нас, способна к погружению в прошлое. Как будто у них, у поляков, время не в состоянии оторвать новое от старого и даже будущее от прошлого. Наверное, у разных народов время действительно течет по-разному.

Но все же во всех этих собраниях и даже концертах, организованных властью в связи с юбилеем Варшавского восстания, которые я наблюдал, я обнаружил, что как всегда сакрализация героики прошлого, воспитание патриотизма на примерах воинской доблести предшествующих поколений требует серьезных жертв. И что меня удивило? В этом смысле у поляков все как у нас. У них сакрализация героики Варшавского восстания сняла вопрос о жертвах, о человеческой цене, которую заплатила Польша прошлого, чтобы у нынешней власти была возможность на примерах ее героизма воспитывать детей в духе патриотизма. Мы, как видно всем, не любим говорить об апокалипсической цене победы 9 мая, об ошибках и просчетах Сталина, которые привели к гибели миллионов людей. Поляки, как я убедился, ничего не говорят о самой изначальной обреченности Варшавского восстания, о гибели во время восстания, по разным оценкам, до 200 тысяч человек. Ведь здравый смысл сам по себе ставит трудные вопросы: что для нации важнее? Или иметь примеры мужества, укрепляющие у будущих поколений чувство достоинства, или все же сохранить, если можно, жизнь сотен тысяч своих соотечественников, которые реально несут в себе польскость, могут в своей жизни что-то сделать для себя, для своего государства, для своей нации, для своего народа. Я, честно говоря, не знаю ответа на этот вопрос. На примере идеологической кампании, развернутой в Польше по поводу юбилея Варшавского восстания, видно, что сакрализация, обожествление героики прошлого почему-то обязательно ведет к измене ценностям гуманизма, к забвению вопроса о человеческой цене подобного рода побед национального духа. Но, может быть, эта измена ценностям гуманизма – неизбежная цена за забвение героики Варшавского восстания в предшествующие годы, во время власти коммунизма. Чтобы оживить забытое, приходится его очищать от темных пятен.

Пример нынешней Польши показывает, что консерваторы, придя к власти, обязательно будут использовать героику прошлого для укрепления легитимности своей собственной власти. Отсюда и речи президента Польши Дуды о том, что только в современной Польше, в Польше партии «Закон и справедливость» были воплощены идеалы героев Варшавского восстания о подлинной независимости Польши. Нет смысла напоминать, что и в «крымнашевской» России сакрализация победы 9 мая откровенно используется для жесткого соединения власти Путина с национальными ценностями. И поэтому у нас в России сегодня те, кто против самодержавия Путина, уже обязательно русофобы. Но мне почему-то кажется, что даже соблазны возвеличивания и сакрализации польской героики не могут лишить поляков здравого смысла, заставить их забыть о том, что нет ничего более ценного, чем человеческая жизнь, жизнь человека, который приходит в этот мир всего один раз. Если поляки останутся верны заповедям Христа, то им не угрожает никакой национал-популизм, никакой радикал-консерватизм. На мой взгляд, Виктор Ерофеев в своей концепции европейскости, в своем убеждении, что национальные и конфессиональные ценности несовместимы с универсальными ценностями европейской цивилизации, не учитывает, что практически все эти универсальные ценности выросли из христианства, из заповедей Христа.

Что из этого следует? А только то, что на самом деле нет никаких серьезных препятствий для прихода современной Польши в современную Европу. Да, Польша, как я сказал, никуда из Европы, в отличие от нас, не уходила. Нация, которая действительно следует за христианским «Не убий!», за идеей морального равенства людей как Божьих тварей, быстрее придет в Европу, уважению к правам и свободам личности, чем, к примеру, российская нация, прошедшая семидесятилетнюю школу марксистского атеизма. И в этом причина, к несчастью, качественной разницы между судьбами поляков и русских. И именно по этой причине, по причине сохранения при власти коммунистов громадного влияния Костела им, на самом деле, никакая декоммунизация не была нужна. Я, честно говоря, не знаю, где больше европейскости, в странах, где свобода – это прежде всего свобода абортов, где позволен грех убивать собственное дитя, или в Польше, где аборты по сути запрещены. А трагедия России и русских состоит в том, что в своем атеизме и борьбе с религиозным чувством мы отравили ядом коммунизма основные инстинкты человечности. И оказалось, чего не понимали наши либералы, что если нет морального климата, необходимого для декоммунизации, то и нет духовного климата для создания современного, свободного демократического общества. Тем более, не могут создать полноценное европейское общество либералы с марксистской советской закваской, что было характерно для команды Гайдара, для которых народ все же «быдло». И чем больше будет у нас людей убежденных, что сталинский террор был оправдан, тем меньше у нас будет шансов когда-нибудь расстаться с нашим русским традиционным самодержавием. А самодержавие в XXI веке и даже в России – это, на самом деле, дорога в никуда.

Август 2019 года

В жизни экс-бонзы КГБ Бобкова была подлинная драма

Главный жандарм СССР

Я, несмотря на то что дважды общался в январе 1981 года с Ф. Бобковым в его кабинете на Лубянке (общался не как подследственный, а как посланник польской «Солидарности»), не испытывал особого желания как-то откликнуться на кончину когда-то всемогущего Филиппа Бобкова. О содержании своих бесед с Ф. Бобковым я рассказал в книге «Исповедь одессита-антисоветчика» (М., Навона, 2011 г.). И только характерные для некоторых СМИ попытки героизации личности Ф. Бобкова вызвали у меня не столько протест, сколько желание рассказать о тех уроках, которые, на мой взгляд, именно для современной России преподнесла жизнь Филиппа Бобкова. Контрразведка, которая ловит шпионов, может многое дать для государства. Но так называемая борьба с «внутренней контрреволюцией», с инакомыслием среди интеллигенции не в состоянии всерьез остановить распад системы, в основе которой лежит не столько миф, сколько откровенная ложь. Конечно, без КГБ, без того страха, который вызывало среди интеллигенции Пятое управление КГБ, СССР не смог бы просуществовать и несколько лет, что и доказала история перестройки. Но как показала история СССР, сама машина страха рано или поздно изнашивается, несмотря на то, что люди, защищающие власть, стабильность в стране, ее суверенитет, с какого-то момента перетягивают это одеяло власти уже целиком на себя. Авторитаризм рано или поздно ведет к всевластию силовиков. И, кстати, чем больше аппарат насилия перехватывает власть у официальной, конституционной власти, тем быстрее погибает сама авторитарная политическая система.

Я обращаю на это внимание, ибо, как я знаю из своего личного жизненного опыта, силовик Ф. Бобков имел куда больше власти над нами, над советской интеллигенцией, чем не только ЦК КПСС, но и шеф Бобкова Юрий Андропов. И это говорит о том, что всевластие «большой» власти оборачивается всевластием конкретных людей, которые в жизни якобы защищают эту «большую» власть. Только один пример. Когда в январе 1981 года я вернулся в СССР после работы в Польской академии наук по ее приглашению, я написал записку в ЦК на тридцати страницах о рабочих причинах польской девятимиллионной «Солидарности». Но наш директор ИЭМСС АН СССР О. Т. Богомолов сказал мне, что «для пользы дела лучше мой доклад отсылать не в ЦК КПСС, а умному Андропову». И через несколько дней довольный О. Богомолов вызвал меня к себе и сказал, что Андропов прочитал мой текст, поблагодарил за анализ политической ситуации в Польше. Правда, при этом Юрий Андропов отдал мой текст, во многих местах подчеркнутый им, Олегу Богомолову и предложил его оставить в нашем институтском секретном отделе. То есть Юрий Андропов читал мой текст не как руководитель КГБ, а как знакомый Олега Тимофеевича Богомолова.

Я вспомнил об этой истории по той простой причине, что в моей личной судьбе виден приоритет мнения КГБ над мнением сотрудников ЦК КПСС при решении судеб советской интеллигенции. Отдел социалистических стран ЦК КПСС по инициативе помощника Брежнева Шишлина готовил осенью 1982 года мои документы для оформления на работу в ЦК КПСС. При моей «плохой» биографии я мог стать сотрудником ЦК КПСС только с разрешения Генерального секретаря. И это, как говорил мне Шишлин, произошло бы, если бы Брежнев не умер в ноябре 1982 года.

Но в то же время, когда я услышал слова благодарности от Юрия Андропова, Филипп Бобков вместе с моими врагами в Отделе науки ЦК КПСС приняли решение отказать мне в нострификации моей защиты докторской диссертации в Польше на том основании, что я защищался «под аплодисменты „Солидарности“». И самое главное, как я узнал позже, за мной было усилено наблюдение как за «антисоветчиком», а когда меня в 1986 году Горбачев брал на работу в ЦК КПСС, я уже по инициативе Ф. Бобкова находился «в оперативной разработке». Я свое досье в КГБ не читал и до сих пор не испытываю желания узнать, кто из моих друзей и коллег писал на меня доносы. Но как рассказал мне по собственной инициативе уже в середине «нулевых» бывший сотрудник Пятого управления КГБ полковник Никифоров (по крайней мере он так мне представился), я был под наблюдением КГБ еще со студенческих лет, и в моем деле было уже 17 не просто доносов, а аналитических записок, в которых раскрывалась антимарксистская, белогвардейская сущность моего мировоззрения.

И в это же время, когда я несколько раз в 1981 и 1982 годы выступал в ЦК КПСС с докладами о политической ситуации в Польше, Филипп Денисович Бобков усиливает преследование «антисоветчика Ципко». Он в 1982 году запретил мне не только выехать в командировку в Болгарию для участия в научной конференции, посвященную противоречиям социализма, но даже на конференцию в Полтаву, которую организовал первый секретарь обкома Моргун. И что послужило для Филиппа Бобкова основанием для тотального преследования «антисоветчика Ципко»? Об этом рассказал мне никто иной, как сам вице-президент АН СССР П. Н. Федосеев: негодование Филиппа Бобкова по поводу моей персоны вызвала моя записка в ЦК КПСС «О судьбах социализма в Восточной Европе», где я на основе различного рода материалов показал, что растет отторжение молодежи и интеллигенции от социализма не только в Польше и Венгрии, но и в ГДР. И в конце этой записки я рискнул сказать, что при сохранении этих тенденций скорее всего в конце 1980-х нас ждет «Солидарность» уже в интернациональном масштабе. Но я отдал свой доклад не в ЦРУ, а, как положено, в ЦК КПСС, и опять получил благодарность за свой анализ о ситуации в странах Восточной Европы. Но все равно, как только копия этого доклада попала к Бобкову, он поднял шум на весь КГБ, и отсюда – запрет на мое участие уже во всех публичных мероприятиях в стране. И это говорит о том, что в оценке поведения людей Филипп Денисович Бобков руководствовался не государственными интересами и даже не здравым смыслом, а своими личными антипатиями. Он, по-моему, невзлюбил меня за то, что я умудрился во время нашей первой встречи опоздать к нему на час, это было нечто неслыханное для него. И я думаю, самое главное, что во время встреч с ним я вел себя с достоинством, говорил с ним на равных, что, на самом деле, очень раздражало его. Но последнее, о чем я говорил, уже было беспределом, и Петр Николаевич Федосеев позвонил ему и сказал, что нельзя преследовать научного сотрудника за то, что он пишет в своих записках в ЦК КПСС и где он выражает свою личную точку зрения. И надо сказать, что организовал мою встречу с Петром Николаевичем Федосеевым его помощник, отец Андрея Кураева, и руководитель международного отдела Академии наук СССР, представитель Первого управления КГБ. Обращаю внимание на то, что Первое управление КГБ делало все возможное и невозможное, чтобы защитить меня от преследований со стороны Филиппа Бобкова.

Но все равно правда состоит в том, что даже при Горбачеве выездные комиссии при ЦК КПСС подчинялись рекомендациям КГБ. Выездная комиссия ЦК КПСС не разрешила мне, уже консультанту ЦК КПСС, выехать в 1988 году в Бразилию, ибо на эту поездку не было одобрения со стороны Пятого управления КГБ. И уже до распада СССР я выезжал в капстраны только с разрешения Михаила Сергеевича Горбачева.

Я лично не «качу бочку» на КГБ и ни в чем не обвиняю эту организацию. Во-первых, надо понимать, что без разведки и контрразведки, без борьбы с террористами нельзя сохранить страну. Во-вторых, и это самое главное, надо учитывать, что палач, жандарм, сотрудник ЧК или КГБ является только исполнителем того, что диктует власть, приговоры выносит прежде всего власть. По этой причине я категорический противник того, чтобы внуки и правнуки сталинских палачей каялись перед внуками и правнуками их жертв. Тем более, что среди этих жертв были и те, кто создавал большевистскую систему, систему, которая получила власть над нашими жизнями. В христианстве нет идеи коллективной ответственности. Но все же эта история моих личных отношений с Федором Бобковым показывает, что при тоталитарной системе, которая была присуща СССР, сверхвластие правящей партии, ее лидеров неизбежно рождает всевластие над людьми самих представителей аппарата насилия. Этот аппарат насилия не только обеспечивает безопасность системы, но и неизбежно открывает шлюзы для своеволия его сотрудников, для их наслаждения от возможности «казнить или миловать врага системы». Я, упаси бог, не считаю, что в Пятое управление КГБ приходили люди только с садистскими наклонностями. Люди, которые уже в ЦК ВЛКСМ наблюдали за мной с близкого расстояния, даже становились моими друзьями, помогали в трудную минуту. Но не могу не сказать, что и в нынешней, уже посткоммунистической самодержавной России, когда власть в стране на наших глазах постепенно переходит в руки силовиков, тоже существует опасность доминирования их, силовиков, интересов над интересами общества. И тоже очень часто личное мнение работников службы безопасности становится решающим при определении, кто является врагом России, а кто является ее противником. В результате может возникнуть повторение того, что было в СССР, что власть из Кремля постепенно переносится на Лубянку, и сотрудник возродившегося Пятого управления КГБ будет решать, что позволено сотруднику Академии наук, а что не позволено. И у меня появляется крамольная мысль, начинает складываться ощущение, что в советское время научному сотруднику, по крайней мере, в закрытых записках позволялось сказать больше, чем сейчас, в демократической России. Мой тогдашний анализ ветхости социализма в странах Восточной Европы не вызывал отторжения у работников аппарата ЦК КПСС. Но сегодня попытки обратить внимание на негативные, неизбежные последствия «русской весны» 2014 года вызывают у всех людей, кто связан с властью, какое-то нежелание общаться со мной. Страх потерять работу, потерять милость власти в нынешней посткоммунистической России куда выше, чем во времена СССР. Рискну утверждать, что к истине, к правде даже в брежневском СССР относились с большим уважением, чем в нынешней крымнашевской России.

И, самое главное, чего, наверное, не знают авторы статей, посвященных якобы «шекспировской личности» Ф. Бобкова. Драма Филиппа Бобкова, на мой взгляд, состояла в том, что он нес в своем сознании такие же представления о судьбах советской системы, как и те, кого он преследовал за инакомыслие. И, как я уже говорил, Ф. Бобков сильно невзлюбил меня после нашего долгого разговора о судьбах социализма в Польше потому, что он потерял тогда над собой контроль и, желая показать, что он не хуже меня понимает глубинные истоки польской «Солидарности», разоткровенничался и начал сам говорить о слабых сторонах той модели социализма, которую Сталин навязал Польше. Потому для меня и не было ничего неожиданного в том, что борец с антикоммунизмом и инакомыслием Филипп Бобков после распада СССР начал возглавлять службу безопасности у либерала и космополита, у антикоммуниста и атлантиста В. Гусинского. И, наверное, неслучайно НТВ Гусинского во время первой войны в Чечне морально поддерживало не российскую армию, а чеченских боевиков во главе с Дудаевым и Масхадовым. И в эти годы герой моей публикации о чекисте Бобкове продолжал работать в НТВ. Такова правда жизни, и об этом нельзя забывать, когда мы пытаемся судить о мировоззрении и личных качествах тех людей, которые долгие годы возглавляли основную скрепу советского строя, а именно КГБ. Главное состоит в том, что не был, на самом деле, высокого мнения об исторических перспективах СССР и сам Юрий Владимирович Андропов. Правда состоит в том, что на самом деле «архитектором перестройки» был не Михаил Горбачев, а Юрий Андропов. Обращает на себя внимание и то, что близкими друзьями Юрия Владимировича Андропова, с которыми он по субботам общался и пил чай у себя на кухне на Кутузовском проспекте, были не просто «шестидесятники», а антисоветчики в душе – Саша Бовин и Юрий Арбатов. Кто первым поздравил меня с выходом в журнале «Наука и жизнь» в ноябре 1988 года статьи, где я сказал, что за преступлениями Сталина стоит учение Карла Маркса о революции, статьи, где был нанесен смертельный удар по нашей государственной марксистско-ленинской идеологии? Этим человеком был именно А. Бовин. Все это говорило о том, что он, близкий к Юрию Андропову человек, разделяет, по крайней мере, мои антимарксистские настроения.

Так что, на мой взгляд, жизнь главного жандарма СССР Ф. Бобкова интересна не сама по себе, а теми уроками для нас, которые она несла в себе и которые, к несчастью, актуальны для нынешней России. Борьба силовиков с инакомыслием, с теми, кто сохраняет верность здравому смыслу и уважает истину, не приносит славы самим силовикам и не служит делу упрочения российской государственности. И я думаю, что не случайно полковник Никифоров, посвятивший много лет своей жизни чтению доносов на «антисоветчика Ципко», встретил меня на улице и решил мне, незнакомому человеку, рассказать о том, кем я был в глазах его Пятого управления КГБ. Как видно, этому человеку, несомненно здоровому душой, нужно было просто очиститься от той грязи, с которой была связана его работа в КГБ. На самом деле Ф. Бобков потратил жизнь впустую. Не мог он со всеми своими жандармскими талантами оживить мертвую идею социализма, остановить прилив правды о происхождении СССР и о всей нашей жизни, прилив, который после смерти Сталина становился все сильнее. И надо видеть, что очередной прилив русской правды и русской совести снова набирает силу, и уже ничто не в состоянии ему противостоять.

Август 2019 года

Зюганов работал у Горбачева в ЦК, а теперь называет его предателем

Век, прожитый впустую

Ровно 30 лет назад, в середине октября 1989 года, за несколько недель до падения Берлинской стены в ГДР, после встречи с Горбачевым к нам, аппарату ЦК КПСС, пришел тогда еще Первый секретарь ПОРП Раковский. Как я помню, недалеко от меня сидел и герой моего нынешнего рассказа, зав. сектором Отдела пропаганды ЦК КПСС Геннадий Зюганов. И надо отдать должное Раковскому: он понимал, что он, по сути, похоронивший своими руками социализм в Польше, не может вызвать добрых чувств у своих слушателей. И Раковский, напряженный как пружина, взъерошенный, с первой фразы дает бой нам, своим слушателям: «Я пришел встретиться с вами, – говорил он, – не для того, чтобы выслушивать обвинения и упреки. Скажу сразу: я не продал социализм по той простой причине, что его продать нельзя. Он никому не нужен. Все, что мы с вами построили, на что мы, поляки, потратили 40 лет, а вы – 70, не стоит ломаного гроша. Даже гордость польского судостроения – Гданьскую судоверфь – никто не хочет покупать». Прошло уже 30 лет с начала «бархатных революций» 1989 года, которые похоронили социализм в странах Восточной Европы. Но мы, россияне, – особый народ. И свой собственный социализм похоронили спустя 2 года, в 1991 году, но никак не можем понять, что стало понятно практически всем лидерам стран Восточной Европы еще 30 лет назад, что созданная Лениным и Сталиным советская система была изначально нежизнеспособна, в главном, в экономическом и духовном смысле, была мертворожденной. И именно нежелание согласиться с этой страшной правдой, что мы в главном потратили весь ХХ век впустую, впустую убивали друг друга, истязали себя в Гулаге, а в итоге в 1991 году начали возрождать то, что сами разрушили в 1917 году: возрождать частную собственность, рынок и капитализм, заставляет нас искать причины нашего русского безумия в придуманных нами врагах. Особенность «крымнашевской» России состоит в том, что мы не только отказались увидеть правду, увидеть, что нежизнеспособная советская система, внедренная в жизнь при помощи беспрецедентного насилия, была изначально мертва, но и придумываем себе врагов, которые якобы отняли у нас прежнее социалистическое счастье. Теперь к внешним врагам мы прибавляем все больше и больше внутренних врагов. И потому сегодня уже в «крымнашевской» России источником всех наших бед, и прежде всего источником окончательной утраты благосостояния «нулевых» становятся Горбачев и Ельцин, которые, как теперь у нас принято говорить даже с экранов телевидения, и «продали», и «предали» социализм.

Дышат ненавистью к Горбачеву и публикации о перестройке идеологов Изборского клуба, и прежде всего их статьи в газете «Завтра». Но больше всего во всей этой нынешней кампании против Горбачева и его перестройки меня поразило выступление на эту тему упомянутого мной выше моего бывшего коллеги по работе в ЦК КПСС, лидера КПРФ Геннадия Зюганова. Смотрю (уже забыл ее название) программу и вижу налитые злобой и агрессией помутневшие глаза Геннадия Андреевича, говорившего: «Горбачев и Ельцин – предатели!» и повторявшего снова: «Горбачев и Ельцин – предатели!» И в связи с приближающейся 30-летней годовщиной падения Берлинской стены Зюганов говорил, что из-за предательства Горбачевым социализма в Восточной Европе 60 % жителей бывшего ГДР сожалеют об утрате их социализма на немецкой земле. Я понимаю, что там, где политика, нет ни благодарности, ни элементарной порядочности. Ситуация у лидера КПРФ драматическая – Путин еще в 2000 году, идя на президентские выборы, забрал у Геннадия Зюганова ценности патриотизма и государственничества, саму идею «поднять Россию с колен», и поэтому у самого Зюганова осталось то, что в 1990-е было на самом деле для него второстепенным, т. е. коммунистические ценности равенства и справедливости. И поэтому, чтобы сохранить остатки своего электората, он вынужден и по сути оправдывать Сталина, и наводить гламур на советский строй и социализм в странах Восточной Европы. Но все-таки я не пойму, зная Зюганова много лет, зачем он начал все эти разговоры о предательстве Горбачева, ведь Геннадий Зюганов проработал в аппарате ЦК КПСС под руководством Горбачева по крайней мере 5 лет, и как сотрудник Отдела пропаганды, конечно внедрял в сознание советского человека ценности и идеи перестройки, иначе он не смог бы проработать в этом отделе и одного дня. Далее. Неужели Геннадий Зюганов не понимает, не отдает себе отчета, что, если бы не перестройка Горбачева, если бы не спровоцированная им, Горбачевым, демократическая революция, никогда бы Геннадий Зюганов не стал кандидатом в президенты РСФСР, не вошел бы всерьез в историю России. И тем более, самое главное, не имеет право Геннадий Зюганов называть «предателем» Бориса Ельцина по той простой причине, что он сам многое сделал для воплощения в жизнь программы Ельцина, программы суверенизации РСФСР, а тем самым – смерти СССР. Все это серьезно и, по крайней мере, мое поколение, все те, кто был против идеи суверенизации РСФСР, этого не забыли. Первый удар в спину СССР нанесла сама идея создания КПРФ, ее выделение из КПСС и тем самым – разрушение последней. Когда Зюганов уже стал лидером КПРФ в 1991 году, депутаты от КПРФ поддержали Беловежские соглашения, а потом уже, в конце декабря 1991 года, вместе с другими депутатами Съезда народных депутатов РСФСР окончательно придали им законный характер. В этом отношении Геннадий Зюганов и руководимая им КПРФ были такими же предателями, как и сам Борис Ельцин.

Что же касается социализма в ГДР и его судьбы, то Геннадий Андреевич как работник аппарата ЦК КПСС не может не знать, что социализм в ГДР, как и в других странах Восточной Европы, не был выбором их населения, а был навязан им силой. Социализм в ГДР, о чем никогда не забывало ее население, был построен путем насилия, путем подавления танками восставших рабочих, прежде всего в Берлине. 17 июня 1953 года в Берлине против протестующих рабочих была брошена 12 танковая дивизия СССР. Всего в подавлении волнений в ГДР участвовало 16 советских дивизий, из них только в Берлине – 3 дивизии с 600 танками. Геннадий Андреевич не может не знать, что со времени создания Берлинской стены, с 1961 по 1989 год, из ГДР уехало, убежало около 3 миллионов человек. Более тысячи человек за это время было подстрелено пограничниками ГДР при их попытках перейти границу. Геннадий Андреевич не может не знать, что падению Берлинской стены 9 ноября 1989 года предшествовала демонстрация 300 тысяч жителей Лейпцига 23 октября 1989 года, которые шли с лозунгом «Мы – народ!», требуя открытия границ ГДР. И самое поразительное, лидер нашей коммунистической партии забыл, что за протестом против социализма в Восточной Европе, социализма, который якобы предал Горбачев, стояли прежде всего рабочие, за исключением, конечно, «Пражской весны», которая сначала носила сугубо интеллигентский характер. Как я уже сказал, в Берлине в 1953 году восстали прежде всего рабочие. Среди тех, кто в Будапеште в 1956 году противостоял советским танкам, было 46 % рабочих и 16 % студентов. Восстание в Лодзи в Польше в 1956 году было сугубо рабочим восстанием. Все помнят, что польскую «Солидарность», которая насчитывала уже в сентябре 1980 года 9 миллионов человек, породили забастовки рабочих Гданьской судоверфи и других предприятий этого города. Брежнев был по матери поляк, и он прекрасно знал, что никто так негативно не относился к навязанному им Сталиным социализму, как поляки. И поэтому у Брежнева хватило ума не вводить в Польшу войска в октябре 1980 года для противостояния крепнущей с каждым днем «Солидарности». Именно повторяемость кризисов и восстаний в наиболее развитых странах Восточной Европы, отношение его населения к социализму как к строю, навязанному извне в присутствии советских войск как оккупации, свидетельствовали на самом деле о неудаче всей этой сталинской попытки, а по происхождению троцкистской идеи экспорта коммунизма из СССР в эти страны. Русские в силу своего долготерпения мирились и с советской мертвой дефицитной экономикой, и с «железным занавесом», закрытыми границами на Запад. Но ведь поляки, немцы, венгры, особенно чехи, были подлинными европейцами, и они не могли примириться с коммунистическим тоталитаризмом, который еще отдавал нашей родной русской татарщиной. И, кстати, совсем не случайно в нашем Отделе ЦК КПСС, куда я пришел в 1986 году, были сотрудники, которые пытались сказать руководству страны, что для СССР невыгодно продлевать жизнь коммунистических режимов в Восточной Европе, вкладывать средства туда, откуда никогда не будет отдачи. На экспорте нефти в эти страны «по идеологическим ценам» мы теряли 20 млрд долл. в год, при этом, никакой благодарности за такую помощь от местного населения мы не получали. И самое главное, на что обращали внимание эти смелые эксперты нашего Отдела, и с военно-стратегической точки зрения мы ничего не выигрываем, навязывая народам Восточной Европы непопулярные режимы. Перманентный политический кризис в Польше, Чехословакии, Венгрии, постоянная угроза массовых волнений вообще делала непредсказуемой ситуацию в этом регионе.

Как мы видим, Раковский был прав. Честно говоря, созданный нами социализм в странах Восточной Европы не был по большому счету нужен ни его населению, ни нам самим. Кстати, об этом предупреждал еще в конце 1940-х годов Иван Ильин в своих статьях «Наши задачи». Он предсказал то, с чем столкнулись мы, а именно, что Сталин, навязывая странам Восточной Европы наш советский социализм, превращает население этих стран в заклятых врагов не только СССР, но, самое страшное, русского народа. Нет необходимости доказывать, что и социализм в России был не более жизнеспособен, чем социализм в странах Восточной Европы. Вспомните, что бюджет СССР на 25 процентов формировался за счет спиртных напитков. Вспомните, что 2 % земли, так называемые «приусадебные участки» крестьян и рабочих, производили от 25 до 30 % валового производства сельского хозяйства СССР. Вспомните, что СССР, страна, обладающий 50 % чернозема всей планеты Земли, не был в состоянии произвести то количество зерна, которое было необходимо, чтобы накормить свое население хлебом. На мой взгляд, сегодня правда о изначальной нежизнеспособности социализма в странах Восточной Европы и в нашем СССР нужна не столько для политики, сколько для сохранения, спасения духовного здоровья российской нации. И чем больше мы будем придумывать несуществующих врагов и несуществующих предателей, чем больше мы будем создавать препятствий на пути к правде о нас самих, о наших ошибках, о наших просчетах, тем меньше у российской нации будет шансов обрести полноценную, здоровую жизнь в современной глобальной ситуации. Ненавистью, не важно, какой – к Западу или к Хрущеву, Горбачеву, Ельцину, ко всем тем лидерам, которые пытались освободиться от сталинщины, мы замораживаем у российского народа мозги, лишаем его способности думать, видеть мир таким, какой он есть, видеть причины своих бесконечных бед и страданий, ощущать свою личную ответственность за вечные лишения и неудобства нашей русской жизни. Мы же не хотим, чтобы новая Россия в конце концов превратилась в КНДР, которая существует только для того, чтобы ее лидер Ким Чен Ин получал удовольствие от своего сверхвластия и своей жизни.

Октябрь 2019 года

Почему в России исповедуется патриотизм без сердца, ума и совести

Моральное уродство национал-коммунизма: о чем промолчал Захар Прилепин

Сначала в мои планы не входило послушать вживую интервью Захара Прилепина Андрею Пивоварову, где он не без гордости признается, что он и руководимый им батальон ополченцев в Донбассе вытворяли «полный, голимый беспредел». Тех выдержек из его интервью, которые привела в своем комментарии в «Новой газете» Ирина Петровская было достаточно, чтобы показать, что в основе моральной катастрофы, в которую погрузилась Россия и о которой свидетельствует признание Захара Прилепина, что он лично участвовал в убийстве «массы украинцев», стоит утрата ценности человеческой жизни. И здесь конечно было бы уместно порассуждать, почему даже советские писатели-фронтовики, к примеру, Виктор Астафьев, никогда не могли позволить себе подобное, услаждать свою душу воспоминаниями о количестве убитых ими немцев. Причем, учтите, солдат В. Астафьев убивал фашистов, которые напали на его родину, а З. Прилепин и его батальон устроили «полный беспредел» по отношению к своим якобы «бывшим братьям», к украинцам, которые пытались и имели на то все права, восстановить территориальную целостность своей страны. Парадокс состоит в том, что в советское время даже «чемпион-палач» Михаил Матвеев, убивавший в Сандарамохе во время большого террора Сталина по 250 человек в день, не решился бы на людях хвастаться о своих «патриотических» подвигах. Вот такие у нас времена.

Но все же я не смог избежать просмотра вживую интервью в З. Прилепиным, который, честно говоря, своими мутными глазами, которые я до этого видел на экране телевидения, всегда меня отталкивал, тем более когда он начинал рассуждать о своей приверженности к ценностям коммунизма и ценности империи, рассуждать о гниющем капитализме. В этих рассуждениях о гниющем капитализме и гниющем Западе всегда ложное, неподлинное. С одной стороны, топчет ногами гниющий капитализм, а, с другой, с блеском в глазах хвастается своей популярностью в странах Запада, рассказывает о тех невиданных гонорарах, которые он там раньше получал. Я заставил себя серьезно изучить интервью нелюбимого мной Захара Прилепина для того, чтобы понять, прочувствовать, что на самом деле стоит за патриотизмом так называемого национал-большевизма. Я как представитель традиционного русского просвещенного патриотизма, никак не мог и до сих пор не могу понять, как можно одновременно и любить Россию, и любить тех, кто откровенно уничтожал все, на чем держалась старая, настоящая дореволюционная Россия. Ведь на самом деле для патриотизма Александра Солженицына, Игоря Шафаревича любовь к стране заставляет быть их антисоветчиками, заставляет видеть, проклинать все очевидные преступления против русского народа, совершенные Лениным, Сталиным, вообще советской властью. А у национал-большевиков – все наоборот. Любовь к собственной стране предполагает откровенный отказ от какой-либо нравственной оценки всех этих преступлений.

И поэтому национал-большевизм, который исповедует Захар Прилепин, это какая-то трудноразрешимая загадка. Как можно совместить в своем сознании любовь к РПЦ, веру в Христа с преклонением перед марксистским коммунизмом, в основе которого лежал и лежит именно воинствующий атеизм, не только отрицание Бога, но и христианского «Не убий!». Как можно совместить в своей душе любовь к России и одновременно преклоняться перед большевиками, которые во имя своей коммунистической утопии убили по разным оценкам от 40 до 50 миллионов человек, искоренили цвет русской нации – думающую интеллигенцию, крепкого крестьянина, и, самое главное, лишили русского человека права думать, иметь собственное мнение, сохранять личное достоинство. И еще об одном кричащем противоречии, характерном для З. Прилепина, во время интервью он все время повторял, что смотрит на мир с высот русской классики, с высот мира, созданного Державиным, Пушкиным, Лермонтовым. И как можно соединить несоединимое: жить якобы ценностями великой русской литературы, и в то же время преклоняться перед людьми – Лениным, Сталиным – которые получали высочайшее удовлетворение от способности творить террор, от права убивать тех, кого они считали лишними на этой земле? Поистине загадка.

Так вот, понаблюдав внимательно за мимикой, поведением Захара Прилепина во время интервью, я пришел к выводу, что на самом деле это соединение любви к родине (я верю, что он любит родину) с любовью к ценностям коммунизма разрушает личность, лишает ее какой-то внутренней целостности. И отсюда – выпендреж перед камерой, интервью он давал практически в трусах, дергался из стороны в сторону, а на самом деле – уходил от вопросов, ответы на которые предполагали и работу ума, и работу души. Вообще, меня поразила одномерность, плоскость этого человека, который популярен в стране как писатель. Видит бог, я никогда не читал его и читать не буду.

Конечно, причина морального срыва Захара Прилепина, все его рассказы о том, как в большом количестве он убивал украинцев, идет от изначальной несовместимости названных мной его внутренних ценностей, несовместимости, которая на самом деле убивает его как личность. Я уже не говорю о том, что (я беру на себя ответственность за сказанное) русскость является чем-то поверхностным, внешним для этого писателя. Он не в состоянии осознать изначальный драматизм всей этой кровавой бойни в Донбассе, не в состоянии понять, что после этой бойни уже ничего от русского мира не останется, не в состоянии понять, что при помощи крови, насилия, убийства людей вообще ничего прочного построить невозможно, тем более, при помощи крови и насилия невозможно воплотить в жизнь химеры русской весны 2014 года. И трагедия З. Прилепина, его бойцов состоит в том, что сейчас, когда жителям Донбасса стало ясно, что по большому счету они никому не нужны, тем более России, что их просто использовали как человеческий материал в геополитической игре, они уже душой стараются уйти от всех тех ценностей, во имя которых они потеряли и нормальный быт, и нормальную человеческую жизнь, и живут сейчас среди развалин. Я об этом часто слышу от жительниц Донбасса, которые вынуждены искать пристанище за границей, в Европе. И личная драма З. Прилепина, приведшая его к тому, что он славит смерть, играет, по словам Ивана Бунина, «в оргию смерти», объясняет нам причины духовной деградации всей «крымнашевской» России. На примере З. Прилепина мы видим, что с утратой ценностей человеческой жизни соседствует страх перед правдой, утрата способности видеть разницу между добром и злом, утрата способности к состраданию, бедам и лишениям русских людей, через которые они прошли в этом страшном ХХ веке. Захар Прилепин и все те, кто, как он, исповедует национал-большевизм, не видят, что на самом деле их игра в «оргию смерти» очень приближает их к мышлению, идеологии национал-социалистов. Счастье Захара Прилепина, что он не знает, что цвет русской нации, оказавшейся за рубежом и очень много сделавшей для роста авторитета русскости в мире, все как один обращали внимание на родство исповедуемого им национал-большевизма с национал-социализмом.

И Захару Прилепину, как и всем национал-коммунистам, ничего не остается, как во имя своей идеологии говорить своим читателям, своим слушателям, что все эти разговоры о терроризме Сталина страдают преувеличениями, что якобы его, Сталина, террор по сравнению с террором «западника» Гитлера – это пустяки, что фашисты, пришедшие на нашу землю, запустили «бешеную машину смерти» и убивали «без всякого смысла» ни в чем неповинных «детей, младенцев, беременных женщин».

В словах «без особого смысла» выражена как раз вся философия национал-коммунизма З. Прилепина. Согласно идеологии нынешнего национал-коммунизма, в отличие от Гитлера Сталин убивал «со смыслом», во имя великой идеи. Но тут я не могу не сказать, что З. Прилепин откровенно врет, когда говорит, что безумная машина сталинского террора была не так страшна, как безумная машина гитлеровского Холокоста. Захар Прилепин забыл, что только голодомор 1932–1933 годов унес 6 млн жизней. Он забыл, что миллионы детей, умиравших от голода, так же мучились, как мучились дети евреев, погибавшие в газовых камерах. И, конечно, Захар Прилепин, который вместе со своими бойцами убивал несметное количество украинцев, чтобы оправдать весь ужас этой бойни, утверждает, что избежать этого было невозможно, что война между прорусским Донбассом и антирусской Западной Украиной была порождена якобы непримиримой враждой между этими двумя частями Украины. Но Захар Прилепин почему-то забыл, что на самом деле русскоговорящие украинцы Донбасса, составляющие около 70 % его населения, не всегда были прорусскими. Эти люди в 1991 году были активными сторонниками создания нэзалэжной Украины. Более 80 % из них на референдуме 1 декабря 1991 года проголосовали за выход Украины из состава СССР, за отделение Украины от того, что теперь принято называть «русским миром». Захар Прилепин делает вид что не знает, что на самом деле жажда Донбасса оказаться в России появилась только после «нулевых», после того как в России заработная плата и пенсии выросли почти в три раза. Кстати, честно говоря, и у крымчан жажда вернуться в Россию появилась после тучных «нулевых». На референдуме 1 декабря 1991 года 53 % жителей Севастополя проголосовали за нэзалежную Украину. Практичные жители Донбасса никогда не послушались бы бородаев и гиркиных, не стали бы захватывать правительственные здания, если бы к этому моменту Крым уже не был присоединен к России, если бы у них не появилась вера в то, что их не обманут, а приведут в богатую, обильную Россию точно так, как привели крымчан. Вот что на самом деле стояло за страстью жителей Донбасса, повторяю, в основном украинцев, присоединиться к России. И правда состоит в том, что трагедия Иловайска и Дебальцево была порождена поражением проекта, предполагающего создание Новороссии, отделившейся от Украины. Все дело в том, что идеологи «русской весны» 2014 года жили советскими мифами. Не было никогда укорененного в жизни, прочного русского мира. Русский мир был прочен только тогда, когда его окружал «железный занавес». Не украинцы, не жители Донбасса, а русские люди, проголосовав за Ельцина, за суверенитет РСФСР, отказались от русского мира. Русский мир в 1980-е разрушили низкие цены на нефть. Скачок цен на нефть в «нулевые» возродил у многих веру в русский мир. И неизвестно, как сложится судьба этого русского мира, если, не дай бог, Россия станет непривлекательной не только для наших бывших «братьев», но и самих русских.

Но я сейчас не об этом, не о том, кто и в какой мере несет ответственность за разрушение Донбасса, за гибель в общей сложности около 20 тысяч людей. История все расставит на свои места. Интервью Захара Прилепина привлекло мое внимание по другим причинам: оно обнаружило изначальную ущербность нынешнего «крымнашевского» патриотизма. Этот патриотизм является откровенным вызовом русской духовности, ценностям русской культуры. Он топчет христианскую идею ценности личности и человеческой жизни. Он откровенно глумится над правдой, боится ее. Дело дошло до того, что правда о преступлениях советской эпохи приравнивается к государственной измене. И встает страшный вопрос: почему этот патриотизм без любви к России, без чувства сострадания к жертвам сталинского террора, без сознания ценности человеческой жизни, патриотизм без сердца, ума и совести, в основе которого лежит ложь, стал массовым явлением? Может ли быть у нас в России какой-то другой, более человечный патриотизм, тот патриотизм, о котором мечтали и Петр Струве, и Николай Бердяев, и Сергей Булгаков? И я вообще не знаю, что страшнее для России: или ненависть к патриотизму, все эти разговоры 1990-х о том, что патриотом является тот, «кому некого и нечего любить», или нынешний «красный» патриотизм, в основе которого лежит наслаждение «оргиями смерти».

Октябрь 2019 года

Может ли смерть стать национальной идеей?

Конечно может. Победа большевиков-марксистов как раз и означала приход к власти в России смерти. Откуда эти 40 или 50 миллионов человеческих жизней, которые отдала Россия во имя, как любил говорить наш президент, «пустых идеалов», во имя невозможного, т. е. победы коммунизма? Именно оттого, что марксистское учение о коммунизме было изначально учением о невозможном, его можно было воплотить в жизнь только путем беспрецедентного в истории человечества насилием над жизнью, путем истребления значительной части населения, да и основ экономики, основ самой жизни. И еще в 1918 году, когда Ленин и Троцкий только начали воплощать в жизнь свою мечту об обществе без частной собственности, торговли, денег, без того, на чем была основана жизнь людей в течение тысячелетий, Бердяев сказал, что «безбрежная социальная мечтательность ведет к истреблению бытия со всеми его богатствами, она у фанатиков перерождается в зло». И, наверное, большевики появились именно в России и именно в нашей стране начался этот грандиозный эксперимент по истреблению бытия людей, потому что у нас, в отличие от других стран Европы, жизнь человеческая мало что стоила. Наверное, еще и потому, что русские были и до сих пор остаются самыми терпеливыми людьми в Европе. Сталин был прав, когда говорил, что любой другой народ прогнал бы эту большевистскую власть. Хотя надо быть справедливым: нигде, ни в одной из бывших социалистических стран Европы не было создано такой жестокой, беспощадной машины страха, как у нас в СССР. Еще в середине 1970-х, как я помню, могли посадить в тюрьму за создание кружка по изучению подлинного учения Карла Маркса.

И гениальный текст Игоря Шафаревича об учении Карла Маркса о социализме как учении о смерти (Социализм. Из-под глыб. – Париж, 1974) можно было дополнить десятками цитат из речей Ленина и, кстати, Троцкого, свидетельствующих о том, что для вождей Октября сама красота гибели миллионов людей во имя великой идеи коммунизма была куда ближе и дороже, чем исходная цель коммунизма, сама жизнь в условиях всеобщего равенства. Ленин в своей речи на III конгрессе коммунистического Интернационала в 1921 году просто издевался над лидером чешских коммунистов Шмералем, который хотел провести свою революцию без жертв, который, как говорил Ленин, не понимал, что подлинная пролетарская революция невозможна «без огромных жертв для класса, который ее производит». Сталинские 1930-е как раз и были праздником, эпохой победы главной идеи коммунизма – идеи смерти, идеи громадных жертв во имя «счастливого будущего человечества». Все началось с раскулачивания и голодомора начала 1930-х, унесших не менее 7 млн человеческих жизней, и окончилось расстрелом почти миллиона уже советских граждан во имя полной и окончательной победы социализма. И, мне думается, Андрей Платонов в своем «Котловане» прекрасно показал, как смерть – суть идеи социализма – уничтожает души людей, а в конце концов и их самих. И совсем не случайно главным гимном в СССР еще в 1950-е – 1960-е, еще в годы моего собственного детства и молодости, были слова песни: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов, и как один умрем в борьбе за это!»

Что из этого, из того, что в основе учения Маркса о коммунизме, которому русские посвятили весь ХХ век и пожертвовали десятками миллионов жизней, следует? Очень простой вывод. Для того, чтобы освободиться от так называемого «коммунистического тоталитаризма», мало разрушить советскую машину власти, машину насилия над людьми. Для того, чтобы освободиться от коммунизма, надо еще вытолкнуть из своих постсоветских душ сатанинскую красоту смерти, которая так соблазняла нашего великого Ленина, реабилитировать ценность человеческой жизни, осудить преступления большевистской власти. И, конечно, вспомнить о героизме тех, кто в советское время, вообще в русской истории, противостоял, боролся с этой религией смерти, с этой жаждой наших властей убивать свое собственное население. Еще за 70 лет до смерти коммунизма в России, в том же 1918 году, Петр Струве сказал, что для того чтобы уйти от коммунизма, вернуться душой в свою русскую истории, надо прежде всего возвысить традиции «русского благочестия», русской духовности, благочестия Сергей Радонежского. И, что не менее важно и актуально сегодня, отдать должное «дерзновению», подвигу тех, у кого, как у митрополита Филиппа, хватило мужества противостоять садизму Ивана Грозного, вакханалии братоубийственной опричнины. Короче, нельзя было, как считали отцы русского «просвещенного патриотизма», выйти из коммунизма и коммунистической истории, не осудив зверства, человеконенавистничество большевистской власти, не вспомнив о героизме тех, кто ей, этой власти и ее преступлениям противостоял. После всего, что произошло в России в ХХ веке, уже нельзя возродить подлинную духовность, ценность человеческой жизни, не осудив, не подвергнув остракизму преступления богоборческой власти, преступления Ленина и Сталина.

Так вот. Современная Россия не Европа именно потому, что у нее, в отличие от бывших социалистических стран Восточной Европы не хватило воли, даже желания осудить советскую власть, которая обрекла на смерть, на мучения миллионы и миллионы когда-то советских людей. И ни в чем так явственно не проявилось наше русское нежелание вернуть себе ценность человеческой жизни, как в нашем негативном отношении к перестройке и к порожденным ею «бархатным революциям» 1989 года. Словаки, которые организовали у себя в Братиславе в ноябре этого года масштабную международную конференцию, посвященную истории «бархатных революций» 1989 года, назвали ее нынешний 30-летний юбилей «праздником чуда». Для них, словаков, для выступавших на конференции чехов, венгров, поляков, словенцев, румын, как выяснилось, нет более важного праздника в истории их ХХ века, как освобождение от навязанного им Сталиным «социалистического строя» или, как они любят говорить, навязанной им «власти коммунистов». Свет радости и счастья излучали глаза выступающих, гостей этой конференции, когда они рассказывали, как день за днем, начиная еще с первых месяцев 1989 года, их страны шли к дню свободы, к дню окончательного освобождения от навязанной Сталиным, ненавистной им коммунистической власти. Кстати, я обратил внимание, наиболее жестко осуждали власть КПЧ именно чехи. Для них, как они говорили, нет различий между преступлениями гестапо и преступлениями чехословацких наследников Дзержинского. Отсюда и нынешние выставки в Праге истории «немецко-советской оккупации 1939–1989 годов». Для них, для народов Восточной Европы, как я понял, участвуя в упомянутой международной конференции, освобождение от «власти коммунистов» означает не только приобретение подлинной государственной независимости, подлинного суверенитета, но, что не менее важно, возвращение в свою национальную историю, соединение связи времен. Если мы, особенно в последнее время, перестали критиковать советских вождей и советскую власть потому, что история СССР – это неотъемлемая часть русской истории, то для них, как оказывается, 40 лет коммунизма – это просто утраченное время. Если, как я понял, для поляков окончательная победа «Солидарности» над ПОРП в июне 1980 года не столь важна для формирования современной национальной идентичности, то для словаков, которые с 1992 года формируют свое особое национальное сознание, «бархатная революция» 1989 года является почти что основной скрепой национального сознания. И во всем, что я слышал от гостей конференции в Братиславе, был заключен какой-то парадокс: чехи, словаки, венгры, поляки, уходя от «власти коммунистов», делают все то, к чему призывал русский философ Петр Струве – осуждают преступления своих КГБ, рассказывают о героизме тех, кто сопротивлялся «власти коммунистов», рассказывают о традициях духовности, о святынях их национальной церкви. Кстати, я обратил внимание: в чем-то словацкая католическая церковь ближе к Костелу поляков, чем католическая церковь чехов. И факты говорят о том, что католическая церковь словаков сыграла такую же громадную роль в освобождении от власти коммунистов, как и польский Костел. Из выступления польских историков я узнал, что, оказывается, инициатором Польского круглого стола весны 1989 года – диалога между ПОРП и «Солидарностью» – как раз и был Примас польской католической церкви кардинал Глэмп. Оказывается, Виктор Ерофеев преувеличивает роль своего друга Адама Михника в организации Круглого стола как переломного момента польской истории. И почти все из выступающих на конференции, что грело мне душу, связывали чудо разрушения «коммунистического тоталитаризма» с именем Горбачева, с перестройкой Горбачева. И если говорить всерьез, Горбачеву как российскому политику повезло: он навсегда останется в истории человечества как освободитель народов Восточной Европы от навязанной им Сталиным ненавистной советской системы.

И теперь сравните духовную ситуацию в «крымнашевской» России с духовной ситуацией в Восточной Европе, которую я, как мог, попытался обрисовать. Горбачев, принесший свободу народам Восточной Европы – «предатель» не только для Геннадия Зюганова, но и для Никиты Михалкова. Современные русские предали забвению все то, с чем связывали освобождение от коммунизма русские гении, русские философы начала ХХ века, предали забвению все то, с чем они связывали свою веру в русский народ, в его будущее, а именно – самоосвобождение русского народа от сатанистской большевистской власти. Ведь мы не хотим знать, забыли, что перестройка Горбачева, породившая чудо «бархатной революции», прежде всего была чудом русской истории, была свидетельством духовного здоровья русской нации, которая сама освободилась от тиранической, деспотической советской власти. Ведь правда состоит в том (что я попытался объяснить участником конференции в своем выступлении), что на самом деле первая «бархатная», бескровная революция сверху произошла в СССР на год раньше, чем в бывших социалистических странах Восточной Европы, а именно уже в конце 1988 года. Кстати, именно в 1988 году в ответ на статью Нины Андреевой «Не поступаться принципами» было сказано, что за сталинским террором стояло учение Карла Маркса о революционном терроре как необходимом условии любой революции. Сразу после начала перестройки были выпущены из тюрем такие политзаключенные как Леонид Бородин. В этом же 1988 году произошли изменения в Конституции СССР, отказ от руководящей роли КПСС и объявлены демократические выборы на Съезд народных депутатов СССР. И, самое главное, на самом деле «бархатные революции» в странах Восточной Европы произошли тогда, когда перестройка как процесс демократизации советской системы превратилась в антикоммунистическую революцию сверху, когда в СССР уже мало что стоили так называемые территориальные завоевания советской власти. По сути под видом окончательной декоммунизации мы в СССР во время перестройки освободились от основных скрепов большевистской системы – от руководящей роли КПСС, от «железного занавеса», от цензуры, от преследования за инакомыслия, от государственного атеизма и т. д. Именно в конце 1988 года произошло то, что скорее всего не сознавал сам Горбачев, начиная политику гласности. Правда о красном сталинском терроре неизбежно привела к осознанию изначальной преступности и идеологии, и практики большевизма. Еще чуть более 10 лет назад наш президент Путин называл трагедию Катыни «преступлением тоталитарного режима», преступлением советского тоталитаризма, осуждал СССР, который занимался «экспортом революции», т. е. навязывал другим странам наш советский, противоестественный для природы человека коммунистический строй. А сегодня за обвинением Горбачева в предательстве стоит ностальгия по поводу величия советской державы, державы, которая, как любит говорить Александр Проханов, «окрасила в свой красный цвет ⅔ планеты Земля». И нынешним патриотам, как правило, с крестами на шее, называющими себя христианами, абсолютно наплевать, что предмет их гордости – советское великодержавие – принесло народам Восточной Европы много страданий, лишило их самого главного в жизни, а именно свободы. Впрочем, наши нынешние патриоты – это особые христиане, они по-своему трактуют золотое правило Библии. Они хотят, чтобы их ближние страдали точно так, как они сами страдают.

И я совсем не случайно вспомнил о русских причинах забвения ценностей человеческой жизни, о которых Николай Бердяев писал еще в 1918 году. Ведь если вы посмотрите на философию нынешнего «крымнашевского» патриотизма, для которого не только Горбачев, но и Хрущев предатели, а, в то же время, Сталин не просто «великий государственный деятель», а «выразитель глубинного русского национального сознания», то вы увидите, что старая русская традиция оправдывать зло, сатанинскую страсть убивать ту жизнь, которая есть, во имя мечты о неосуществимом, жива до сих пор. Так уж получилось, что в эти ноябрьские дни, когда Европа праздновала смерть Берлинской стены, именно лидер нашего Изборского клуба, главный идеолог модного в стране «крымнашевского» патриотизма в интервью на «Эхо Москвы» говорил, что осуждаемые нынешними «западниками» большевики как никто иной были близки по духу, по настроениям русскому народу. Именно большевики, говорил Александр Проханов, несли в своей душе эту мечту о неосуществимом, мечту, которая куда более величественная, чем человеческая жизнь, все эти суетные разговоры о достатке, о благах жизни и т. д. Более того, оправдывая гибель миллионов людей и, как говорил сам Александр Проханов, их муки, страдания, он призывал своего собеседника, ведущего Плющева, увидеть то, что видит он сам, а именно «красоту репрессий», увидеть красоту гор трупов на Колыме. И я рискну сказать, что даже в страшное сталинское время эта философия смерти, о которой нам поведал Александр Проханов, не была так сильна, не входила так в души людей, как сегодня. И в этом какой-то парадокс! Все-таки основные свободы, дарованные русскому народу перестройкой, сохранились, иначе бы я не писал этот текст, который, скорее всего будет опубликован. Но парадокс состоит в том, что свобода в стране существует под громадной властью этой сатанинской болезни, этого патриотизма, для которого самое важное – смерть, способность русских жертвовать собой во имя государственной идеи. Все-таки при Сталине не было деятелей культуры, которые бы призывали увидеть красоту в горах трупов. Конечно в том, что пишет и говорит Александр Проханов, много мистики. Не было на самом деле в душе русских, которые пошли за большевиками, какой-то мечты о невозможном. И надо сказать, что Александр Проханов верен себе. О том, что не надо встраиваться, дословно, «в зад за Западом» и начинать демократические реформы, повышать уровень благосостояния, разрушать «железный занавес», он говорил еще в самом начале перестройки. И надо знать, о чем не говорит вслух Александр Проханов, но что понимает каждый, кто читал книгу Льва Троцкого «Коммунизм и терроризм», кто знает суть марксистской теории перманентной революции. Это Троцкий, кстати, как и Ленин, говорил, что человечество преодолевает «тупики истории» только путем многомиллионных жертв. Трагедия наша состоит в том, что еще совсем недавно наш патриарх Кирилл говорил о том же, о том, что заслуга России состоит в том, что она своим Октябрем показала, как можно преодолевать тупики истории. Но Троцкий и Ленин тогда, во время Октября, не могли предполагать, что подлинным тупиком истории как раз является безумный коммунистический эксперимент, что придется, спустя 100 лет, делать то, что делает современная Россия, т. е. снова возвращаться к рынку, к деньгам, к торговле, к капитализму. Но правда состоит в том, что тогда, во время перестройки, на Александра Проханова смотрели как на маргинала. А парадокс состоит в том, что сегодня, спустя 29 лет после декоммунистической революции, после перестройки идеолог сатанинского патриотизма, троцкист Александр Проханов со своим убеждением, что только через миллионы жертв история может развиваться, становится популярной личностью. Правда состоит в том, что сегодня половина населения новой России верит в то, о чем говорит Александр Проханов, верит в то, что гибель десятков миллионов русских была неизбежна и необходима для строительства великой социалистической державы. И здесь встает страшный вопрос: а есть ли вообще будущее у людей, которые на самом деле превратились в получеловеков, для которых ни человеческая жизнь, ни свобода, ни достоинство человеческой личности, ни основные ценности христианства, лежащие в основе европейской культуры, ничего не стоят. Неужели не видно, что невозможно объединить российскую нацию, сделать ее полноценной нацией на основе мечты о невозможном, как это предлагал Александр Проханов в своем интервью «Эху Москвы». Я понимаю, что многое в нынешних победах «красоты смерти» идет от милитаризации сознания, от милитаризации внешней и внутренней политики России, спровоцированной «русской весной» 2014 года. Конечно, ценность человеческой жизни пропадает у человека, которому говорят, что он «рожден быть героем», которому с утра до вечера показывают новые виды вооружений, показывают бесконечные учения его армии. Милитаризация сознания с ее культом войны сама по себе несет философию смерти. Но мне думается, что во всем этом «гламуре» победы 9 мая, в забвении страшной человеческой цены этой победы многое еще идет от самой нынешней русской души. Тут мы имеем дело с чем-то новым, труднообъяснимым и очень опасным. По крайней мере очевидно, что у нас нет ни образов будущего, ни желания что-то изменить в своей жизни от какой-то внутренней усталости русской души. И тут самый страшный вопрос: сможем ли мы найти в себе силы очнуться, осознать себя людьми и научиться уважать все то, на чем держится человеческая жизнь, и прежде всего – научиться уважать ценность человеческой жизни.

Ноябрь 2019 года

Русскому безумию конца и края нет

1. Хочет ли Россия уничтожить все человечество

Что стояло за массовой высылкой российских дипломатов из стран Запада в марте 2018 года? Первое. Несомненно, нынешний мир точно однополярен. И вопреки нашим русским фантазиям ближайшее десятилетие будет однополярным. Китай как был вторичен в технологическом отношении, так вторичным и останется. А потому никто из тех стран, кто связывает свое будущее с Западом, не смеет, как говорит наш министр иностранных дел Сергей Лавров, ослушаться «давления США». Второе, что связано с первым, и о чем наши политики уже вслух не говорят. За солидарностью современного Запада стоит общее восприятие нынешней России как угрозы, как непонятной, непредсказуемой страны. И самое главное: уже мало кто из развитых стран Запада ценит добрые отношения с нашей страной. По большому счету мы сегодня мало кому нужны, мало кто нами интересуется, даже те страны Запада, которые выживают за счет нашей нефти и газа. Наверное, такого пренебрежительно-равнодушного отношения к России как к чему-то потустороннему, никогда еще не было. Никогда! Вместо того, чтобы стать частью «общеевропейского дома», на что мы рассчитывали в годы перестройки, мы превратились в «дикое поле», которое страны запада обходят по дороге к себе домой. Никогда в своей истории мы не были так одиноки, как сейчас. Нет друзей, нет союзников, живем как в осажденной крепости. И, как предвидел еще Иван Ильин, страны Восточной Европы, которые Сталин в конце 1940-х осчастливил советским социализмом, образовали вокруг нас кольцо врагов. А сейчас это кольцо еще пополнилось жаждой реванша антирусской Украины. Хотя по природе «нэзалэжная» Украина обречена быть антирусской. Таковы неизбежные, неотвратимые последствия, о чем автор этой статьи говорил еще весной 2014 года, «исправления исторических ошибок Хрущева».

И теперь, после совсем бархатной революции в Армении в конце апреля – в начале мая становится видно то, что, скорее, всего совсем не предвидели наши военные, разрабатывавшие спецоперацию по присоединению Крыма с помощью «зеленых человечков». Оказывается, Россия, конфликтующая со странами Запада, тем более Россия, ставящая себя вне западных, либеральных ценностей, не нужна и молодежи, интеллигенции стран содружества, и даже, как мы считали, нашим стратегическим союзникам навсегда. Несомненно, руководство нашей страны поступило мудро, ибо по сути морально и на политическом уровне поддержало восстание Еревана, всей армянской молодежи против правящей республиканской партии, не осудило армянского Навального – Никола Пашиняна. Но никуда уже не уйти от того факта, что Никол Пашинян организовал восстание и против пророссийской политики Саркисяна, кандидатуру которого мы активно поддерживали на президентских выборах, что, несмотря на его заверения о сохранении стратегического партнерства с Западом, Никол Пашинян уже будет, конечно, осторожно двигаться к более тесным связям с США, с Евросоюзом. До того, как Никол Пашинян встретился с послом России, он уже успел поговорить с заместителем Государственного секретаря США. И самое главное. Никол Пашинян, как и Саакашвили, как и вожди Евромайдана в ноябре 2013 года в Киеве, объявил своей первоочередной задачей добиваться отмены виз в страны Евросоюза для армян. Возможно, Россия по самой своей природе предполагает сверхвластие, самодержавие своих правителей. Но пора осознать, что Россия не способная стать демократической страной, всегда будет отталкивать христианские народы, входившие в состав Российской империи. Сначала Грузия, потом Украина, сейчас Армения. Нетрудно предвидеть, что на очереди нечто подобное бархатной революции уже в Белоруссии.

Конечно, в нынешней самоизоляции России, возрождении новой холодной войны повинен во многом и сам Запад. Своим пренебрежительно-высокомерным отношением к посткоммунистической России, к ее лидерам он провоцировал не только обиду, но и жажду державного реванша. Ельцину было все равно, как к нему относятся члены «восьмерки», а Путин, наверное, не умел общаться с лидерами Запада не на равных. И эта жажда реванша, спровоцированная высокомерным отношением Запада к посткоммунистической России, жажда восстановления былой российской сверхдержавности превратилась уже сегодня в большую русскую политику, породила новое издание «холодной войны». И в этом отличие старой «холодной войны» от нынешней. За новой «холодной войной», слава богу, стоят только эмоции, особенности русского национального характера. Но нельзя не видеть, что это глубинное противоречие между традиционным соединением русскости с великодержавностью и реальным состоянием российской экономики, экономики вечно догоняющей страны, пока что трудно преодолимо. Ни власть не может привести свою внешнюю политику в соответствие с о своими реальными экономическими потенциями, ни российский народ никак не может понять, что у нас нет ни экономических, ни моральных оснований претендовать на всечеловеческое величие. Наши нынешние патриоты уже не ссылаются на идеи Ивана Ильина, как это было в 1990-е. Иван Ильин, настаивающий на том, что русский народ, который во время гражданской войны 1918–1920 годов не сумел отстоять ни нашу свободу, ни нашу государственность, ни нашу веру, ни нашу культуру, не имеет права чему-то «обучать Запад», уже стал врагом, «очернителем советской России» для нынешней власти. Она никак не может понять, что на самом деле у нас нет цивилизационных достижений, позволяющих стать нам одним из многих центров современного глобального мира.

И это глубинное противоречие между нашей ностальгией об утраченной великодержавности, между тем, что мы связываем с понятиями «суверенитет», «национальное достоинство», и тем, кем мы являемся сегодня на самом деле, чем мы обладаем и что мы можем, как раз и является причиной расширяющегося каждый день конфликта между Россией и Западом. Путин в своей мюнхенской речи 2007 года говорил, что история тысячелетней России оставила нам, русским, «привилегию» проводить свою внешнюю политику «независимо», то есть полагаясь исключительно на свои интересы. И мы, как он говорил, «не собираемся изменять этой традиции сегодня». Но трагедия состоит сегодня в том, что Запад и США, в отличие от нас, обладают реальной «привилегией» лишить нас источников экономического развития. А мы, к сожалению, обладаем только «привилегией» выслать их дипломатов или испытать в очередной раз межконтинентальную ракету, которая может долететь до Флориды. И в этом, на мой взгляд, состоит глубинное противоречие нашей нынешней внешней политики. У нас на самом деле нет серьезных экономических, социальных, цивилизационных оснований на какие-либо державные «привилегии». Кстати, если быть точным, то и царская Россия не всегда обладала «привилегией» проводить свою внешнюю политику независимо от других стран Европы. Начавшая индустриализацию прежде всего при помощи французских кредитов Россия Николая II уже не имела «привилегию» на сепаратный мир с Германией. Сталин имел «привилегию» проводить независимую внешнюю политику, к примеру, строить социализм в Восточной Европе, ибо его не смущала гибель миллионов людей от голода. Не надо забывать, что обычно «независимая внешняя политика», оберегающая державное достоинство руководителей России, всегда достигалась за счет обнищания народа. И нынешняя «привилегия», породившая русскую весну, тоже неизбежно ведет шаг за шагом к сворачиванию доходов населения. Так что исключений из названного мной правила не было и быть не может. Тем более, в нынешнем глобальном мире.

Так что вся эта история с присоединением Крыма является соединением неизбежного со случайностью. Неизбежна была попытка руководителей новой России заявить о великодержавных традициях новой России. Но то, что эта великодержавная иллюзия приведет к операции с «зелеными человечками», является во многом случайностью. Ничего не мешало нам «принудить» Януковича отказаться от идеи экономической ассоциации с Евросоюзом за год, за полгода до ноябрьского, 2013 года саммита в Вильнюсе. Но окружению Путина, наверное, было не до этого. Оно думало только о том, как бы порадовать президента блестящими победами на сочинской Олимпиаде. В конце концов, можно было избежать Майдана и всей последующей, на мой взгляд, катастрофы русского мира и после подписания Януковичем договора об ассоциации с Евросоюзом. Как рассказывал мне исполняющий обязанности премьер-министра Украины Арбузов, в конце концов команда Януковича могла отказаться от ратификации этого договора в Раде, потянуть время, пока не улягутся все эти прозападные страсти. Логика кризиса, логика событий предложила России приманку в виде возможности присоединения Крыма, «исправления ошибки Хрущева», и мы на эту приманку клюнули. И никто уже не мог помешать решению Путина сделать шаг на пути к возрождению державной России, которая по традиции исходит, прежде всего, из своих национальных интересов.

Конечно, за этим поворотом событий стоит традиционное русское всевластие, традиционное русское самодержавие, возрожденное при Путине и не без его инициативы. Чем сильнее всевластие руководителя России, тем больше возникает соблазнов доказать США, что мы «великие». Да, народ устал от хаоса и анархии 90-х и всячески приветствовал возвращение России в ту ситуацию, когда власть в стране сосредотачивается исключительно в руках одного человека. Я сам, грешный, был среди тех, кто формулировал философию «вертикали власти», и, кстати, придумал термин «национальный лидер». Но и я, и мне подобные патриоты забыли, что России угрожает не только анархия и хаос, но и своеволие самодержца. Проблема не только в том, что мир вернулся в состояние «холодной войны», но и в том, что мы сегодня живем в России, где нет политики, где уже воля, импульсы души всего лишь одного человека решают судьбы многомиллионной страны. И надо осознавать, что соединение традиционного русского самодержавия, когда один, всего один человек, его выбор, его совесть, его душа, его ум определяют судьбы страны с ядерным оружием, несет в себе потенциальную опасность не только для России, но и для всего человечества. Другое дело, и в этом трагедия России, «вертикаль власти», противостоящая опасности русского хаоса, у нас почему-то неизбежно превращается в традиционное всевластие одного человека, в то, что нам навсегда оставил Чингисхан. У меня лично все больше и больше укрепляется сомнение в самой возможности создания русским человеком политической системы с разделением властей, с механизмом страховки от ошибок лидеров страны. Мы не можем того, что сегодня в состоянии сделать даже многие страны Африки. Кстати, власть у нас неизбежно соединяется с собственностью, ибо она возможна только как всевластие одного человека.

И в результате мы имеем то, что имеем. С одной стороны – искренняя, неподдельная радость миллионов людей по поводу возвращения Крыма домой, но, с другой стороны, – растущее изо дня в день жесткое противостояние России с хозяином современной западной цивилизацией, противостояние с США. И самое страшное, что дороги назад, возвращения к временам более-менее устойчивого партнерства с США на наших условиях не просматривается. Мы уже никогда не вернемся к марту 2014 года, к России без Крыма. А Запад и США никогда не примирятся с Россией, которая оставляет за собой право «на привилегию» исходить во внешней политике только из своих интересов. Вот такая история, несомненно тупиковая. И выход из этой ситуации не просматривается. Возникшее противоречие между Россией и Западом пока что неустранимо. По мнению многих экспертов, враждебное отношение США и всего Запада к России останется на годы. США никогда добровольно не откажутся от нынешней гегемонии во имя того, чтобы Россия, как во времена СССР, стала одним из центров воображаемого многополярного мира. А мы, по крайней мере, при Путине, никогда не примиримся с нынешней ситуацией, когда предпринимаются попытки создать новый мировой порядок, не считаясь с интересами России. России очень трудно примириться с логикой нового глобального мира, где лидерство современной цивилизации принадлежит только развитым в экономическом отношении странам. И я рискну утверждать, что за нашими нынешними болезненными великодержавными амбициями стоит капитуляция ума, неспособность осознать размеры цивилизационного отставания России от развитых стран Запада и наконец-то приступить к долговременной работе по его преодолению. Мы, наверное, просто не в состоянии пройти тот необходимый путь кропотливой работы, который прошел Китай со времен Дэн Сяо Пина.

Возвращается не просто «холодная война». Вместе с нынешним конфликтом между Россией и Западом на повестку дня встало самое страшное, а именно возможность ядерной войны с неизбежной гибелью всей человеческой цивилизации. И правда состоит в том, что впервые за последние годы в публичном пространстве о возможности ядерной войны и уже неизбежной гибели человечества заговорил именно президент России Владимир Путин. Уже в 2014 году, во время «русской весны», именно Путин сказал о возможности применения Россией ядерного оружия как «защитной меры», если Запад военным путем будет препятствовать «исправлению ошибок Хрущева». Понятно, что и военная доктрина США, и военная доктрина России предусматривает использование ядерного оружия. Правда, Россия, в отличие от США, говорит о применении ядерного оружия как об ответной мере. Но неожиданным является то, что именно Россия начала говорить о том, о чем уже все забыли, о чем перестали говорить после перестройки Горбачева, а именно о вполне возможной гибели человечества в ядерной войне. Да, говорил Путин накануне мартовских президентских выборов 2018 года, если я буду точно знать, что ракета с ядерным зарядом летит в нашу сторону, то я как гражданин России, как ее президент дам команду в ответ уничтожить все человечество. «А зачем нам такой мир, – говорил Путин, – если в нем не будет России».

Я сейчас не анализирую логику оправдания Путиным своей готовности уничтожить все человечество в ответ на принятое нашими противниками «решение уничтожить Россию». Эта логика, несомненно, существует. Хотя она уже не христианская, а ветхозаветная: око за око, зуб за зуб. Да и тут не все гладко. По логике Путина по зубам получат не только США, но и все остальное человечество, которое не имеет ядерного оружия и которое сегодня с ужасом смотрит, как Россия и США играют напоказ своими мускулами. И самое страшное состоит в том, что логика ядерного противостояния России и США может привести к гибели миллионов ни в чем неповинных людей. И как я теперь осознал, именно в этом состоит трагедия мира, который создал ядерное оружие. Не знаю, неужели это результат божественного провидения!

Но я, прежде всего, обращаю внимание на то, что впервые за многие десятилетия в результате нашей «русской весны» была актуализирована сама тема уничтожения человечества. Я обращаю внимание на то, насколько стало серьезным, взрывоопасным нынешнее, усиливающееся каждый день, буквально каждый день, противостояние России и современного Запада. Вообще надо честно сказать, что не каждый лидер России решился бы так спокойно говорить о том, что вполне возможна такая ситуация, когда приходится стать богом и отправить навсегда в мир иной все человечество. На мой взгляд, среди руководителей СССР последних десятилетий или среди людей, приближенных к вершинам власти, не было подобной личности. В начале перестройки в Волынском-2 я часто общался практически со всеми членами Политбюро. И видит бог, среди них не было никого, кто смог бы так спокойно рассуждать о гибели человечества, как Владимир Путин. Николай Рыжков? – Никогда! Александр Яковлев? – Никогда! Я уже не говорю о Михаиле Горбачеве. Ситуация на самом деле крайне серьезная. Возможно, за этими разговорами о гибели человечества стоит религиозный характер мышления Путина, стиль апокалипсиса. Хотя, зачем Путину бог, когда он сам стал равным богу и спокойно рассуждает о том, когда и при каких условиях он как президент России даст команду уничтожить все человечество. Не знаю. Но повторяю, сам тот факт, что гибель человечества стала повесткой дня, говорит о чрезвычайной опасности нынешней ситуации. Не дай бог, пилот истребителя ВВС России, который, как сейчас принято, летает на расстоянии всего 3–4 метра от аналогичного самолета США, ошибется.

Вот что означает то, чего мне так хотелось в конце 90-х, а именно – приход военных к власти в России. Наверное, никогда лидер России из гражданских не приблизился бы настолько к красной черте, за которой тотальная смерть, как русский военный. Конечно, пока Россия обладает ядерным оружием, повторение истории с Хиросимой и Нагасаки на нашей территории невозможно. И тем самым исключена, на мой взгляд, сама гипотетическая возможность, о которой говорит Путин, возможность того, что кто-то, а именно руководство США, примет решение уничтожить нашу страну. Впрочем, как говорят специалисты, такая ситуация невозможна и потому, что сегодня взрыв ядерной бомбы в Москве через несколько часов, а, может, быстрее, уничтожит ядерным пеплом и Вашингтон. Не забывайте и то, что человек Запада ценит человеческую жизнь в десятки раз больше, чем мы, и Запад никогда не будет рисковать жизнью своих людей, чтобы, как, к примеру, говорит Путин, уничтожить Россию.

Меня пугает не только актуализация проблемы ядерной войны и гибели всей человеческой цивилизации, но и тот факт, что значительная часть населения современной России довольно спокойно, без страха реагирует на эти разговоры о неизбежной гибели человечества. Такого равнодушия к проблеме смерти человечества не было у русских людей в советское время. И это говорит о том, что уже сложившаяся за 4 года привычка к жизни в осажденной крепости подрывает и без того слабый у нас, русских, инстинкт самосохранения. Не жаль подавляющей части нашего населения, как показывают опросы, миллионы жертв сталинских репрессий. Не жаль самих себя. Как выясняется, не жаль и все остальное человечество. И не случайно, что интервью Путина, где он описывал ситуацию, в которой возможна вслед за Россией, и гибель нынешней человеческой цивилизации, было направлено прежде всего своему «путинскому большинству». И он, Путин, не ошибся. Его электорат уже стал «ядерным» в точном смысле этого слова. «Ядерный электорат» Путина с особой энергией вдохновляет не только тот факт, что мы имеем все необходимое для обеспечения безопасности страны, но и тот факт, что наши ракеты могут долететь до Калифорнии, уничтожить все человечество. Нет уже того русского человека, который во времена Брежнева приговаривал: «Лишь бы не было войны!» Как выясняется, для него, русского человека, по крайней мере сегодня, несимпатичен мир, где, как он говорит, «Россию не уважают». Иначе я не могу объяснить поразительную популярность Путина после возрождения новой «холодной войны». На самом деле Владимир Ленин не был «русским национальным типом», как утверждал Лев Троцкий. Но Владимир Путин, как я все больше и больше убеждаются, действительно является олицетворением подлинной русскости, русскости во всей ее глубинной противоречивости.

Я не знаю, в какой мере Виталий Третьяков верит в ценности своего «кладбищенского патриотизма», который он пропагандирует в последнее время на экранах нашего телевидения. Но несколько дней назад он в полемике со мной, развивая мысли Путина о возможности уничтожения Россией человеческой цивилизации, говорил о том, что подобное решение не обязательно должно быть ответной мерой на угрозу уничтожения России, а, напротив, превентивной, опережающей мерой в том случае, если мир будет оставаться однополярным, если США не откажутся от своего главенства. На мое возражение, что в этом случае мы уничтожим не только человечество с его современным лидером в лице США, но и самих себя, Виталий Третьяков ответил, что ни к чему нам продолжать жить в однополярном мире, где с нами никто не считается. И при этом Виталий Третьяков добавил: «Достоинство нации выше самой жизни».

Повторяю. Я никогда не поверю, что любящий все радости жизни гедонист Виталий Третьяков, которого я знаю почти 40 лет, готов во имя национального достоинства погибнуть вместе со своей женой и любимым сыном. Но, на мой взгляд, он очень точно отразил настроения многих русских людей, которые не могут примириться с главенством США в современном мире. В этих настроениях действительно очень много от глубинной русскости, от философии человека «из подполья», о котором писал еще Федор Достоевский. Помните монолог этого «подпольного» человека: «Да, я за то, чтоб меня не беспокоили, весь свет сейчас же продам. Свету ли провалиться, или вот мне чаю попить! Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чай всегда попить». Я в последние три года очень часто слышал от простых русских людей, далеких от политики: «Пусть погибнет мир, в котором правят америкосы! Я сам готов погибнуть, лишь бы дать по морде этим обнаглевшим пиндосам».

2. Сумасшествие как русская идея

Все, что с нами происходит сегодня, я имею в виду прежде всего обуявшую многих жажду самоуничтожения, конечно подогревается нынешними кладбищенскими патриотами типа Виталия Третьякова, побуждает еще раз вспомнить об особенностях русской души, об особенностях русской национальной психологии. Ведь совсем не случайно, на что я обратил внимание в первой части своего исследования, именно лидер России при широкой всенародной поддержке актуализировал спустя тридцать лет после окончания холодной войны возможность ядерной катастрофы, самоубийства человечества.

Добрый, давно ушедший от нас Юрий Карякин был все-таки не прав, когда наделял сумасшествием только Россию 1993 года, Россию, сделавшую победителем декабрьских выборов в Думу симулякра от патриотизма Владимира Жириновского. Абсурд, сумасшествие является нашей главной национальной привилегией, нашей главной, до сих пор единственной национальной идеей. Без сумасшествия мы жить не можем. Разве не является подлинным сумасшествием наша нынешняя всенародная радость от того, что превосходящий нас по экономической мощи более чем в 20 раз Запад стал нашим врагом, что многие на Западе нас не только боятся, но и ненавидят, что никогда, даже в годы холодной войны, не были так сильны в США антирусские настроения.

За редким исключением, какой период русской истории ни возьми, в конечном счете страсть к саморазрушению, к самоистязанию берет верх над потребностью созидания, благоустройства жизни, и начинается очередная эпоха традиционных русских мук. И самым наглядным тому примером этой закономерности является переход от путинской России нулевых к эпохе «крымнашевских» побед. Самыми верными последователями ницшеанства все же являются не немцы, а мы, русские. Для нас свобода – это прежде всего право на немыслимое, невозможное, абсурдное, на самое противоестественное, на разрушение условий не только развития, но и жизни вообще. Праздником нынешнего русского человека стала операция с «зелеными человечками», убийство каких-либо шансов на очеловечивание, процветание русской жизни, каких-либо шансов на «прорывы», о которых говорит зачарованный своей собственной непредсказуемостью президент Путин. Запад в шоке, он, сохраняя верность здравому смыслу, не может понять, чего Россия сейчас добивается. Ведь нынешняя самоизоляция России от глобального Запада подрывает не только условия для своего развития, но и условия для своей военной безопасности. Русские сегодня счастливы от того, о чем я говорил выше, что Россия впервые в истории стала страной-одиночкой, что кольцо врагов России сжимается с каждым днем, что навсегда умерла возможность воссоздания русского мира, воссоединения великороссов, малороссов и белорусов. И самое поразительное, возможность их, русских, гибели вместе со всем человечеством, вошла в их душу, и они спрашивают опекающие их «мертвые души» телевидение: «Какую все-таки крупу лучше брать в бомбоубежище, как только начнется война?» И самое поразительное, что русские люди, за редким исключением, не осознают безумия своих мыслей и страстей, демонстрируют какую-то полную рассеянность своего мозга, своей души, погрузившейся в сладострастие сумасшествия, полной свободы от здравого смысла.

И только сумасшедший, потерявший разум человек не мог не понимать, что «исправление ошибок Хрущева», а затем гибридная война с Украиной на Донбассе обернется приобретением на десятилетия, если не навсегда, врага у своих границ. Было очевидно, что «Крымнаш» – это не только смерть русского мира, настоящего русского мира, который невозможен без Украины и Белоруссии, но и смерть украинской православной церкви Московского патриархата, неизбежное возвращение к 17 веку, к автокефалии украинской православной церкви.

Если посмотреть на русскую историю, то становится видно, что на самом деле в этой страсти к саморазрушению, самооскоплению, которое обуяло Россию во время так называемой «русской весны» 2014 года, ничего особенного, исключительного не было. На самом деле нет народа, которого бы не одолевало иногда безумие! Чего стоит только всенародная любовь немцев к Гитлеру или активная поддержка значительной частью русского еврейства большевизма, коммунистического проекта. Жена нашего семейного парикмахера дедушки Савелия бабушка Сара, потерявшая всех своих родственников во время румынской оккупации Одессы, все время, и чаще всего без всякого повода, приговаривала: «Я бы на месте мамы Левушки Троцкого сама задушила бы его, когда он был в пеленках». Смысл этой фразы я понял только тогда, когда, будучи в Израиле в 1991 году, имел возможность посмотреть фильмы об истории сионизма и еврейских трагедиях, которые показывают олимам, приехавшим на жительство в эту страну.

Но особенность нашего русского безумия состоит не только в том, что оно никогда не кончается, но и в том, что этому безумию придается сакральный характер, что это безумие с какого-то момента начинает восприниматься как национальная ценность, как свидетельство силы русского духа. Все наши поиски какой-то особой русской идеи отягощены этим безумием. Наши русские философы верили, что наш народ покажет миру образцы всечеловечности, именно потому, что у нас, как писал Федор Достоевский, мать и отец могут до смерти засечь дитя розгами, или потому, что русский мужик по пьяни вполне может сбросить свою беременную жену с печки. Константин Леонтьев был прав, когда он издевался над сказкой Федора Достоевского о русских как народе-богоносце. Народ-богоносец проявил невиданную в истории христианских народов жестокость во время гражданской войны 1917–1920 годов.

На мой взгляд, из всех русских мыслителей, искавших какой-то смысл в нашей русской жизни, когда «прошлое в темноте, настоящее тягостно, а будущее непредсказуемо», ближе всего к истине был все-таки Петр Чаадаев. Все-таки есть какой-то смысл в русской истории, говорил он, и состоит он в том, чтобы «дать миру какой-нибудь важный урок», показать ему, чего люди, обладающие умом и здравым смыслом, никогда и ни при каких условиях не должны делать. И это предсказание Петра Чаадаева осуществилось во времена СССР. Мы 70 лет упорно доказывали человечеству, что был не прав Лев Троцкий (как и, конечно, Владимир Ленин), настаивающий на том, что «принудительный труд при коммунизме будет более производителен, чем труд крестьянина-частника на собственной земле». А для себя, мы напротив, 70 лет настаивали на том, что Троцкий и Ленин были правы, несмотря на то, что с тех пор, как Сталин в 1934 году наделил крестьянина клочком земли, он у себя дома ровно в 10 раз работал производительнее, чем на колхозном поле. На протяжении десятилетий на 2 % земли, находившейся в собственности крестьянина, производилось более 30 % валового продукта сельского хозяйства СССР. Но безумные советские философы, как, к примеру, Ричард Косолапов, все равно звали страну к полному коммунизму, к превращению колхозов в совхозы, к изъятию у крестьянина его клочка земли.

Абсурд, сплошной абсурд! Русские ненавидят Хрущева за то, что он начал платить колхозникам вместо «палочек» деньги за трудодни, за то, что он перевел миллионы рабочих из холодных сталинских бараков в уютные пятиэтажки, где у них появилась собственная квартира. А Сталина, напротив, наш народ любит за то, что он убил крепкое крестьянство, уморил миллионы людей голодом, добил русскую интеллигенцию, которую начали убивать еще Ленин и Троцкий, за то, что он, Сталин, окончательно лишил русского человека права мыслить, видеть. Больше всего ненавидят Горбачева нынешние русские священники, и именно за то, что он сделал их свободными, дал право русскому народу на возрождение разрушенных Сталиным и, кстати, Хрущевым церквей, создал условия для возрождения русской православной церкви. Абсурд, сплошной абсурд! Но мы его почему-то не видим.

Если кто-нибудь когда-нибудь будет писать книгу об абсурдах сумасшествия людей в истории человечества, то он должен будет посвятить целую главу анализу сумасшествия русских в ХХ веке, в советскую эпоху. Особенность русских как раз и состоит в том, что в абсурдных, идущих от сумасшествия поступках, вопреки всякой логике, они находят не только особую прелесть, но смысл своего существования. Но уже есть, как я сказал выше, обширный материал для написания второй, новой главы о примерах русского сумасшествия. И здесь исследователь истории русского сумасшествия увидит то, на что я обратил внимание, а именно то, что русское сумасшествие уже посткоммунистической эпохи даже более опасно, чем прежнее русское сумасшествие от традиционной лености ума, от ненависти к правде, чем сумасшествие просто от соблазнов красивой идеи. У нас в последние десятилетия все больше и больше дает себя знать сумасшествие, за которым стоит уже темный инстинкт смерти, традиционное русское скопцовство, наша патологическая страсть к самокалечению, к саморазрушению. Разве не подобным сумасшествием является наша нынешняя внешняя политика, которая подрывает необходимые для нас условия саморазвития, вообще существование в глобальном мире? Разве не является сумасшествием, о чем сказал Сергей Иванов в интервью газете «Коммерсант» наше стремление доказать, что Моська (он имел в виду Россию) может в военном отношении противостоять слону, т. е. США? На самом деле нет никакой идеологии, кроме инстинкта смерти, в нашей нынешней борьбе за право вопреки всему стать центром современной цивилизации, центром, равнозначным современной Америке. Ярким примером сумасшествия, порожденного скопцовством, является призыв вице-спикера нынешней Думы Петра Толстого в ответ на санкции США сделать смерть бездомных Иркутска, отравившихся в позапрошлом году настойкой боярышника, нашей национальной идеей? Призыв Петра Толстого перейти России от современных американских лекарств к настойке боярышника или настойке коры дуба – это не метафора, это образ нашей страсти к самоистреблению. Конечно, настойка боярышника не для наших депутатов, к примеру, не для патриота Сергея Железняка, который учит своих детей в школах Швейцарии, это лекарство для 20 миллионов русских, страдающих от нищеты, живущих за чертой бедности. Не могу не сказать, что в основе нынешнего могильного патриотизма, который проповедует тот же Петр Толстой, лежит и ненависть к своему народу, и человеконенавистничество в целом.

Но если говорить о скопцовстве не как о симулякрах патриотизма, характерного для наших циничных депутатов, а как об открытости русской души к самоубийству, как об идеологии самокалечения и саморазрушения, что наглядно проявило себя в истории «Великого Октября», то нельзя не видеть, что эта болезнь проявила себя задолго до победы «кладбищенского» патриотизма, патриотизма «русской весны» 2014 года. Ваш покорный слуга еще в мае 1990 года в статье «Русские уходят из России», опубликованной в газете «Известия», обратил внимание на изначальную противоестественность, абсурдность идеологии и политики «суверенитета РСФСР», которая привела Ельцина к власти. Ведь за жаждой суверенитета РСФСР тоже стояло сумасшествие русских, желание своими руками разрушить создаваемую веками историческую Россию, оставить за границей своего нового государства более 20 миллионов своих соотечественников, выбросить за свои границы и Киев как «мать городов русских», и «город русской славы» Севастополь, как тогда говорилось, «перестать кормить Кавказ, Прибалтику и Среднюю Азию». Суверенитет РСФСР означал тоже полное безумие, суверенитет не только от наследства русской истории, но и от итогов победы 9 Мая, означал смерть русского мира. Ведь на самом деле нынешняя РФ не имеет никакого морального права быть правопреемником СССР, ибо именно она была инициатором убийства исторической России. Но этого не понимает ни наш народ, ни наши политики. Разве это не безумие, сначала делать все возможное и невозможное, чтобы Крым стал «не наш», а потом, спустя без малого четверть века, эти же люди убивают будущность страны для того, чтобы страшной ценой вернуть себе то, что они сами в 1991 году добровольно выбросили на сметник геополитики.

Я не могу не помнить, не видеть, что почти все нынешние ярые «крымнашевцы», кроме Александра Проханова, были сторонниками распада СССР, более того, сделали себе политическую карьеру именно благодаря распаду СССР. Многие нынешние политики и, кстати, военные (сегодня они у нас на виду) перебежали от Горбачева к Ельцину, нисколько не смущаясь тем, что их новый хозяин откровенно проводил антироссийскую политику, разрушал СССР.

С либералов взятки гладки. Они были последовательны в своей борьбе с тем, что они называли «имперским наследством России». Правда, и они несут прямую ответственность за безумие нового русского самодержавия, за сумасшествие «крымнашевской» России: на крови защитников парламента не было возможности создать ничего, кроме нового варианта русского самодержавия. Умный Леонид Радзиховский почему-то не может понять, что расстрел из танков безоружных людей у Белого дома 4 октября 1993 года, который он, Леонид Радзиховский, до сих пор одобряет, о чем он недавно сказал на «Эхо Москвы», как раз и породил сумасшествие нынешней внешней политики России, которое он осуждает.

Зачем я об этом вспомнил? Только для того, чтобы показать, что разрыв со здравым смыслом характерен не только для всех русских эпох, каждая из которых дает нам примеры собственного безумия, но и абсолютно для всех политических партий России. Конечно же победа марксистского сумасшествия Ленина и Троцкого, о чем я вспомнил выше, была порождена сумасшествием Павла Милюкова и Александра Керенского, решивших во что бы то ни стало сделать Константинополь новой столицей Российской Империи.

Еще раз повторяю: наша трагедия состоит в том, что ни наши политики, ни наш народ не могут мирно сосуществовать ни со здравым смыслом, ни с правдой. Только один пример: спецоперации, которым в советское время научили нынешних руководителей России, не смогут никогда заменить разумную политику, предполагающую стратегию на долгое время. Нетрудно было понять, что Украина, в которой останется пророссийский Донбасс и пророссийский Крым, куда меньше имела шансов стать антирусской, членом НАТО, чем нынешняя, израненная ракетами «бывших шахтеров и трактористов» Донбасса. Нетрудно же было понять, что операция с «зелеными человечками» превращает более чем 40-миллионную Украину во враждебного соседа, который становится необъятным полигоном НАТО. Неужели не видно, что в случае, а это становится неизбежным, превращения Украины в члена НАТО, ракеты, направленные против России, будут стоять уже не в Севастополе, а совсем рядом с Москвой, где-то около Брянска? Неужели не понятно, что в современном мире гарантом безопасности является не широта территории и количество природных гаваней, а развитая, высокотехнологичная экономика, дающая возможность производить современное, высокотехнологичное, далеко разящее оружие?

И здесь напрашивается главный вывод из моей попытки напомнить о нашей главной русской идее, о нашей неискоренимой страсти творить безумие, нашей страсти дать человечеству урок о том, что никогда и ни при каких условиях не надо делать. Сравнивая сумасшествие 90-х, сумасшествие гайдаровских реформ с сумасшествием спецопераций эпохи Путина, я лично для себя обнаруживаю определенную закономерность: чем сильнее традиционное русское самодержавие, чем сильнее покорный и терпеливый русский народ обожествляет своего руководителя, тем меньше лидер страны думает о негативных последствиях принимаемых им решениях, тем меньше он способен контролировать себя, тем легче он отдает себя во власть иррационального.

Многие говорят, что без сверхвластия в России никогда не будет порядка и стабильности. Не знаю. Но надо видеть, что мы наблюдаем в посткрымской России, что самодержавие правителя калечит души людей. Вместе со смертью политики оно убивает, правда, не у всех, но у многих, желание мыслить, видеть, слышать, убивает чувство сомнения, и без того слабо развитое у русских людей. Самодержавие и чувство личности, чувство личной ответственности за судьбы твоей страны несовместимы. Никогда за свою долгую жизнь я не слышал так часто, как в последние годы, наше традиционное русское: «А нас, простых русских людей, власть никогда ни о чем не спрашивает». Вместе с ростом всевластия Путина в последние годы у многих, и не только у все еще живущих бывших советских людей, но и у среднего поколения проникает в душу страх иметь собственное мнение, идти против того, что сегодня наше телевидение называет «патриотизмом», «верностью Родине». Отсюда, от страха оказаться с так называемой «пятой колонной», как раз и выросла невиданно высокая явка на последних президентских выборах. Для многих нынешних русских остаться на этих выборах дома означало не только быть против Путина, но и против России.

Все ясно. Чем слабее русское самодержавие, тем по человеческим масштабам безобиднее русское сумасшествие. Реформы Гайдара, которые по его собственному признанию, преследовали не столько экономические, сколько политические цели, несли с собой, как и всякие революции, прежде всего разрушение того, что есть. Но все же эти реформы настолько не подводили Россию к «красной черте» возможного военного противостояния с Западом, как успешные «крымнашевские» операции.

Расчеловечивание нынешнего русского человека проявляется не только в том, что ему становятся чуждыми ценности свободы, истины, правды, но и в том (и от этого лично мне страшно), что ему становится чуждой ценность человеческой жизни. Мало кто обращает внимание, и, кстати, в этом я не вижу вины Путина, что каждый шаг на пути усиления «вертикали власти» в последние годы вел у нас к забвению человеческой цены достижений социализма, к оправданию сталинского террора, сталинских репрессий, к укреплению у многих, у подавляющей части населения убеждения, что во имя великих идеалов можно убивать, морить голодом миллионы людей.

3. Вперед, к Сталину!

«Русская весна» родила новую Россию, с совершенно неожиданными идеологическими проектами. Сталин при жизни при всей своей фантастической власти все же не решился сделать «великий Мао» – создать собрание своих изречений и навязать его стране как некое подобие Священного писания. А в новой России, рожденной «Крымнашим», популярный в стране «Изборский клуб» Александра Проханова полагает, что без издания и распространения, особенно среди молодежи, «политического букваря, где были бы собраны ключевые сталинские цитаты», мы никогда не достигнем нужной нам «мобилизации русского народа», выживания в современном мире. И самое поразительное, что некоторые авторитетные историки, к примеру, Андрей Фурсов, не только поддерживают этот проект издания «сталинского букваря», но и считают, что без преодоления характерного для последних десятилетий негативного отношения к Сталину мы не сможем сохранить, воссоздать все, на чем держится Россия. Русскость, с его точки зрения, сегодня определяется позитивным отношением к Сталину и, соответственно, к его победам. А тот, кто продолжает «ненавидеть Сталина», осуждать связанный с его именем террор и гибель миллионов людей, говорит в интервью газете «Завтра» Андрей Фурсов, тот на самом деле несет в своей душе не столько неприятие вождя народов, сколько «ненависть к исторической России» («Сталинский букварь. 5 марта – день памяти Иосифа Сталина», газета «Завтра», № 8, 2018 г.)

Вот такая история. Такого еще не было ни в советское время, ни в посткоммунистической России. Русскость, самое святое, что у нас есть, напрямую связывается с именем руководителя страны, на совести которого муки и страдания, смерть миллионов людей. И Андрея Фурсова как ученого не смущает, что он таким образом выводит за границы русскости всех выдающихся представителей русской культуры, оказавшихся в эмиграции, для которых, как для Ивана Бунина, Николая Бердяева, Семена Франка, сталинизм олицетворял прежде всего «жестокое насилие», «палачество» над русским народом. Николай Бердяев, как известно, говорил, что сталинизм «уж очень походит на фашизм Гитлера». С той только разницей, что фашизм Гитлера предусматривал уничтожение других народов, а Сталин со своей «неслыханной тиранией» уничтожал прежде всего свой собственный народ, крестьянство и интеллигенцию. По сути надо называть вещи своими именами. По сути модные ныне попытки жестко связать русскость с именем Сталина означают откровенное предательство и по отношению ко всей великой русской культуре, и по отношению к своему собственному народу. Я называю патриотизм, связанный с именем Сталина, «кладбищенским», ибо за ним стоит на самом деле ненависть к собственному народу.

И мне думается, что нам пора осознать, чем на самом деле грозит России и духовному здоровью русского народа отказ от осуждения на государственном уровне преступлений против человечности, совершенных большевиками, и прежде всего Сталиным. Еще раз подчеркиваю: попытки жестко связать русский патриотизм с положительным отношением к Сталину ведут нас к конфликту с основными ценностями русской духовной культуры. Вместо русской философии сострадания к болям и мукам человека, даже маленького человека, вместо философии самоценности каждой человеческой жизни, философии «Бесов» Федора Достоевского нам сегодня предлагают какой-то «кладбищенский патриотизм», связывающий величие вождя с его способностью идти на апокалипсические жертвы во имя своих целей, пристрастий своей больной души. Сегодня проблема страшной человеческой цены достижений «державника» Сталина нарочито отодвигается на задний план. И при этом сегодня в рамках «кладбищенского патриотизма» отрицание ценности человеческой жизни сочетается с откровенной ненавистью к правде, ненавистью к тем деятелям культуры, которые имели мужество говорить вслух о цене наших побед в Великой Отечественной войне. В рамках «кладбищенского патриотизма» «Изборского клуба» фронтовик Виктор Астафьев со своим рассказом о страшной цене нашей действительно «великой победы» 9 Мая, был бы сегодня объявлен «государственным преступником». «Советская военщина, – писал Виктор Астафьев, – самая оголтелая, самая трусливая, самая подлая, самая тупая из всех, какие были до нее на свете. Это она „победила“ 1:10! Это она бросала наш народ, как солому в огонь – и России не стало, нет и русского народа… Сколько потеряли народа в войну-то? Знаете ведь и помните. Страшно назвать истинную цифру, правда? Если назвать, то вместо парадного картуза надо надевать схиму, становиться в День Победы на колени посреди России и просить у своего народа прощение за бездарно „выигранную“ войну, в которой врага завалили трупами, утопили в русской крови.»

Конечно, крик души солдата войны Виктора Астафьева тоже несет в себе какую-то крайность. Были и военачальники, как Рокоссовский, которые берегли русского солдата. Но обратите внимание: Валентин Распутин незадолго перед смертью в своем выступлении на Всемирном русском соборе говорил о том же, что после коллективизации и нашей победы в Великой Отечественной войне от русского народа мало что осталось. Друзья моего дяди, маминого брата, инвалида войны, с которым я прожил значительную часть своего детства и отрочества в одной комнате, кровать в кровать, о войне говорили то же самое, что и Виктор Астафьев. Они, конечно, были счастливы, что остались живы, но какого-либо восторга по поводу наших побед я от них не слышал. На самом деле мой какой-то, наверное, не очень здоровый антисталинизм, как раз и навеян их разговорами, бесконечными разговорами о страшной правде о войне.

И, на мой взгляд, опасность для духовного здоровья нации идет не столько от тех, кто, как идеологи «Изборского клуба», предлагают наводнить новую Россию цитатниками Сталина, сколько от радикальных перемен в самом сознании значительной части населения современной России. Ведь на самом деле проекты газеты «Завтра» – это уже не фантазия, а отражение реального запроса, идущего снизу. Если действительно, о чем говорят социологи, более 70 % российской молодежи от 18 до 24 лет «положительно относятся к фигуре Сталина», то почему не издать, по крайней мере для них, цитатник так любимого ими вождя? Правда, от которой мы отворачиваемся, состоит в том, что отрицание самоценности человеческой жизни, поразительное равнодушие к гибели других, своих соотечественников и даже своих предков, стало ядром сознания подавляющей части населения страны. Сегодня как никогда много россиян, которые убеждены, что массовые жертвы допустимы ради достижения целей, которые видятся им великими. Если еще в «нулевые», в 2007–2011 годы только от 27 до 34 % россиян считали, что жертвы, понесенные русским народом во время правления Сталина, оправданы, то сегодня – уже половина населения. Показательно, что доля россиян, считающих репрессии Сталина преступлением, за последние 10 лет снизилась почти в два раза, с 72 до 39 % (см. П. Аптекарь. Сталин в головах. «Ведомости», 5 марта 2018 г.).

Если смотреть на эти перемены в сознании населения нынешней России за последние 5–6 лет, особенно в последние годы, в рамках цивилизационных координат, то есть основания сказать, что посткрымская Россия ускоренными темпами порывает с основными ценностями европейского христианского гуманизма и выросшей на этой основе русской культуры любви к человеку. И, наверное, это не случайно. Наша, начатая во время перестройки, попытка стать неотъемлемой частью современной европейской цивилизации, не удалась. Мы опять, как в советское время, вне Европы, вне основных трендов цивилизационного развития. Мы, на самом деле, движемся не столько к величию «государственного суверенитета», сколько к какой-то недочеловечности. Отсюда и наше, шокирующее весь мир, поклонение палачу Сталину. С русским человеком происходит что-то страшное. Если, как рассказывал Александр Герцен в «Былое и думы», «пять виселиц» Николая I в Петербурге, «казнь Пестеля и его товарищей» воспринималась дворянской Россией как «страшная новость», как «страшная весть», как нечто немыслимое, то сегодня, без малого 200 лет спустя, люди, все еще называющие себя русскими, люди образованные, грамотные, как правило называющие себя православными, считают, что Сталин имел право убивать миллионы людей во имя, как говорит тот же Андрей Фурсов, строительства «красной империи». Вы можете себе представить европейскую нацию, которая бы любила своего руководителя за то, что он ее систематически уничтожал, уничтожал прежде всего ее выдающихся представителей, ее цвет? Такой нации на свете нет. А мы можем, ибо с каждым днем, ускоренными темпами, с весны 2014 года мы уходим не просто из Европы, а из самого важного, что есть в европейской культуре, мы уходим от сознания самоценности и неповторимости каждой человеческой жизни.

4. Некоторые выводы

О том, чего не знали Иван Бунин и Максим Горький

Не надо никаких новых революций. Сумасшествие «крымнашевской» России дает обильную пищу для дополнения того, что открыли в русской душе и Максим Горький со своими «Несвоевременными мыслями», и Иван Бунин в своих «Окаянных днях». Оказывается русские не любят свободу не только потому, что не хотят брать на себя ответственность за ошибки, просчеты и даже преступления своих правителей (я имею в виду преступления Сталина), не потому, что куда легче жить, когда власть тебя ни о чем не спрашивает, но и потому, что не любят правду, не хотят ничего видеть и слышать, что может подорвать веру в их на сегодняшний день любимого и неповторимого Путина. Отсюда и характерный для «ядерного электората» Путина взгляд испуганной ящерицы. Всенародная любовь к нынешнему президенту и здравый смысл несовместимы. Невозможно совместить здравый смысл и нынешнее: «Будет Путин – будет Россия». Ведь за этой фразой стоит убеждение, что Россия сама по себе ничего не стоит, что и вы и ваши дети обречены погибнуть вслед за неизбежной смертью Путина. Я прожил, слава богу, уже много лет, но никогда за свои уже 70 лет сознательной жизни я не сталкивался с подобным безумием окружавших меня людей. Мне могут сказать, что я сгущаю краски, что в настроениях нынешних русских, готовых умереть в грядущей третьей мировой войне, если их к этому призовет их любимый президент Путин, ничего нового нет. Все это – проявление традиционного русского фатализма, покорности судьбе. Ведь был же советский анекдот о веревке: «Парторг говорит рабочему: Ваня, завтра тебя будут вешать». А он в ответ задает вопрос: «Приходить со своей веревкой или мне ее выдаст местком?» Но, на мой взгляд, есть существенная разница между фатализмом и действительно рабской покорностью советского человека, и фатализмом тех, кто уже сегодня раздумывает о том, какую крупу брать в бомбоубежище на случай начала третьей мировой войны. Все же, как я помню, в подавляющем большинстве советские люди, я уже не говорю о советской интеллигенции, сострадали жертвам сталинских репрессий, с радостью встречали дома отпущенных Маленковым и Хрущевым из Гулага родственников, просто знакомых. Советские люди в массе сохраняли веру в более удобное для жизни, более человечное будущее. Никто, конечно, не ожидал, что советский строй так неожиданно умрет. Но верили, что все-таки уйдет «маразм» из нашей советской жизни. А теперь за покорностью «крымнашевской» России, готовностью умереть во имя того, чтобы «прикусить ухо» зарвавшимся американцам, уже нет ничего человеческого, нет ни состраданий к жертвам сталинских репрессий и, самое поразительное, нет надежд на лучшее будущее. Несомненный факт: сверхвластие Путина сняло с повестки дня вопрос о будущем России. Остались только туманные разговоры о возможном «скачке от дна кризиса», о каких-то «прорывах».

Что из всего сказанного следует? Даже при сохранении нынешнего, по русским меркам все же слабого всевластия Путина (сравните всевластие Путина со всевластием Сталина, и вы поймете, о чем я говорю), нас ожидает дальнейшая деградация русской души: я имею в виду страх перед правдой, страх перед собственным мнением, сворачивание и без того тощих русских свобод, апатию души, которой никого не жалко. Если Россия надолго останется, как сейчас, со всех сторон осажденной крепостью, то никакого просвета в нашей русской жизни точно не будет. Жажда поиска и разоблачения врагов уже окончательно придушит и без того ленивые наши русские мозги. А русское сумасшествие, праздники русского безумия уже точно превратятся в бесконечные будни нашей жизни.

И здесь встает главный вопрос, от решения которого действительно зависит будущее России. Сможет ли российская политическая элита и, самое важное, современный российский народ, привести свое представление о национальном достоинстве и национальном суверенитете в соответствие с реалиями современного мира, в соответствие со своими долговременными интересами. Нетрудно увидеть, что, начиная с весны 2014 года, мы жили и продолжаем жить радостями одного дня, не задумываясь над тем, чем мы будем оплачивать их, эти радости, завтра, какую Россию мы оставим своим детям, и вообще, оставим ли мы нашим детям свою страну Россию. И совсем не случайно вопрос о будущем России на самом деле был снят с повестки дня на мартовских президентских выборах 2018 года. Но, может быть, пора остановиться и больше не демонстрировать «привилегию» по-русски пренебрегать интересами жизни, потребностями простого русского человека, у которого всего одна жизнь и который на протяжении веков страдает от различного рода великодержавных амбиций его руководителей. Может быть, не стоит во имя мифа о возрождении былой державности России рисковать жизнью людей, будущим российской нации, продвигать нынешнюю «холодную войну» к пропасти человеческого небытия. Может быть, достаточно того, что коммунистическая власть на протяжении десятилетий мучила, и даже убивала народ во имя, как оказалось, «пустых идеалов коммунизма». Будем смотреть правде в глаза. На самом деле нет каких-либо серьезных оснований, по крайней мере, на сегодняшний день, актуализировать проблему ядерной войны. На самом деле никто не посягал на территориальную целостность России после распада СССР, не посягал даже тогда, когда мы не были в состоянии дать достойный военный ответ подобного рода посягательствам. И, самое важное, никто на самом деле не посягает на территориальную целостность нынешней России, воссоединившейся с Крымом. И слава богу! Пора успокоиться, взять свою голову в руки и начать мыслить. Пора уже научиться соотносить свои представления о национальном достоинстве с более глубинными интересами, с интересами сохранения российской нации, сохранения цивилизационных, геополитических условий своей тысячелетней государственности. Ведь, слава богу, у нас в истории русскую идею выражали не только скопцы, не только люди «Из подполья» Достоевского, но и, к примеру, Александр Невский. Об уроках, которые он нам оставил, мы забыли. Бывают ситуации, когда лидеру России приходится жертвовать очень многим, и прежде всего личным достоинством, чтобы сохранить свой народ, сохранить его веру, сохранить ему право на жизнь в будущем. Может быть, пока сохранилась Россия и сохранились объективные возможности для облагораживания нашей русской жизни, обратить свои взоры к самим себе, заняться преодолением нашей русской бедности, сделать что-то для преодоления нашего нынешнего кричащего неравенства для того, чтобы у людей действительно появилась вера в будущее России.

Май 2018 года

Часть II. За красотой «русской идеи» скрывается ад

Почему вожди «Русской партии» не любили Никиту Хрущева

«Русская партия» 60-х как наследница изуверской философии Константина Леонтьева

Вожди «Русской партии» были и моими начальниками, которые, как Валерий Ганичев, меня опекали, помогали мне, «антисоветчику», чем могли, в трудные минуты жизни. Валерий Ганичев, который еще в 1968 году, после назначения директором «Молодой гвардии», ушел из ЦК ВЛКСМ, через своего друга Владимира Луцкого, кстати, фронтовика, сделал все возможное и невозможное, чтобы партийное бюро ЦК ВЛКСМ вынесло мне просто выговор вместо исключения из партии, на котором настаивал заместитель начальника Отдела науки ЦК КПСС Пилипенко. Более того, Валерий Ганичев сказал мне, что как только с меня снимут выговор, он сделает меня заместителем главного редактора «Молодой гвардии», но я предпочел дневную аспирантуру родного философского факультета МГУ высокооплачиваемой должности. Идеологи «Русской партии» были ленинцами, противниками европейского гуманизма, так называемой общечеловеческой морали. Но когда речь шла обо мне, они не обращали внимания на наши мировоззренческие различия. Кстати, не могу не вспомнить, что первый публичный идеологический процесс после Пражской весны, уже летом 1969 года, как раз был инициирован брошюрой «Беседы о нравственности» (М., Молодая гвардия, 1968 г.), главным редактором которой я был. В Академии общественных наук при ЦК КПСС были собраны этики-марксисты под руководством Г. Е. Глезермана, которые обвиняли меня и авторов этого сборника за то, что вместо классовой морали мы учили молодежь «простым нормам морали», т. е. проповедовали христианское различие между добром и злом. Кстати, первым донос на этот сборник написал философ, академик Митин. Его больше всего раздражало мое предложение приглашать к молодежи для бесед о морали прежде всего «морально чистоплотных людей, обладающих высоким моральным авторитетом».

Идеолог и реальный вождь «Русской партии» историк Сергей Семанов был добрых 20 лет моим соседом на 2-й Новоостанкинской. Я с ним постоянно общался и вел бесконечные споры о судьбах России. Кстати, в его однокомнатной квартире на самом видном месте висели рядом портрет Николая II и портрет Сталина, и это видели все, кто приходил к нему в гости, и никто не ставил тогда вопрос об исключении из партии человека, для которого не только Сталин, но и Николай II – святыни. Я вспомнил об этом, ибо, как я выяснил для себя из личного дела моего дедушки по мужской линии, чекиста Леонида Дзегузе, которого в 1921 году исключили из партии за то (как донес на него его коллега), что в его комнате рядом с портретом Ленина висел портрет Ницше. Все сегодня в России забыли, что к большевикам еще до революции примкнули революционеры-ницшеанцы. И в этом поклонении дореволюционной интеллигенции Ницше было что-то болезненное. Не забывайте, наши легальные марксисты – и Николай Бердяев, и особенно Семен Франк – в молодости с упоением читали не только Маркса, но и Ницше.

Сергей Семанов считал, что надо спасать советскую Россию, что в ней якобы нет самого главного – подлинной русской духовности. Он все время говорил, что нам нужно реабилитировать «национальные святыни», как он говорил, «заболтанные советской властью». Но в вопросе о том, что является русскими национальными святынями, мы существенно расходились. Скажу сразу, идеологи русской партии крайне негативно относились к тому, что лично я, кстати, как и Александр Солженицын, считаю главными достижениями русской культуры, а именно творения создателей русской религиозной философии начала ХХ века. И в этом – очередной парадокс идеологов «Русской партии»: с одной стороны, они говорили о национальных святынях, а, с другой, относились к названным мной философам точно так, как относились к ним их идейные противники, а именно «шестидесятники». Если «шестидесятники» не любили и до сих пор не любят создателей русской религиозной философии начала ХХ века за их христианство, за их религиозность, обвиняют их как Дмитрий Быков, в «реакционности», «клерикализме», то идеологи «Русской партии» не любили того же Бердяева, Франка, Струве за их «западничество», за их позитивное отношение к ценностям европейского гуманизма. На самом деле у идеологов «Русской партии» не было какого-то цельного, последовательного мировоззрения. К примеру, тот же Сергей Семанов искренне считал, что Октябрьская революция была «великим событием» русской истории за свой «всемирный размах», но в то же время ненавидел материалистов-атеистов, марксистов, т. е. вождей большевистской революции за то, что для них «слово „святость“ и все производные от него были всегда остро враждебны»[30]. С одной стороны, для Сергей Семанова ленинский Октябрь был «грандиозным опытом строительства новой жизни», а, с другой, – «русофобский переворот»[31]. Скажу сразу, наверное, именно критическое отношение к марксизму, к его воинствующему атеизму как раз сближало меня тогда с Сергеем Семановым. Правда, в основе этой критичности лежали совсем другие мотивы и совсем другие ценности. Но, поверьте, в советское время критическое отношение к марксизму воспринималось как своего рода идеологический подвиг, как проявление гражданского героизма. Но все дело в том, что основное противоречие нынешнего народного патриотизма, патриотизма, идущего снизу, а именно, с одной стороны, утверждение, что русская православная церковь была и есть главной «скрепой» русского национального сознания, а, с другой стороны, обожествление, поклонение Сталину, по инициативе которого была разрушена, осквернена подавляющая часть русских православных храмов, православных святынь, по инициативе которого были замучены в Гулаге десятки тысяч православных священников, было характерно именно для идеологов «Русской партии». И это говорит о том, что идеологи «Русской партии» на самом деле были очень русскими людьми, отражали характерные особенности русского восприятия мира, правда, если быть точным, не русскости, а советской русскости. И русскость здесь проявлялась в нашей традиционной недооценке ценности человеческой жизни. Скажу сразу: урок идеологов «Русской партии» актуален до сих пор, ибо он говорит, что на самом деле невозможно проникнуться любовью к «национальным святыням», если для тебя как сталиниста человеческая жизнь ничего не стоит, если для тебя невиданное море крови гражданской войны является великим завоеванием русской истории. Идеологи «Русской партии» были очень русскими людьми в том смысле, что для них жизнь человеческая мало что стоила, для них было естественно, что «лес рубят – щепки летят». Для С. Семанова, как и для многих идеологов «Русской партии», не существовала Сталина как продолжателя дела Ленина и Троцкого, как разрушителя основ русской нации, как убийцы сердца русской нации, т. е. крепкого крестьянина, как руководителя страны, который довел до логического конца начатое Лениным физическое уничтожение цвета нации, убийства Николая Василова, Кондратьева, Чаянова, Флоренского, Устрялова и еще сотен выдающихся представителей русской дореволюционной общественной мысли и русской дореволюционной науки.

В основе этого глубинного противоречия философии «Русской партии», противоречия между уважением к святыням русского народа и поразительным равнодушием к нему самому, к мукам своего народа, прежде всего – к вечным страданиям русского крестьянина, прошедшего через «красный террор», через коллективизацию, через сталинские тюрьмы за несколько жменей зерна, вынесенного с поля, как раз и лежала традиционная русская недооценка человеческой жизни. С одной стороны, все названные идеологи «Русской партии» – и Сергей Семанов, и Виктор Чалмаев, и Михаил Лобанов, – утверждали, что соль земли русской сокрыта в народной жизни, патриархальном быте русского крестьянина, в русских корнях. Но, с другой стороны, они в своей публицистике старательно обходили правду о страшной судьбе этого народа, прошедшего через страдания коллективизации, насильственной коллективизации.

Я ни в коем случае не ставлю под сомнение любовь идеологов «Русской партии» к своей стране, к русскому человеку. Но нельзя не видеть, что это была странная любовь. С одной стороны – любовь, но, с другой стороны, какое-то изуверское отношение к нему, радость души от того, что мой народ страдает, мучается, лишен в жизни того, чем обладают другие народы. И самое главное – какая-то странная радость от того, что мой народ не только страдает, но и терпит страдания. И в этом убеждении, как я показал выше, что только страдающий человек, страдающий народ в состоянии поднять свою душу до высот подлинной духовности, и была главная философия «Русской партии». Когда создавались произведения «Русской партии», по крайней мере, до 1969 года, до окончательной смерти хрущевской «оттепели», была возможность говорить в подцензурной печати о преступлениях культа личности Сталина, о преступлениях насильственной коллективизации. Но правда состоит в том, что идеологи «Русской партии» не просто не любили, а ненавидели Хрущева за то, что он рассказал правду о сталинском терроре, что он поставил вопрос о страшной человеческой цене Победы 9 мая, за то, что на самом деле Хрущев начал реабилитацию общечеловеческой морали, христианского «не убий» в своем докладе «О культе личности Сталина» на ХХ съезд КПСС в 1956 году. Кстати, именно отношение к Хрущеву очень существенно отделяло меня от идеологов «Русской партии». Я и сейчас являюсь врагом многих нынешних русских патриотов за то, что всегда положительно относился к личности Хрущева. Впрочем, дело не в цензуре. Даже во время кухонных застолий именно идеологи «Русской партии» и их поклонники всячески берегли имя Сталина от какой-либо критики. Не знаю, очень сложно судить о людях, с которыми в бытовом отношении ты был как-то близок, провел с ними много времени. Но я и тогда ощущал, что в этой любви «Русской партии» к русскому народу есть что-то садистское, скопцовское. Потом, когда я всерьез занялся изучением наследства Константина Леонтьева, я понял, что на самом деле ничего особенного в идеологии «Русской партии». Они, сами того не понимая, повторяли садистскую идеологию нашего мыслителя, Константина Леонтьева, который бы убежден, что только через муки, через тяжелые испытания можно прийти к какой-то духовности. У Николая Бердяева было более чем достаточно оснований называть Константина Леонтьева «проповедником изуверства во имя мистических целей»[32]. Константин Леонтьев настаивал, что гуманность, сами попытки отличать деспотические режимы, мучающие человека, от гуманных, само сострадание к болям и мукам людей несовместимы с христианством. Моральный смысл его учения состоял в утверждении: «Горе, страдание, разорение, обиду христианство зовет иногда посещением Божиим, а гуманность простая хочет стереть с лица земли полезные нам обиды, разорения и горести»[33]. Именно по этой причине, обращал внимание уже Семен Франк, в пору всеобщего негодования в России турецкими зверствами против славянского населения Болгарии К. Леонтьев без тени смущения выступил с принципиальной защитой этих зверств. «С отуплением турецкого меча, – говорил он, стало глохнуть религиозное чувство… Пока было жить страшно, пока турки насиловали, грабили, убивали, казнили, пока в храм божий нужно было ходить ночью, пока христианин был собака, он был более человек, так был идейнее»[34].

Но тогда, во второй половине 1960-х – начале 1970-х, я недостаточно уделял внимания русской философии и не читал в подлинниках Константина Леонтьева. Теперь я понимаю, что Саша Янов, с которым, кстати, я тоже часто общался в стенах «Комсомольской правды», увидел то, чего я не видел, что в идеологии «Русской партии» мы имеем возрождение изуверского патриотизма Константина Леонтьева и что на самом деле «Русская партия» со своей идеологией несет много опасного для страны. И это поразительно. Прошло 50 лет после появления «Русской партии» с ее идеологией особого русского пути, движения вперед через «пропасти». Но почему-то главной особенностью сменяющих у нас друг друга идеологий русского пути остается равнодушие к ценности человеческой жизни: «За ценой не постоим»; «Все, как один, умрем за дело это» и т. д. Для нашего державнического патриотизма, какие бы формы он ни принимал, всегда главным врагом является европейский гуманизм с его ценностями свободы, прав человека, человеческой жизни. Никуда не уйти от того факта, что за так называемой идеологией особого русского пути всегда стояло иезуитское «цель оправдывает средства». У Ленина нравственно все, что служит делу победы коммунизма. Но даже у Николая Данилевского, идеолога позднего славянофильства, мы находим оправдание мук татаро-монгольского ига, оправдание насилия, истребления русского населения, оправдание рабства, без которого якобы не смогло появиться русское государство. Равнодушие к мукам своего народа у Н. Данилевского проявилось в его оценке роли татаро-монгольского ига в истории России. И здесь тоже, как у Константина Леонтьева, была какая-то садистская, изуверская тональность. Конечно, пишет Николай Данилевский в своей книге «Россия и Европа», «когда читаем описание татарского нашествия, оно кажется нам ужасным, сокрушительным. Оно, без сомнения, и было таковым для огромного числа отдельных лиц, терявших от него жизнь, честь, имущество». Но ведь без татарского нашествия, рассуждает Николай Данилевский, «все славянские племена не сложились бы в один народ под охраною одного государства». «Во избежание этого, – настаивал Николай Данилевский, – был необходим новый прием государственности. И он был для России нашествием татар»[35].

Ничего нового. Поляки смогли создать свое собственное национальное государство без двух столетий чужеземного ига, а великороссы почему-то не могли. Подавляющее большинство стран Европы совершили промышленную революцию без деспотизма и гибели миллионов людей, без насильственной коллективизации, без голодомора, унесшего жизни более 6 миллионов людей. А мы якобы без Сталина, без его репрессий, без уничтожения миллионов людей не смогли бы совершить промышленную революцию. Так считали патриоты шестидесятых, так считают патриоты «крымнашевской» России. И ничего у нас не меняется. Жизнь человеческая как у нас ничего не стоила, так и не стоит. У нас в России и в XXI веке, даже после августовской революции 1991 года, подавляющее большинство населения считает, что сталинские репрессии были оправданы, ибо по-другому мы не смогли бы совершить свой русский рывок в будущее и послать Гагарина в космос. Но интересно, что такого мнения придерживаются не только идеологи КПРФ, но и многие члены команды Гайдара, к примеру, Владимир Мау, который еще в 1990-е писал, что без прихода к власти большевиков мы бы не смогли совершить промышленную революцию.

Так что в позитивной оценке большевизма ленинского Октября не было различия между идеологами «Русской партии» и такими «шестидесятниками», как Егор Яковлев, Гавриил Попов. Просто идеологи «Русской партии» считали, что великое «русское духовное возрождение» как детище великого Октября было убито «страшным погромом революционеров-интернационалистов». А «шестидесятники», напротив, считали, что праздник партийной демократии в 1920-е был убит Сталиным, его диктатурой. И правда состоит в том, о чем я уже сказал и что лично мне стало понятно в 1990-е, что основной особенностью мировоззрения «Русской партии» как раз и была леонтьевская вражда к европейскому гуманизму. Идеологи «Русской партии» были антизападниками прежде всего как противники свободы человека, противники свободы выбора, противники ценности человеческой жизни. И поэтому, с одной стороны, русский крестьянин был для них солью русской нации, а, с другой стороны, он был всего лишь материалом русской истории, он был для них представителем народа, который родился, чтобы страдать. И именно страдания русского народа, его нищету, его убогий быт, его рабство, его тяжкий труд на земле, чаще всего безвозмездный, они считали тем, без чего якобы невозможна русская духовность. Поэтому идеологи русской партии, как и их любимец, писатель Федор Абрамов, по сути, оправдывали сталинское крепостное право, насильственное привязывание крестьянина к земле путем отсутствия у них паспортов. С точки зрения идеологов «Русской партии», как писал Виктор Чалмаев, «негласный нравственный кодекс» русского крестьянина состоит в том, чтобы всю жизнь быть привязанным к земле, к колхозному строю, к тяжелому труду, за который он мало что получает. «Идеальной» для идеологов «Русской партии» остается ситуация несвободы, когда крестьянин, вопреки всему, остается на земле и «занимается тяжелым и обесцененным деревенским трудом». И, честно говоря, во всем, что касается русского человека и его жизни, как раз и проявлялось это садистское отношение к нему со стороны идеологов «Русской партии». Для них не может быть русскости без нищеты! Сами они, о чем я знаю не понаслышке, любили обилие вкусной пищи, любили получать новые квартиры, и я ни в чем их не осуждаю, это естественно, это все человеческое. Но почему вы лишали права на все человеческое свой несчастный русский народ? Ведь все идеологи «Русской партии» были этническими русскими! Это для меня загадка. С их точки зрения он, русский человек, он, русский крестьянин, якобы был приговорен своей судьбой во имя русской идеи, во имя «особой русской духовности» нести свой тяжкий крест вечных лишений и страданий. Я ничего не придумываю, все это есть у Виктора Чалмаева. «Не идеальное», «бесотворное» – для героев моего рассказа это право выбора, право крестьянина стать свободным и порвать с, как они говорят, «тяжелым и обесцененным деревенским трудом». «В народную среду, – пишет вслед за Федором Абрамовым Виктор Чалмаев, – как нечто инородное проникают веяния совсем не идеальные. Вот уже ближайший дружок Михаила Пряслина Егорша изыскивает способ получить тот „серп и молот“, который с крылышками (паспорт), и удрать подальше от тяжелого и обесцененного деревенского труда. Он „летает“ еще вокруг деревни, не совсем отрывается от нее, но уже не разделяет деревенских тягот, усваивает ходкие демагогические словеса»[36]. Понятно, что Виктор Чалмаев под демагогическими словесами понимает слова о свободе, о праве человека выбирать самому, где ему жить, где работать, право иметь хорошо оплачиваемую работу.

И получается все то, что, с точки зрения не столько гуманизма, сколько элементарного здравого смысла является благом жизни, право на крышу над головой, на достаток, для идеологов «Русской партии» является, как они говорят, бесовством, чем-то вредным, опасным, что может погубить нашу русскую жизнь. Появятся у крестьян новые дома с шиферными крышами, с городской мебелью, с санузлами, рассуждает В. Чалмаев, и появится опасность исчезновения «истоков, родников русской жизни». И поэтому, считает В. Чалмаев, лучше старая сибирская деревня с соломенными крышами, с простыми стеклами, где якобы сохраняется «сказочная чистота и наивность»[37].

Рискну сказать, что никто не был так далек от народной жизни, от забот и радостей реального советского крестьянина, реального советского человека, как идеологи «Русской партии». Они создали себе свой собственный миф о русском народе, о русской идее и любой ценой, ценой откровенной лжи, откровенного пренебрежения к фактам, к правде жизни пытались сохранить в своей душе этот миф. Сергей Семанов, с которым я часто говорил о причинах вечного советского дефицита, не мог мне поверить, что именно в личных подобных хозяйствах крестьян и рабочих, которые составляли всего 2 % всей земли, производится подавляющая часть продуктов питания – 70 % производимого в СССР мяса. Обратите внимание! В текстах идеологов «Русской партии» нет ничего, абсолютно ничего о реальной экономике, о реальной русской жизни.

И я, честно говоря, не пойму, почему Юрий Андропов так возненавидел всех этих «русистов» и отправил в Политбюро ЦК КПСС в марте 1981 года свою записку с убойным названием «Об антисоветской деятельности Иванова А. М. и Семанова С. М.». Ведь идеологи «Русской партии» все время – в 60-е, в 70-е – были самыми верными ленинцами, до мозга костей советскими людьми. В то время, особенно в 70-е, никто кроме них уже всерьез не видел в Октябре «великий свет», который якобы «обнажил идеальное начало в народной душе». Никто кроме них не оправдывал традиционную русскую бедность, традиционный дефицит, традиционные советские пустые полки. И ведь совсем не случайно именно «идеологи русской партии», в том числе писатели-почвенники поддержали в своем «Слове к народу» ГКЧП. А ведь на самом деле близкие Ю. Андропову «шестидесятники», с которыми он у себя на кухне любил проводить вечера, и А. Бовин, и Ю. Арбатов, и В. Иноземцев, очень критично относились к советской системе, к делу рук Сталина. Александр Бовин, как я точно знаю, даже не был еврокоммунистом, как Юрий Арбатов. Он, Александр Бовин, первым пришел ко мне осенью 1988 года в 3 подъезд здания ЦК КПСС, чтобы поздравить меня с выходом в свет моей статьи «Истоки сталинизма» (Наука и жизнь, № 11, 1988 г.). А моя заслуга, как известно, состояла в том, что я впервые в подцензурной советской печати сказал, что за террором Сталина стоит марксизм со своим учением о созидательной роли «плебейского терроризма». И Александр Бовин тогда мне сказал: «После твоей статьи наша советская марксистко-ленинская философия умерла». И на лице Саши Бовина была если не радость, то улыбка. Кстати, в тот же день мне по вертушке позвонил Гена Гусев из отдела культуры, человек, который очень много сделал для публикации статей «Русской партии», и сказал совсем другое: «Саша, ты сделал очень вредное дело. Ты убил нашу власть». «Шестидесятники» были сторонниками экономических реформ, они мечтали хотя бы о частичной реабилитации рынка, реабилитации частной собственности. А идеологи «Русской партии», о чем я сказал выше, и не только Виктор Чалмаев, были сторонниками сохранения колхозного строя, сохранения воссозданного Сталиным русского крепостного права. Они были убеждены, что не только русскому крестьянину, но и русскому человеку частная собственность на землю не нужна.

Правда, надо быть точным: или в конце, или после перестройки Сергей Семанов мне сказал, что я все-таки был прав, что без частной собственности не может быть никакого экономического развития. Не могу еще раз не сказать, что идеологи «Русской партии» были очень далеки от русской жизни, от того, как видели мир русские люди. Моя бабушка, мать отца, великоросска Анна Шаповалова, как после ее смерти я узнал, она была племянницей владельца «доходных домов» Одессы, мне еще в детстве говорила: «Алик, когда умирает коммерция – умирает жизнь». И у кого эти идеологи «Русской партии» наследовали эту ненависть ко всему, на чем держится экономика, человеческая жизнь? Садизм Константина Леонтьева шел от русского аскетического православия, а откуда садизм и ненависть к жизни идеологов русской партии – я так и не узнал и никогда не узнаю. Нет в живых ни Валерия Ганичева, ни Сергея Семанова, ни Виктора Чалмаева.

Да, все верно. Сталин в трагическом 1941 оду ушел от марксистского пренебрежительного отношения к национальным святыням, даже, как писал С. Семанов, реабилитировал слова «святое», «священное». А что было ему делать, если за социалистическую идею мало кто хотел умирать. Но все дело в том, что не учитывали идеологи русской партии, что восстановить, возродить русскую духовность невозможно было без восстановления национальной памяти, без доступа населения к выдающимся достижениям российской нации. Но ведь вся проблема в том, что многие выдающиеся достижения русской мысли, к примеру, русская религиозная философия начала ХХ века, основные произведения Федора Достоевского, поэзия Серебряного века противостояли тому, на чем держалась советская власть, а именно марксистской идеологии, марксистскому классовому видению мира. И понятно, что не мог Сталин, Хрущев, любой лидер КПСС при всех разговорах о национальных святынях вернуть людям предметы национальной памяти, которые несли в себе отрицание советской государственной идеологии. И я точно знаю, что такие идеологи «Русской партии», как Сергей Семанов, Виктор Чалмаев, относились ко всем названным национальным святыням точно так, как Сталин, руководители большевистского государства. Речь идет прежде всего о выдающихся достижениях русской общественной мысли, о сборниках «Вехи», «Из глубины», о трудах таких критиков Карла Маркса, как Петр Струве, Туган-Барановский. И самое страшное, что для названных идеологов русской партии сама по себе интеллигенция не имела национальной ценности. Она для них была ценностью только в той мере, в какой она, как они говорили, отражала «народные истины». Но сама по себе интеллигенция, к примеру, считал В. Чалмаев, как и В. Ленин, является «гавном». Всячески поддерживая «борьбу коммунистической партии и народа с идеологическими противниками нашей Родины», Виктор Чалмаев напоминает читателю о ленинских традициях борьбы с интеллигенцией, которая для него по природе своей была буржуазной. «В дни острой политической борьбы», – пишет в своей статье «Неизбежность» Виктор Чалмаев, – «В. И. Ленин писал А. М. Горькому: „Интеллектуальные силы“ народа смешивать с „силами“ буржуазных интеллигентов неправильно… Интеллектуальные силы рабочих и крестьян крепнут в борьбе за свержение буржуазии, ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г…» (Собр. соч., т. 51, с. 48)[38].

И именно по той причине, из-за того, что для идеологов «Русской партии» российская интеллигенция не была национальной ценностью, они, как я уже сказал, довольно спокойно, без всяких эмоция относились к сознательному уничтожению Лениным и Сталиным дореволюционной интеллигенции. Ленин и Троцкий как образованные люди все же сочли возможным спасти жизнь многим своим идейным врагам, отправив их на «философском пароходе» в 1921 году в Германию. А «великая посредственность» Сталин, как его называли члены Политбюро при Ленине, страдающий комплексом интеллектуальной неполноценности, спокойно убивал остатки мозгов русской нации. Отсюда, от недооценки роли интеллигенции в жизни и судьбе русской нации и происходит характерное для идеологов «Русской партии» нежелание видеть негативные духовные последствия сталинской системы на здоровье русской нации. Идеологи «Русской партии» никогда не учитывали, что созданная Сталиным политическая система, в основе которой лежал страх стать жертвой доноса, убивала самое главное в русском человеке – убивала способность думать, иметь свое собственное мнение, сохранять человеческое достоинство. И конечно же никто не сделал столько для развития в русском человеке способности думать, анализировать события, как русская религиозная философия начала ХХ века, как статьи сборника «Из глубины», посвященные анализу причин русской катастрофы 1917 года. Конечно, до конца перестройки для русского, советского человека не было воспоминаний о трагедии Октября, «Окаянных дней» Ивана Бунина, «Несвоевременных мыслей» Максима Горького, дневников Владимира Короленко, Зинаиды Гиппиус и т. д. Но все-таки у нас, студентов философского факультета первой половины 1960-х было преимущество перед нашими учителями и кумирами, выпускниками философского факультета 1950-х. Кстати, мы все поклонялись таланту философов Генриха Батищева, Эвальда Ильенкова, Вадима Межуева, но я теперь понимаю, что в своем духовном развитии они были лишены очень многого, и прежде всего знаний о выдающихся достижениях русской общественной мысли. Никто из этих наших кумиров никогда не ссылался на труды «веховцев». А нам уже в начале первой половины 60-х на лекциях по истории русского идеализма ХХ века подробно рассказывали о творчестве Николая Бердяева, Семена Франка и особенно Сергея Булгакова. Сборник статей Сергея Булгакова «От марксизма к идеализму» мы обсуждали уже на семинарах. После этого понятно, любой студент, обладающий мозгами, уже терял какое-то уважение не только к Ленину, но и к самому Марксу. После того, как я познакомился со статьей Сергея Булгакова «Марксизм как религиозный тип», я даже ощутил исходную античеловеческую природу марксизма. Но все то, о чем я сейчас говорю и что очень важно для понимания русской духовности, было чуждо и очень далеко от людей, которые считали себя идеологами «Русской партии». Ну какая может быть русскость без наследства русской религиозной мысли, какая может быть русскость без знания спора Николая Бердяева и Василия Розанова о сущности Бога и религиозного чувства. Все это было чуждым не только советскому человеку, подавляющей части советской интеллигенции, но даже людям, которые претендовали на возрождение традиций русской духовности.

И для Михаила Лобанова, как и для Виктора Чалмаева, никакой разлив так называемой «высшей образованности» не заменит «недр народного опыта». Они, эти идеологи русской партии, были убеждены, что «выстраданное слово русских художников-классиков рождено страданиями и борьбой народа», т. е. является отражением классовой борьбы. «Необразованный народ, – считал М. Лобанов, – может породить через органы своего самосознания – национальных художественных гениев – непреходящие ценности культуры». А «зараженные мещанством», т. е. живущая в достатке образованная интеллигенция, тем более зараженная мещанством масса неспособны «оставить по себе что-либо духовно значительное». Конечно все, что говорят об истоках духовной культуры и М. Лобанов и В. Чалмаев, – это полный бред. Все великое, что было создано в мировой культуре, было создано людьми, пользовавшимися благами устроенного быта, т. е. так называемой «мещанской жизни». Именно бюргеры Западной Европы создали великую культуру Нового времени. Но все сказанное относится не только к философии Нового времени, но и к литературе и философии Древнего мира. Рафаэль и Микеланджело, все достижения эпохи Возрождения создавались в благоустроенных каменных домах Италии. Немецкий идеализм создали немецкие бюргеры-мещане Фихте, Кант, Гегель. Конечно, народная жизнь интересна для художника как жизнь человека вообще, но «необразованная масса» не дает сама по себе образцы мысли, творческих прозрений, уроки жизни вообще. Человеческая мысль, которая познает глубины человеческого бытия, это продукт очень образованных людей, всецело посвященных творчеству. Народная масса как раз не любит мысль, не любит интеллигентов, не любит тех, кто отвлекает ее от сложившихся стереотипов. Представители народной массы – древние вятичи – убили проповедника, представителя Киево-Печерской лавры Кукаша за то, что он рассказывал им о трудных истинах христианства. Крестьяне в России и даже на более цивилизованном севере даже в конце 19 века убивали врачей, которые пытались спасти их от холеры. Необразованному человеку не дано погрузиться в Библию, коснуться мыслью и душой сути религиозного чувства, религиозных исканий, а поэтому в необразованной России, где подавляющая часть населения была безграмотной, а в XVII веке – почти вся безграмотная, религия носила у нас всегда обрядовый характер. По этой причине мы так и не создали известных миру религиозных мыслителей. И рискну сказать, именно по этой причине, из-за обрядового характера своей религии русский народ при большевиках своими собственными русскими руками разрушал национальные святыни, разрушал храмы, очищал кладбища от церковных могильных плит, от памяти о русском прошлом. И надо честно сказать, что в этой идеализации, характерной для идеологов «Русской партии» русского народа вообще есть много ложного. Конечно важно знать национальные святыни, уважать достижения своего народа, но надо понимать, что, идеализируя нищету и невежество, невозможно сформировать программу развития собственного народа. И, кстати, по этой причины у «Русской партии» не было не только какой-либо экономической программы, но и политической. Вообще, честно говоря, трудно понять, особенно сейчас, спустя полвека после появления публицистики «Русской партии», почему ее авторы не хотели считаться с очевидными фактами, с тем, о чем в сборнике «Из глубины» говорил Сергей Булгаков, о том, что все наши русские борцы с мещанством Запада, и Герцен, и Тютчев, были по своим радостям жизни до мозга костей мещанами.

Я, честно говоря, не нахожу у идеологов «Русской партии» не только следов «веховской» идеологии, но даже следов славянофильства. Ведь отцы славянофильства, к примеру, Хомяков, совсем не идеализировали русский народ. Как писал Николай Бердяев о главе славянофильской школы А. Хомякове, он совсем не был «профетической натурой». «У него есть целый ряд резко обличительных стихотворений, из которых видно, что, несмотря на славянскую идеализацию исторического прошлого, он мучился великими историческими грехами России… Россия „недостойная избранья“, но „избрана“».

«А на тебе, увы? Как много

Грехов ужасных налегло!

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!»

И Хомяков призывает к покаянию:

«За все, за всякие страданья,

За всякий попранный закон,

За темные отцов деянья,

За темный грех своих времен,

За все беды родного края,  —

Пред богом благости и сил,

Молитесь, плача и рыдая,

Чтоб Он простил, чтоб Он простил!»[39]

Для Николая Данилевского современный русский народ – это только почка, из которой, как он верил, вырастет что-то значительное. И уж совсем крайне негативно относился к моральным качествам простого русского народа Константин Леонтьев. К. Леонтьев просто восстает против призыва Ф. Достоевского «смириться перед народом». В этих словах Достоевского, пишет К. Леонтьев, «есть нечто очень сбивчивое и отчасти ложное. В чем смиряться перед простым народом, скажите? Уважать его телесный руд! – нет: всякий знает, что не об этом речь. Это само собой разумеется, и это умели понимать и прежде всего многие из рабовладельцев наших. Подражать его нравственным качествам? Есть, конечно, очень хорошие. Но не думаю, чтобы семейные, общественные и вообще личные, в тесном смысле, качества наших простолюдинов были бы все уж так достойны подражания. Едва ли нужно подражать их сухости в обращении со страдальцами и больными, их немилосердной жестокости в гневе, их пьянству, расположению столь многих из них, постоянному лукавству и даже воровству…»[40].

Никто, по-моему, в истории русской общественной мысли не идеализировал так русский народ, как идеологи «Русской партии». И поэтому даже в том случае, как, к примеру, в текстах Михаила Лобанова, часто цитируются русские мыслители, литераторы, правда о прошлом или искажена, или носит односторонний характер. Михаил Лобанов решается, что для 1960-х было подвигом, осудить советскую Россию и советского человека, которого не интересует, где похоронен Чаадаев или Ключевский. Но в то же время тот же Михаил Лобанов как-то нарочито примитивизирует русскую общественную мысль. Если читать идеологов «Русской партии», то может сложиться впечатление, что русскость – это антизападничество, что все русские гении были сплошь антизападниками, борцами с «мещанством Запада», что все русские мыслители были пропагандистами жизни «при минимуме материальных благ», были противниками демократии, либеральных ценностей. Но это не так, совсем не так! И дело не только в том, что все подлинные гении русской культуры были откровенными западниками. Федор Достоевский в своих «Зимних заметках о летних впечатлениях» тоже достаточно много говорит о мещанстве благополучного Запада. Но, с другой стороны, именно Федор Достоевский в своей «Легенде о великом инквизиторе» сделал все возможное для защиты главной ценности западной цивилизации – ценности свободного выбора. Вопреки Константину Леонтьеву Федор Достоевский считал, что без свободы выбора не может быть подлинного религиозного чувства. И уж совсем, на мой взгляд, неприлично цитировать из писем А. Герцена те места, где он пишет о своем разочаровании Европой, о своей духовной усталости от «мелкой и грязной среды мещанства», которая, «как тина, покрывает зеленью своей всю Францию»[41], но в то же время игнорировать письма Герцена своему сыну, где он объясняет ему, почему он остается в Европе, почему он предпочитает свободную Европу рабской России. И А. Герцен говорит сыну, что он будет жить в Европе, ибо «здесь есть свобода», ибо «здесь страдания болезненны, жгучи, но гласны, борьба открытая, никто не прячется» (как мы видим, главный лозунг перестройки – лозунг «гласность» Михаил Горбачев взял у Александра Герцена). Ценности свободы, ценности демократии, т. е. либеральные ценности, для Герцена превыше всего: «Где не погибло слово, – говорит Герцен, – там и дело не погибло»[42]. И дальше начинается хвалебный гимн А. Герцена западной цивилизации, цивилизации ума, образования, грамотности, цивилизации уважения к свободе и достоинству человека «Свобода лица – величайшее дело… В себе самом человек должен уважать свою свободу и чтить ее не менее, как в ближнем, как в целом народе… По счастью в Европе нравы и долгое развитие восполняют долею нелепые теории и нелепые законы. Люди, живущие здесь, живут на почве, удобренной двумя цивилизациями, путь, пройденный их предками, в продолжении двух с половиной тысячелетий не был напрасен… В самые худшие времена европейской истории мы встречаем некоторое уважение к личности, некоторое признание независимости – некоторые права, уступаемые таланту, гению. Несмотря на гнусность тогдашних немецких правительств, Спинозу не послали на поселение, Лессинга не секли, не отдали в солдаты. В этом уважении не к одной материальной, но и к нравственной силе, в этом невольном признании личности – один из великих принципов европейской жизни»[43]. А дальше, согласившись с тем, что на самом деле в европейской цивилизации уважение к материальному никогда не мешало ценить духовное и нравственное, А. Герцен говорит то, о чем никогда не говорили герои моего рассказа, идеологи «Русской партии». «У нас, – продолжает А. Герцен, – нет ничего подобного. У нас лицо всегда было подавлено, поглощено, не стремилось даже выступить. Свободное слово у нас всегда считалось за дерзость, самобытность за крамолу: человек пропадал в государстве, распускался в общине… Рабство у нас увеличивалось с образованием: государство росло, улучшалось, но лицо не выигрывало: напротив, чем сильнее обосновывалось государство, тем слабее лицо. Европейские формы администрации суда, военного и гражданского устройства развились у нас в какой-то чудовищный, безвыходный деспотизм. Избалованность власти, не встречающей никакого противодействия, доходила несколько раз до необузданности, не имеющего ничего себе подобного в истории. Так, как Малороссия вынесла крепостное состояние в 18 веке: так как вся Русь, наконец, поверила, что людей можно продавать и перепродавать, никогда никто не спросил, на каком законном основании все это делается; и даже тех, которых продавали. Власть у нас увереннее, свободнее, нежели в Турции, нежели в Персии, ее ничего не останавливает, никакое прошедшее; от своего она отказалась, до европейского ей дела нет, народность она не уважает, общечеловеческой образованности не знает, с настоящим – она борется»[44].

Никак не годился А. Герцен в союзники, а тем более в единомышленники «Русской партии» 1960-х – 1970-х. Герцен был не только противником крепостничества, но и нашего, специфически русского поглощения личности государством, противником нашего традиционного противопоставления ценности государства ценности человеческой жизни. А. Герцен, как мы видим, исповедовал ценности европейского гуманизма, которые на самом деле были чужды идеологам русской партии. Да, его, Герцена, как и всех русских литераторов, раздражало мещанское погружение в заботы повседневности. Правда, в этом раздражении было много от барского, от барина, который всегда рядом с собой имел много слуг. Но справедливости ради надо сказать, что, в отличие от других славянофилов и особенно от идеологов «Русской партии», Герцен усмотрел на Западе многое, помимо «мещанства», которого, как считал тот же Сергей Булгаков, на самом деле и «нам не занимать у Запада». Я бы не отнес Герцена к тем апологетам духа народного, «недр народного опыта», которые, как писал Сергей Булгаков, «даже предпочитали жить на Западе для возгревания духа народного, дабы запастись там всякими доказательствами от противного, живописать были и небылицы о русском народе, о русском социализме или о русском Христе, смотря по предрасположению. Ведь чего же греха таить: и Тютчев приятней чувствовал себя в Мюнхенском посольстве, нежели в „краю родном долготерпенья“, „в местах немилых, хотя и родных“»[45].

По крайней мере, А. Герцена нельзя обвинить в идеализации русской бедности, в вере в духовные преимущества невежественной, неграмотной русской народной массы над образованной Европой, погруженной в повседневность бюргерской жизни. Как видно из приведенных выше выдержек из «С того берега» Герцена, он прекрасно понимал, что рабство неграмотного русского человека вряд ли в состоянии обогатить нацию «прорывами духа». По отношению к ценностям свободы, ценностям образования, ценностям человеческого достоинства А. Герцен не был не только союзником, но и заклятым врагом идеологии «Русской партии». Как я уже обращал внимание, к примеру, для Виктора Чалмаева сталинское крепостное право, насильственное прикрепление советского крестьянина к колхозу куда более привлекательно, якобы более полезно для духовного здоровья русской нации, чем жизнь горожанина, имеющего вместе с паспортом право выбора, право распоряжаться своей судьбой. И надо видеть: восстание против традиционного русского обожествления бедности, «русской жизни при минимуме материальных благ», характерное не только для «Русской партии», но и для нынешнего «крымнашевского» патриотизма, начинается не с «Вех», а именно с Александра Герцена. Здесь важна мысль Александра Герцена, что уважение к «материальной силе», характерное для Европы, не мешает уважению к «нравственной силе». Так что уже у Герцена есть главная мысль «Вех», направленная против русофильского прославления бедности и невежества народных масс. Уже у Герцена есть идея Семена Франка, что «чтобы созидать богатство, нужно любить его». Понятие богатства включает у «веховцев» не только духовные блага, но и «материальные». И, как считали «веховцы», не может быть духовного богатства без материальной обеспеченности. Конечно, писал тот же Семен Франк, «материальная обеспеченность лишь спутник и символический показатель духовной мощи и духовной производительности»[46].

Авторы сборника «Вехи» и сборника «Из глубины» никогда, кстати, не ссылались на Герцена-западника, на Герцена пропагандиста гуманистических ценностей, хотя, на самом деле, они, сами того не осознавая, повторяли критику Герцена сердцевины русской революционности. Речь идет о характерном для русского национального сознания оправдания жертв, страданий, якобы неизбежных на пути к великой цели. Для возникновения сомнений в гуманности, человечности марксизма на самом деле не надо было читать «Вехи». Лично я, студент второго курса философского факультета МГУ, это было в далеком 1964 году, еще при Хрущеве, купил в главном тогда в Москве книжном магазине, в проезде Художественного театра, уцененный девятитомник сочинений Герцена. И, прочитав герценское «С того берега», я навсегда расстался с верой в идеалы марксизма. Какой смысл в прогрессе, в дальних идеалах, в великих целях, спрашивал А. Герцен, если для этого, для движения к этим целям и вы, и ваши потомки должны погибнуть. «Если прогресс – цель, – писал А. Герцен, – то для кого мы работаем? Кто этот Молох, который по мере приближения к нему тружеников, вместо награды пятится назад и утешение изнуренным и обреченным на гибель толпам, которые ему кричат: обреченные смерти приветствуют тебя, только и умеет ответить горькой насмешкой, что после их смерти будет прекрасно на земле… Это одно должно было насторожить людей: цель, бесконечно далекая – не цель, а если хотите, уловка, цель должна быть ближе, по крайней мере заработная плата или наслаждение в труде… Цель для каждого поколения – оно само»[47]. Этот текст А. Герцена, созданный за 120 лет до появления идеологии «Русской партии», очень важен для понимания сути понятия «святыня», которое якобы пытались реабилитировать и С. Семанов, и М. Лобанов, и В. Чалмаев. Если от Герцена через «Вехи», а потом через статьи сборника «Из-под глыб», через статьи А. Солженицына и И. Шафаревича двигалась русская традиция гуманизма, то «Русская партия», напротив, черпала свое вдохновение в традициях русского скопцовства, в идеологии смерти.

И, как выясняется, И. Шафаревич был неправ, когда связывал страсть самоуничтожения, идеологию смерти исключительно с социалистической идеей. Да, как писал Игорь Шафаревич, именно готовность к смерти, ожидание собственной гибели, гибели человечества было в подсознании основной притягательной силой социалистической идеи. «Как это ни странно кажется сначала, – писал Игорь Шафаревич, – но чем ближе знакомишься с социалистическим мировоззрением, то тем яснее становится, что здесь нет ни ошибки, ни аберрации: органическая часть социализма со смертью подсознательно или полусознательно ощущается его последователями, но отнюдь их не отпугивает. Наоборот, именно она создает притягательность социалистических движений, является их движущей силой. Если, например, Нечаев, призывая молодежь в революцию, предупреждал ее, что „бесследная гибель большинства революционеров – такова перспектива“, то чем же он мог ее привлечь? Ведь он-то не мог апеллировать ни к богу, ни к бессмертию души, ни к патриотизму, ни даже к чувству совести, так как именно от „чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести“ он и предлагал отказаться… В СССР нашему поколению еще хорошо помнится, как мы в пионерских колоннах шагали и воодушевленно пели (и до нас – и молодежь гражданской войны, и красноармейцы): „Смело в бой пойдем за власть Советов, и как один умрем в борьбе за это!!!“»[48].

Но публицистика русской партии свидетельствует о том, что проповедь смерти, жажда смерти может стать и сутью национал-патриотических идеологий. Изуверство, как я пытался выше показать, пронизывает от начала до конца всю идеологию русской партии, и этот садизм, отождествление страданий с подлинной духовностью идет уже не от идеи социализма, а от нашего родного аскетического православия. И Виктор Чалмаев прав в главном, в том, что русские цари – и Петр I, и Иван Грозный – использовали чисто религиозную византийскую идею «отречения от мира как главного подвига человека» в самом устройстве государства и превратили повседневную жизнь своих подданных в дело служения своему отечеству и своему государю[49]. И получается, об этом писал В. Чалмаев за полвека до появления нынешней «крымнашевской» России, что уже невозможно сохранить ее, Россию, как великую страну, «без настроений жертвенности, без глубокого пафоса, без внутреннего пафоса»[50]. Из этого и следовало, что русскую державность уже невозможно совместить с обычными механизмами стимулирования труда, что нам, русским, всегда нужна патриотическая мобилизация, что жизнь наша сама по себе не имеет смысла, если она не подчинена идее укрепления величия страны. Религиозная идея, как считал В. Чалмаев, только тогда приобретала подлинную ценность, когда она «переливалась в ратный подвиг», т. е. когда она «обращалась к целям совсем не религиозным»[51]. Короче, жизнь только тогда становится полноценной, когда она ведет к счастью «социальной борьбы» во имя идеалов «высоких целей», т. е. тогда, когда она внезапно обрывается в результате героического подвига во имя социальной или государственной идеи.

И снова повторяю, трудно понять, почему сначала А. Яковлев в своей статье «Против антиисторизма» (Литературная газета, 15 ноября 1972 г.), а затем Ю. Андропов в своей записке членам Политбюро ЦК КПСС, обвиняли идеологов «Русской партии» в антисоветизме. Не было в этом мировоззрении, в этой трактовке «народного национального характера», «народного интеллекта» ничего внеклассового, антисоциалистического. Напротив, идеологи «Русской партии» хотели спасти советскую идеологию, учение о классовой борьбе, связывая его с национальными традициями. Ведь для них русский народ – это, прежде всего, трудящиеся, крестьяне. Для В. Чалмаева, как и для Ленина, буржуазная интеллигенция – это «г…»; для Карла Маркса невежественный рабочий был сердцем и совестью человеческой истории, а для того же В. Чалмаева носителем интеллектуальных прозрений является прежде всего трудящийся крестьянин. Еще раз послушайте тексты В. Чалмаева: «„Социализм – величайшая мечта человечества“, – так говорил Ленин в одной из бесед. При коммунизме традиционная духовность, природная интеллектуальность народа превращается в еще более сложные и высокие формы духовной художественной деятельности человека»[52]. Не забывайте, идеологи «Русской партии» были врагами Александра Солженицына, обвиняли его не только в антисоветизме, но и в недооценке достоинств русского народа. Кстати, авторы письма к А. Яковлеву, подписанного словом «патриоты», сумели доказать, что не они, а заместитель заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС А. Яковлев страдает идеологическими изъянами. Они обвиняли А. Яковлева в том, что он недооценивает определение понятия «нации», которое дал Сталин, что он недооценивает «идеи современного космополитизма», и прежде всего «идеи технократии, направленные против руководящей роли партии». На самом деле «Русская партия» создавала идеологию, направленную на спасение советской системы, ее спасение путем превращения идеи коммунизма в национальную ценность. Какое чудо для власти! Народ, советский народ устал от традиционного советского дефицита, от постоянных очередей, от нехватки продуктов питания. Советская интеллигенция устала от «железного занавеса», от выездных комиссий. А они, идеологи «Русской партии», объявляю восстание буржуазной мещанской цивилизации, «буржуазной нивелировке личности». И я думаю, что совсем не случайно идеология «Русской партии» существенно проигрывала идеологии «шестидесятников»-западников. И именно по этой причине подавляющая часть населения поддержала прозападную либеральную «Демократическую Россию», и именно по этой причине ничего на самом деле не осталось в памяти народной о мечтах и тревогах «Русской партии». Но не могу не вспомнить, что некоторые идеологи «Русской партии», к примеру, Сергей Семанов, правда, перед смертью, все-таки коренным образом изменили отношение к тому, что они проповедовали в молодости. Сергей Семанов несколько лет тому назад позвонил мне и сказал: «Саша, забирай альбомы, посвященные твоим любимцам, посвященные героям „белой гвардии“». Как выяснилось, в конце жизни мало что осталось от советскости Сергея Семанова, и он посвящал много времени чтению воспоминаний Антона Ивановича Деникина и Петра Николаевича Врангеля. И, самое главное, точно так, как Николай Трубецкой расстался со своим евразийством, Сергей Семанов расстался со своей идеей об особой миссии русского народа. По телефону он мне говорил: «Я завидую немцам из Австрии. Нет никакого великого государства, но есть зато нормальные условия для полноценного развития нации. Может быть и нам наконец-то больше уделить внимания нашему несчастному русскому народу и сделать все возможное, чтобы у него была такая же достойная жизнь, как у австрияков».

Вот такая история.

Май 2019 года

Александр Солженицын о неразрывной связи русского патриотизма с антисоветизмом

Основные идеи «Архипелага Гулаг»

Я не понимаю, почему в современной России, прошедшей через испытания «русской весны» 2014 года, не любят Александра Исаевича Солженицына. Я понимаю, почему не любили и сегодня не любят, проходят мимо Солженицына, выдающегося русского писателя, наши либералы. Он, в отличие от них, верующий, православный человек, красоту человеческой души связывает с трудной дорогой к Богу. Ему, к примеру, в отличие от кумира российских либералов Булата Окуджавы, всегда было «жаль старой России». В своем «Архипелаге Гулаг» он все время сравнивает жизнь в царской России с жизнью в советской и говорит, что все же в старой России даже царь не имел такие права над жизнью и смертью своих подданных, какие присвоили себе Ленин и Сталин. Вожди большевизма присвоили себе права Бога, права приговаривать к смерти сотни тысяч, миллионы россиян.

Но трудно понять, почему люди, называющие себя русскими патриотами, не любят А. Солженицына, считают его своим врагом, как Юрий Поляков, почти что «власовцем». Да, А. Солженицын был врагом большевизма, врагом марксизма, советской власти. Он действительно очень много сделал, начиная с легально изданного «Один день Ивана Денисовича», для освобождения России от коммунизма, для победы, правда, запоздалой победы «белого дела». Но ведь характерное для него соединение русского патриотизма с антибольшевизмом было вызвано (как он доказал всем своим творчеством) тем, что идея, идеология и принципы коммунизма целенаправленно уничтожали в русском человеке все человеческое – ум, совесть, чувство справедливости. Кстати, жизнь, становление мировоззрения А. Солженицына, преодоление его душой лжи советской идеологии и советской жизни подтвердили предвидение русских философов в изгнании, того же Федора Степуна, что восстанут против советской системы прежде всего ее дети, комсомольцы, которые рано или поздно осознают, что советскость как система запретов, как советское «оборотничество» калечит их души, лишает их самого главного, что делает человека человеком. «Настоящий, творческий революционный процесс в России начнется тогда, – писал Ф. Степун, – когда честный и горячий комсомолец поймет, до чего большевики изуродовали и обокрали его душу»[53]. Хотя, писал в конце 1920-х годов здесь же, в своих «Мыслях о России» Ф. Степун, большевизм «в его бездонном презрении к человеческому лицу и человеческой жизни»[54] с момента своего зарождения был демонстрацией возможного самораспада души. Поразительно, что Федор Степун предвидел, что первым признаком грядущего, неизбежного поражения большевизма, советской идеологии будет неизбежный антибольшевизм советской литературы. Конечно, писал он еще в 1920-е, до начала коллективизации, в «молодой советской литературе нельзя указать ни на одну настоящую, большую, значительную и совершенную вещь. В ней нет ничего, по своему художественному значению хотя бы только приближающегося к „Скучной истории“ Чехова, „Детству“ Горького, „Деревне“ Бунина или „Петербургу“ Белого»[55]. Речь в данном случае шла о произведениях Серапионовых братьев, Федина, Пильняка, Бабеля, Леонова. Но все же я кого бы из них ни читал, писал Ф. Степун, то в изображаемой ими советской жизни вы не увидите всего, на чем держится человеческая жизнь, «ни разумного строительства, ни природного естества… Большевистская Россия рисуется в их произведениях хаосом, фантастикой, безумием, анекдотом, чем-то на первый взгляд непонятным и бессмысленным». Вся эта литература вольно или невольно, считал Федор Степун, «…вскрывает страшный смысл свершающегося: смысл взрыва всех смыслов, смысл выхода русской жизни за пределы самой себя. Каждым своим маломальским талантливым, художественно правдивым словом советская литература говорит о том, что между Россией и большевистским коммунизмом идет смертный бой. Что все коммунистические смыслы превращаются русской жизнью в бессмыслицу. Что все ее бессмыслицы тяжелы непереносимою правдой страдания… Что все коммунистические программы сошли в России с ума и что их безумие так же значительно, как бездарен их разум»[56]. Поразительно, но философский смысл всей литературы А. Солженицына как раз и состоит в утверждении, что коммунистический проект, в основе которого лежит невозможное, стремление превратить чрезвычайщину, экстрим, мобилизационную экономику военного времени в норму жизни[57], не только невозможен без механизмов страха, демонстрации властью ее права на насилие, но и предполагает превращение абсурда в норму жизни.

Но самое поразительное – рассказ героя автобиографического варианта «Архипелага Гулаг», его романа «В круге первом» Глеба Нержина о том, как он уже мальчиком, комсомольцем осознал исходную ложь и идеологии и практики советской системы, является просто иллюстрацией приведенных выше философских рассуждений Федора Степуна о том, как абсурд большевизма, сознание смерти настоящей России может оживить душу и разум нормального русского человека, русского патриота. «В численном интегрировании дифференциальных уравнений, – рассказывает о себе как студенте-математике А. Солженицын, – безмятежно прошла бы жизнь Нержина, если бы родился он не в России и не именно в те годы, когда только что убили и вынесли в Мировое Ничто чье-то большое дорогое тело.

Но еще было теплое то место, где оно лежало. И, никем никогда на него не возложенное, Нержин принял на себя бремя: по этим еще не улетевшим частицам тепла воскресить мертвеца и показать его всем, каким он был; и разуверить, каким он не был.

Глеб… уже двенадцати лет… развернул громадные „Известия“, которыми мог бы укрыться с головой, и подробно читал стенографический отчет процесса инженеров-вредителей. И этому процессу мальчик сразу же не поверил. Глеб не знал – почему, он не мог охватить этого рассудком, но он явственно различал, что все это – ложь, ложь. Он знал инженеров в знакомых семьях – и не мог представить себе этих людей, чтобы они не строили, а вредили… Неуимчивое чувство на отгадку исторической лжи, рано зародясь, развивалось в мальчике остро. Всего лишь девятиклассником был Глеб, когда декабрьским утром протиснулся к газетной витрине и прочел, что убили Кирова. И вдруг почему-то, как в пронзающем свете, ему стало ясно, что убил Кирова – Сталин, и никто другой. И одиночество ознобило его: взрослые мужчины, столпленные рядом, не понимали такой простой вещи! И вот те самые старые большевики выходили на суд и необъяснимо каялись, многословно поносили себя самыми последними ругательствами и признавались в службе всем на свете иностранным разведкам. Это было так чрезмерно, так грубо, так через край – что в ухе визжало!»[58]

И эта исповедь Глеба Нержина, исповедь самого Солженицына о том, как душа, сознание советского мальчика, пионера, позже – комсомольца, чисто инстинктивно восстает против правды «Известий», ощущает ее чисто физиологически как ложь, очень важно не только для понимания того, как и каким образом А. Солженицын стал вождем антисоветской интеллигенции, но и для понимания, почему, несмотря на все, советская громадина несла в себе мертвечину, так и не вошла в то тело народа, которое освободилось после гибели старой России. И это объясняет, почему неожиданно, когда никто не ожидал, СССР в течение нескольких дней распался, так и не оставив после себя ничего. Вместе со смертью власти КПСС и смертью всевластия КГБ все советское – и колхозы, и советы и т. п. – исчезло, уже не смогло жить само по себе. И это, о чем говорят тексты того же Федора Степуна, было видно сразу же, как только, благодаря насилию, советское как противоестественное вытеснило естественное, формирующееся веками.

И что интересно. Это ощущение Солженицына, что живое, теплое имеет место быть только в том, что осталось от старой России, было характерно и для нас, пацанов-одесситов, которые начали осознавать разницу между правдой и ложью, между добром и злом уже в конце 1940-х – начале 1950-х. Кстати, в это же время, в отроческие годы жизни, сакральное отношение одесситов к Привозу было связано не только с тем, что это было единственное место, где можно было что-то добыть, купить для жизни – молоко, мясо, овощи, рыбу, – но и потому, что это была часть сохранившейся старой Одессы. Для одессита всегда было живым, теплым все то, что осталось от старой, досоветской Одессы. И поэтому они, коренные одесситы, еще в 1960-е улицу Ленина называли упрямо «Ришельевской», а улицу Карла Маркса – «Екатерининской». Это было какое-то инстинктивное сопротивление советскости. И для нас, детей Одессы, раем на земле был не Запад, о котором мы мало что знали, а старая Одесса, которая своими старыми названиями улиц напоминала о себе. И даже мои дедушки, которые были или красными, или вместе с красными, ничего плохого о России времен своей молодости не говорили. Правда, уже для моих родителей раем на земле была Одесса времен нэпа.

Кстати, на мой взгляд, в анализе природы, мотивов лжи А. Солженицын сделал даже больше, чем Федор Достоевский. И это его преимущество связано с тем, что он был современником, более того – жертвой, узником политической системы, в основе которой лежала ложь, вера в то, что психологию чрезвычайщины, психологию революции, мобилизационную экономику можно сделать нормой жизни. Для Достоевского было само собой разумеющимся, что «без труда и без законной, нормальной жизни человек не может жить, развращается, обращается в зверя»[59]. Он исследует психологию каторжан, для которых, как для него, естество мира частной собственности нечто само собой разумеющееся. А Александр Солженицын исследует мир узников современного ему мира, отличием которого является «некорыстное» отрицание частной собственности и связанных с ней мотивов труда и поведения. И если тот факт, обращает внимание А. Солженицын, что советский человек должен всю жизнь врать, особенно при людях и говорить, что ненормальное, а именно жизнь, отрицающая частную собственность и личный интерес, является не только нормальным, но и пленительным, калечит душу. Сосед Глеба Нержина по бараку сломался, попал в Гулаг, ибо устал от советского образа жизни, «от необходимости постоянно скрывать свои мысли, подавлять свое ощущение справедливости, слушать ложь уличного репродуктора на чугунном столбе»[60]. И А. Солженицын показывает на примере настроений узников Гулага, крестьянина Спиридона, олицетворяющего для него трагедию русского народа вообще, что эта усталость от навязчивой советской лжи, от ее насилия, эта ненависть к «людоеду» Сталину может вызвать бунт души не только против советской власти, против своего советского государства, но и против жизни вообще. Крестьянин Спиридон готов на все, даже на американскую атомную бомбу, лишь бы погиб мир, которым правит Сталин. Я лично с подобными настроениями не сталкивался в своей родной Одессе даже среди тех, кто очень ждал смерти «собаки Сталина». Но А. Солженицын слышит, повторяет слова своего героя, который говорит ему: «Если бы мне, Глеба, сказали сейчас: вот летит такой самолет, на нем бомба атомная. Хочешь, тебя тут как собаку похоронит под лестницей, и семью твою перекроет, и еще мильен людей, но с вами – Отца Усатого и все заведение их с корнем, чтоб не было больше, чтоб не страдал народ по лагерям, по колхозам, по лесхозам? – Спиридон напрягся, подпирая крутыми плечами уже словно падающую на него лестницу, и вместе с ней крышу, и всю Москву. – Я, Глеба, поверишь? нет больше терпежу! терпежу – не осталось! я бы сказал, – он вывернул голову к самолету:

– А ну! ну! кидай! рушь!!

Лицо Спиридона было перекажено усталостью и мукой. На красноватые нижние веки из невидящих глаз наплыло по слезе»[61].

Отчаяние русского крестьянина Спиридона пронизывает и душу самого Глеба, самого Солженицына, ибо нормальная душа не может примириться с теми космического масштаба страданиями, муками, пытками, издевательствами над людьми, через которые прошел Спиридон в сталинскую эпоху. Нет, наверное, в русской литературе столько примеров неслыханной, изуверской жестокости власти над своим народом, которые собраны в «Архипелаге Гулаг» Солженицына.

И, кстати, именно по этой причине, в силу того, что А. Солженицын собрал, оставил для потомков множество примеров немыслимой жестокости власти Сталина, «власти рабочих и крестьян», он так непопулярен в современной России. И надо отдать должное гражданскому мужеству нашего президента, который, несмотря на взрыв просоветских настроений, пришел открывать памятник Александру Солженицыну на Таганке.

Никто иной, а именно губернатор Магадана, столицы сталинского Гулага, восстал против правды о преступлениях сталинизма и сказал, что все это, о чем писал и рассказывал Александр Солженицын, враки, что советская власть не только никогда не морила голодом и холодом инакомыслящих, а, напротив, всячески его, инакомыслие, поддерживала. Высказывание губернатора Магадана Носова является вызовом не просто исторической правде, а совести, ибо он не может не знать, что он каждый день ездит по дорогам области, под которыми до сих пор сокрыты сотни трупов замерзших узников магаданских лагерей. И я думаю, совсем не случайно в «Архипелаге Гулаг» Солженицына из всех примеров жестокости, пренебрежения энкаведэшников к жизни заключенных самым впечатляющим является рассказ о жизни и смерти в следственной тюрьме на 506-м километре от Магадана. «Зима с 1937 по 1938 год. Сорокоградусные морозы. Деревянно-парусиновый поселок, то есть палатки с дырами… Пачка новых обреченных на следствие, еще до входа в дверь видит: каждая палатка в городке с трех сторон, кроме дверной, обставлена штабелями окаменевших трупов!.. Перед обедом дежурный надзиратель кричит в дверях: „Мертвые есть?“ – „есть!“ – „Кто хочет пайку заработать – тащи!“ Их, мертвых, выносят и кладут поверх штабеля трупов. И никто не спрашивает фамилии умерших».

И уж, наверное, красные патриоты никогда не простят Солженицыну его убеждения, что по жестокости, и даже по отношению к несчастным детям Сталин ничем не отличался от Гитлера. Более того, Солженицын показывает, что ни одна политическая система не совершала такого насилия над своим народом, как советская система. Большевики оставили человечеству опыт, примеры ужасающего насилия над своим собственным населением. Примеры? Примеров множество.

«7 июля 1941 года, в дни, когда немецкие танки рвались к Ленинграду, Смоленску и Киеву – состоялся указ Президиума Верховного совета, который учил, „что неправильно применяется судами указ 35 года: детишек-то судят только тогда, когда они совершили умышленно. Но ведь это недопустимая мягкотелость!.. И в согласии с прокурором СССР (Вышинским) поясняется Верхсуду: судить детей с применением всех мер наказания (то есть „на всю катушку“), так же и в тех случаях, когда они совершат преступления не умышленно, а по неосторожности!“ „Может быть, и во всей мировой истории, пишет А. Солженицын, никто еще „не приблизился к такому коренному решению детского вопроса. С 12 лет, за неосторожность – и вплоть до расстрела“»[62].

В главе 2, озаглавленной «Мужичья чума», в третьем томе «Архипелага Гулаг» А. Солженицын на множестве примеров беспредельной жестокости советской власти показывает, что в основе большевизма вообще лежал замысел, чтобы семя мужицкое погибло вместе со взрослыми. «С тех пор, – пишет он, – как Ирода не стало – это только Передовое Учение могло нам разъяснить: как уничтожать до младенцев. Гитлер уже был ученик, но ему повезло: прославили его душегубки, а вот до наших нет никому интереса»[63].

Наши нынешние времена особые в русской истории и в русской общественной мысли. Никто никогда в истории не тратил столько усилий, хитрости ума для оправдания жестокости русской жизни, для оправдания насилия власти над своим народом, особенно нынешние красные патриоты. Константин Леонтьев оправдывал жестокость русского крепостного рабства тем, что оно сдерживало его от свободы, которая, с его точки зрения, вела бы к утрате русскости, к обуржуазиванию русского человека, к «бессословности, к появлению равенства самих гражданских прав», что, с его точки зрения, было бы крайне вредно. Вредно потому, что, во-первых, подрывало бы основу русскости и именно долготерпение русского народа. «Когда мы, – писал К. Леонтьев, – в стихах Тютчева читаем о долготерпении русского народа и, задумавшись внимательно, спрашиваем себя: „В чем же именно выражается это долготерпение?“ – то, разумеется, понимаем, не в одном физическом труде, к которому народ так привык, что ему долго быть без него показалось бы и скучно… Значит, не в этом дело. Долготерпение и смирение русского народа выражалось отчасти и в охотном повиновении властям, иногда несправедливым и жестоким, как всякие земные власти»[64]. Во-вторых, что связано с первым, объяснял К. Леонтьев, что отказ от крепостного права, который уже произошел, что и вызывает тревогу у него, может подорвать основу, величие России, ибо «и вся Россия, и сама царская власть возрастали одновременно и в тесной связи с возрастанием неравенства в русском обществе, с утверждением крепостного права…»[65].

Так хитрость и искусство идеологов «красного патриотизма», соединявших русскость не только с советскостью, но и со сталинщиной, состоит в том, что они стремятся облагородить, найти какой-то нравственный русский смысл даже в муках узников Гулага, того же Магадана, в смерти этих несчастных от холода и голода. Садизм советской власти, наставляет нас Александр Проханов, лидер популярного в современной России «Изборского клуба», является не просто садизмом, а особым способом принуждения к труду на благо общества, является одним из проявлений русскости, русской неизбежности. Цитирую Александра Проханова дословно, чтобы не было кривотолков: «Это не являлось садистской задачей советской власти – посадить людей в лагеря, загнать в суровые условия. Необходимо было в кратчайшие сроки добыть золото для строительства оборонных заводов. Мы осваивали эту территорию в предчувствии войны. И заключенные, которые добывали это золото и гибли здесь, совершили подвиг не меньший, чем люди, сражавшиеся на фронте. Удастся ли перевести эти скорби, плачи и это огромное горе (ведь у каждого из нас в роду есть несчастные жертвы) в сферу русского сурового героизма, эстетики и даже русской неизбежности?»[66].

Только на примере приведенных выше рассуждений А. Проханова об особом русском смысле садизма и изуверства сталинского Гулага можно показать качественную разницу между патриотизмом А. Солженицына и нашим «красным патриотизмом». Весь «Архипелаг Гулаг» А. Солженицына посвящен доказательству того, что садистская жестокость Гулага не имеет оправдания и должна быть осуждена, проклята русским человеком. И здесь А. Солженицын, часто не осознавая этого, воспроизводит веховскую оценку преступлений большевизма и сталинизма. И Солженицын, как и веховцы, Иван Бунин, Федор Степун, настаивают, что Россия только тогда выздоровеет душой, когда она осудит моральное уродство большевизма. А хитрость «красного патриотизма» (она, кстати, характерна не только для А. Проханова, но и для Н. Михалкова) в том, что, поднимая садизм и изуверство сталинского Гулага до высот «русской драмы», «русской неизбежности», они лишают нас возможности дать оценку преступлениям сталинщины. Ведь за философией А. Проханова стоит не только героизация жертв сталинской жестокости, но и оправдание тех, кто воплощал эту жестокость в жизнь, оправдание тех, кто находил радость жизни в возможности мучить себе подобных.

Я не буду задавать А. Проханову, идейным противникам А. Солженицына вопросы, к которым подталкивает здравый смысл. Если стране так нужен был труд узников Гулага, то зачем было их мучить, истязать, морить не только голодом, но и холодом, зачем тогда надо было, как описывает А. Солженицын, гнать в степь, в палатки тысячи людей, зная, что они обречены, пополняя своими жертвами горы трупов. Далее. Не буду акцентировать внимание и на совсем непростом вопросе, к которому подталкивал А. Солженицына простой здравый смысл, не связывавший жестко русскость с советскостью. И действительно, имеет какой-либо национальный, тем более всечеловеческий смысл эта советская власть, если по-другому, без Гулага, без невиданной в истории человечества жестокости, насилия над собственным народом, она не могла себя сохранить? Факты говорят о том, что советский садизм, жажда истребления собственного народа, жажда «рьяно стрелять» в своих соотечественников давала о себе знать до того, как Гитлер пришел к власти, и появилось сознание неизбежности военного противостояния с гитлеровской Германией. Я уже не говорю о том, что сталинская коллективизация усилила страхи Гинденбурга, связанные с вполне возможным приходом к власти в Германии партии Тельмана КПГ, т. е. повторение уже на немецкой почве ужасов советизации. И Гитлер эти страхи весьма искусно использовал, «утверждая на переговорах с президентом Рейха в октябре 1932 года, что большевизация широких масс стремительно нарастает, и если его движение погибнет, то в Германии будет „18 миллионов марксистов“, в том числе, вероятно, от 14 до 15 миллионов коммунистов».

Восстановление смертной казни и начало движения советской власти к коммунизму совпали по времени. И уже в декабре 1932 года, как показывает А. Солженицын, «В это мирное время (ещё при Кирове…) в одних только ленинградских Крестах в декабре 1932 ожидало своей участи единовременно двести шестьдесят пять смертников… А, например, сидело там шесть колхозников из-под Царского Села, которые вот в чём провинились: после колхозного (их же руками!) покоса они прошли и сделали по кочкам подкос для своих коров. Все эти шесть мужиков не были помилованы ВЦИКом, приговор приведён в исполнение!»[67]

О чем это говорит, на чем настаивал в этой связи в своем «Архипелаге Гулаг» А. Солженицын? А именно о том, что поразительная жестокость и садизм советской системы был порожден не неизбежностью стимулировать дисциплину и жертвенность в труде узников Гулага накануне возможной войны, а самой природой советской системы. Системы, внедренной в жизнь при помощи беспрецедентного насилия, примером чему сталинская коллективизация, а потому не могущей жить без подавления при помощи страха какого-либо сопротивления этой противоестественной системе.

Не знаю. Возможно, это спорный тезис. Но и в своем «Архипелаге Гулаг», и в своем романе «В круге первом» А. Солженицын утверждает, доказывает, что созданная Сталиным советская система не была бы крепка и прочна, если бы он, Сталин, во-первых, не уничтожил бы ту часть крестьянства, и не только крепкого крестьянства, в которой он видел своего врага, «мелкую буржуазию», несущую в себе частнособственническую идеологию. И, во-вторых, если бы он не уничтожил остатки дореволюционной интеллигенции, несущей в своем сознании и достоинство собственной личности, и здравый смысл, позволяющий видеть и чувствовать советские абсурды, отличить истину от лжи. И, в-третьих. Чтобы выжить, советская система должна была выжечь из души русского человека и чувство стыда, и сострадание к ближнему, и способность отличить добро от зла, и, кстати, простые, складывавшиеся веками нормы нравственности. А иначе сын не смог бы доносить на отца, сосед на соседа и т. д. А. Солженицын уже в своей «Россия в обвале» прямо говорит, что большевики с самого начала, с одной стороны, взяли в русском характере все то, что могло работать на них, и прежде всего русскую покорность и долготерпение. «В советские годы, – пишет А. Солженицын, – пророчески сбылось пожелание К. Леонтьева, чтобы новая власть, появление которой он предвидел, „не… лишала (русский народ) тех внешних ограничений и уз, которые так долго утверждали и воспитывали в нем смирение и покорность… Он должен быть сызнова и мудро стеснен и в своей свободе“»[68].

Кстати, советская власть, как видно из ее идеологии и практики самосохранения, была не очень высокого мнения о народе, который она превратила в материал строительства своего здания, средство самосохранения и самозащиты. Кстати, русский народ до сих пор не может понять, что весь ХХ век он жил не для себя, не для своего счастья, а для сохранения любой ценой победы Ленина и Троцкого в октябре 1917 года.

И самой жестокой, пытается доказать А. Солженицын, была именно «истребительная крестьянская чума». И действительно, показывает А. Солженицын, что на самом деле большевики со своим проектом победили в стране, где подавляющая часть населения, и прежде всего крестьяне, была по исходному мировоззрению враждебна идее коллективного труда. «Мелкая буржуазия» – враг. А кто в России был не «мелкая буржуазия», спрашивает А. Солженицын. и отвечает: «По их (большевиков) замечательной четкой схеме кроме фабричных рабочих, да и то исключая квалифицированных… все остальные, весь собственно народ, и крестьяне, и служащие, и артисты, и летчики, и профессора, и студенты, и врачи – как раз и есть „мелкая буржуазия“[69]. И как в этой ситуации сохранить, построить то, что чуждо на самом деле подавляющей части населения? Выход был только один. Сделать то, что предлагал Л. Троцкий и что воплотил в жизнь Сталин. Очень буржуазного крестьянина переселить в Сибирь. Всех остальных запугать. „Тот, кто вырос на грабеже банков, – имея в виду Сталина, писал А. Солженицын, – не мог рассудитьо крестьянстве ни как брат, ни как хозяин. Он только свистнуть мог Соловьем-разбойником – и поволокли в тайгу и тундру миллионы трудяг, хлеборобов с мозолистыми руками, именно тех, кто власть советскую устанавливал, чтоб только получить землю, а получив – быстро укреплялся на ней…“[70] А то, что по дороге в Сибирь гибли дети, уже никого не волновало. „Погрузили, отправили – и сказке конец, и три звёздочки после эпизода. А грузили их: хорошо, если по тёплому времени в телеги, а то – на сани, в лютый мороз – и с грудными детьми, и с малыми, и с отроками. Через село Коченево (Новосибирской области) в феврале 1931-го, когда морозы перемежались буранами, – шли, и шли, и шли окруженные конвоем бесконечные эти обозы, из снежной степи появляясь и в снежную степь уходя. И в избы войти обогреться – дозволялось им только с разрешения конвоя, на короткие минуты, чтоб не держать обоза… Все тянулись они в нарымские болота – и в ненасытимых этих болотах остались все. Но еще раньше, в жестоком пути, околевали дети… Знали мужики, что’ их ждёт. И если счастье выпадало, что слали их эшелонами через обжитые места, то своих детей малых, но уже умеющих карабкаться, они на остановках спускали через окошечки: живите по людям! побирайтесь! – только б с нами не умирать“[71].

Не всякий сможет прочитать до конца главу „Мужичья чума“ из III тома „Архипелага Гулаг“. Здесь же: „Не стало у матери молока, и умер в пути ребенок. Где ж хоронить! Два конвоира сели в их вагон на один пролет, на ходу открыли дверь и выбросили трупик“[72]. Видит бог, никто не мучил так свой народ, как власть, рожденная ленинским Октябрем. И во имя чего? Во имя того, чтобы спустя семьдесят пять лет сделать миллионерами друзей Анатолия Чубайса! Видит бог, в русской истории много безумия. И самое страшное – это история строительства социализма. И это убийство своего населения продолжалось и после коллективизации. Высланных в Сибирь в 1944–1950 годы эстонцев ждали те же русские муки. К примеру, группу эстонцев привезли в колхоз на реке Чугым к северу от Ачинска. А у самих колхозников к этой весне 1950 года не оставалось ни хлеба, ни картошки, и стоял вой от мычавших коров. Коровы, как дикие, кидались на полусгнившую солому. И так, совсем не по злобе и не по зажиму ссыльных выдал новоприбывшим колхоз по одному килограмму муки на человека… Ахнули эстонцы после своей Эстонии… Правда, в посёлке Полевой близ них стояли большие амбары, полные зерна: оно накоплялось там год за годом из-за того, что не управлялись вывозить. Но тот хлеб был уже государственный, он уже за колхозом не числился. Мёр народ кругом, но хлеба из тех амбаров ему не выдавали: он был государственный. Председатель колхоза Пашков как-то выдал самовольно по пять килограммов на каждого ещё живого колхозника – и за то получил лагерный срок.»[73]. Еще несколько примеров советского отношения к узникам Гулага, отношения надзирателей к заключенным, пример жестокости советской системы или русских людей. «В Приуральне на реке Вишере с ураганною быстротою налетал лесной пожар – от леса да на два лагпункта. Что делать с зэками? Решать надо было в минуты, согласовывать некогда. Охрана не выпустила их – и все сгорели. Так – спокойнее. А если б выпущенные да разбежались – судили бы охрану»[74].

«Вот два убийства на лагпункте Ортау… Стрелок вел подконвойную группу, бесконвойный подошел к своей девушке, идущей в группе, пошел рядом. „Отойди“ – „А тебе жалко?“ Выстрел. Убит. Комедия суда. Стрелок оправдан: оскорблен при исполнении служебных обязанностей»[75]

Несомненно, были правы русские мыслители, противники большевизма. Они, большевики, родили самый жестокий абсурд в истории человечества. Соцреализм пятидесятых и шестидесятых не хотел показать ужас сталинского голодомора. «Как идешь по деревне – и на крылечке видишь мертвую женщину с мертвым ребенком на коленях. Или сидящего под забором старика, он просит у тебя хлеба, – а когда ты идешь назад, он уже завалился мертвым». А современный патриотизм проклянет режиссера, который рискнет в конце концов создать фильм об ужасах сталинского коммунизма.

Александр Исаевич как будто знал, что появятся патриоты, которые будут говорить, что ничего страшного и необычного в сталинском терроре не было. И он поэтому специально на цифрах показывает, что на самом деле более людоедской системы, чем советская, в истории человечества не было. «…за 80 вершинных лет инквизиции (1420–1498) по всей Испании было осуждено на сожжение 10 тысяч человек, то есть около 10 человек в месяц». В России «за тридцать лет с 1876 по 1905 было казнено 486 человек, то есть около 17 человек в год по стране. (Это – вместе с уголовными казнями!)» Даже в годы революции с 1905 по 1908 годы в условиях противостояния с террором власть казнила всего 2200 человек. А тут, во время большевистского террора 1927–1938 годов стахановцы-палачи умудрились за одну неделю казнить тысячу человек. Архивы говорят о том, пишет А. Солженицын, что «в главном здании ГПУ Краснодара на улице Пролетарской в 1937-38 каждую ночь расстреливали больше 200 человек». А. Солженицын настаивает, что 1 января 1939 года было расстреляно 1 миллион 700 тысяч человек. Но, как показывает А. Солженицын, террор 1937–1938 годов, в отличие от террора времен коллективизации имел уже иные цели. Если в первом случае казнили крепкого крестьянина, хорошего работника как потенциального врага обезличенного коллективного труда на коллективном поле, то в 1937–1938 годы казнили, преследовали прежде всего потенциальных врагов советского абсурда, носителей русского ума, здравого смысла, не только и не столько остатки «ленинской гвардии», неприязненно относящиеся к Сталину как к «великой посредственности», сколько остатки русской интеллигенции, духовенства, офицерства. Да и тех, кто имел несчастье поработать на Западе и убедиться в абсурде всех этих разговоров о преимуществе социализма над капитализмом.

И здесь во всем этом рассказе о страданиях и муках, выпавших на долю несчастного русского народа, он ставит вопрос, который, кстати, уже был до него поставлен Буниным в его «Днях окаянных» или Максимом Горьким в «Несвоевременных мыслях». Ведь вся проблема в том, что мучили, издевались над русскими не иностранцы, не завоеватели, а такие же русские люди. Что в этой жестокости от системы, от необходимости насытить все общество парами страха, без которых оно не могло существовать, а что от нашей русской души? Такой вопрос не мог поставить Ф. Достоевский в своих «Записках», ибо он не ставил под сомнение цивилизационные основы тогдашней российской власти. Откуда эта русская страсть мучить друг друга? Ведь все эти конвоиры и надзиратели, которые мучили пересыльных, заключенных, были совсем недавно, до того момента, как на них надели синие шинели, простые, обычные русские люди. В «Архипелаге Гулаг» А. Солженицын приводит множество примеров подобной жестокости. «Упал старик под мешком – комсомольцы-надсмотрщики пинают его ногами»[76]. «Двух расконвоированных девушек, пойманных на том, что они бегали к дружкам на мужскую колонну, охранник привязал к лошади и, сидя верхом, прогнал их по степи»[77]. И везде опасное для современной России напоминание о родстве жестокости НКВД с жестокостью гестаповцев. «Кто смеет проверить цензорш – сотрудниц КГБ? Они часто облегчали себе работу – сжигали часть писем, чтобы не проверять. А что твое письмо не дошло, – всегда можно свалить на почту. В Спасске послали как-то арестантов отремонтировать печь в цензуре, – те нашли там сотни неотправленных, но еще и не сожженных писем, – забыли цензоры поджечь… Эти цензорши МГБ, для своего удобства сжигавшие душу узников, – были ли они гуманнее тех эсэсовок, собиравших кожу и волосы убитых?»[78].

Иван Ильин в то время, когда А. Солженицын оказался в Гулаге во второй половине сороковых, сформулировал свое понимание подлинного русского патриотизма, который, с его точки зрения, должен был соединить любовь к России со способностью видеть слабые стороны своего народа, «честно и мужественно выговаривать их и неустанно бороться с ними». «Национальная гордость, – настаивал Иван Ильин, – не должна вырождаться в тупое самомнение и плоское самодовольство, она не должна внушать народу манию величия. Настоящий патриот учится на политических ошибках своего народа, на недостатках его характера и его культуры, на исторических крушениях и на неудачах его хозяйства. Именно потому, что он любит свою родину, он пристально и ответственно следит за тем, где и в чем народ не находится на надлежащей высоте…». И Иван Ильин, кстати, как и авторы сборника «Из глубины» (1918 год), верил (и здесь Федор Степун во многом повторяет их идеи), что рано или поздно русская душа проснется и осознает преступность и идей коммунизма, и созданного на ее основе общества, восстанет против абсурдности, изуверства, жестокости созданной большевиками политической и экономической системы, против ужаса самоубийства России. И ужас этого самоубийства России, писал Семен Франк, «…ужас этого зрелища усугублялся еще тем, что это есть не убийство, а самоубийство великого народа, что тлетворный дух разложения, которым зачумлена целая страна, был добровольно, в диком, слепом восторге самоуничтожения, привит и всем народным организмом»[79]. Но при всем этом Семен Франк здесь же, в знаменитой «De Profundis» говорит, что «если России суждено еще возродиться, – чудо, в которое, вопреки всему, мы хотим верить, более того, в которое мы обязаны верить, пока мы живы – то это возрождение может быть теперь лишь подлинным воскресением, восстанием из мертвых с новой душой к совсем иной, новой жизни. И первым условием этого возрождения должно быть полное, окончательное осознание как всей глубины нашего падения, так и его последних, подлинно-реальных духовных причин… Подобно утопающему, который еще старается вынырнуть, мы должны отрешиться от головокружительного, но одуряющего водного тумана и заставить себя понять, где мы и как и почему попали в эту бездну. А если даже нам действительно суждено погибнуть, то и тогда дух жизни влечет нас погибнуть не в сонном замирании жизни и воли, а с ясным сознание, передав векам и народам внятный, предостерегающий голос погибающего, и чистое, глубоко осознанное покаяние»[80].

Кстати, о неразрывной связи ожидаемого русскими мыслителями первой половины ХХ века осознанием русским народом бесчеловечности, абсурдности морального уродства и садизма большевизма, и его, народа, духовным возрождением. Все они, как и Семен Франк, считали, что это осознание предполагает покаяние русского народа за добровольное участие в самоуничтожении своей страны. И учтите. После ужаса гражданской войны, о котором пишет Семен Франк, последовал ужас надругательства представителями русского народа, советскими коммунистами над остатками русского православного духовенства, ужас уничтожения православных храмов, надругательства над национальными святынями, ужас уничтожения кладбищ, памяти о собственных предках. В моей родной Одессе в 1930-е было стерто с лица земли Первое кладбище, которое сохраняло захоронения со времен создания Одессы. И на месте этого кладбища был создан, что символично, Парк имени Ленина. А уже в 1960-е было разрушено еврейское кладбище. Правда, на этот раз одесситы не позволили, чтобы и на его месте создали еще один парк имени Ленина.

Кстати. Иван Ильин, труды которого были очень популярны среди патриотической общественности 1990-х, говорил о том, что говоря об уроках русского ХХ века, нельзя забывать и крайне негативные последствия для европейской истории и самого факта победы большевиков как партии революционного интернационализма, и последствий осуществляемой СССР политики экспорта коммунистической идеи. Уже после войны, в 1948 году Иван Ильин писал, что мы, русские, не имеем права забывать, что «фашизм возник как реакция на большевизм, как концентрация государственно-охранительных сил направо»[81]. Речь в данном случае шла о фашизме Муссолини. И здесь же Иван Ильин обращал внимание, что внешняя политика СССР, советская «аннексия» соседей (речь шла о странах Прибалтики, а позже – странах Восточной Европы) – речь шла об экспорте советской модели в страны, которые мы освободили от фашизма, самим русским ничего хорошего не принесет, как и все затеи советской власти, «осуществляемые на костях и крови русских людей». Все будет воспринято остальным миром «как возмутительное противоправие, совершенное „русскими“, никто не примирится с увековечиванием этого „насилия“ и, самое главное, приведет к окружению России кольцом врагов. Надо понимать, говорил Иван Ильин, что, во-первых, „всякая советская аннексия не только не имеет шансов сохраниться, но грозит России расплатой за счет собственных исконных территорий“, во-вторых, и то, что „всякая советская аннексия не только усиливает среди новых народов безбожие, тоталитарное растление нравов, нищету“, но и „озлобление и жажду мести (мести – „русским“)“[82].

Отсюда и соответственно его, Ивана Ильина, убеждение, что „ставить себе задачу „русификации Запада“ значит предаваться духовно-беспочвенной и нелепой национальной гордыне… Мы сами не оправдались перед судом истории: мы не сумели отстоять ни нашу свободу, ни нашу государственность, ни нашу веру, ни нашу культуру. Чему же мы стали бы „обучать“ Запад? Русский народ должен думать о своих собственных недостатках и нормах, о своем духовном возрождении, укреплении и расцвете“[83]. И отсюда вывод, что „русский народ нуждается в покаянии. Да, конечно, нуждается не только в покаянии, а в долгом нравственном очищении“[84].

Так вот. На мой взгляд, из всех советских диссидентов, восставших и своим словом и, как А. Солженицын, своим творчеством против всего, что стояло и было порождено русской катастрофой 1917 года, только А. Солженицын выполнил все основные условия подлинного русского патриотизма. Речь идет о подлинном русском патриотизме, как его понимали русские мыслители первой половины ХХ века. Не забывайте, ни один русский мыслитель начала ХХ века ни один представитель русской религиозной философии конца ХХ века, в том числе и их последователи, Иван Ильин, Федор Степун, Георгий Федотов и др., не подержали Октябрь Ленина и Троцкого. Так вот, А. Солжженицын, и в этом качественное отличие его мировоззрения от мировоззрения А. Сахарова, восстал душой не только против советской системы, но и против лежащей в ее основе марксистско-ленинской идеологии. И, самое главное, А. Солженицын является единственным среди всех советский диссидентов, всех тех, кто своим творчеством противостоял советской идеологии, кто пытался актуализировать проблему покаяния русского народа за его сумасшествие времен гражданской войны, за его „слепой восторг самоуничтожения“, рожденный большевистским Октябрем. И еще поразительно, что уже во время перестройки СССР, когда, казалось, никто и ничто не ограничивало свободу мысли, ни один литератор, публицист не актуализировал проблему покаяния русского народа за свое сумасшествие. А. И. Солженицын, единственный среди советских литераторов, а потом диссидентов, поставил вопрос об ответственности уже советского русского народа за преступления большевизма, советской власти. Речь в данном случае идет о статье А. И. Солженицына, опубликованной в самиздатовском сборнике „Из-под глыб“ в 1974 году.

Название „Из-под глыб“ не случайно. Его авторы, конечно, не все, этим названием подчеркнули преемственность своих воззрений с веховской идеологией, с воззрениями авторов „Из глубин“. И, на мой взгляд, все три статьи А. С. Солженицына, опубликованные в этом сборнике, статьи И. Р. Шафаревича, Ф. Корсакова и Е. В. Барабанова – это свидетельство того, сто спустя более половины века после Октября среди какой-то части советской интеллигенции еще было живо то ощущение сопереживания русскости, которое было характерно для авторов сборника „Из глубины“, и которое вело их к восприятию большевистской революции как национальной катастрофы и осуждению тех особенностей и пороков русского национального сознания и даже религиозного сознания, которые с присущим им цинизмом использовали большевики. Тот же Семен Франк здесь же, в своем „Dе Profundis“ обращал внимание что „русское религиозное сознание постепенно уходило от жизни и из жизни, училось и учило терять и страдать, а не бороться и творить жизнь; все лучшие силы русского духа стали уходить на страдание и страдательность, на пассивность и бездейственную мечтательность“[85]. И именно эту „бездейственную мечтательность“ Бердяев, в свою очередь, называет „безбрежной социальной мечтательностью“, которая дала возможность большевикам тогда, в 1918 году, привлечь русский народ „к истреблению бытия со всеми его богатствами“[86].

И вот, читая статьи А. И. Солженицына в сборнике „Из-под глыб“, ощущаешь, что он живет в том же мире, что и веховцы, создавшие, на мой взгляд, самое ценное, что было в русской общественной мысли ХХ века. И здесь, в статье „Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни“ А. И. Солженицын уже выводит проблему раскаяния за рамки русского ХХ века и придает ей уже философское, всечеловеческое звучание. Он настаивает, что на самом деле нет человека и человечности, если оно утрачивает способность раскаяния, силу души, необходимую для того, чтобы осознать свою собственную вину и собственную ответственность за свои неправедные поступки, ошибки, обернувшиеся злом не только для тебя, но и для других. „Дар раскаяния, – говорит А. Солженицын, – может быть более всего отличающим человека от животного мира, глубже всего утерян современным человеком. Мы поголовно устыдились этого чувства… раскаяние утеряно всем нашим ожесточенным и суматошным веком“. Еще раз повторяю. Творчество А. Солженицына для меня уникально тем, что свидетельствует о бессилии советской системы, советской идеологии в отношении здоровой души, здравого смысла, самой способности видеть и слышать мир, в котором ты живешь. Но многие у нас в сегодняшней России, спустя скоро тридцать лет после смерти советской системы, не видят, что было видно уже в 1918 году авторам сборника „Из глубины“, а именно, что социалистическая форма хозяйства может быть установлена у нас при одном только условии: при обращении огромного большинства в такое же рабство, которое, например, египтянам дозволило построить их пирамиды. Чтобы отобрать у крестьян весь хлеб, кроме крайне необходимого для собственного пропитания… необходимо было крайнее напряжение принудительного аппарата, вплоть до расстрелов, лишение хлебного пайка, обречение на голодную смерть и т. д.»[87]

И заслуга А. Солженицына перед русской общественной мыслью состояла и состоит в том, что он довел до конца исследование того, как коммунистический абсурд калечит ум и душу советского человека. И к числу этих негативных последствий коммунистического абсурда, самой идеи сделать невозможное нормой жизни, считал А. Солженицын, как раз и является актуализация всечеловеческой слабости искать причины своих бед и страдания вовне, объяснять их происками врагов. «Как дорого, – пишет А. Солженицын, – заплатило человечество за то, что во все века мы предпочитали порицать, разоблачать и ненавидеть других вместо того, чтобы порицать, разоблачать и ненавидеть себя»[88]. И здесь он ставит очередной трудный для русского человека вопрос: а может ли советский человек, живущий уже в тоталитарном обществе, обществе всевластия КПСС, нести моральную ответственность за ее, собственной власти, преступления, и должен ли каяться за них? И А. Солженицын отвечает: да, несет ответственность и должен каяться. И надо видеть, что в вопросе покаяния позиция Солженицына более жесткая, чем позиция тех же авторов сборника «Из глубины». Там, в сборнике, речь шла об ответственности русского народа за свой собственный выбор, за активное участие русского народа, по крайней мере, его представителей в национальном самоубийстве, в разрушении России, ее святынь и т. д. А. Солженицын уже ставит вопрос об ответственности населения СССР, русского народа за преступления, совершенные руководством СССР, и прежде всего Сталиным. «Даже когда большинство населения вовсе бессильно помешать своим государственным руководителям – оно обречено на ответственность за грехи и ошибки тех. И в самых тоталитарных, и в самых бесправных странах мы все имеем ответственность и за свое правительство, каково оно, и за походы наших военачальников, и за выслуги наших солдат, и за выстрелы наших пограничников, и за песни нашей молодежи»[89]. И здесь же «без исключения каждая нация, как бы она ни ощущала себя сегодня гонимой, отделенной и неущербно-правой, – в какое-то время внесла и свою долю бессердечия, несправедливости, надменности»[90] И чувство справедливости заставляет А. Солженицына сказать, что за страдания народов Восточной Европы, оказавшихся под советской пятой после Второй мировой войны, несет наряду с русским народом и Запад, народы Западной Европы. И вообще, подчеркивает А. Солженицын, «судьбы восточноевропейцев для сегодняшнего Запада – отдаленные тени. Однако равнодушие – никогда не снимало вины. Именно через равнодушное молчание это гнусное предательство военной администрации расползлось и запятнало национальную совесть тех стран. И раскаяния – не выразил никто доныне»[91].

И здесь же А. Солженицын напоминает, что военная администрация США и прежде всего Англии на оккупированных ею территориях, и прежде всего Австрии, Италии выдавала СССР «сотни тысяч гражданских беженцев из СССР», которые просто не желали возвращаться в ненавистную им страну. И самое страшное, пишет А. Солженицын, что выдавала обманом. И половина этих выданных гражданских беженцев из СССР «была убита лагерями»[92].

В своем творчестве А. Солженцын не просто повторяет перед российской нацией трудные вопросы, которые поставили перед ней те же авторы сборника «Из глубины», но и пытается довести до конца начатый теми е веховцами Иваном Ильиным, Федором Степуном, Владимиром Короленко анализ разрушительного влияния советской системы, практики социализма, советского образа жизни на душу русского народа. Надо осознавать, и в этом особенность мировоззрения Солженицына, что его интересует не столько судьба российского государства, сколько судьба русского народа. А. Солженицын отделяет в своем сознании русский народ не только от советской системы, но и от русского государства, и совсем не случайно он начинает свое «Раскаяние и самоограничение» со слов Блаженного Августина: «Что есть государство без справедливости? Банда».

Веховцы в лице Николая Бердяева уже видели, как развитая Сталиным до совершенства система доносительства, норм Павлика Морозова убивает в человеке все человеческое. Но Солженицын уже создает впечатляющую картину низости и подлости советского доносительства. И здесь уже поучительна трагедия марксиста-ленинца Семена Рубина. Как брат он понимает, что безнравственно писать донос на брата-троцкиста. Но стоит следователю напомнит Семену Рубину, что он был и остается коммунистом ленинцем, и Семен перешагивает через совесть, через братские чувства, и своим доносом приговаривает родного человека к смерти.

Александр Солженицын рассказывает, как убивает в человеке человеческое советская система вообще и особенно тюрьма, лагерь. Достаточно сравнить дореволюционную русскую интеллигенцию с советской, рассказывает А. Солженицын в своей статье «Образованщина», и вы поймете, что такое есть советскость. Советскость – это прежде всего смирение и пассивность души и особенно пассивность мысли, какое-то измельчение чувств. И оказывается, что страхи советского человека, живущего в большом советском лагере, в СССР, мало чем отличаются от страхов советского человека, оказавшегося уже за колючей проволокой буквально. Раньше «противопоставленность государству (сейчас – только в тайных чувствах и в узком кругу), отделение своих интересов от государственных, радость от всякой государственной неудачи, пассивное сочувствие всякому сопротивлению…» Но при этом сам (интеллигент) проявляет «верную государственную службу». И одновременно все в сознании оттеснено «психической трусостью перед волей государства»[93].

Казалось бы, и русский царизм во многом также тоталитарен, олицетворяет классическое всевластие. Но, обращает внимание А. Солженицын, душа русского дореволюционного интеллигента куда более активна, чем душа уже советского интеллигента. Раньше «любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру… парализовала в интеллигенции любовь и интерес к истине… „да сгинет истина, если от этого люди станут счастливее“ – теперь таких широких забот вовсе нет. Теперь: да сгинет истина, если этой ценой сохранюсь я и моя семья… (Ныне прислуживание и подлаживание к практической обстановке.) Если при царе экстаз к „самопожертвованию, то при нынешних жестоких и систематичных“ преследованиях за инакомыслие – только „подавленность души“, работа инстинкта самосохранения, понимания того, что только путем „подчинения, терпения, ожидания милости“ можно сохранить себя[94].

И, конечно, очень много дает для понимания природы человеческой души глава I части четвертой „Архипелага Гулаг“, рассказывающая об особых муках человеческих, о муках невинно осужденных. И А. Солженицын сам указывает, что есть качественная разница между настроениями каторжан, которые описывает Ф. Достоевский в своих „Записках из мертвого дома“, и настроениями узников сталинского Гулага, которых отличает „поголовное сознание невиновности“, и которое было характерно и для него самого. Федор Достоевский описывает, к примеру, природу палача вообще, людей, которые получают особое удовольствие от того, что могут до смерти засечь розгами себе подобного. Речь шла здесь о людях, которые как „тигры жаждут лизнуть кровь“, о тех, „кто испытал раз эту власть, это безграничное господство над телом, кровью и духом такого же, как сам, человека, так же созданного брата по закону Христову: кто испытал власть и полную возможность унизить самым высочайшим унижением другое существо, носящее на себе образ божий, тот уже поневоле как-то делается не властен в своих ощущениях. Тиранство есть привычка: оно одарено развитием, оно развивается, наконец, в болезнь. Я стою на том, что самый лучший человек может огрубеть и отупеть от привычки до степени зверя. Кровь и власть пьянят: развиваются загрубелость, разврат; уму и чувству становятся доступны и, наконец, сладки самые ненормальные явления“[95].

А Александр Солженицын уже описывает садизм и тиранство, идущее уже не только от развращенной души, но и от советской идеологии, показывает, что здесь садизм оправдывается необходимостью наказать, истребить не просто заключенного, а „врага народа“, „врага партии“, „фашиста“. А. И. Солженицын рассказывает уже об отчаянии невинно осужденных. Речь в данном случае шла уже о жестокости и садизме людей, вскормленных идеологией, учением о классовых врагах. Никакой „Чингисхан, – считает А. Солженицын, – столько мужиков, сколько наши славные Органы, ведомые партией“[96], не истребил. И, как показывает А. Солженицын, самая большая жестокость проявилась Органами по отношению, как считает А. Солженицын, самой сильной, здоровой части русского народа, к староверам. Скажу сразу, потом более??? вся вера А. Солженицына в русский народ связана у него с теми его качествами, которые воплотились, были пронесены через века староверами. И самое страшное преступление НКВД он связывает с гонением на староверов. „Что ж можно было сделать с этим народом, если б дать ему вольно жить, свободно развиваться!!! Староверы – вечно гонимые, вечные ссыльные, – вот кто на три столетия раньше разгадал заклятую суть Начальства! В 1950 году летел самолёт над просторами Подкаменной Тунгуски. А после войны летная школа сильно усовершенствовалась, и доглядел старательный летчик, чего 20 лет до него не видели: обиталище какое-то неизвестное в тайге… Доложил. Глухо было, далеко, но для МВД невозможного нет, и через полгода добрались туда. Оказалось, это – яруевские старообрядцы… Двадцать лет назад дезертировали с „колхозного фронта“. А теперь их всех арестовали и впечатали статью 58–10 – антисоветскую агитацию и 58–11 организацию… А в 1946 году еще других староверов, из какого-то забытого глухого монастыря выбитых штурмом нашими доблестными войсками (уже с минометами, уже с опытом Отечественной войны), сплавляли на плотах по Енисею. Неукротимые пленники – те же при Сталине великом, что и при Петре великом! – прыгали с плотов в енисейскую воду, и автоматчики наши достреливали их там“[97].

И А. Солженицын на протяжении всего своего „Архипелага Гулаг“ все время возвращается к этой теме немыслимой жестокости НКВД, уже не органов, а конкретных русских людей, которые не дает себе отчета, что они творят, на какие муки они обрекают таких же людей, как они. „В эту жестокость трудно верится: чтобы зимним вечером в тайге сказали: вот здесь! Да разве люди так могут? А ведь везут – днем, вот и привозят к вечеру. Сотни-сотни тысяч именно так завозили и покидали, со стариками, женщинами и детьми. А на Кольском полуострове (Апатиты) всю полярную тёмную зимужили в простых палатках под снегом. Впрочем, настолько ли уж милосердней, если приволжских немцев эшелонами привозят летом (1931-го года, 31-го, а не 41-го, не ошибитесь!) в безводные места карагандинской степи и там велят копать и строиться, а воду выдают рационом? Да и там же наступит зима тоже. (К весне 1932-го дети и старики вымерли – дизентерия, дистрофия.)… На Беломорканале селили приехавших в опустевших лагерных бараках… А на Волгоканал – да за Химки сразу, их привозили еще до лагеря, тотчас после конца гидрографической разведки, сбрасывали на землю и велели землю кайлить и тачки катать (в газетах писали: „на канал привезены машины“). Хлеба не было; свои землянки рыть – в свободное время. (Там теперь катера прогулочные возят москвичей. Кости – на дне, кости – в земле, кости – в бетоне.)“[98]

И здесь, говоря о русском национальном характере, А. Солженицын повторяет „Вехи“, „Окаянные дни“ Ивана Бунина, повторяет все, что сказали о русском национальном характере русские мыслители и писатели первой половины ХХ века, которые искали причины победы большевистского безумия. Его герой Глеб Нержин защищает европейский скептицизм, чувство сомнения, ибо считает, что русский ум молчит, что ему не дано чувство сомнения. „…Скептицизм… кричит, захлебываясь, в споре с соседом по нарам Руськой Глеб Нержин, человечеству очень нужен. Он нужен, чтобы раскачать наши каменные лбы, чтобы поперхнуть наши фантастические глотки, на русской почве особенно нужен, хотя и особенно трудно проявляется“[99].

И трудно сказать, кто больше и ярче рассказал о силе зла, заложенного в человеке, или русские, или немцы. Правда, хитрость и изуверство немцев состояло в том, что они мучили и убивали другие народы руками других народов, руками „полицаев“, а здесь прежде всего русские мучили русских, если не русских, то тех, кому было суждено быть „советскими“. И в „Архипелаге Гулаг“ А. Солженицын, как обычно, возвращается к проблеме покаяния, покаяния русского народа за преступления своей русской власти и напоминает о муках и жертвах присоединения к СССР Сталиным народов Прибалтики. „Стыдно быть русским!“ – воскликнул Герцен, когда мы душили Польшу. Вдвое стыдней быть советским перед этими незабиячливыми беззащитными народами». «В нашей камере человек сто двадцать… Больше половины – прибалтийцы, люди необразованные, простые мужики: в Прибалтике идёт вторая чистка, сажают и ссылают всех, кто не хочет добровольно идти в колхозы или есть подозрение, что не захочет… Особенно прилегают к моей душе эстонцы и литовцы. Хотя я сижу с ними на равных правах, мне так стыдно перед ними, будто посадил их я. Неиспорченные, работящие, верные слову, недерзкие, – за что и они втянуты на перемол под те же проклятые лопасти? Никого не трогали, жили тихо, устроено и нравственнее нас – и вот виноваты в том, что живут у нас под локтем и отгораживают от нас море»[100].

И здесь перед А. Солженицыным снова встает много трудных русских вопросов. Неужели П. Чаадаев был прав, неужели мы, русские, были созданы Богом только для того, чтобы научить своим страшным опытом другие народы, показать, что нельзя ни в коем случае делать. Неужели наша русская жизнь, жизнь миллионов людей не имеет смысла, ибо мы, русские, были рождены для того, чтобы наши всевластные правители обладали теми, с помощью которых они могли бы воплощать в жизнь свои фантазии, доказывать себе, что они всесильные и всемогущие, что они, как Сталин, могут вознести свою власть выше власти Бога, «вознести иерархию тоталитарного государства выше престола Всевышнего»[101]. И мне думается, что страницы из «Круга первого», посвященные описыванию помыслов, самосознанию человека, имя которого «склоняли газеты земного шара», описанию Сталина, очень много дают для понимания истинного смысла русского всевластия. За всей этой жизнью Сталина и его поступками стоит прежде всего эгоизм своевластия, самолюбования. И ведь сладко на душе, что твои портреты висят почти в каждой комнате, где живут и работают граждане твоей страны, что рассказ о твоей биографии, «книжечку в коричневом твердом переплете, где выдавлено и позолочено: „Иосиф Виссарионович Сталин. Краткая биография“, имеют миллионы людей, и все верят, что… наше счастье, русское счастье (их счастье) состояло в том, „что в трудные годы Отечественной войны нас вел мудрый и испытанный Вождь – Великий Сталин“. И он, Сталин, действительно верит, что миллионы его портретов по всей стране действительно нужны народу, ибо без веры в Сталина этот народ пропадет». И Солженицын всем своим рассказом о мыслях Сталина подталкивает нас, читателей, к пониманию того, что всевластие таких правителей, как Сталин, на самом деле нужно им самим, нужно, чтобы «великая посредственность Сталин», «лишенная наклонностей к наукам или искусствам», мог ощущать себя гением, получил право убивать своих бывших политических соперников. Всевластие ему нужно не столько для того, чтобы упрочить победы Октября, а, прежде всего, чтобы обезопасить себя, укрепить свое всевластие. И самое страшное, но это правда. Победа в войне с фашистской Германией была необходима не только, чтобы спасти народы СССР от германского рабства, но и для того, чтобы спасти свою собственную жизнь. Другой исход войны означал для него, Сталина лично, смерть. Хотя, может быть, инстинкт самосохранения работал только в подсознании. Ничего мы не знаем ни о душе Ленина, ни о душе Сталина. Они не оставили нам дневников.

И всем своим рассказом о Сталине А. Солженицын ставит перед нами проблему, от которой всегда отмахивается, как от назойливой мухи, наше русское национальное самосознание. Как отделить в нашем традиционном русском всевластии правителей их личное сопереживание радостей всемогущества и значимости своей личности от общественного, государственного? Кому на самом деле нужно великодержавие России, величие российской империи – ему, самодержцу, или действительно русскому народу? И дальше из нашего соединения русскости с всевластием русских предводителей, обращает внимание А. Солженицын, следует еще множество других трудных вопросов. А есть ли какой-либо подлинный человеческий смысл в государственности великодержавия, которая невозможна без насилия над собственным населением, которая в каждую минуту может забрать у человека жизнь или лишить его самых необходимых благ жизни. Ведь на самом деле в условиях всевластия своих правителей мы живем только для того, чтобы у них, наших правителей, была возможность ощущать себя великими историческими деятелями. И почему мы, русские, начиная с Петра, добиваемся всех своих «цивилизационных прорывов» с помощью безумных жертв и страданий, когда другие народы решают все те же задачи без надрыва, не забирая у людей жизнь. Почему у нас, что ни шаг в истории, то «прорыв», а другие движутся к вершинам прогресса спокойно, постепенно? Откуда мы взяли, что не было никогда у нас альтернативы нашему русскому прогрессу на костях, что мы будем великими только тогда, когда все подчиним производству орудий смерти, производству оружия, средств ведения войны. Мы все время преодолеваем трудности, которые создаем сами, своими руками. Почему мы до сих пор не видим, что было что-то ущербное, противоестественное в советской экономике, которая все умела делать для подготовки к войне, даже для полета в космос, но ничего, абсолютно ничего, даже туалетной бумаги не умела делать для нормальной жизни в условиях современной цивилизации. На примере всевластия Сталина А. Солженицын показывает, что на самом деле долготерпение, покорность русского народа нужны только его правителям, дают им возможность жить в свое удовольствие и ничего не делать для своего народа. «Раньше он (Сталин) проводил мероприятия партии и не считал, сколько там этих русских идет в расход. Но постепенно стал ему заметен и приятен русский народ – этот никогда не изменивший ему народ, голодавший столько лет, сколько это было нужно, спокойно шедший хоть на войну, хоть в лагерь, на любые трудности и не бунтовавший никогда. Преданный, простоватый»[102].

И здесь встает перед А. Солженицыным само собой самая страшная проблема, самый трудный вопрос, вопрос о его собственном народе. Что это за народ, который сам (а не Чингисхан) создал это чудовищное советское, сталинское государство, которое так изощренно мучило, издевалось над собственным население, так много убило людей. Может быть, проблема не в большевиках, не в созданной ими бесчеловечной советской власти, а в самом народе, в его особой душе. Ведь правда состоит в том, и здесь предвидения А. Солженицына подтвердилось, что русский народ советскую власть все-таки опрокинул, но осудить злодейства Сталина, своих палачей не смог. Он все равно Сталина ставит выше, чем Хрущева, который освободил крестьян от рабства, нищеты и голода. Народ, советский народ, пишет А. Солженицын о советском народе шестидесятых, так же пассивен, так же послушен, как во времена Сталина. Не просто пассивен мозгами, но и душой, не хочет знать правду о том времени, которое он пережил. Все они, советские люди, пишет А. Солженицын о советских людях шестидесятых, «воспитан рабочими поселками, профсоюзными собраниями и службой в советской армии. Они так же вколачивают свою недочерпанную лихость в костяшки домино (не старообрядцы, конечно), так же согласно кивают каждому промельку на телевизоре. В нужную минуту так же гневно клеймят Южно-Африканскую Республику или собирают свои гроши на пользу Кубе. Так потупимся же перед Великим Мясником, склоним головы и ссутулим плечи перед его интеллектуальной загадкой: значит, прав оказался он, сердцевед, заводя этот страшный кровавый замес и проворачивая его год от году? Прав – морально: на него нет обид! При нём, говорит народ, было „лучше, чем при Хруще“: ведь в шуточный день 1 апреля что ни год, дешевели папиросы на копейку и галантерея на гривенник. До смерти звенели ему похвалы да гимны, и ещё сегодня не позволено нам его обличать: не только цензор любой остановит ваше перо, но любой магазинный стоялец и вагонный сиделец поспешит задержать хулу на ваших губах. Ведь мы уважаем Больших Злодеев. Мы поклоняемся Большим Убийцам. И тем более прав – государственно: этой кровью спаял он послушные колхозы. Нужды нет, что через четверть века оскудеет деревня до последнего праха и духовно выродится народ. Зато будут ракеты летать в космос, и раболепствовать будет перед нашей державой передовой просвещенный Запад»[103].

Но отвергая советскую систему, подходя к выводу, что национальное государство, которое на самом деле ничего не делает для процветания своего народа, не является ценностью, А. Солженицын дальше в своем национальном нигилизме не идет. Дальше страшно. Если он сам себе скажет, что его собственный русский народ себя во всех смыслах исчерпал, и прежде всего исчерпал себя в духовном отношении, то дальше смердяковщина национального нигилизма. Дальше – судьба Печорина. Принять католицизм и до конца жизни проклинать Россию и зачумленный русский народ.

И здесь А. Солженицын повторяет почти дословно авторов сборника «Из глубины». Сколько было сказано его авторами нелицеприятного о дефектах, пороках русской души, которые позволили большевикам прийти к власти. «Болезнь русского нравственного сознания я вижу прежде всего в отрицании личной нравственной ответственности и личной нравственной дисциплины, в слабом развитии чувства долга и чувства чести, в отсутствии сознания нравственной ценности подбора личных качеств. Русский человек не чувствует себя в достаточной степени нравственно вменяемым, и он мало почитает качества в личности… Моральная настроенность русского человека характеризуется не здоровым вменением, а болезненной претензией. Русский человек не чувствует неразрывной связи между правами и обязанностями, у него затемнено и сознание прав, и сознание обязанностей, он утопает в безответственном коллективизме, в претензии за всех… Русская душа легко поддается соблазнам, легко впадает в смешение и подмену»[104]. Это говорит о русском народе Н. Бердяев. Но в этой своей статье «Духи русской революции» он все же находит в себе силы сказать, что, несмотря на то, «что русский народ низко пал… в нем скрыты великие возможности и ему могут раскрыться великие дали. Идея народа, замысел Божий о нем остается и после того, как народ пал, изменил своей цели и подверг свое национальное и государственное достоинство величайшим унижениям. Меньшинство может остаться верно положительной и творческой идее народа, и из него может начаться возрождение…»[105]

И сама личность А. Солженицына, комсомольца, который не только отверг советские ценности, ценности ненавистного веховцам ленинского Октября в своей душе, но и чрезвычайно много сделал для освобождения всей России от коммунизма, является воплощением в жизнь прогноза Н. Бердяева, его веры в то, что все же останется русское меньшинство, не впустившее в свою душу дьяволизм большевизма, сохранит верность своей вере, национальным ценностям. А. Солженицын, его творчество, его политическая борьба как раз и является доказательством того, что можно соединить в душе веру и любовь к России с ненавистью к советской системе. И поэтому «Архипелаг Гулаг» – это не только рассказ о муках его узников, его поразительной жестокости, но и рассказ о том, как русская душа сопротивлялась советскому насилию, как русскому человеку все же удавалось сохранить свою душу, свое достоинство. «Архипелаг Гулаг», в равной мере это, к примеру, относится и к роману «В круге первом», – это рассказ о героизме тех, кто сохранял русскость.

Ему, А. Солженицыну, важно доказать себе, что русская душа живет, что есть основание верить в будущее своего народа. Русский народ не умер, говорит А. Солженицын, ибо при всем этом и в советское время в царстве страхов остаются те, кто сохранение своего достоинства, своей веры, веры в Бога ставит выше ценности самой жизни. А. Солженицын убеждает нас в том, что были люди, кто не просто не впустил в свою душу советскость, но, как мог, ей сопротивлялся.

И я думаю, что правдой жизни, а не художественным вымыслом является описанный в «Круге первом» подвиг заключенного с остриженной каторжанской головой, инженера Бобынина. Этот подвиг заключался в том, что он заставил всемогущего Абакумова, могущего в любую секунду приговорить его к смерти, говорить с ним на равных, считаться с его мнением. Абакумов предупреждает «трудного» для него Бобынина: «– Слушайте, заключенный. Если я с вами мягко, так вы не забывайтесь… (В ответ) А если бы вы со мной грубо – я б с вами и разговаривать не стал… Кричите на своих полковников да генералов, у них слишком много в жизни есть, им слишком жалко этого всего… – И вас заставим (В ответ) – Ошибаетесь, гражданин министр! – и сильные глаза Бобынина сверкнули открытой ненавистью. – У меня ничего нет, вы понимаете – нет ничего. Жену мою и ребенка вы уже не достанете – их взяла бомба. Родители мои уже умерли. Имущества у меня всего на земле – носовой платок, а комбинезон и вот белье мое под ним без пуговиц (он обнажил грудь и показал) – казенное. Свободу вы у меня давно отняли, а вернуть ее не в ваших силах, ибо ее нет у вас самих. Лет мне отроду сорок два, сроку вы мне отсыпали двадцать пять, на каторге я уже был, в номерах ходил, и в наручниках, и с собаками, и в бригаде усиленного режима – чем еще можете вы мне угрозить? чего еще лишить?»[106]

А. Солженицын свидетельствует, что даже в страшное время, когда после войны так много двигалось по стране «арестантских вагонов», не умерло в душе русского народа чувство сострадания к жертвам этого страшного времени. С одной стороны, за окном арестантского вагона «гнилая солома, покосившаяся, ободранная, нищая страна… что если бы Батый увидел ее такой загаженной, – он бы ее и завоевывать не стал»[107]. С другой стороны, сила и красота русского сострадания к людям, попавшим в беду. «На тихой станции Горблево по перрону прошел старик в лаптях. Крестьянка старая остановилась против окна нашего (арестантского) вагона… и через решетку окна и через внутреннюю решетку долго и неподвижно смотрела на нас, тесно сжатых на верхней полке. Она смотрела тем извечным взглядом, каким на „несчастненьких“ всегда смотрел наш народ. По щекам ее стекали редкие слезы. Так стояла корявая, и так смотрела, будто сын ее лежал промеж нас. „Нельзя смотреть, мамаша“, – негрубо сказал ей конвоир. Она даже головой не повела. А рядом с ней стояла девочка лет десяти с белыми. ленточками в косичках. Та смотрела очень строго, даже скорбно не по летам, широко-широко открыв и не мигая глазенками. Так смотрела, что, думаю, засняла нас навек»[108]

Сохранили чистоту души и совесть, достоинство русского интеллигента те представители дореволюционной интеллигенции, к примеру, один из создателей «Союза Русских инженеров», один из крупнейших дореволюционных гидротехников Владимир Александрович Васильев, который просидел десятки лет в советских тюрьмах за то, как он говорил А. Солженицыну, что «мы отказывались притворяться, что можно вырастить финики на сухих палках»[109].

На примере философии жизни заключенного, героя романа «В круге первом» инженера Сологдина А. И. Солженицын показывает, что насилие и зверство Гулага может родить поразительную активность души, поразительную способность сопротивляться «внешним условиям». «Что ж с того, что тюрьма, – говорит своей собеседнице-вольнонаемной Сологдин, – я сел двадцати пяти лет, говорят, что выйду сорока двух. Но я в это не верю. Обязательно еще набавят. У меня пройдет в лагерях лучшая часть жизни, весь расцвет моих сил. Внешним условиям подчиняться нельзя, это оскорбительно. – У вас все по системе! – На свободе или в тюрьме – какая разница? – мужчина должен воспитывать в себе непреклонность воли, подчиненной разуму. Из лагерных лет я семь провел на баланде, моя умственная работа шла без сахара и без фосфора. Да если вам рассказать… Внутрилагерная следственная тюрьма, выдолбленная в горе. И кум – старший лейтенант Камышан, одиннадцать месяцев крестивший Сологдина на второй срок, на новую десятку. Бил он палкой по губам, чтоб сыпались зубы с кровью. Если приезжал в лагерь верхом (он хорошо сидел в седле) – в этот день бил рукояткой хлыста… Ничего не подписал Сологдин, наученный первым следствием. Но предназначенную десятку все равно получил. Прямо с суда его отнесли в стационар. Он умирал. Уже ни хлеба, ни каши, ни баланды не принимало его тело, обреченное распасться.

Был день, когда его свалили на носилки и понесли в морг – разбивать голову большим деревянным молотком перед тем, как отвозить в могильник. А он – пошевелился…»[110].

Но главное, что спасало душу русского человека от разлагающего, умертвляющего влияния советской системы, считает А. Солженицын, была вера в Бога, не важно, какая вера, лишь бы Вера. Верующие в Бога, считает А. Солженицын, спасли достоинство и честь России. «Рыбы, символ древних христиан. И христиане же – их главный отряд. Корявые, малограмотные, не умеющие сказать речь с трибуны, ни составить подпольного воззвания (да им по вере это и не нужно), они шли в лагеря на мучение и смерть – только чтоб не отказаться от веры! Они хорошо знали, за что сидят, и были неколебимы в своих убеждениях! Они единственные, может быть, к кому совсем не пристала лагерная философия и даже язык. Это ли не политические?.. И женщин среди них – особенно много… За просвещенным зубоскальством над православными батюшками и мяуканьем комсомольцев в пасхальную ночь, – мы проглядели, что у православной Церкви выросли все-таки дочери, достойные первых веков христианства. Христиан было множество, этапы и могильники, этапы и могильники, – кто сочтет эти миллионы? Они погибли безвестно, освещая, как свеча, только в самой близи от себя. Это лучшие христиане России. Но так чисто, так без свидетелей сработано удушение, что редко выплывает нам рассказ об одном или другом. Архиерей Преображенский (лицо Толстого, седая борода). Тюрьма-ссылка-лагерь, тюрьма-ссылка-лагерь (Большой Пасьянс). После такого многолетнего изнурения в 1943 вызван на Лубянку (по дороге блатные сняли с него камилавку). Предложено ему – войти в Синод. После стольких лет, кажется, можно бы себе разрешить отдохнуть от тюрьмы? Нет, он отказывается: это – не чистый Синод, не чистая церковь. И – снова в лагерь»[111].

И уже литературной иллюстрацией веры А. Солженицына, что в вере русский человек спасал свою душу в условиях советского бесовства, является образ комсомолки Агнии, которая спасает себя, придя в храм. Она, Агния, чисто инстинктивно осознает, что тогда, когда вера стала гонимой, «было бы низко избегать церкви и, к ужасу матери и бабки, стала ходить туда, отчего невольно вникала во вкус богослужения»[112]. На примере Агнии А. Солженицын показывает, что одухотворенность, которую дает вера в бога, может вернуть русскому человеку «жизнь и теплоту».

И надо понимать, что для А. Солженицына нет понятия народ как просто арифметического собрания своих соотечественников. Народ, какой у Н. Бердяева – это «меньшинство», это для него те, кто работает над совершенствованием своей души, кто сохраняет в своей душе русские национальные ценности. Начальник культурно-воспитательной части Соловков, сын священника Успенский, который при своей «плохой» биографии убил своего отца якобы из-за «классовой ненависти», который освоил профессию палача и умел за ночь расстрелять десятки заключенных, не является представителем русского народа. И А. Солженицын несколько раз на протяжении всех частей «Архипелага Гулаг» повторяет, что подлинно русскими людьми являются «истинные религиозные люди», которые сохранили свою душу, свою веру. «На протяжении этой книги, – пишет он, – мы уже замечали их уверенное шествие через Архипелаг – какой-то молчаливый крестный ход с невидимыми свечами. Как от пулемёта падают среди них – и следующие заступают, и опять идут… И как нисколько это не картинно, без декламации… Как не позавидовать этим людям? Разве обстановка к ним благоприятнее? Едва ли! Известно, что „монашек“ только и держали с проститутками и блатными на штрафных ОЛПах. А между тем кто из верующих – растлился? Умирали – да, но – не растлились?[113]

И, конечно, самый эффектный способ сохранить веру в свой народ, защитить свою веру в будущее России – это показать, как в СССР постепенно росло сознание изначального отличия русскости как духовности, чувства сострадания к „несчастьненьким“ от большевистского бесовства. А. Солженицын считает, что жертвы большевизма, представляющие старую Россию, „белые“, представители старой интеллигенции куда более достойно встречали смерть, чем сами большевики, их вожди. Репрессии 1936–1938 годов, пишет А. Солженицын, конечно страшная вещь, но они имели ту пользу, что показали нам, какое убожество, моральное уродство пришло к власти в России в 1917 году. „Может быть, 37 год и нужен был для того, чтобы показать, как мало стоит все их мировоззрение, которым они так бодро хорохорились, разворошивши России, громя ее твердыни, топча ее святыни, – Россию, где им самим такая расправа не угрожала. Жертвы большевиков с 1918 по 1936 никогда не вели себя так ничтожно, как ведущие большевики, когда пришла гроза на них. Если подробно рассматривать всю историю посадок и процессов 1936-38 годов, то отвращение испытываешь не только к Сталину с подручными, но – к унизительно-гадким подсудимым – омерзение к душевной низости их после прежней гордости и непримиримости“[114].

Проявлением античеловеческой сути большевизма А. Солженицын считает и политику отъема у человека всего, что дает ему ощущение отдельности, обособленности. Сначала отняли у него друга лошадь, а вскоре они „неотступно стали преследовать второго друга – собаку. Их брали на учет, свозили на живодерню, а чаще особыми командами от местных советов застреливали каждую встречную. И на то были не санитарные и не… экономические соображения, основание глубже: ведь собака не слушает радио, не читает газет… и ее сила идет не на государство, а для защиты хозяина как личности“[115].

Для А. Солженицына моральными уродами являются не только те, кто, как вожди большевизма, создавали программу уничтожения основ русской жизни, но и тех, кто воплощал в жизнь основы ленинизма. Ленинцы для А. Солженицына как правило идиоты и моральные уроды. „В кабинете Кудлатого (начальника одного из лагерей) – стопы ленинских томов. Он вызывает В. Г. Власова и поучает: „Вот тут Ленин пишет, как надо относиться к паразитам“ (Под паразитами он понимает заключенных, выполнивших только 100 %, а под пролетариатом – себя“.

И, самое главное, пишет А. Солженицын, главнейший аргумент в защиту русской души. Это тот несомненный факт, что на самом деле советская идеология, советская правда была отторгнута душами значительной части населения. Оно было „меньшинством“ в процентном отношении, но все-таки многомиллионным „меньшинством“. По крайней мере, как я помню со времен своего отрочества, в моей родной Одессе никто не воспринимал всерьез то, что говорило радио, о чем писала газета „Правда“. И здесь я абсолютно согласен с А. Солженицыным, что в этом недоверии ко всему официальному было даже что-то болезненное. Ведь на самом деле „не каждое слово в газете была ложно“. Но, несомненно, является полным бредом рассуждение некоторых уже нынешних политологов, что якобы трагедия современной России состоит в том, что она утратила „веру в будущее, характерную для советского человека“. Согласен с А. И. Солженицыным, что мы сейчас на пороге двадцатых годов XXI века, как и в его времена, „видим себя и 30-е годы не на том месте и не в том виде, как на самом деле мы и они были“. То обожествление Сталина и та вера во все, без сомнения и без края, совсем не были состоянием общенародным, а только – партии; комсомола; городской учащейся молодежи; заменителя интеллигенции (поставленного вместо уничтоженных и рассеянных); да отчасти – городского мещанства (рабочего класса)… было и городское меньшинство, и не такое уж маленькое, во всяком случае из нескольких миллионов, кто с отвращением выдергивал вилку радиотрансляции, как только смел; на каждой страницы каждой газеты видел только ложь, разлитую по всей полосе; и день голосования был для этих миллионов днем страдания и унижения. Для этого меньшинства существующая у нас диктатура не была ни пролетарской, ни народной… а – захватной диктатурой коммунистического меньшинства… Не все сплошь было и отвратно в нашей жизни, и не каждое слово в газетах была ложь – но это загнанное, затравленное и стукачами обложенное меньшинство воспринимало жизнь страны – целиком как отвратность»[116].

И, «сказав о городе», пишет А. Солженицын, нельзя забывать о советской деревне. Ведь «довоенная деревня – вся, подавляюще вся была трезва, несравнимо трезвее города, она нисколько не разделяла обожествления батьки Сталина (да и мировой революции туда же). Она была просто нормальна рассудком, и хорошо помнила, как ей землю обещали и как отобрали; как жила она, ела и одевалась до колхозов и как при колхозах: как со двора сводили теленка, овечку и даже курицу; как посрамляли и поганили церкви»[117]. И, конечно, примером тотального сопротивления умом и душой советской жизни является образ дяди Иннокентия, Авенира, выжившего участника демонстрации января 1918 года в защиту Учредительного собрания. Это дядя Авенир спрашивает Иннокентия: «…где границы патриотизма? Почему любовь к родине надо распространять и на всякое ее правительство? Пособлять ему и дальше губить народ?». И еще более страшная мысль: «Трагическая война. Мы родину отстояли, и мы ее потеряли. Она окончательно стала вотчиной усача. Самая несчастная война в русской истории»[118].

И здесь А. Солженицын подходит к самой болезненной теме, к причинам ожидания частью «меньшинства» прихода немцев как освободителей от ненавистной для них советской системы. И, кстати, описание этой проблемы, этой неприглядной правды о войне Солженицыным ничем не отличается от того, как ее описывает Василий Гроссман в своем романе «Жизнь и судьба». И эти настроения русского мужика в начале войны, связанные с надеждой на освобождение от советской системы, от ненавистного Сталина, показывает, ссылаясь на факты, А. Солженицын, носили массовый характер. «А к тому же, – пишет А. Солженицын, – навалилось еще невиданное для русской памяти поражение, и огромные деревенские пространства от обеих столиц и до Волги, и многие мужицкие миллионы мгновенно выпали из-под колхозной власти, и – довольно же лгать и подмазывать историю! – оказалось, что республики хотят только независимости! деревня – только свободы от колхозов! рабочие – свободы от крепостных Указов! И, – продолжает А. Солженицын, – если бы пришельцы не были так безнадёжно тупы и чванны, не сохраняли бы для Великогермании удобную казённую колхозную администрацию, не замыслили бы такую гнусь, как обратить Россию в колонию, – то не воротилась бы национальная идея туда, где вечно душили её»[119].

И самым неоспоримым свидетельством антисоветских настроений подавляющей части русского крестьянства, напоминает А. Солженицын, является «всенародное движение Локтя Брянского: создание автономного русского самоуправления еще до прихода немцев и независимо от них, устойчивая процветающая область из 8 районов, более миллиона жителей. Требования локотян были совершенно отчётливы: русское национальное правительство, русское самоуправление во всех занятых областях, декларация о независимости России в границах 1938 г. и создание освободительной армии под русским командованием. С хлебом-солью встречали немцев и донские станицы. Уж они-то не забыли, как их вырезали коммунисты: всех мужчин с 16 до 65 лет»[120].

И в этой части «Архипелага Гулаг», где А. Солженицын рассказывает об ожиданиях антисоветски настроенной части советского общества, связанных с природой немцев, он обращает внимание на изначальную противоречивость, неоднозначность самого этого факта перехода сотен тысяч, более миллиона советских мужчин на сторону врага во время войны. С одной стороны, предательство, но, с другой стороны, протест против ненавистной советской власти, против советского рабства, проявления способности русской души сопротивляться. Вот такой неожиданный аргумент, как считает А. Солженицын, подтверждающий, что советская система не убила русскую душу. И здесь А. Солженицын просто повторяет Ленина, который мечтал о поражении национального русского правительства в «империалистической войне», повторяет философию Циммервальда. Более того, обращает внимание А. Солженицын, страшная правда была и у тех, кто сам брал оружие, чтобы идти «лоб-на-лоб против Красной армии». Помните у Ленина: «Угнетенный класс, который не стремится к тому, чтобы научиться владеть оружием, иметь оружие, заслуживал бы лишь того, чтобы с ним обращались, как с рабами». Так вот, «на гордость нашу показала советско-германская война, что не такие-то мы рабы, как нас заплевали во всех либерально-исторических исследованиях: не рабами тянулись к сабле снести голову Сталину-батюшке… Эти люди, пережившие на своей шкуре 24 года коммунистического счастья, уже в 1941 знали то, чего не знал еще никто в мире: что на всей планете и во всей истории не было режима более злого, кровавого и вместе с тем более лукаво-изворотливого, чем большевистский, самоназвавшийся „советским“. Что ни по числу замученных, ни по вкоренчивости на долготу лет, ни по дальности замысла, ни сквозной унифицированной тоталитарностью не может сравниться с ним никакой другой земной режим, ни даже ученический гитлеровский, к тому времени затмивший Западу все глаза. И вот – пришла пора, оружие давалось этим людям в руки… Когда началась советско-германская война – через 10 лет после душегубской коллективизации, через 8 лет после великого украинского мора (шесть миллионов мертвых и даже не замечены соседнею Европой), через 4 года после бесовского разгула НКВД, через год после кандальных законов о производстве, и все это – при 15-миллионных лагерях в стране и при ясной памяти ещё всего пожилого населения о дореволюционной жизни, – естественным движением народа было – вздохнуть и освободиться, естественным чувством – отвращение к своей власти»[121].

И, наверное, самым бесспорным фактом, что для многих и многих советская власть была чужой, настаивает А. Солженицын, являются идущие в 1943 году за отступающими немцами обозы, десятки тысяч мирного населения беженцев, женщин и детей. Этих тысячи рисковали многим. Но самым страшным для них было возвращение советской власти.

Заключение

И последнее. А. Солженицын со своей правдой о большевистском СССР, и прежде всего о сталинском коммунизме, был больше нужен нам, советским людям, чем поколению девяностых и нулевых, чем детям посткоммунистической России. Впрочем, и среди бывших советских людей появилось сегодня много тех, кто проклял, осудил правду А. Солженицына, кто считает, что солженицынская правда, все эти картины репрессий, мук Гулага русскому народу не нужны. Патриотизм Александра Солженицына чужд многим представителям современной российской интеллигенции. Сама идея покаяния за участие русского народа в убийстве старой России воспринимается многими как нечто кощунственное, противоестественное. Многие сегодня считают, что патриот не имеет права осуждать ошибки, преступления своей национальной власти, обращать внимание на недостатки своего народа, на его ошибки. Но, на мой взгляд, рано или поздно жизнь заставит нас ответить на вопросы, которые поставил перед русской нацией Александр Солженицын. Почему случайность играет такую громадную роль в нашей судьбе, почему в нашей русской жизни всегда многое зависит от того, кого господин случай посадит на русский трон. Почему, как правило, мы преодолеваем препятствия, которые мы сами создаем. Почему именно русские, жертвуя собой, начали воплощать в жизнь невозможное, отдали миллионы жизней, прошли через невиданные доселе муки во имя того, чтобы спустя 70 лет вернуться к тому, от чего пытались уйти. Почему русские не любят руководителей, которые возвращают им свободу, облагораживают жизнь, но в то же время обожествляют своих тиранов, мучителей? Можно ли рассчитывать на лучшее будущее, игнорируя правду Александра Солженицына, его рассказ об уроках советской истории?

Февраль 2019 года

Почему народ-богоносец так и не нашел бога в своей душе

Самодержцы России не очень ценят жизнь своих подданных

Залетевшая на остановке в электричку оса бьется в окно, и сидящие рядом со мной женщины спорят о том, что с ней делать. Моя соседка, интеллигентная женщина в очках, просит у меня газету, которую я читаю, чтобы убить осу. А сидящая напротив меня старуха из простонародья, в платке, просит, чтобы я помог ей открыть окно, чтобы выпустить на улицу эту несчастную осу. Наш спор ничем не закончился: окно мы не открыли, а оса от нас улетела в конец вагона, поближе к двери. Но этот спор был для меня напоминанием о том, что нельзя говорить о доброте или жестокости русского народа вообще. Людей с доброй душой у всех народов меньше, чем людей со злой душой. И «злой мальчик» совсем не виновен в том, что он родился «злым мальчиком». В одном из нас сидит доброта, желание помочь людям, в другом бьет через край агрессия, злоба. И нельзя говорить о моральных качествах человека в зависимости от его принадлежности к той или другой нации.

И правда состоит в том, что именно в этот день, когда мои соседки в электричке выясняли, что делать с осой, я ехал к себе на дачу в деревню Тарусово под Дубной, чтобы начать работу над статьей под названием «Почему русские не ценят человеческую жизнь». По крайней мере, после этой истории с осой я понял, что надо быть аккуратнее и спрашивать о другом: почему в России не ценят человеческую жизнь. Россия – это и люди, и власть, и политическая система, и культурные традиции. И, кстати, о том, что нельзя говорить о русской доброте или русской злобе вообще, говорили современники-писатели Федору Достоевскому. Его знаменитая речь «О Пушкине», где он назвал русский народ «народом-богоносцем», как известно, вызвала серьезную полемику в русском обществе. И теперь уже, после всего пережитого нами, русскими, в ХХ веке, после коммунистического эксперимента, который обошелся русским, по разным оценкам, от 40 до 50 миллионов погибших людей, надо крайне серьезно относиться к разговорам о русских «вообще». А вот о русской жизни «вообще» как о более широком понятии, на мой взгляд, говорить можно. В любом случае бесспорно то, и об этом говорили абсолютно все русские мыслители, что русская власть никогда не ценила жизнь своих подданных и всегда относилась к ним, к русским вообще, к своему населению так, как колонизаторы относятся к народам покоренных ими колоний.

И тут ничего никогда не менялось. Власть в России всегда относилась к своему населению как «к средству». Или как «к средству» во имя достижения великодержавия страны, или как «к средству» осуществления мечты Карла Маркса о победе коммунизма, или снова, как сейчас, как к «средству» возрождения величия российской государственности, нашего «подлинного суверенитета». И тут, на мой взгляд, крайне актуальны размышления маркиза Астольфа де Кюстина о страшной человеческой цене красоты Собора Святого Исаака и Зимнего дворца, построенных, как пожелал царь Николай I, всего за один год. Эти размышления де Кюстина, написанные им в 1839 году, будут, наверное, актуальны до тех пор, пока существует наша матушка-Россия. И когда я недавно, спустя почти 20 лет, перечитывал страницы его, де Кюстина, «Россия в 1839 году» со своими пометками на полях, то я вдруг увидел то, что не видел в 2000 году: что труд и смерть узников Гулага, описанные в «Архипелаге Гулаг» Солженицыным, подобны труду и смерти строителей Зимнего дворца во времена Николая I. Цитирую, на мой взгляд, вечно живого де Кюстина: «Для того чтобы закончить этот труд в срок (построить Святого Исаакия и Зимний – А. Ц.), определенный императором, потребовались неимоверные усилия: внутренние работы велись во время страшных морозов; стройке постоянно требовалось шесть тысяч рабочих. Каждый день уносил с собой множество жертв, на их место тотчас вставали, дабы в свой черед погибнуть в этой бесславной битве, новые борцы, так что потери не были заметны. Между тем единственной целью стольких жертв было удовлетворение прихоти одного человека!..В России монарх может быть любим народом, даже если он недорого ценит человеческую жизнь»[122].

А теперь – рассказ А. Солженицына о сталинском раскулачивании зимой 1929 – 1930-х годов во время морозов, чтобы именно к весне, когда начнутся полевые работы, на селе ничего не осталось от «вражеского кулачества». И, как пишет А. Солженицын, «поволокли зимой в тайгу и тундру миллионы трудяг, хлеборобов с мозолистыми руками, именно тех, кто власть советскую устанавливал, чтоб только получить землю, а получив – быстро укреплялся на ней»[123]. А то, что по дороге в Сибирь гибли дети, уже никого не волновало. «Погрузили, отправили – и сказке конец. И три звездочки после эпизода. А грузили их: хорошо, если по теплому времени в телеге, а то – на сани, в лютый мороз – и с грудными детьми, и с малыми, и с отроками. Через село Коченево (Новосибирской области) в феврале 1931-го, когда морозы перемежались буранами, – шли, и шли, и шли окруженные конвоем бесконечные эти обозы, из снежной степи появляясь и в снежную степь уходя. И в избы войти обогреться – дозволялось им только с разрешения конвоя, на короткие минуты, чтобы не держать обоза… Все тянулись они в Нарымские болота – и в ненасытимых этих болотах остались все. Но еще раньше в жестоком пути околевали дети… Знали мужики, что их ждет. И если счастье выпадало, что слали их эшелонами через обжитые места, то своих детей малых, но уже умеющих карабкаться, они на остановках спускали через окошечки: живите по людям! Побирайтесь! – только б с нами не умирать»[124].

Все же А. Солженицын полагал, что советская Россия, особенно сталинская Россия, была куда более кровожадной, чем царская. И он был прав: царь, верующий человек, заботящийся о чести и достоинстве своей монаршей особы, не смог бы, как Сталин, подписывать собственноручно смертные приговоры тысячам и тысячам людей. Как известно, Павел I не подписал ни одного смертного приговора за годы своего царствования. Александр Исаевич как будто знал, что появятся патриоты, которые будут говорить, что ничего страшного и необычного в сталинском терроре не было. И он поэтому специально на цифрах показывает, что на самом деле более людоедской системы, чем советская, в истории человечества не было. «…за 80 вершинных лет инквизиции (1420–1498) по всей Испании было осуждено на сожжение 10 тысяч человек, то есть около 10 человек в месяц». В России «за тридцать лет с 1876 по 1905 было казнено 486 человек, то есть около 17 человек в год по стране. (Это – вместе с уголовными казнями!)» Даже в годы революции с 1905 по 1908 годы в условиях противостояния с террором власть казнила всего 2200 человек. А тут, во время большевистского террора 1927–1938 годов стахановцы-палачи умудрились за одну неделю казнить тысячу человек. Архивы говорят о том, пишет А. Солженицын, что «в главном здании ГПУ Краснодара на улице Пролетарской в 1937-38 каждую ночь расстреливали больше 200 человек». А Солженицын настаивает, что до 1 января 1939 года было расстреляно 1 миллион 700 тысяч человек.

И здесь, на мой взгляд, возникает до сих пор мало исследованный вопрос: что в этой поразительной жестокости большевистской власти шло от ее идеологии, от марксистского мировоззрения, а что – от самой России, от особенностей ее духовной, политической культуры. Все верно. Из-за того, что русская власть по традиции ни во что не ставит жизнь своих подданных, означает ли это, что русские вообще по своей природе воспринимают убийство человека как рутину жизни? Если бы это было так, не было бы гуманизма, человеколюбия, русской литературы, русской религиозной философии начала ХХ века, не было бы ни Пушкина, ни Толстого, ни Достоевского. Но, с другой стороны, все же бесчеловечность большевизма родилась на русской почве. И, самое важное, бесчеловечность большевизма воплощалась в жизнь именно русскими людьми. Ведь вся проблема в том, что мучили, издевались над русскими людьми не иностранцы, не завоеватели, а такие же русские люди. И А. Солженицын говорит, что жестокость НКВД не уступала жестокости гестаповцев по отношению к русским людям. Наш дорогой «красный патриот» Захар Прилепин прикидывается «дуриком», когда говорит, что страхи, нагнетаемые гестаповцами на свои жертвы, были несопоставимы по своей жестокости со страхами, которые породил сталинский терроризм.

Понятно, что когда насилие, как при Ленине и Сталине, становится сердцевиной государственной идеологии, оценивается как благо, основа общественной жизни, то палачество становится средством самоутверждения, достижения карьерных высот. Михаил Матвеев, убивавший в Сандармохе 250 человек в день, и, согласно рапорту от 10 ноября 1937 года, сумевший расстрелять 1111 человек, был одним из чемпионов сталинского палачества и прожил свою длинную, благополучную жизнь в СССР, окруженный почетом, награжденный орденами и воинскими званиями.

И все же невозможно связать целиком все это советское палачество, убийство миллионов людей только с природой, особенностью большевизма. Да, как писал тот же Георгий Федотов, начатое революцией 1917 года «разложение русской христианской души», было завершено уже в годы гражданской войны 1918–1920 годов. И в результате, как писал Георгий Федотов, ему, большевизму, «удалось воспитать поколение, для которого уже нет ценности человеческой жизни – ни своей, ни чужой. Убить человека все равно, что раздавить клопа»[125]. И Владимир Короленко тоже связывает озверение русского человека с появлением в результате революции особого «ленинского народа». «Во время борьбы, – писал он, – ленинский народ производил отвратительные мрачные жестокости. Арестованных после сдачи оружия юнкеров вели в крепость, но по дороге останавливали, ставили у стен и расстреливали, и кидали в воду». «Большевистская агитация, – пишет здесь же, в своем „Дневнике 1918–1920 годов“ Владимир Короленко, – разрушает все прежние, веками выработанные и выношенные мировоззрения, стушевывает границы и рубежи нравственных понятий, уничтожает чувства и ценности и священности человеческой личности, жизни, труда»[126]. Но ведь все эти факты говорят о том, что и до революции не было никакой глубинной религиозности русского крестьянства. Напротив, как пишет тот же Максим Горький, во время революции со стороны русского народа наблюдались случаи «грубого кощунственного отношения к храму… Несравненно значительны такие факты: разрушение (советской властью – А. Ц.) глубоко чтимых народом монастырей – древней Киево-Печерской лавры и сыгравшей огромную роль Троице-Сергиевой лавры – не вызвало в крестьянстве ни протестов, ни волнений». Антон Иванович Деникин в своих «Очерках великой смуты» рассказывает, как на следующий день после отречения царя солдаты превратили походную часовню в отхожее место. И здесь возникает главный вопрос, от которого уходят все критики большевизма и которые видят прежде всего в нем, большевизме, причину умерщвления в душе русского человека ценности жизни, русское отношение к убийству другого человека как к чему-то обыденному, как убийству клопа. Ведь на самом деле эта русская революция ставит перед нами страшный вопрос: что это была за религиозность, что это было за христианство, если большевикам удалось так легко, всего лишь за несколько лет его разрушить? Почему так легко испарилась в душе русского, якобы православного человека, якобы христианина заповедь Христа «не убий». Ведь на самом деле абсолютно не оправдалось все то, что говорил о религиозности русского человека Федор Достоевский. И об этом сказал «общественный деятель», герой статьи С. Н. Булгакова «На пиру богов» в сборнике «Из глубины». Он, «общественный деятель», обращается здесь же к «славянофилу-писателю» с вопросом: «Решитесь ли вы сейчас, после всего пережитого за революцию, повторить и клятвенно подтвердить хотя бы такие слова Достоевского: „Пусть в нашем народе зверство и грех, но в своем целом он никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду“, ибо „идеал народа – Христос“?»[127]

И, действительно, если вы посмотрите книгу В. В. Розанова «О легенде „Великий инквизитор“», написанной им еще в начале своих литературно-философских исследований, то вы увидите, что он ищет в Достоевском прежде всего то, что дало бы ему, Розанову лично, возможность укрепить свою собственную веру в духовное призвание русского народа, в том, что он, русский народ, сохранил в своей душе жажду духовной красоты. И Федор Достоевский действительно верил, что «царство мысли и света наступит в России». На полях страницы своего текста Василий Розанов выделяет слова Федора Достоевского: «Никогда народ, называя преступника несчастным, не переставал его считать за преступника! И не было бы у нас сильней беды, – продолжал Федор Достоевский, – как если бы сам народ согласился с преступником и ответил ему: „Нет, не виновен, ибо нет преступления“»[128]. «…идеалы в народе есть и сильные, – писал Ф. Достоевский, – а ведь это главное: переменятся обстоятельства, улучшится дело, и разврат, может быть, и соскочет с народа, а светлые, то начала, все-таки в нем останутся незыблемее и святеннее, чем когда-либо прежде»[129].

Правда, надо быть справедливым, и об этом нельзя забывать. Все же Россия, как и позже, спустя 30 лет, страны Восточной Европы, как могла, сопротивлялась насильственной атеизации, как могла, защищала свою церковь и веру. Николай Бердяев, как всегда, оптимист, даже в русской катастрофе 1917 года искавший какой-то смысл, верил, что несмотря ни на что «революция» даже в религиозном отношении «будет иметь положительные результаты». Правда, с его точки зрения, это могло произойти тогда, когда в России умрет большевизм и большевистская система, когда произойдет «внутреннее очищение русских от коммунизма», когда наступит «катарсис системы». С его точки зрения, смерть коммунизма неизбежно приведет к возрождению православия в России. Народ, русский народ, считал Бердяев, тогда, после смерти коммунизма, легко преодолеет «негативные последствия антирелигиозной и антихристианской большевистской революции». И основанием этой веры, считал Николай Бердяев, является тот факт, что гонения на христианство вызвала жертвоспособность православных священников, «православное углубление» у какой-то части населения. И свидетельств тому было много: «русские православные священники в лучшей своей части остались верны святыне, мужественно защищали православие, мужественно шли на расстрел». И даже «интеллигенция, – пишет Николай Бердяев, – которая столетия была враждебна вере и проповедовала атеизм, который привел к революции, начинает обращаться к религии»[130].

Мы до сих пор, даже после распада СССР, боимся всей правды о жизни, настроениях, судьбе русских людей, оказавшихся во время войны под германской или румынской оккупацией. Но правда состоит в том, что при всех зверствах оккупационных властей в это время несоветской жизни населению были возвращены церкви, храмы, была восстановлена религиозная жизнь. Меня мама крестила уже когда мне было полгода, в феврале 1942 года в старой церкви на Французском бульваре у завода шампанских вин. И только несколько лет назад эта еще дореволюционная церковь была восстановлена. Моя мама, комсомолка Людмила, стала воцерковленной женщиной именно во время оккупации. Другое дело, что уже к началу 1950-х от церковной жизни, возрожденной во время оккупации, в Одессе мало что осталось. Академик Филатов, сам верующий человек, предпринял неимоверные усилия, чтобы сохранить церковь на Втором кладбище. Остались верны своей воцерковленности прежде всего одесситы-поляки. В их все время действовавшем костеле недалеко от Дерибасовской во время воскресных служб было, как я помню, очень много людей. Моя православная мама, все время занятая добыванием хлеба насущного, когда мы вернулись с ней в СССР в 1949 году, отдавала меня рано утром по воскресеньям своей тете-католичке (в молодости она была католической монахиней), и мы вместе, через всю Одессу, ехали на службу в ее католический костел. И ничего страшного в этом моя мама не видела: она хотела сохранить во мне привычную воцерковленность моего детства. И я, мальчик, не видел разницы между богом, о котором говорил православный священник в православном храме в Бухаресте, и о котором говорил ксендз в костеле в Одессе. Но сейчас, уже в старости, моя душа намного лучше работает в какой-нибудь старой, намоленной православной церкви. В августе 2019 года посетил в Польше иезуитский костел в Варшаве на Старувке и уже ощутил в нем что-то чужое.

Но все же сам тот факт, что большевистской власти не составило труда снова, в течении нескольких лет после войны, покончить с произошедшим во время оккупации возрождением церковной жизни дает основания говорить, что все же корни этой русской веры в бога не были глубокими.

И я думаю, что пора объяснить самим себе, почему религиозность даже в дореволюционной православной России не пустила глубинные корни в душе русского народа. Никто сейчас в России не пытается анализировать уроки наших уже нынешних 30-летних попыток возродить РПЦ, возродить православие в душе посткоммунистического русского народа. И никто не спрашивает себя, а можно ли вообще восстановить то, чего на самом деле в точном смысле слова не существовало? Я говорю не о месте церкви в жизни людей, а о вере как религиозном чувстве в душе человека. Я говорю о месте образа Христа в душе русского человека. Стоило большевикам сказать «все позволено, ибо бога нет», и традиционная русская жестокость обуяла миллионы русских людей. Очерк Максима Горького «О русском крестьянстве» можно не печатать в его собрании сочинений, до сих пор его никто не печатает, но кто может сказать, что в его рассказе о жестокости русского человека, порожденного гражданской войной 1918–1920 годов искажена правда? «В Сибири крестьяне, выкопав ямы, опускали туда – вниз головой – пленных красноармейцев, оставляя ноги их – до колен – на поверхности земли; потом они постепенно засыпали яму землею, следя по судорогам ног, кто из мучимых окажется выносливее, живучее, кто задохнется позднее других. Забайкальские казаки учили рубке молодежь свою на пленных. В Тамбовской губернии коммунистов пригвождали железнодорожными костылями в левую руку и в левую ногу к деревьям на высоте метра над землею и наблюдали, как эти – нарочито неправильно распятые люди – мучаются. Вскрыв пленному живот, вынимали тонкую кишку и, прибив ее гвоздем к дереву или столбу телеграфа, гоняли человека ударами вокруг дерева, глядя, как из раны выматывается кишка. Раздев пленного офицера донага, сдирали с плеч его куски кожи, в форме погон, а на место звездочек вбивали гвозди; сдирали кожу по линиям портупей и лампасов – эта операция называлась „одеть по форме“. Она, несомненно, требовала немало времени и большого искусства. Творилось еще много подобных гадостей, отвращение не позволяет увеличивать количество описаний этих кровавых забав. Кто более жесток: белые или красные? Вероятно – одинаково, ведь и те, и другие – русские. Впрочем, на вопрос о степенях жестокости весьма определенно отвечает история: наиболее жесток – наиболее активный…

Думаю, что нигде не бьют женщин так безжалостно и страшно, как в русской деревне, и, вероятно, ни в одной стране нет таких вот пословиц-советов: „Бей жену обухом, припади да понюхай – дышит? – морочит, еще хочет“. „Жена дважды мила бывает: когда в дом ведут, да когда в могилу несут“. „На бабу да на скотину суда нет“. „Чем больше бабу бьешь, тем щи вкуснее“. Сотни таких афоризмов, – в них заключена веками нажитая мудрость народа, – обращаются в деревне, эти советы слышат, на них воспитываются дети.

Детей бьют тоже очень усердно. Желая ознакомиться с характером преступности населения губерний Московского округа, я просмотрел „Отчеты Московской судебной палаты“ за десять лет – 1900–1910 гг. – и был подавлен количеством истязаний детей, а также и других форм преступлений против малолетних. Вообще в России очень любят бить, все равно – кого. „Народная мудрость“ считает битого человека весьма ценным: „За битого двух небитых дают, да и то не берут“»[131].

Так что в отношении души русского народа оказался прав не Федор Достоевский, а его идейный противник, русский Ницше Константин Леонтьев. Задолго до октября 1917 года он предсказал это самоубийство России и русского народа, предсказал, что русские, вопреки надеждам и вере Федора Достоевского, скажут, что «нет преступления», предсказал, что нас, русских, ждет море безумной всероссийской жестокости, ждет все то, что принес России ленинский Октябрь. Константин Леонтьев, как писал в своих воспоминаниях о беседах с ним Иосиф Фудель, «…предвидел и предсказал грядущий шквал беспощадного российского разрушения и бессмысленной жестокости и добавлял всякий раз: „Поднял бы я тогда из могилы Федора Михайловича и заставил бы посмотреть на народа-„богоносца“»[132]. А уже за год до своей смерти Василий Розанов, разделявший в молодости оптимизм Федора Достоевского в отношении русского народа, встречает Рождество нового, 1918 года, с пустой душой. «Ни о каком красном звоне, – пишет В. Розанов, – ни о каком воскресном событии не может идти речи в теперешнем населении России, которое забыло свою историю и веру, им же самим, населением, взращенную… И колокол зазвучал сегодня в 12 часов ночи так печально… как он не звучал ни однажды в 1056 лет изжитой нашим народом истории. Самое страшное из всего, что это оказался не „народ“, а какие-то люди»[133].

Жестокость быта несовместима с религиозным чувством

И, наверное, есть очень много причин, из-за которых русская религиозность была во многом внешней, так легко испарилась во время революции. Об этом в русской общественной мысли, особенно до революции, было сказано очень много. Начнем с того, что писал по этому поводу, как принято сейчас говорить, «выдающийся отечественный мыслитель, один из основателей евразийства» Николай Трубецкой: «Все на самом деле просто, если изучать всерьез историю российского народа и российской государственности». Православная вера для русского человека и русской государственности, обращал внимание Николай Трубецкой, была не результатом погружения умом и душой в «религиозные догматы», а «цельной системой конкретной жизни, т. е. прежде всего бытом, образом жизни». И именно по этой причине, писал Николай Трубецкой, Россия так и не дала религиозных мыслителей. Фома Аквинский в русском православии не мог появиться. Только, как писал Николай Трубецкой, малоросс Сковорода является религиозным мыслителем в точном смысле этого слова. Вера у нас в России носила прежде всего обрядовый характер, кстати, как и у малороссов, о чем никогда не писал Николай Трубецкой. «Русская вера и русский быт, – писал Н. Трубецкой, – были неотделимы друг от друга. В быте и культуре не было ничего морально или религиозно безразличного… Вера входила в быт, быт в веру, оба сливались воедино в целостную систему „бытового исповедничества“. Органическую часть этого исповедничества составила и государственная идеология, которая, как все в русской жизни, была неотделима от религиозного мировоззрения»[134]. И причиной этого соединения религии с государственничеством как раз и был принцип Софии, принцип соединения религиозной власти с государственной властью. Вера в бога предполагала веру в непогрешимость царя как помазанника божьего. А потому как только в душе русского человека еще в начале ХХ века появилось отчуждение от царя, сразу же появилось отчуждение от церкви и от бога, появилось все то, что шокировало Антона Ивановича Деникина. Надо видеть правду: вера в бога, русская религиозность начала исчезать задолго до прихода к власти большевиков. И на это обращали внимание члены Религиозного философского общества. А потому, как только большевики сломали традиционный русский образ жизни, сломали условия для обрядовой религиозности, исчезла и русская вера в бога. И тут надо видеть, что все же в католицизме, при всех его недостатках, при всей этой позорной истории с индульгенцией философская суть религии была куда сильнее, чем в русском православии. И, наверное, именно по этой причине приход коммунистов во власть в Польше в конце 1940-х не только не ослабил роль и влияние Костела в жизни нации, а, напротив, резко ее усилил. В социалистической Польше воцерковленность была как средство противостояния коммунистической власти, и поэтому достигала в конце 1970-х – начале 1980-х до 80 %. В конце 1970-х в католической Польше было то, чего уже нет в освободившейся от коммунизма демократической стране. Вы бы видели взрыв радости, восторга, когда в Варшаву в июне 1989 года приехал кардинал Войтыла, ставший Папой Римским Иоанном Павлом II. Мне вообще кажется, что социализм в Восточной Европе умер именно в этот июньский день, когда Иоанн Павел II приехал к себе на родину в Польшу. Войтыла был до войны однокурсником на философском факультете Краковского университета моего шефа, близкого мне человека Яна Щипаньского. А у нас в России, в СССР, по мере строительства социализма воцерковленных становилось все меньше и меньше. И поэтому, несмотря на то что мы строим каждый год сотни новых храмов, воцерковленных людей в посткоммунистической России не больше 6–7 %.

Но на мой взгляд, о чем много сказали «веховцы» сразу же после ленинского Октября, обрядовое русское христианство было обречено еще и потому, что в самом обряде, в самой русской жизни было мало человечного, того, что подталкивало бы человека к христианской любви к ближнему. Неразвитость, бедность русского быта не могла стимулировать религиозные чувства, сдерживать звериное в человеке. Все верно. Как говорил вслед за Христом Федор Достоевский в «Великом инквизиторе», «тайна бытия заключается не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить». Но многие забывают, особенно нынешние московские славянофилы, что когда не на что жить, когда человек голоден, никто уже не думает о том, во имя чего жить. И надо еще учитывать, что препятствует развитию религиозного чувства не только нищета, но и невежество. На мой взгляд, Горький был прав, когда утверждал, что русский крестьянин не мог быть «глубоко религиозным, ибо человек безграмотный и не привыкший мыслить не может быть истинным теистом». Вся проблема в том, писал в сборнике «Из глубины» С. А. Аскольдов, что «русская церковность типично срасталась с кулачеством и вообще всем гуманистически диким бытом». И, на мой взгляд, глубинная причина невысокого этического уровня русской души не в том, как считал Александр Блок, что в одной и той же русской душе «благочестие» было неразрывно соединено с «греховностью», а в том, что русских, несущих в своей душе действительно благочестие, оказалось куда меньше, чем русских «с порочными душами». Лично я не вижу ничего многозначительного в строфах Блока:

«Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в божий храм.

Три раза преклониться долу,

Семь – осенить себя крестом,

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,

Три, да еще семь раз подряд

Поцеловать столетний, бедный

И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь,

И пса голодного от двери,

Икнув, ногою отпихнуть».

Никакой благоуханности в том, что купец семь раз подряд поцеловал «зацелованный оклад», нет, ибо за всей этой благоуханностью нет никакого движения души, чувства раскаяния. На самом деле здесь нет никакого сочетания добра и зла в душе одного человека – был жесток и остался жесток. Не кормил голодного пса до того, как пошел в церковь, и не кормит его после того, как вернулся из церкви, как всегда, отпихнул его ногой. Был жестоким зверем – и остался им. По крайней мере, я так чувствую всю эту особую русскую душу, якобы сочетающую в себе зверя и бога. На самом деле, если душа есть, то она есть. Хотя и люди, имеющие душу, тоже грешат. Но если у человека есть чувство греха, ощущение греха, то он в состоянии преодолеть в себе то звериное, что есть в человеке от бога. На мой взгляд, за всей этой историей с раскаявшимся и пришедшим к богу Раскольниковым, который убил, стоит схема, но не сама жизнь, тем более, когда убийство совершено не в порыве гнева, а по расчету. Но главное, в чем нельзя не согласиться с Аскольдовым в его анализе причин «кулачества», жестокости в православной России и что, на мой взгляд, актуально по сей день, так это указание на «дикий русский быт» как главную причину недостаточной религиозности, негуманистичности русского человека. На самом деле, не может обычный человек ценить человеческую жизнь, нести в себе «высокий этический уровень», если он живет в нечеловеческих условиях. И трагедия состоит в том, что в прошлом идеологи так называемой «русской партии», а сегодня – славянофилы типа Сергея Кара-Мурзы, не понимают, что, навязывая русскому человеку «жизнь при минимуме материальных благ» они тем самым навязывают ему «кулачество в душе». Одно дело – жизнь при минимуме материальных благ как добровольный выбор монаха, личности, посвятившей себя целиком поиску бога, а другое дело – жизнь при минимуме материальных благ сотен тысяч, миллионов людей. Конечно, не всегда достаток, обильная жизнь рождает духовность, высокий этический уровень. Но правда состоит в том, и это подтверждает история России, что при тотальной нищете нации ничего человечного в обществе не может появиться, тем более, когда рядом с нищетой большинства благоухает благость жизни богатых. На мой взгляд, до сих пор актуальна мысль С. Аскольдова, что проблема России не в том, что у нас гуманизм запоздал, а в том, что у нас не было культуры быта и жизни для восприятия ценностей гуманизма, для их срастания с русской жизнью.

И надо видеть, что подавляющая часть русских мыслителей, анализирующих причины и природу русской бытовой жестокости, были согласны с С. А. Аскольдовым, что недооценка ценности человеческой жизни идет у нас от убогости русского быта. Цитирую все, что сказал на эту тему забытый в современной России философ Н. О. Лосский. Н. Лосский был крайне осторожен при оценке природы русского человека, но все же он постоянно говорил, что русская доброта, если она есть, то она соседствует со многими проявлениями русской жестокости. «Многие отрицательные стороны поведения крестьян, – писал он, – объясняются чрезвычайной нищетой их, множеством несправедливостей, обид и притеснений, переживаемых ими и ведущих к крайнему озлоблению». Некоторое представление о крестьянской бедности может дать следующее наблюдение публициста Николая Васильевича Шелгунова (1824–1891). «В Смоленской губернии на мельницы крестьяне привозят такой хлеб, что стыдно в руки взять: земли, мякины, всякой шелухи столько, что не увидишь зерна. „Посмотри, что ты привез; как это молоть, – говорят мужику, а он с добродушной иронией отвечает: „Люди не свиньи – съедят“». Во время летней страдной поры, при крайне напряженной работе, они старались запастись хорошим хлебом, а зимой, когда работы нет, они ели описанный Шелгуновым суррогат хлеба: иначе могло не хватить муки до нового урожая. Измученный заботами о том, как спасти семью и себя от полного разорения, живущий в крайней тесноте неуютной избы, кишащей тараканами и клопами, крестьянин мог доходить до крайних степеней озлобления и зверства; например, говорит Достоевский, «мужик, наложив непомерно воз, сечет свою завязшую в грязи клячу… кнутом по глазам» (Дневник писателя. 1876. Январь, III, 1) и сам угнетен, как эта кляча. Аптекман, наблюдавший во время своего служения фельдшером добрые качества крестьян, объясняет, так же, как и Достоевский, «жестокости народа». Он говорит, например, о том, как мать привела в амбулаторию «свою дочь, всю избитую ее обезумевшим от нужды, горя и водки мужем» (С. 106).

Особенно возмутительно то, что в крестьянском быту мужья иногда жестоко избивали своих жен, чаще всего в пьяном виде. Горький в своей автобиографии описывает случаи таких избиений. Короленко, будучи сослан на поселение в Березовские починки Вятской губернии, жил в избе крестьянина и наблюдал тяжелую жизнь женщин в такой семье, где мужчины были лентяи. Он видел там жестокие избиения жены мужем. Защищаемая им против этого зверства крестьянка рассказывала, что «в ее жизни были четыре случая, когда муж, подвергая ее побоям, сбрасывал ее с полатей на пол, несмотря на то что она была беременна»[135].

И, кстати, герой статьи Максима Горького «О русском крестьянстве», красный комиссар, участник европейской войны 1914–1918 году, по-простому, по-деревенски говорит о том, о чем говорит философ Лосский: в России убивать человека не жалко, ибо с ним погибает и его русская нищета. А вот жизнь европейца больше стоит, ибо за ним стоит полнота, довольство жизнью. «Внутренняя война, – говорит собеседник Максима Горького, – это ничего! А вот междоусобная, против чужих – трудное дело для души. Я вам, товарищ, прямо скажу: русского бить легче. Народу у нас много, хозяйство у нас плохое; ну, сожгут деревню, – чего она стоит! Она и сама сгорела бы в свой срок… А вот когда я в начале той войны попал в Пруссию – Боже, до чего жалко было мне тамошний народ, деревни ихние, города и вообще хозяйство! Какое величественное хозяйство разоряли мы по неизвестной причине. Тошнота!.. Когда меня ранили, так я почти рад был, – до того тяжело смотреть на безобразия жизни».

Максим Горький, кстати, как «веховцы», как Семен Франк, С. А. Аскольдов, Василий Розанов, видит, что не может появиться человечность, как он пишет, «сознание ценности человека», ценности человеческой жизни вне мира, где в архитектуре, в быте, в организации труда не были бы воплощены его, человека, достижения. И получается, что для веры в человека должны рядом существовать его человеческие достижения. А у нас в России, писал Максим Горький, говорят: «от дела – не бегай, а дело – не делай». А «человек Запада еще в раннем детстве, только что встав на задние лапы, видит всюду вокруг себя монументальные результаты труда его предков. От каналов Голландии до туннелей Итальянской Ривьеры и виноградников Везувия, от великой работы Англии и до мощных Силезских фабрик – вся земля Европы тесно покрыта грандиозными воплощениями организованной воли людей, – воли, которая поставила себе гордую цель: подчинить стихийные силы природы разумным интересам человека. Земля – в руках человека, и человек действительно владыка ее. Это впечатление всасывается ребенком Запада и воспитывает в нем сознание ценности человека, уважение к его труду и чувство своей личной значительности как наследника чудес, труда и творчества предков.

Такие мысли, такие чувства и оценки не могут возникнуть в душе русского крестьянина. Безграничная плоскость, на которой тесно сгрудились деревянные, крытые соломой деревни, имеет ядовитое свойство опустошать человека, высасывать его желания. Выйдет крестьянин за пределы деревни, посмотрит в пустоту вокруг него, и через некоторое время чувствует, что эта пустота влилась в душу ему. Нигде вокруг не видно прочных следов труда и творчества. Усадьбы помещиков? Но их мало, и в них живут враги. Города? Но они – далеко и не многим культурно значительнее деревни. Вокруг – бескрайняя равнина, а в центре ее – ничтожный, маленький человечек, брошенный на эту скучную землю для каторжного труда. И человек насыщается чувством безразличия, убивающим способность думать, помнить пережитое, вырабатывать из опыта своего идеи! Историк русской культуры, характеризуя крестьянство, сказал о нем: „Множество суеверий и никаких идей“. Это печальное суждение подтверждается всем русским фольклором»[136].

И поразительно далекий от Максима Горького в мировоззренческом отношении православный русский консерватор Василий Розанов, кстати, тоже западник, на старости лет не сохранивший никаких иллюзий по поводу особой миссии русского народа, развивает те же мысли о несовместимости дикого русского быта, «русского кулачества» с подлинной человечностью, с добротой в душе. И опять, уже в конце жизни, он соглашается со своим знакомым немцем, который с 16 лет живет в России, разбогател в России и который решил помочь русскому человеку избавиться от того, что он называет «темнотой» русской жизни, а именно «темнотой» русского быта. «Обдумывая, – говорил Розанову его новый знакомый, немец лет 63–65 лет, – в чем же она (темнота – А. Ц.) заключается, я пришел к выводу, что темна русская изба, да и всякая русская изба… Идя по этому пути далее, я нахожу, что корень дела заключается в русской крестьянке. Муж на работе, в поле пашет, косит, а зимой уходит на заработки. Кто же остается в доме его? Остается его темная, безграмотная жена, на которой лежит воспитание его детей. Между тем она не умеет не только воспитывать их, но не понимает, что такое „платок“ и что значит „вытереть нос“. Взгляните на гигиену, на то, от чего зависит здоровье, физические силы будущего ребенка. Она не понимает „ванной“ и что значит ребенка „обмыть“. Она не умеет его „кормить грудью“, от чего происходит вечное перекармливание молоком и те болезни живота, от которых столько мрет младенцев в деревне»[137]. Конечно, из затеи старого немца начать оздоровление русского быта ничего не вышло. Как пишет В. Розанов, «вышло что-то смешное и унизительное для немца». Но важно то, что видит Василий Розанов, что не может быть в России никакой ценности жизни из-за того, что русский «темный быт», его варварство уносит жизни многих детей, многих людей.

Таким образом, как мы видим, ничего шокирующего в оценке Максима Горького природы и истоков жестокости русского быта не было. Максим Горький просто как литератор расцвечивает запоминающимися образами свой рассказ о природе и причинах русской бытовой жестокости. У Горького, как и у философа Лосского, у литератора Розанова, акцент делается на том же: не жаль того народа, у которого нет ничего за душой. «Я спрашивал активных участников гражданской войны, – писал здесь же, в статье „О русском крестьянстве“, Максим Горький, – не чувствуют ли они некоторой неловкости, убивая друг друга. Нет, не чувствуют. У него – ружье, у меня ружье, значит – мы равные, ничего, побьем друг друга – земля освободится».

Без национального чувства тяжело проникнуться состраданием к болям соотечественников

И здесь, в этом признании Максиму Горькому участника гражданской войны, что в это убийстве русского русским нет ничего страшного, что они имеют право бить друг друга до смерти, на мой взгляд, коренится уже вторая причина дефицита у русских любви к ближнему, отсутствие у русских ощущения того, что он, мой соотечественник, такой же, как я, и имеет такое же право на жизнь, как и я. На мой взгляд, дорогу к взаимному уничтожению русских русскими открывал дефицит национального чувства, дефицит чувства общности между самими русскими. Все это говорит о том, что на самом деле не было у нас в России русской нации в точном смысле этого слова. И здесь уже умирающий Василий Розанов был прав, когда открыл для себя, что вся история прихода большевиков к власти показала, что нет на самом деле «народа русского», а есть только «какие-то люди». «Чьи это люди? – спрашивают иностранцы. И отвечают нам насмешливо: – Мы не знаем»[138]. Наверное, нация у нас не сложилась в силу нашего русского крепостного права, ничем не отличающегося от рабства. Если помещик продает своих крепостных как скот, то они, естественно, для него не только не люди, а, тем более, и не соотечественники. Рабство вообще было несовместимо с христианством, с ощущением равенства всех людей как божьих тварей. И только тогда, когда вместе со смертью феодализма в середине XIX века появилось сознание нации, сознание равенства людей, объединенных историей, кровью, языком, территорией, появилась на самом деле предпосылка для любви к ближнему как к самому себе. И Василий Розанов обнаруживает, что в силу того, что у нас в России нации не было, что «у нас никто не уважал никаких людей», и революционеры не создадут никакой единый народ, ибо на самом деле, как он считал, русские революционеры тоже «не уважают никаких людей, кроме самих себя». А если, считал Василий Розанов, «общерусского уважения не было» и не будет, то и революция не принесет России никакой свободы, ибо, как полагал Василий Розанов, «требование свободы для людей предполагает безграничное уважение к ним»[139]. И уже перед самой смертью, как я уже говорил, у Василия Розанова умирает и вера в Россию, и вера в русский народ. Тут уже, конечно, много от отчаяния, от картины гибели старой России. «Все, что проповедуют славянофилы, – пишет он в статье „Наше словесное величие и деловая малость“, – а именно „спиритуализм“, „пророчество“ и „песни“, „сказки“, на самом деле фальшивые „пророчества“. Правда состоит в том, что мы – гнилы, праздны и отвратительны… Никакой в нас „спиритуалистичности“ нет. Культура-то… даже и не начиналась около нашего выспренного „православия“ с его напевцами и распевцами… И только где нет этих „напевцев“, поле очищается, бельмо сходит с глаз, зрение – лучше, сердце лучше, чище. О, ужас, – продолжает Василий Розанов, – но я ли не православный? Слишком. И вот я вырываю из себя изгибы змея – и говорю: „Культура начинается с благородного, в частности, – она начинается с благодарности“. Еще частнее: она начинается с глубокого поклона земле, которая тебя вскормила, которая тебя обогатила, которая тебя просто приветила („привет, ласка“)… Ненавидение и презрение почти каждым русским русской своей земли, это гадость из гадости, из-за которой и погибла русская земля („нет патриотизма“, „нет национального чувства“, „никому из русских сама России не дорога и не мила“), что это ужасное чувство в своей глубокой основе коренится на том именно, что мы вообще неблагодарный и грубый народ, что мы из чужих-то народов никого не уважаем и не любим, а лишь ими „пользуемся“, их „эксплуатируем“, около них наживаемся и разживаемся, оставаясь плоско-равнодушными к их достоинству, чести и величию. Косная, холодная, приполюсная, мерзлая земля, никому из нас воистину „ни тепло, ни холодно“: и вот в результате эта мерзлая земля и разлезлась по всем швам, как ледник и погреб, около которого развалился его сруб, его деревянная вонючая постройка. Кому, какому народу было „тепло от Руси“? Кто согрелся в этом погребе? Кого приветила Русь? От армян до красивых грузин, наконец, даже уже своих родных хохлов, так доверчиво „предавшихся Руси“, до родных же поляков, мы всех замучили и обманули, всех разорили великим раззором, всех презирали, чванясь „своею государственностью“, от которой вдруг полетели одни осколки, и оказалось, что „ничего – нет“. Эта грубость и пошлость „государственного бытия“ – она именно и отразилась раньше всего на „государственном же бытии“. Тут тебе – и кол, тут тебе – и смерть. Воистину, воистину каждый кует себе могилу, сам кует – пока живет»[140]

Таковы последние слова патриота Василий Розанова о любимой им России. И тут уже сегодня надо видеть, что в этом отчаянии души много идет от страшных 1917 – 1918-х годов, идет от правды о России, которая открылась всем тем, кто ее любил и связывал свои надежды на будущее. И прежде всего надо считаться с особенностью мировоззрения Василия Розанова. Для него все же правда жизни в «феномене», в том, что есть действительно, что у него перед глазами, а не в том, как у Николая Бердяева, что последний придумывал, приписывал России. Для Василия Розанова катастрофа старой России налицо. Для него очевидно, что русский народ, пошедший за большевиками, сам, своими руками убил старую Россию, Россию, которая была и, на мой взгляд, которой никогда не будет. А Николай Бердяев, в отличие от Василия Розанова, ищет какой-то провиденциальный, сверхчеловеческий смысл в русской катастрофе. Василий Розанов видит то, что видит, он оценивает мир, жизнь, государство по тому, что оно реально дает человеку, который есть. Для него, как мы видим, не имеет ценности «государственное бытие», которое надстраивается над «мерзлым погребом самой жизни». Правда состоит в том, что русский народ, и прежде всего крестьяне, рабочие, пошли за большевиками, за откровенными предателями, за теми, кто не скрывал того, что жаждет поражения своего национального правительства в «империалистической войне», кто после февральской революции 1917 года делал на фронте все возможное и невозможное для поражения России в войне с Германией. Наши нынешние коммунисты, якобы патриоты, забыли, что в основе большевизма лежало предательство по отношению к России и к русскому государству. И сама эта история, сам факт, что крестьяне и рабочие пошли за партией предателей, говорит о том, о чем писал Василий Розанов, что на самом деле русской нации с русским национальным чувством не было, что на самом деле нет «у русских патриотизма», что на самом деле русскому человеку Россия «не была дорога и мила». Отсюда и бесспорное, что актуально по сей день и что не принимают во внимание, не хотят знать нынешние патриоты, мечтающие о пространственном возрождении России в границах Российской империи: Россия не была мила не только для самих русских, но и для тех народов, которые были присоединены к Российской империи. Отсюда и то счастье, которое описывает Василий Розанов, счастье хохлов, поляков, финнов, уходящих тогда, в 1917 году, на свободу от «российской государственности». И, что не менее важно, что надо учитывать сегодня и о чем вслух говорил Василий Розанов: Россия была для этих народов «мерзлым погребом», ибо сами русские в своей жизни ничего «светлого» в этом «мерзлом погребе» не имели.

Спор Василия Розанова с Николаем Бердяевым о правде жизни и человеческого бытия

И здесь обнаруживается, что Василий Розанов, раб того, что он называет «феноменом», раб той жизни, которая есть, которая у него перед глазами, дает намного больше для понимания судеб России, чем Николай Бердяев, который даже в смерти старой России, в смерти своей собственной страны пытается найти какую-то «провиденциальную справедливость», какой-то мистический, надчеловеческий смысл. Для Василия Розанова была ценна даже «последняя пылинка жизни, которая никогда не умрет». Для него правда жизни сокрыта в том, что есть, в самом бытие, которое у нас перед глазами и которое все время напоминает о себе. А Николай Бердяев на самом деле в своем отношении к миру повторял апостола Павла, который искал того, «кто избавит меня от сего тела грешного». Для Николая Бердяева нет суда, осуждения того, что повергло в уныние Василия Розанова, ибо, с его точки зрения, на всю эту кровь, на все эти ужасы расправы были причины, ибо, с его точки зрения, «старый режим был обречен». «Да, – говорит Николай Бердяев, – революция отравила Россию злобой и напоила кровью». Но, считает он, эта революция несет в своих недрах, злобе и крови «силы, которые принесут избавление от ее демонов»[141]. И получается, что, по Бердяеву, нет оснований для осуждения злобы и крови революции, для осуждения преступления большевиков, ибо «революция есть рок народов и великое несчастье. И несчастье это нужно пережить с достоинством, как с достоинством нужно пережить тяжелое заболевание или смерть близкого существа». И поэтому уже до конца жизни Николай Бердяев будет говорить о том, что не надо было с оружием в руках противостоять большевикам, а надо было понять, что «природа революции такова, что она должна дойти до конца, должна изжить свою яростную стихию, чтобы в конце концов претерпеть неудачу и перейти в свою противоположность, чтобы из собственных недр породить противоядие»[142].

И это сопоставление, сравнение того, как Василий Розанов относится к гибели людей, к крови революции, к ее жертвам, и как относится к гражданской войне, к ее яростной стихии, уносящей жизни миллионов людей, Николай Бердяев, очень важно, на мой взгляд, для выяснения нашей главной причины недооценки человеческой жизни. Для Николая Бердяева, кстати, как и для марксистов-большевиков (а, как видно, Николай Бердяев остался верен Карлу Марксу до конца своей жизни), жизнь человека – это всего лишь средство воплощения в истории ее глубинного смысла. И поразительно, что становится понятно только сейчас, Василий Розанов со своим обожествлением жизни, обожествлением того, что есть, обожествлением правды о феномене, был на самом деле чужд русскому национальному сознанию. А Николай Бердяев со своим провиденциализмом, со своим оправданием преступлений большевизма, со своим отношением к человеку как к средству движения истории оказался намного ближе не только советскому, но и постсоветскому человеку. Правда состоит в том, что желание Бердяева, чтобы муки советского человека «дошли до дна», является по духу близким нашим нынешним российским разговорам о том, что «большой террор» Сталина был оправдан, ибо способствовал подготовке СССР к войне с фашистской Германией. И на самом деле провиденциализм Бердяева, его попытки оправдать кровь революции и сталинский террор особой мистикой русской истории стали сердцевиной нынешнего посткрымского патриотизма. И, кстати, пора сказать, что поздний Бердяев уже ушел от ценностей «Вех» и сборника «Из глубины», от ценностей русской религиозной философии начала ХХ века. И совсем не случайно в конце жизни Николай Бердяев стал заклятым врагом и для Сергея Булгакова, и для Петра Струве. На самом деле отказ от моральной оценки преступлений большевизма, само отношение Бердяева к русскому человеку как к средству воплощения в жизнь мистики русской истории составляет сердцевину последних работ Николая Бердяева и, в частности, его книг «Истоки и смысл русского коммунизма» и его «Русской идеи». В этих своих работах Николай Бердяев, наверное, сам того не осознавая, проповедовал то, что осуждал Федор Достоевский, ибо в этих своих последних книгах Бердяев говорит нам, что преступления нет, а есть только «отсвет Апокалипсиса». На русскую революцию, на ее кровь, ужасы, уродства, учил Николай Бердяев, надо смотреть глазами «Апокалипсиса», как на судьбу, как на то, что нельзя преодолеть, избежать, как на проклятие «греховного мира». И «на русской революции, – писал Н. Бердяев, – быть может больше, чем на всякой другой, лежит отсвет Апокалипсиса. Смешные, жалкие суждения о ней с точки зрения нормативной, с точки зрения нормативной религии и морали, нормативного понимания права и хозяйства. Озлобленность деятелей революции не может не отталкивать, но судить о ней нельзя исключительно с точки зрения индивидуальной морали»[143]. Бердяев до конца жизни был убежден, что в этой крови революции рождается нечто, что имеет ценность, исторический смысл, что важно для будущего человечества. «Социалистическое отечество» для Николая Бердяева ценно не только тем, что оно «есть все та же Россия», но и тем, что оно несет в себе «мировую идею, которую возвещает русский народ»[144].

И так Николай Бердяев говорит уже до конца жизни, он до конца жизни глубоко убежден, что и революция большевиков, и «социальные результаты революции», и даже «советский строй» несли в себе много положительного, были выражением «великой миссии русского народа»[145]. И, соответственно, уже во всех упомянутых работах Николая Бердяева, в текстах, специально посвященных русскому национальному характеру, он снимает вопрос о причинах озверения русского человека, о всем том, о чем писали на эту тему и Максим Горький, и Иван Бунин, и Василий Розанов, он ничего не говорит о причинах остервенения людей во время революции, о причинах моря крови, рожденного этой революцией. И дело даже не в особенности бердяевского отношения к самой жизни и к самому человеку, который сегодня есть. Дело даже не в том, что он видел в самой смерти начало «преображения человека для вечного», что он считал, как апостол Павел, что само по себе бытие человека греховно. Все дело в том, что в рамках мировоззрения Бердяева на самом деле пропадает реальный человек как объект исследования. Кстати, Василий Розанов задолго до революции 1917 года предсказал, чем закончится социалистический эксперимент в России, предсказал то, что не понимал Николай Бердяев, а именно, что через три-четыре поколения жизни при новом социалистическом строе уже ничего не останется от социалистического коллективизма. Николай Бердяев, ослепленный верой в ноумен, в то, что любое явление в этой жизни несет в себе нечто надисторическое, и мысли не мог допустить, что в этой жизни могут быть пустые занятия, никому не нужные эксперименты, которые после себя ничего не оставят, кроме знания о том, что все это было бессмысленным и ничего полезного для человека не дало. Кстати, Николай Бердяев часто ссылается на Петра Чаадаева, но он и мысли не мог допустить, о чем предупредил Петр Чаадаев, что Россия рождена только для того, чтобы научить человечество, чего никогда, ни при каких условиях не надо делать. И это поразительно! Николай Бердяев в 1917 году идет вслед за Достоевским, за его «Бесами», и видит, что самое опасное в этой большевистской революции состоит в желании воплотить в жизнь невозможное, в желании подчинить жизнь утопии. Видит и об этом пишет, что за этой «безбрежной социальной мечтательностью» большевиков и тех, кто за ними пошел, стоит жажда «истребления бытия со всеми его богатствами»[146]. А уже в конце 1930-х он в своей книге «Истоки и смысл русского коммунизма» оправдывает это совершенное большевиками «истребление русского бытия со всеми его богатствами». Но в конце жизни Николай Бердяев, вопреки всему, сам проповедует откровенную шигалевщину, оправдывает сталинскую политику истребления не только церкви, бога, истребление православной России, но и истребление людей, божьего мира. И это поразительно. В его сознании не возникают очевидные вопросы, вопросы, которые мог бы подсказать ему здравый смысл: как и каким образом может возродиться божий мир в душе русского человека после разрушения Сталиным церквей, после гонений на духовенство, после насильственной атеизации населения России и особенно ее новых, молодых поколений. Как может возродиться уважение к ценности свободы, чувство человеческого достоинства после десятилетий жизни советских людей в коммунистическом рабстве, в страхе иметь собственное мнение, а тем более – его произнести вслух. Отсутствие интереса Николая Бердяева к миру сему, к тому, что есть, к тому человеку, который есть, живет, лишило Бердяева не только предметности его рассуждений, но и основ гуманизма, человеколюбия. Николай Бердяев в своей статье, опубликованной в 1909 году в «Вехах», обвиняет русских, русскую интеллигенцию в том, что она лишена чувства сомнения, что у нее «гораздо меньше уважения к самой мысли, чем у людей западных». Но, честно говоря, не было ничего более бессмысленного в его творчестве, чем последние страницы его «Русской идеи», где он настойчиво повторяет, что советская Россия несет в себе «радикальное преображение этого мира», что она несет в себе «наш человеческий огонь», благодаря которому возгорится новая, другая история человечества. Ни в чем так не проявлялось свойственное Николаю Бердяеву «малое внимание к эмпирической действительности и малое ее знание», как в его оценках реального, всечеловеческого смысла советской истории и советской системы.

И даже этот далеко не полный перечень причин нашей традиционной русской недооценки человеческой жизни подводит лично меня к выводу, что у нас, русских, недооценка ценности жизни, идущая от того, что С. А. Аскольдов называл жестокостью дикого «кулаческого быта», дополнялась и дополняется до сих пор жестокостью нашей русской мечтательности, нашей готовностью во имя невозможного, во имя очередной прихоти русской мечтательности разрушить до основания ту жизнь, которая есть, готовностью снова превратить население России в средство достижения якобы великих целей. Написал эту фразу и увидел, в чем состоит русский тупик, из которого мы не можем выйти до сих пор. Для того, чтобы очеловечить наш дикий русский быт, преодолеть нашу русскую бедность, необходимы десятилетия трудной, кропотливой работы. Для этого необходима власть, которая бы любила свой русский народ и пыталась что-то сделать для создания достойной человека жизни. А ситуация сегодня даже хуже, чем в начале русского ХХ века. Серьезные исследования говорят, что для того, чтобы приблизить сегодняшний дикий русский быт к жизни в Германии или Швейцарии, нам необходимо 50 лет упорной догоняющей работы. Но для нашего национального характера, о чем писал еще Николай Гоголь, невозможна такая пытка, а именно десятилетия смотреть себе под ноги, видеть болезни и язвы нашей русской жизни и медленно, упорно их преодолевать. И отсюда рано или поздно появляется желание «пялить глаза вперед», появляется вера, что все-таки возможно чудо, возможен скачок из нынешней дикости и грязи в царство нищеты и благодати. И потому произошло то, что произошло: во имя веры в этот коммунистический скачок мы пожертвовали всем ХХ веком, пожертвовали жизни десятков миллионов людей и вернулись в начале 1990-х к тому, от чего ушли в 1917 году, вернулись к рынку, частной собственности, капитализму. И ничего ни себе, ни миру, вопреки тому, во что верил Бердяев, мы не дали. Осталось только чудовище – Северная Корея, очень напоминающая СССР второй половины 1940-х, напоминающая СССР, который идеализировал Николай Бердяев. На самом деле ничего не осталось от советской системы, на что он рассчитывал: не осталось ни колхозов, ни совхозов, ни советского коллективизма, ни советской плановой экономики и т. д. И поразительно, что Василий Розанов, который умер в начале 1919 года и который был не столько философом, сколько литературным критиком, видел все то, что в упор не хотел видеть Николай Бердяев. И в этом споре между Николаем Бердяевым и Василием Розановым, который начался еще во время дискуссий Религиозно-философского общества, был спором о сущности Бога, Василий Розанов по всем позициям выиграл у Николая Бердяева, оказался прав. Прав в том смысле, что нет ничего более опасного для общества, для людей, чем пренебрежение феноменом, пренебрежение тем, что есть, пренебрежение бытием человека, самой жизни.

Революция для Василия Розанова, в отличие от Николая Бердяева, была религией смерти, школой убийц, практикой убийств. Революция «для него (В. Розанова) есть ненавидение», революция несет в себе «ненавидение» во всем, что с ней связано. Проповедниками революции, учил В. Розанов, становятся моральные уроды, «такие чудовища, – пишет В. Розанов, – как бабушка русской революции Е. К. Брешковская». Эта «чудовищная старуха», пишет В. Розанов, существует в революции «для последнего закала политических убийств. Живет она за границей, и вот кого революция готовит для совершения убийств, то их после предварительного воспитания, на месяц или на два переправят за границу к этой „бабушке“, уже древней старухе, которая нашпиговывает несчастного юношу или девушку специфической ненавистью к „правительству“, что он (она) готов на рожон лезть. Конечно, все кончено, она „благословляет на подвиг“, юноша переезжает границу, ему дают бомбу или отравленный кинжал, и он погибает смертью храбрых».

И Василий Розанов, в силу своего мирочувствования, понимает, что за так называемой борьбой за справедливость стоит борьба с жизнью вообще, страсть самоистребления. За русским «нигилизмом», считал он, стоит отрицание жизни вообще. Нигде, считал В. Розанов, не выражено так сильно отношение к человеку как средству, как в учении о революции. Кредо консерватизма, русского консерватизма, считал он, состоит в том, что в отличие от кредо революционеров он, консерватизм, связывает созидание будущего с тем, что уже есть, а революционеры, говорил Василий Розанов, предлагают строить будущее на кладбище того, что было, т. е. на том, что «было разрушено до основания». Но, предупреждал В. Розанов, на том, что «было разрушено до основания», уже ничего жизнеспособного построить невозможно. Вот почему Розанов видел в русской революции только уничтожение будущего России, помеху ее прогрессу и историческому развитию. Создать на разрушенном до основания невозможно. И в России произошло то, что предвидел Василий Розанов, а именно то, что все же созданный Лениным и Сталиным «социализм» после того, как старая Россия была разрушена революцией до основания, «через три четыре поколения умрет» и не оставит после себя ничего, абсолютно ничего. Еще в своем «Коробе опавших листьев», написанном задолго до революции, в 1912 году, Василий Розанов предсказал судьбу построенного в России «социализма», а именно то, что в России «пройдет как дисгармония». «Всякая дисгармония пройдет, а социализм – буря, дождь, ветер… Взойдет солнышко и осушит все, и будут говорить как о высохшей росе: „Неужели он (социализм – А. Ц.) был… и барабанил в окна град: братство, равенство, свобода“».

Поразительно, В. Розанов еще за 5 лет до ленинского Октября видел судьбу приходящего в Россию социализма, видел, что после него ничего не останется. А Николай Бердяев, наблюдая за «ненавидением» русского социализма, целых 30 лет никак не мог согласиться с тем, что лежащая в его основе, как говорил Василий Розанов, «дисгармония», т. е. противоестественное, ничего в себе не несет и ровным счетом ничего не оставит после себя. И совсем не случайно «Русская идея» Николая Бердяева, опубликованная в 1946 году во Франции, вызвала резкую критику в эмигрантской среде. Для Бердяева, в отличие от Василия Розанова, советская Россия не есть воплощенное в жизнь «ненавидение» жизни, а, напротив, история «света с Востока, который должен просветить буржуазную тьму Запада». Он, Николай Бердяев, говорил, что русский коммунизм несет в себе «свою правду» и прежде всего «раскрытие возможности братства людей и народов». Он настаивает, что «русская революция пробудила и расковала огромные силы русского народа, и в этом ее главный смысл»[147].

В русском коммунизме Николай Бердяев видит не просто русскую судьбу, момент внутреннего развития русского народа, а ступеньку на пути «в высшую стадию, которая наступит после коммунизма». В новом советском человеке Н. Бердяев видит прежде всего «хорошие черты» нового, душевного типа личности. Он считает, что в «произошедшем у нас разгроме духовной культуры есть только диалектический момент» и что «все творческие идеи прошлого вновь будут иметь оплодотворяющее значение», что русская «духовная жизнь не может быть угашена, она бессмертна»[148].

И все это – трагедия позднего Бердяева, пожертвовавшего ценности гуманизма, ценности человеческой жизни во имя своего русского мессианизма, во имя своей веры в особый эсхатологический смысл русской революции. И трагедия Николая Бердяева как мыслителя подтверждает правоту Василия Розанова, что любой мессианизм не только несет в себе смерть, но и оправдывает преступления. С точки зрения Василия Розанова вообще нынешний европейский мессианизм породил «самоуверенность нынешней европейской цивилизации, которая на самом деле является не столько „христианской“, сколько „Содомской“, бесстыдной и нахальной, порочной и зараженной, как ни одна еще до нее»[149]. Конечно, философия В. Розанова – это восстание против мессианизма, который не просто не дает нам возможность увидеть мир, который есть, но и насилует этот человеческий мир и человеческое бытие.

И снова характерное для В. Розанова ощущение самоценности того мира, который есть и какой дает ему возможность увидеть, что наш русский мессианизм не просто несет в себе опасность, но и заражает наши русские души фанаберией якобы русской исключительности, дающей нам, русским, право на то, на что бог не дал права другим народам. На мой взгляд, до сих пор актуально предостережение В. Розанова об опасности мессианизма, в каком бы народе он ни проявлялся. «У русских – мессианизм славянофилов и главным образом Достоевского, оказавшийся в знаменитом монологе Ставрогина о „народе-Богоносце“ и в речи Достоевского на открытии памятника Пушкину. Удивительно, что никому не пришло на ум, как это место опасно. То есть как опасно вообще и всемирно стремиться к неравенству, исключительности, господству».

И поразительно, что якобы атеист В. Розанов ощущает аморализм, противоестественность, антихристианскую сущность так называемой «русской идеи», самой веры в особую историческую миссию русского народа, русского «социализма», а верящий в царство Божье, в загробную жизнь Н. Бердяев наступает ногами на суть христианства, на идею морального равенства людей как тварей божьих. И это поразительно. Николай Бердяев спокойно ставит свою мессианскую «русскую идею» рядом с германским мессианизмом и говорит: «Русская идея в чистом виде есть идея осуществления правды, братства людей и народов. Она наследует идею, заложенную у пророков, в вечной истине христианства, у некоторых учителей Церкви, особенно восточной, в исканиях правды русским народом». И здесь же, без комментариев Николай Бердяев продолжает: «Германская идея есть идея господства избранной расы, расы господ над другими расами и народами, признанными низшими»[150].

И Николай Бердяев не чувствует того, что чувствует В. Розанов, что если даже «национальную идею» вы связываете с правдой, с братством народов, то вы все равно проповедуете «неравенства», «идею исключительности», ибо и в этом варианте, как и у немцев, у вас русский народ оказывается «высшей расой», пришедшей спасать мир и «народы второго сорта», которым якобы бог отказал в праве на особую миссию. В своей книге о Николае Бердяеве Ольга Волкогонова обращает внимание на то, что русские философы – и Владимир Соловьев, и Евгений Трубецкой, как и Василий Розанов – были категорическими противниками так называемой особой «русской идеи», видели ее исходную несовместимость с христианством. Владимир Соловьев говорил о том, что «национальная идея состоит не в том, что народ сам думает о себе во времени, а в том, что думает о нем Бог вечности. Вряд ли русские взыскуют религиозной правды, вряд ли истина (христианство) состоит в особом национальном способе ее усвоения. Е. Н. Трубецкой с полным основанием критиковал мессианские идеи Бердяева, обращаясь к новозаветным текстам и напоминая ему слова апостола Павла о том, что человечество – как дерево, у которого корнем является христианство, а отдельные народности – лишь ветвями: если корень свят, то и ветви питаются его соком, и ни одна из них не может превозноситься, ибо не она – корень дерева. Для него было очевидно, что „с точки зрения этого органического понимания взаимных отношений мессианского и народного ясно обнаруживается ложь всяческого национального мессианизма… А смягченный мессианизм, утверждающий особую к нам близость русского Христа, превращается в явно фантастическое суждение, будто на всенародном древе жизни отдельная ветвь нам ближе корня“. Для Бердяева, который был человеком верующим, но не „воцерковленным“, склонявшимся к религиозному модернизму, такая аргументация с помощью евангельских текстов не была достаточно убедительной»[151].

И что поразительно. Василий Розанов еще до начала воплощения в жизнь так называемой «русской идеи» ощущает, видит кровь, насилие, муки человеческие, которые породит русский мессианизм. А Николай Бердяев уже живописует то, что у него перед глазами, живописует зверства, жестокость большевизма, видит, что «коммунистическая диктатура» совершила «жестокие насилия над крестьянами», видит «уродливость большевизма во всем», и даже «в выражении лица», видит, что русский коммунизм «породил неслыханную тиранию», но, тем не менее он ищет оправдания этим преступлениям большевизма, оправдывает муки, гибель миллионов людей, ибо, как я уже выше сказал, видит во всех этих муках русского человека «религиозно-апокалиптический смысл», якобы возвышающийся над «повседневной жизнью», видел во всем этом воплощение в жизнь славянофильской русской идеи. Задолго до своей «Русской идеи», опубликованной в Париже в 1946 году, которая вызвала шок у русской эмиграции и в которой Николай Бердяев утверждал, что «советская конституция 1936 года создала самое лучшее в мире законодательство о собственности», ибо в ней «личная собственность признается по форме не допускающей эксплуатации»[152], а именно в книге «Истоки и смысл русского коммунизма», изданной до войны, в 1937 году, он настаивал на том же, на том, что из большевистской «Москвы, из Кремля исходит свет, который должен просветить буржуазную тьму Запада». И Николай Бердяев продолжает: «Даже старая славянофильская мечта о перенесении столицы из Петербурга в Москву, в Кремль, осуществлена красным коммунизмом. И русский коммунизм вновь провозглашает старую идею славянофилов и Достоевского – „ех Oriente lux“»[153].

И что поразительно. У все же верующего в бога Николая Бердяева хватило смелости подвергнуть критике, более того, отказаться от целого ряда исходных идей христианства. Он восстает против идеи Страшного суда, против «антологии ада», вообще отвергает механизмы страха, идею ада, кары небесной за грехи на земле. Да, он верит в загробную жизнь, в тленность и мира сего, и жизни в нем, он глубоко убежден, что «окончательная судьба человека не может быть решена лишь этой кратковременной жизнью на земле. В традиционной христианской эсхатологии есть ужасная сторона. Тут я подхожу к теме, которая меня мучит гораздо более, чем тема о смерти. Проблема вечной гибели и вечного ада – самая мучительная из проблем, которые могут возникнуть перед человеческим сознанием. И вот что представлялось мне самым важным. Если допустить существование вечности адских мук, то вся моя духовная и нравственная жизнь лишается всякого смысла и всякой ценности, ибо протекает под знаком террора. Под знаком террора не может быть раскрыта правда. Меня всегда поражали люди, которые рассчитывали попасть в число избранников и причисляют себя к праведным судьям. Я себя к таким избранникам не причислял и скорее рассчитывал попасть в число судимых грешников… Существование вечного ада означало бы самое сильное опровержение существования Бога, самый сильный аргумент безбожия. Зло и страдание, ад в этом времени и этом мире обличает недостаточность и неокончательность этого мира, и неизбежность существования иного мира и Бога. Отсутствие страдания в этом мире вело бы к довольству этим миром, как окончательным. Но страдание есть лишь путь человека к иному, к трансцендированию»[154].

Но у Николая Бердяева не хватает смелости поставить под сомнение религию своей молодости, а именно марксизм, не хватает смелости усомниться в мессианизме Карла Маркса, в его вере, что мир капитализма, мир эксплуатации и частной собственности обречен, что ему на смену обязательно придет все же коммунизм. Не важно, русский или не русский, но все же коммунизм. И это правда. Догматы марксизма на самом деле, о чем говорят последние книги Николая Бердяева, для куда более неприкосновенны, куда более святы, чем догматы христианства. Николай Бердяев отрицает учение христианства об Апокалипсисе. «Нельзя понимать Апокалипсис как фатум», – пишет Николай Бердяев. Но марксистская идея смерти мира капитализма, смерти мира собственности, денег для Бердяева абсолютна, несомненна. Еще молодой Николай Бердяев в «Вехах» критикует русское национальное сознание, особенно сознание российской интеллигенции, за дефицит «реалистического отношения к бытию», за увлечение «пролетарской марксистской мистикой», за дефицит свободы сомнения. А умирает Николай Бердяев с тем, как говорил Тертуллиан, с «верю, ибо абсурдно», умирает с верой, что на крови можно построить новый мир, что можно, уничтожив старую Россию до основания, создать Россию добра и божественной благодати.

Наверное, что не учитывал Бердяев, после семидесяти лет жизни по «советским принципам», которыми он восхищался, ничего не останется ни от чувства Бога, ни от ценности человеческой жизни. «Советский принцип» убил даже ту неполноценную обрядовую религиозность, которая существовала в России до революции. «Советский принцип» убил ту национальную память, которая все же жила в душе образованной России, а, как выяснилось, без национальной памяти нет и не может быть никакого национального чувства. «Советский принцип» или советская мораль оправдывала убийство людей, уничтожение целых классов во имя победы коммунизма. А если нет бога, то и нет преступления, как говорил Федор Достоевский. «Советский принцип» или советская идеология привела к запрету, забвению всех величайших достижений русской культуры, наследству всех тех мыслителей и писателей начала ХХ века, которые разоблачали античеловеческую сущность революции и марксизма. А сегодня рожденная «русской весной» 2014 года милитаризация сознания уже сняла проблему жертв, проблему человеческой цены достижений социализма и победы 9 мая. Сегодня как никогда велика власть русского мессианизма, считающего, что человек является лишь средством достижения целей «русской идеи».

Как нам выйти из «русского тупика»?

И всю эту трагедию русского мессианизма необходимо учитывать, когда мы уже после смерти советского принципа пытаемся понять причины нашей русской, так и непреодоленной жажды смерти, упорного нежелания отказаться от нашего «человек есть средство», когда мы пытаемся понять, почему как не было в России ценности человеческой жизни, так и нет ее до сих пор.

Я пытался в данной статье вычленить только некоторые очевидные причины нашего русского нежелания уважать, видеть и считаться с миром, который есть, причины нашей русской недооценки ценности человеческой жизни, ценности бытия как такового. Но даже то малое, что я пытался откопать в нашей русской общественной мысли о причинах нашего русского забвения ценности человеческой личности и ценности человеческой жизни, говорит о какой-то уникальности нашего русского национального самосознания, о каком-то особом русском отношении к человеку и к жизни. Да, я убежден, никакой особой русской цивилизации, как системы особых культурных и нравственных ценностей, нет. Но особое русское отношение к жизни все же существует, и оно заключает в себе какую-то тайну. Ведь у нас в России власть на протяжении веков, и здесь советская система не исключение, притесняла, гнобила человека, который есть, гнобила собственное население. Я уже повторяюсь, но нельзя забывать, что русская власть, особенно со времен Петра, относилась к русскому народу, о чем говорил де Кюстин, как колонизаторы относятся к населению завоеванной ими чужой страны, как к населению колонии. И это страшно сказать, но это так. В этом я все больше и больше убеждаюсь после «русской весны» 2014 года. Власть в России всегда была «чужой» по отношению к ее народу. И, кстати, ситуация не изменилась до сих пор. Мало кого сегодня интересует в России, чем окончится эта нынешняя борьба за русскую великодержавность, за возможность руководителя страны ощущать себя равноправным субъектом мировой политики. А если для правителей народ есть нечто чужое, то понятно, что в России как не было никогда нации как чего-то целого, так и нет. А потому до сих пор и новым посткоммунистическим русским не жалко уничтоженной большевиками на корню русской национальной элиты, уничтоженных наиболее талантливых, образованных представителей российской нации. Когда есть нация, то существует забота о сохранении цвета нации, о сохранении наиболее талантливых, одаренных ее представителей, о сохранении тех, кто будет работать на развитие, процветание нации. А если нации нет, то происходит то, что было по крайней мере во времена СССР: если ты пытаешься думать, следовать требованиям разума, здравого смысла, если ты отличник, то ты обязательно «жид». А когда нации нет, то есть то, что всегда было в России, – агрессивное, подозрительное отношение к тем, кто отличается от среднего человека своим умом, образованностью, талантами. И так, как мне кажется, и есть по сей день. Как я пытался показать, проблема не только в том, что большевистская революция и большевистская идеология вытравили из души русского человека религиозное чувство, чувство сострадания к болям ближнего, но еще в том, что традиционная русская нищета, дикость русского быта не создали условия для укоренения, сохранения ценности человеческой жизни. Не хлебом единым жив человек, но если нет хлеба, если и ты и твои дети голодны, то тебе нет дела до Бога. Голод – это, как показал советский голодомор 1932–1933 года, дорога к каннибализму, а не к господу Богу. Наша лживая до мозга костей российская пропаганда не хочет знать правды ни о голоде начала 1930-х, ни об ужасах блокадного Ленинграда, ни правды о жизни советских людей, оказавшихся в годы войны в оккупации.

Кстати, голодному человеку нет дела не только до Бога, но и до судьбы Отчизны. Пустые полки в Москве в начале 1990-х сыграли и свою роль в зарождении русофобии среди самих русских. Ничего особенного в распаде исторической России в 1991 году не было. Повторилось то, что происходило с Россией в 1918 году. Как писал тогда Николай Бердяев: «Россия – величайшее в мире государство рассыпалось в несколько месяцев, превратилось в кучу мусора… Такого отречения от собственной истории, такой измены великим историческим заветам не было еще никогда и нигде»[155].

И нам сегодня пора увидеть, что не видел романтик, одержимый русской национальной идеей Николай Бердяев и что заявило о себе во весь голос в момент распада СССР. Нет, на самом деле, для русского человека, который в Российской империи всегда живет хуже ее других народов, никаких «великих исторических заветов». Русский народ, как мы видели и знаем, со своей идеей суверенитета РСФР сыграл главную роль в убийстве русского мира, в распаде СССР. И ничего нельзя изменить в этой страшной русской судьбе, в этом нашем русском пренебрежении к самой человеческой жизни, пока мы не станем жить по-человечески, пока у нас в сознании не появится Запад, повторяю, Запад как уважение к благам человеческого быта, достатка, как уважение к достойной человека жизни. История повторяется. Когда-то, как писал В. Розанов, русское духовенство, все эти «епископы и архимандриты», «плотные мужики с лоснящимися губами» проклинали «плоть» и «радости мира», якобы несовместимые с духовной жизнью, с Богом. А сегодня миллиардер Владимир Якунин проповедует русскость, русскую духовность, которые, с его точки зрения, невозможны без «монастырского образа жизни», без жизни «на минимуме материальных благ». И лично я считаю, что русскую правду отстаивали те мыслители, которые, как В. В. Розанов, Д. С. Мережковский, Д. В. Философов, считали, что не будет успешной, процветающей России, пока мы не прекратим русскую практику «самоумерщвления» собственной жизни, пока мы не реабилитируем русскую плоть, право русского человека на «радости мира; на сытую, и во всяком случае, нормальную жизнь»[156].

Но пока что нет в помине русской жизни, о которой мечтали герои моего рассказа, и прежде всего Василий Розанов. Пока русская власть будет одержима очередной русской мессианской идеей, очередным русским «невозможным», будет сохраняться в том виде, каким он был всегда, жестокий дикий русский быт, и будет сохраняться пренебрежение к мукам своих соотечественников. За всеми нынешними разговорами о ценности русского суверенитета, «русской субъектности», за всеми этими радостями от того, что «Россия – не Запад», скрывается страшная правда и о России, и о современном русском человеке. Мы на самом деле, как видно, ничего не хотим сделать всерьез для очеловечивания русской жизни и русского быта. А ведь, оказывается, о чем не любят вспоминать патриоты «крымнашевской» России, что Россия как отличалась жестокостью быта, как отличалась жестокостью по отношению друг к другу, так и отличается. Как выясняется, у нас на 100 тысяч населения совершается почти в 15 раз больше убийств, чем в Австрии. У них показатель меньше единицы на 100 тысяч населения, а у нас показатель убийств больше 10 на те же 100 тысяч населения. И только Украина, желающая во что бы то ни стало попасть на Запад, близка по этому показателю к нам: у них более 6 убийств на 100 тысяч населения. И нет у нас до сих пор понимания, что исправление исторических ошибок Хрущева, которое остановило рост благосостояния населения России, которое привело к росту нищих, живущих ниже черты бедности, не только, как выяснилось, не оживляет русский патриотизм, ощущение единства твоей жизни с Отечеством, а, напротив, способствует росту нигилизма, утрате даже у простых людей веры в Россию, веры в ее будущее. На самом деле «русская весна» 2014 года убила у простых людей веру в будущее России, интерес к будущему. Сравните количество молодых людей, которые мечтали уехать из России на Запад до «русской весны» 2014 года, и количество молодых людей, которые хотят покинуть Россию сейчас, спустя 6 лет после присоединения Крыма, и вы поймете, о чем я говорю. 70 процентов молодых людей сегодня мечтают покинуть Россию!

Наследники Ленина и Сталина не понимали, что русский коммунизм, который породил не существовавший в царской России тотальный дефицит всего, что необходимо для жизни, и самое главное – нехватку продуктов питания, на самом деле мертв и держится только на скрепах советской лагерной жизни. И, на мой взгляд, нынешняя власть не понимает, что «великодержавность» и «суверенность» России Путина, породившая неуклонное снижение уровня жизни, может окончиться тем же, чем окончилась «суверенность» идеи коммунизма.

Отсюда и произошедшее на наших глазах вытеснение всех серьезных проблем, реальных угроз духовному и экономическому здоровью России навязчивой милитаризацией сознания, рассказами об уникальности русских ракет. И, обратите внимание, до сих пор ни Путин, ни пропагандисты посткрымской России не говорят о том, что на самом деле подтачивает постепенно основы нашей русской национальной жизни. Когда-то Путин говорил о необходимости догнать по производительности труда если не Германию, то хотя бы Португалию. Теперь же эта проблема отставания России в сфере производительности труда, отставания в сфере конкурентоспособности нашей экономики, наукоемкости экспорта и т. д. сняты с повестки дня. Сегодня, как свидетельствуют различного рода пресс-конференции Путина, нас куда больше волнует зависимость Зеленского от настроения украинских националистов. Я еще в «нулевые» обращал внимание, что Путин никогда в своих традиционных пресс-конференциях не обращается к проблеме морального здоровья русской нации, не обращает внимание ни на причины российской преступности, российской агрессивности, российской наркомании и т. д.

И ушла из нашей идеологии, из наших средств массовой информации вообще правда о нашей русской жизни, правда о советской истории. Ушла в небытие правда о потерях СССР во время Второй мировой войны, правда о голодоморе и «большом терроре» конца 1930-х уже воспринимается многими как «очернительство советской истории», как русофобия. Так и непреодоленная убогость русского быта, цивилизационное отставание современной России от современного Запада ровно на полвека, стимулирует актуальность «русской идеи», веры в особое предназначение России, стимулирует все эти разговоры об «особой русской цивилизации», разговоры о том, что «Россия – не Запад». А раз Россия не Запад, то просто вредны все эти рассуждения о человеческой цене русских побед, о цене человеческой личности, о цене человеческой жизни. Отсюда и нынешний духовный, моральный тупик, из которого не видно выхода. А, может быть, причиной тому не только усталость Путина от поиска путей борьбы с русской нищетой, но и порожденный семидесятилетием русского коммунизма нигилизм в отношении человека и всего человеческого. Кстати, до сих пор никто не занимается серьезным исследованием деформирующего влияния «советского принципа» на духовное здоровье современной российской нации. Наши либералы вообще проявляют «сдержанное отношение» к наследству русских мыслителей, посвященное анализу русского национального характера, а «крымнашевские» патриоты, в силу своего мракобесия и изуверства мысли, вообще не хотят видеть правду жизни, говорить правду.

И я думаю, что причины традиционного ухода правителей России в традиционную русскую мечтательность, причины периодического возрождения славянофильской «русской идеи» надо искать в том, о чем предупреждал еще Николай Васильевич Гоголь. Все дело в том, говорил он, что когда смотришь вниз, под ноги, и видишь убогость и дикость русской жизни, то становится страшно. И чтобы на душе стало легче, начинаешь «пялить глаза в будущее». И я думаю, что идея борьбы за подлинный русский суверенитет, за подлинную субъектность в мировой политике появилась у Путина тогда, когда он осознал невозможность при всех своих усилиях что-то изменить к лучшему в нашем русском быте, в нашей русской жизни. И, действительно, когда сам президент должен проверять, построили ли новые жилища для жертв природных катастроф или нет, то, несомненно, он устанет от необходимости постоянно быть у пульта ручного управления борьбы с нашей нищетой. Отсюда и идея олимпиады в Сочи, на которой русские обязательно должны были победить, и, как оказалось, губительная идея во что бы то ни стало притащить Украину в Таможенный союз. Я никого и ничего не оправдываю, я просто пытаюсь понять, почему периодически в русской истории правители, вопреки всякой логике, начинают искать спасение страны в реализации мистики «русской идеи». Кстати, как я уже сказал, об этом подробно рассказал Николай Васильевич Гоголь в своих «Избранных местах переписки с друзьями». Он честно сказал: весь этот интерес к «русской идее» – не столько от особой русской духовности, сколько от нашей русской лени, от нежелания в конце концов засучить рукава и, не уставая, десятилетиями заниматься облагораживанием русской жизни и русского быта. Я лично, когда есть возможность, не ленюсь и цитирую в своих книгах и статьях мысли Николая Васильевича на этот счет. В начале 1980-х я цитировал эти слова Гоголя о нашей привычке «пялить глаза в будущее» в полемике с Ричардом Косолаповым, который считал, что советскую экономику спасет переход от колхозов к совхозам, вообще к коммунистической организации производства. Сегодня эти мысли Николая Васильевича Гоголя актуальны, как я уже сказал, в связи с нынешней верой, что достижения России на пути роста ее влияния в мировой политике выведут из сознания людей правду о нашем пустеющем изо дня в день холодильнике. «От того и беда вся, – говорил Н. В. Гоголь, – что, как только всмотревшись в настоящее, заметим мы, что иное в нем горестно и грустно, другое просто гадко или же делается не так, как бы нам хотелось, мы махаем на все рукой и давай пялить глаза в будущее»[157]. Отсюда, от горестности нашей русской жизни, объяснял Н. В. Гоголь, и наше славянофильство, наша вера в особую русскую миссию. С его точки зрения, наше славянофильство произошло от сознания того, что без чудес мы обычным путем, через труд, никогда не уйдем от убогости русской жизни. И, кстати, у наших славянофилов чудо связывалось, как и у диалектика Карла Маркса, с идеей скачка, с идеей, что из ничего родится многое, родится то, чего никогда не было. Хвастать нам нечем, объяснял Николай Гоголь, а потому мы хвастаем тем, что не сделали и, наверное, не сделаем, «хвастаем будущим». «У нас, – писал Н. Гоголь, – еще не сделавши дело, им хвастаются»[158]. Хвастаем, как Николай Бердяев, не тем русским коммунизмом, который есть, который создали Ленин и Сталин, а который якобы неизбежно придет после того, как русский человек «дойдет до дна» мук, порожденных советской системой.

Я уже многое сказал об изначальной античеловечности мессианизма «русской идеи», в том числе и об откровенном моральном уродстве веры Николая Бердяева в пришествие подлинного коммунизма, который якобы придет на смену капитализму с его эксплуатацией человека человеком. Но все же Николай Бердяев в годы гражданской войны возвращался к Достоевскому, учившему в своих «Бесах», что нет ничего более дьявольского, чем «мечта о невозможном», что ничто так не убивает живое и жизнь, как мертвечина пустого идеала. Тогда речь шла о невозможном как о мечте о всеобщем равенстве. «Шигалевщина», писал Н. Бердяев в статье, написанной летом 1919 года, есть иступленная страсть к равенству, доведенная до конца, до предела, до небытия. «Безбрежная социальная мечтательность, – писал здесь, во время революции, Николай Бердяев, – ведет к истреблению бытия со всеми его богатствами, она у фанатиков перерождается в зло. Социальная мечтательность совсем не невинная вещь. Это понимал Достоевский… Во имя равенства мечтательность эта хотела истребить Бога и Божий мир»[159].

Как я уже показал выше, уходящий в мир иной Николай Бердяев в своей «Русской идее» перечеркнул все, что он сказал о дьявольской природе русской социальной мечтательности. Но, на мой взгляд, трагедия состоит в том, что Россия снова потеряла разум, потеряла чувство реальности и живет, посвящает всю свою жизнь очередной вере в невозможное, очередной безбрежной социальной мечтательности. Мне думается, что наша вера в то, что возможно возродить русское былое великодержавие, которого, кстати, в экономическом и культурном смысле никогда не было, наша вера в то, что можно изолировать себя от западной цивилизации и сохранить себя, есть пустая, опасная мечта.

Январь 2020 года

Когда же русские увидят в себе человека?

О гуманистической глубине «веховской» идеологии

О том, что я находил в «Вехах» последние 50 лет

Я снова заставил себя от корки до корки прочитать «Библию русскости». «Ветхий завет» – «Вехи», «Новый завет» – сборник «Из глубины». «Вехи» я штудировал третий раз в жизни. Они были доступны нам, студентам философского факультета МГУ, в середине 1960-х, когда мы готовились сдавать экзамен по истории русской философии. Сборник «Из глубины» у меня постоянно на письменном столе с 1991 года. Он был издан по инициативе сына Александра Яковлева издательством «Правда». Но теперь я снова с ручкой в руках, выделяя самые важные для себя мысли, прошелся по страницам этого сакраментального памятника могущества русского ума.

И чтобы проследить связь времен, я снова, страничка за страничкой, вгрызался уже в текст сборника статей «Из-под глыб», задуманного Александром Солженицыным как попытка актуализации «веховского» антикоммунизма. Сборник «Из-под глыб» был издан УМСА Press в Париже в 1974 году на русском языке. И в силу своих способностей я попытаюсь в предложенном читателям тексте актуализировать уже все три, названные мной памятники русской общественной мысли.

Скажу сразу, на мой взгляд, некоторые из статей подготовленного Александром Солженицыным сборника «Из-под глыб» по качеству мышления, по способности погружения в русскую душу не уступают лучшим статьям из сборников «Вехи» и «Из глубины». Несомненно, не известный мне Ф. Корсаков, автор статьи «Русские судьбы», был не меньше погружен своей душой в русскую историю, чем создатели «веховской» идеологии.

Так вот, за более чем полвека периодического погружения в Старый и Новый завет «веховской» идеологии я каждый раз по-иному сопереживал эти тексты. В студенческие годы в середине 1960-х тексты «Вех» были для меня актуальны своим разоблачением псевдонаучности марксизма. Моя собственная азбука антикоммунизма, изданная еще во времена СССР издательством «Молодая гвардия» в 1990-м году под названием «Насилие лжи, или почему заблудился призрак коммунизма», была написана как раз под влиянием «Вех». В начале 1990-х, когда я вел борьбу с необольшевиками из окружения Ельцина, с теми, кто утверждал, что «демократической России нечего взять из русского прошлого», моей душе была уже созвучна «веховская» критика национального, религиозного и государственного отщепенства революционной интеллигенции. В нулевые я на основе статей Петра Струве и Семена Франка из сборника «Из глубины» попытался в систематической форме изложить основные принципы русского просвещенного патриотизма. Кстати, несомненная ценность статьи Семена Франка «De profundis» из сборника «Из глубины» состоит в том, что в нем суммирована и вся аргументация «Вех», разоблачающая мистицизм веры Карла Маркса в возможность «скачка из царства необходимости в царство свободы», и вся «веховская» критика национального нигилизма и социалистической и либеральной интеллигенции. Я до сих пор убежден, что Семен Франк в сборниках «Вехи» и «Из глубины» наиболее последовательно защищает ценности европейского гуманизма, ценность человека, его достоинства и его жизни.

Но сегодня, уже в ноябре 2017 года, накануне столетнего юбилея того, что идеологи «веховства» называли «октябрьским переворотом», я нашел в этих сборниках нечто новое, что оставалось для меня в тени все полвека со дня знакомства с их текстами. Сегодня я наконец-то увидел не только то, что на самом деле нет «веховской» философии как чего-то целостного, единого, но и то, что авторы сборников «Вехи» и «Из глубины», каждый в отдельности, несут в своем мировоззрении какие-то глубинные, неосознанные противоречия. Даже у самого цельного и последовательного автора этих произведений, к примеру, у Семена Франка, мысли, рожденные верой, сердцем, как-то далеко отстают от мыслей и выводов, рожденных работой ума, анализом того, что есть, что было. Что я имею в виду? А именно то, что оптимизм в отношении будущего России, в отношении ее духовного возрождения, который декларируют все без исключения авторы сборника «Из глубины», обоснован куда меньше, чем приговор русскому народу, обвиненному в этих текстах в убийстве своей страны, своей церкви, в надругательстве над своими же собственными национальными святынями. «Если России суждено еще возродиться, – чудо, в которое, вопреки всему, мы хотим верить, пока мы живы, – писал Cемен Франк, – то, – это возрождение может быть теперь лишь подлинным воскресением, восстанием из мертвых, с новой душой и совсем иной, новой жизнью. И первым условием этого возрождения должно быть полное, окончательное осознание как всей глубины нашего падения, так и его последних, подлинно реальных духовных причин… А если даже нам действительно суждено погибнуть, то и тогда дух жизни влечет нас погибнуть не в сонном замирании мысли и воли, а с ясным сознанием, передав векам и народам… глубоко осознанное покаяние»[160].

Об этом же – Николай Бердяев, но с большим, чем у Семена Франка, оптимизмом. «Русский народ низко пал, но в нем скрыты великие возможности, и ему могут раскрыться великие дали. Идея народа, замысел Божий о нем остается и после того, как народ пал, изменил своей цели и подверг свое национальное и государственное величайшим унижениям. Меньшинство может остаться верным положительной и творческой идее народа, и из него может начаться возрождение. Но путь к возрождению лежит через покаяние, через сознание своих грехов, через очищение духа народного от духов бесовских»[161].

О том же – И. А. Покровский в своем «Перуновом заклятье»: «Не хочется верить, что то, что мы переживаем, есть действительно смерть русского народа и русского государства, что это подлинный конец, могила. В тоске оглядываешься кругом: где же спаситель? И какой-то голос подсказывает: он там, в том же русском народе, ныне столь яростно рвущем себя на клочки; он там – в его здравом инстинкте и здравом смысле, ныне столь затуманенном и извращенном налетевшими на него крикливыми лозунгами»[162]. И. А. Покровский связывает эту свою веру в спасение России, как Семен Франк и Николай Бердяев, опять с покаянием всей русской нации (и не только народа): «Велик грех, велико должно быть и искупление. За месяцами греха должны последовать долгие десятилетия покаяния и трудной работы для воссоздания рассыпавшегося Отечества»[163].

И, наконец, о том же, о грядущем, необходимом для спасения России. Я имею в виду слова В. Н. Муравьева о покаянии в его статье «Рев племени»: «Покаяние русского народа совершится возвращением его через русское будущее к русскому прошлому или воскресением его через прошлое к будущему, что одно и то же. При свете древней истины, указующей грядущий путь, русский народ познает свою внутреннюю скверну, свой грех лживости, корысти, алчности и разделения»[164].

И здесь встает проблема, которой не существовало у меня как у читателя сборника «Из глубины» четверть века назад и которая очень мучает меня сегодня: а что на самом деле должно было подтолкнуть русский народ, который, по словам авторов этого сборника, отдал себя во власть корысти, алчности, зависти, подтолкнуть русский народ, у которого, как говорят авторы сборника «этический уровень… души невысок», к духовному прозрению, к оздоровлению мыслей и чувств? Если раньше, как показала революция, для русского народа жизнь человеческая ничего не стоила, то почему она вдруг станет для него ценностью после ужасов и кошмаров этой большевистской революции?

Конечно, никто из авторов сборника «Из глубины» не мог предвидеть, что навязанная большевиками русскому большинству, которое на самом деле составляло более 90 % населения, противоестественная советская система просуществует более 70 лет. Никто тогда, в 1918 году, не мог предвидеть, что советская система рассыплется тогда, когда от современного им русского человека уже ничего не останется. Но, с другой стороны, ведь было очевидно, что советская система, созданная большевиками, как раз и была направлена на фиксацию тех особенностей русского национального сознания, которые помогли ей прийти к власти. Советская система укрепляла традиционный русский патернализм, многовековую привычку к самодержавию существующей власти, уравнительному подходу в экономике, углублению дефицита правового сознания, дефицита чувства реальности и т. д. Авторы сборника «Из глубины» не могли предвидеть, что оказалось открытием и лично для меня как одного из идеологов перестройки, что само по себе преодоление безграмотности населения, появление армии людей с высшим образованием в условиях сохранения традиционного русского всевластия не ведет к изменению политической культуры русских, не рождает ни активности мысли, ни чувства сомнения, не ведет к преодолению страха перед собственным мнением.

Раньше, в начале 1990-х, когда я в первый раз в жизни прорабатывал с ручкой в руках текст «Из глубины», я почему-то пропускал мимо все эти нелестные высказывания его авторов об изъянах русской души и русского ума. А сейчас, когда я отдельно выписал все, сказанное «веховцами» об особенностях русской души, то, честно говоря, я уже потерял веру, что когда-то на самом деле произойдет то, о чем мечтали авторы этого сборника, а именно воскресение русской души через наше русское всеобщее покаяние.

Судите сами. Послушайте, что говорят авторы сборника «Из глубины» о русском народе. И. А. Покровский: «Умственная темнота и политическая невоспитанность народных масс ни для кого не составляла секрета»[165]. Н. А. Бердяев, «Духи русской революции»: «Гоголю открывалось бесчестье как исконное русское свойство. Это бесчестье связано с неразвитостью и нераскрытостью личности в России, с подавленностью образа человека»[166]. Далее, Н. А. Бердяев цитирует П. Верховенского из «Бесов» Федора Достоевского: «Самая главная сила – …это стыд собственного мнения». Далее, тот же Николай Бердяев: «Болезнь русского нравственного сознания я вижу прежде всего в отрицании личной нравственной ответственности и личной нравственной дисциплины, в слабом развитии чувства долга и чувства чести, в отсутствии сознания, нравственной ценности подбора личных качеств… Русскому человеку труднее всего почувствовать, что он саам кузнец своей судьбы»[167]. И здесь же: «Толстовская мораль… убила в русском народе инстинкт силы и славы, но оставила инстинкт эгоизма, зависти и злобы»[168].

С. А. Котляревский в статье «Оздоровление»: «…эти разделы поровну есть конечно наиболее простая, если не сказать первобытная форма сознания… Представители (народничества – А. Ц.)… не хотели видеть, что за чувство справедливости здесь сплошь и рядом принимается простое чувство зависти»[169].

С. А. Аскольдов в статье «Религиозный смысл русской революции»: «Культура и гуманизм русскому народу в качестве положительны энергий все же не привилась» (С. 230). И он же: «Только умственная темнота и ослепление страстями наживы и мести могли помешать тому народу, ради которого будто бы производились все эти неистовые эксперименты, видеть, что вместе с буржуазией терпели катастрофу и все необходимые при всяком социальном строе общественные организации, а в недалеком будущем подготавливались неустранимые бедствия и для самого пролетариата»[170].

Петр Струве в статье «Исторический смысл русской революции»: «Отчего идея классовой борьбы с такой легкостью завладела душой русского народа и опустошила русскую жизнь? Объясняется это некоторыми стародавними моральными пороками, гнездившимися в нашем народе, между классовыми и между человеческим недоверием и недоброжелательством, часто разгоравшимся до ненависти»[171].

Я лично не намерен судить, насколько «веховцы» были объективны в оценке души русского народа. Но очевидно без всяких дискуссий, что многие особенности русской психологии, о которых говорили «веховцы» и которые помогли большевикам прийти к власти, не только сохранились, но и укрепились. Бесспорно только то, что надежда «веховцев», того же Бердяева, что русский народ осознает греховность своего активного участия в разрушении старой России, что он сам очистит свою душу от бесов большевизма, не оправдались. И, скорее всего, уже никогда не оправдаются. Новая Россия, спустя 100 лет после Октября, ушла от ценностей христианства куда дальше, чем советская. Сострадание к жертвам сталинской коллективизации, к жертвам сталинского большого террора в советской России, особенно, как я помню, в 1960-е, было куда больше, чем сейчас. А мысль в необходимости очищения русской души через покаяние, через национальное покаяние сегодня вообще выглядит как экзотика. Кстати, еще в сборнике «Из-под глыб», т. е. в середине 1970-х, в статье А. И. Солженицына «Раскаяние и самоограничение» присутствует сознание актуальности этой задачи, присутствует призыв к осознанию того, что за преступления против человечности, совершенные советской властью, несет ответственность породившая эту власть русская нация. С точки зрения Александра Солженицына, точно так, как у «веховцев», погружение русского человека своим личным сознанием в грехи своего народа делает его частью этого народа. Раскаяние, как показывает Александр Солженицын, раскаяние в грехах прошлого (правда, в личных грехах) было характерно для русской национальной психологии древности. Александр Солженицын обращает внимание на «известную множественность покаянного ухода в скиты, в отшельничество, в монастыри». В то же время, пишет Александр Солженицын, «весь петербургский период нашей истории все дальше уводил русский дух от раскаяния. В ХХ веке благодатные дожди раскаяния уже не смягчили закалевшей русской почвы, выжженной учениями ненависти. За последние 60 лет мы не только теряли дар раскаяния в общественной жизни, но и осмеяли его. Опрометчиво было обронено и подвергнуто презрению это чувство, опустошено и то место в душе, где раскаяние жило»[172]. Но Александр Исаевич, вопреки всему, настаивал на том, что «Исключительно каждая нация, как бы она ни ощущала себя сегодня гонимой, обделенной и неущербно-правовой, – в какое-то время несомненно внесла и свою долю бессердечия, несправедливости, надменности… И в самых тоталитарных, и в самых бесправных странах мы все несем ответственность – и за свое правительство, какое оно, и за походы наших военачальников, и за выслуги наших солдат, и за выстрелы наших пограничников…»[173].

Но как теперь очевидно, вместе с Александром Исаевичем Солженицыным, вместе с авторами сборника «Из-под глыб» умерла окончательно и проблема покаяния русского народа за грехи революции, за те беды и страдания народов Восточной Европы, которые принесла им наша советская политика экспорта социалистической революции. Скорее всего эта тема, поднятая в 1918 году авторами сборника «Из глубины», закрыта навсегда.

Не может сегодня идти речь о покаянии российской нации за зверства и грехи наших предков, ибо на самом деле для подавляющей части россиян вся эта страшная история большевизации России от начала до конца, с 1917 до 1953 года, до смерти Сталина, уже чужая история. Трагедия 1917 года была вызвана тем, что у нас тогда была не одна, а две русские нации, а сейчас, скорее всего, нет даже одной русской нации в точном смысле этого слова. Почему так и не произошло отторжение массового русского человека от того, что «веховцы» называли «бесовством» большевиков? Наверное потому, что для подавляющей части нынешних россиян, как и для их предков жизнь человека, и прежде всего жизнь своего соплеменника, ничего не стоит. Осознать преступность большевизма и вообще преступность марксистского учения о революционном терроре можно только тогда, если ты осознаешь ценность человеческой жизни, осознаешь право на жизнь, на счастье тех, кого Ленин и Сталин убивали во имя победы идеи коммунизма.

И, на мой взгляд, о чем позже более подробно, сама по себе нынешняя утрата общественного интереса к теоретическому наследству «веховцев» свидетельствует не просто о разрыве времен. Речь на самом деле идет об окончательной духовной смерти российской нации, которая родила Достоевского и Толстого, которая родила «веховцев», основателей русской религиозной философии ХХ века. Авторы диссидентского сборника «Из-под глыб» еще были погружены в русскость, особенно А. Солженицын, Ф. Корсаков, Е. В. Барабанов. Все эти авторы сборника «Из-под глыб» еще ощущали трагедию русского ХХ века как свою личную драму. Но теперь, как оказывается, интеллектуалов с подобной погруженностью в русскую историю, в драму ХХ века практически нет.

Даже этот факт говорит о том, что в зеркале сборников «Вехи» и «Из глубины», а теперь и сборника «Из-под глыб» нам куда легче понять, что мы, сегодняшние русские, из себя на самом деле представляем, насколько мы ушли от тех русских, которые способствовали приходу большевиков к власти, и, самое главное, что нам делать с собой, со своими слабостями, чтобы мечта Петра Чаадаева о преодолении нашей русской особости, которая мешала и мешает нам стать органичной частью Европы, все же осуществилась.

И, честно говоря, лично я понял смысл названия сборника «Из глубины» только тогда, когда выделил из него для себя все содержащиеся в нем характеристики русского национального сознания, когда увидел сразу, вместе все слабости русского национального сознания, которые самым циничным способом использовали большевики для завоевания власти. И надо отдать должное искренности Льва Троцкого, который в своей «Истории революции» признался, что большевики победили именно потому, что не постеснялись пойти за этими низменными страстями русского народа: за ненавистью русского народа к богатству, к образованным людям, к сословным различиям и т. д. Истоком «морально-политического крушения», которое постигло старую Россию, конечно же была сама русская душа. И именно те слабости русской души, которые были одновременно характерны и для русского народа, и для русской интеллигенции, как раз и погубили старую тысячелетнюю Россию. Такова, наверное, главная идея сборника «Из глубины». И в «Вехах», и в сборнике «Из глубины» их авторы, сами того не осознавая, прежде всего обращают внимание на те особенности русского национального сознания, которые были характерны и для интеллигенции, и для простого народа, а именно на «безбрежную социальную мечтательность», на утрату русским человеком чувства меры, на вечные скачки из одной крайности в другую, на дефицит способности выбрать серединное, постепенное, понять ценность относительного, ценность многообразия жизни, апокалипсическое желание «свергнуть всю середину жизни». И, наверное, самое главное – дефицит реализма, способности к рациональному мышлению, «отсутствие учета своих возможностей», низкую социальную, идущую снизу дисциплину, дефицит способности к самоорганизации и, конечно же, поразительное легковерие, дефицит чувства сомнения, страх перед собственным мнением и поразительную прямолинейность мышления. Кстати, Г. В. Плеханов говорил, что поразительный твердокаменный догматизм мышления В. И. Ленина как раз и проистекает от неразвитой у него способности сомневаться, от поразительной прямолинейности и примитивизма его мышления.

И я теперь понимаю, почему ни в советское время, ни в начале 1990-х, в момент осуществления главной мечты моей жизни, в момент крушения детища Ленина и Сталина я не видел и в текстах «Вех», и в тестах сборника «Из глубины» самое главное, а именно правды о политической культуре населения своей страны, своего русского народа. Я прошел мимо самой главной, глубинной мысли этих произведений, ибо, наверное, не хотел видеть, что демократические реформы, начатые Горбачевым и продолженные командой Ельцина, ждет судьба реформ Временного правительства 1917 года, не хотел видеть, что не только сохранились, но пустили в русскую душу еще более глубокие корни все те инстинкты и страсти, которые породили ад большевизма.

Ведь уже в 1991 году было видно, что именно обещание Ельцина решить все проблемы сразу, а не постепенно, как предлагал Горбачев, обещания за счет немедленных, радикальных экономических реформ решить проблему пустых полок, как раз и позволило ему прийти к власти. За победой демократии в 1991 году, как и за победой большевиков в 1917, стояли одни и те же особенности русской души, а именно легковерие, недостаток реализма, тот же максимализм, дефицит правовой и экономической культуры.

Ведь было уже в 1991 году видно, что история Октября 1917 года повторяется, что проблемы свободы, прав личности, проблемы ценности человеческой жизни на самом деле как не интересовали русского человека в 1917 году, так и не интересуют. Точно так, как за победой большевиков, как обращали внимание авторы сборника «Из глубины», не стояло ничего социалистического, так и за победой команды Ельцина не стояло ничего, абсолютно ничего демократического. Кстати, правда Троцкого об Октябре ничем не отличается от правды «веховцев» о том же Октябре. Большевики победили, ибо пообещали крестьянину в солдатской шинели уберечь его от фронта, сохранить ему жизнь, ибо пообещали ему оторвать у помещика кусок земли, ибо пообещали накормить страдающий от голода Петроград. Ельцин же со своим суверенитетом РСФСР победил Горбачева, ибо россияне поверили ему, что суверенная РСФСР, которая не будет кормить украинцев и прибалтов, которая сама будет пользоваться нефтью и газом Сибири, станет богаче. И все! Такова правда, такова логика двух революций русского ХХ века. В Октябре 1917 года не было ничего социалистического, а в декабре 1991 года не было ничего демократического.

«Веховской» идеологии как чего-то цельного и единого не было

(О глубинных противоречиях между мировоззрением Николая Бердяева и Семена Франка)

До недавнего времени я почему-то не замечал существования серьезных идеологических разногласий между вождями «веховской» идеологии. Я не видел, к примеру, существенное различие в оценке буржуазной цивилизации между Семеном Франком, с одной стороны, и Николаем Бердяевым, с другой. И тому есть очень простое объяснение. Мне как все же советскому человеку нужны были безусловные научные авторитеты, новая безусловная истина, пришедшая на место отвергнутой мной безусловной истины марксизма. Но теперь, уже при более вдумчивом погружении в тексты, которые я назвал «библией русскости», начинаешь понимать, что и эти тексты – не столько указание к действию, сколько стимул, толчок, побуждающий к работе собственные мозги. Понимаешь, что на самом деле даже в сборниках «Вехи» и «Из глубины» не было готовых рецептов лечения русской души. Особенную сложность представляет, к примеру, выявление сути, сердцевины мировоззрения Бердяева, выявление того, что есть истина подлинно бердяевская. Федор Достоевский потому и стал Федором Достоевским, автором «Братьев Карамазовых» и «Бесов», ибо сумел преодолеть соблазны революционности, вытекающие из традиций интеллигентской антибуржуазности.

А бердяевское мышление почему-то двигалось в прямо противоположном направлении, от защиты ценностей буржуазной цивилизации как кладезя человеческой культуры к апологетике большевизма и большевистской революционности. Стоило Николаю Бердяеву увидеть в большевистской революции особый, надчеловеческий, апокалипсический смысл, и он приходит к выводу, что революция превыше морали, ибо она, как он пишет, обнаруживает этот высший смысл истории, ибо она «направлена против тех, которые думают, что общество может бесконечно существовать мирно и спокойно, когда в нем накопились страшные яды (капитализма – А. Ц.), когда в нем царят зло и неправда, внешне прикрытые благообразными формами, идеализированными образами прошлого…»[174]. Николай Бердяев называет «смешными» и жалкими суждения морали в условиях, когда революция предстает перед нами как «откровение о всегдашней близости конца внутри самой истории». В этих его словах заключен главный смысл, мировоззренческий итог его книги «Истоки и смысл русского коммунизма». Причины срыва Николая Бердяева к оправданию революционного насилия вообще и большевистской революции в частности искать не надо. Николай Бердяев, в отличие от других основателей русской религиозной философии начала ХХ века, к примеру, от Семена Франка, так и не смог преодолеть характерную для русской интеллектуальной традиции антибуржуазность. Чем чаще в работах Николая Бердяева звучат слова в защиту русского коммунизма, тем откровеннее в них признание в своей почти физиологической антибуржуазности. А марксизм, идея коммунизма как преодоление «вещизма современной западной цивилизации», «тьмы Запада», является для Бердяева, соответственно, единственно мыслимой альтернативой капиталистической цивилизации. Все это так.

И что поразительно. Еще в начале 1918 года, сразу же после Октябрьского переворота, в статьях «Гибель русских иллюзий», «Оздоровление России» Николай Бердяев пишет, что причиной октябрьской катастрофы является наша русская антибуржуазность, что наша беда – в идущих еще от славянофилов разговорах о том, что «русский народ выше европейской цивилизации», что закон для него не указ, что европейская цивилизация слишком «буржуазна» для русских, что «русские призваны осуществить… Царство высшей правды и справедливости». Но эти мифы, писал тогда Бердяев, ни на чем не основаны, что за ними стоят «тьма и путаница сознания»[175]. Здесь же Николай Бердяев пишет, что ничего, кроме «иступленных оргий разделов и уравнений, движения к „небытию“, к всероссийскому грабежу» не породила наша русская эгалитарная страсть, наши русские иллюзии о моральном превосходстве над Западом. И, соответственно, в этот первоначальный период революции Николай Бердяев связывает то, что он называет «оздоровлением России», с внедрением в русскую жизнь именно ценностей и культурных достижений буржуазной цивилизации, и прежде всего преодоление русского бедного, убогого быта, того, что он здесь называет «минимализмом довольно низменной бытовой жизни», с восстановлением чувства личности, т. е. «идеи личности, сознающей себя свободной, ответственной и творческой силой», с появлением у нее, этой личности, чувства ответственности за свою судьбу, за свое благосостояние, с преодолением уравнительных настроений, «шаткости права» и т. д.[176].

Но уже спустя всего несколько недель после изложения Николаем Бердяевым своей программы европеизации, обуржуазивания русского быта и русского мышления, он уже в своих «Духах революции» начинает свои продолжающиеся до конца жизни поиски особого, высшего религиозного смысла русской революции. Николаю Бердяеву теперь даже в русских погромах 1917 года, в русской расправе с «бывшими», породивших море крови, видится что-то апокалипсическое, имеющее какой-то особый, мистический смысл.

«Русский человек, – пишет Николай Бердяев в своей статье „Духи русской революции“, – может произвести нигилистический погром как погром апокалипсический; он может обнажиться, сорвать все покровы и явиться нагишом… потому что он полон апокалипсических предчувствий и ждет конца мира»[177]. В образной форме Бердяевская трактовка Октября как знамения Апокалипсиса была выражена в «Двенадцати» Александра Блока. С одной стороны, у Блока «обнажение» народного зверства, жестокости, страсть убивать только потому, что «скучно», а, с другой стороны, впереди идет Иисус Христос. Помните: «Эх, эх! Позабавиться не грех./ Замирайте, этажи/ Нынче будут грабежи!/ Отомкните погреба/ Гуляет нынче голытьба»[178]. Или здесь же: «И идут без имени святого/ Все двенадцать – вдаль/ Ко всему готовы./ Ничего не жаль»[179]. «Ветер с красным флагом» на самом деле для Александра Блока – кровавый флаг, но все равно, как я уже сказал, впереди двенадцати, за которыми бежит «голодный пес», Александр Блок ставит Иисуса Христа. Нечто подобное мы как раз наблюдаем у Николая Бердяева в его «Духах русской революции». И именно здесь, уже в 1918 году, при внимательном чтении его «Духов русской революции» видно, что он, Николай Бердяев, выводит революцию, ее преступления из-под суда нормативной морали. И если для него «русская революция – феномен религиозного порядка» и, как он считает, она «решает вопрос о Боге»[180], то и судить о ней, согласно этой логике, надо как-то адекватно ее апокалипсической сути.

И теперь для нас актуален вопрос: что во всем его творчестве есть собственно бердяевское? Или его убеждение, что жизнь сама по себе не имеет ценности, когда он говорит о «ничтожности бессмысленной эмпирической жизни, полной страданий и горя»[181], или подлинно бердяевским является критика им здесь же, в статье «Духи русской революции», шигалевщины, которая, с точки зрения Бердяева, как раз и порождена была неумением ценить жизнь такой, какая она есть, была порождена «безбрежной социальной мечтательностью», которая, по словам того же Николая Бердяева, ведет «к истреблению бытия со всеми богатствами»[182]. В первом случае, как мы видим, для Бердяева эмпирическая жизнь ничтожна, как и ничтожен полный горя человек, который живет здесь, на этой земле, а во втором случае для Бердяева, как оказывается, бытие человека несет в себе какие-то неиссякаемые духовные богатства. И все эти противоречия Бердяева коренятся в одной и той же статье, на одной и той же странице.

Религиозный максимализм ничем не отличается от революционного максимализма

Кстати, тексты Николай Бердяева учат, чего лично я тоже не понимал раньше, что революционное насилие над жизнью может быть спровоцировано как верой в коммунистический идеал жизни, так и абсолютизацией идеи Бога, полным отрывом божественного от человеческого. Все дело в том, что для Николая Бердяева при всем его критическом отношении к догматическому, традиционному богословию важнее право на вечную, загробную жизнь, чем право на жизнь в этом «падшем мире». Его человеколюбие на самом деле имеет мало общего с традиционном гуманизмом. Муки и страдания на этой земле для Николая Бердяева все же вторичное, ибо, как он настаивает, «окончательная судьба человека не может быть решена этой кратковременной жизнью на земле»[183]. Николай Бердяев выступает против традиционного европейского гуманизма на том основании, что он ставит все-таки человека, живущего на грешной земле выше человека, принадлежащего вечности. А вечность, как мы убедились, у Николая Бердяева включает не только блаженство рая, но и блаженство бытия свободного от вещизма, власти экономики, жажды обогащения и т. д. В противовес безрелигиозному гуманизму, который ставит человеческое выше божественного, Николай Бердяев ставит божественное, загробное выше земного, выше телесного бытия человека. И именно потому, как мы убедились, он довольно спокойно относится к мукам людей, которые не дошли до дна коммунистического эксперимента. Мою веру в человека, приобретающего спасением веру, и в этом смысле опять «человека будущего», говорил Николай Бердяев, «не может поколебать низость эмпирического человека». «Вера в человечность, в человека, – разъясняет особенность своего гуманизма Николай Бердяев, – есть вера в Бога, а она не требует иллюзии относительно человека». Как видно из этих признаний, сам по себе живущий на земле человек для него мало что стоит в духовном отношении. И здесь, как точно подметил Андрей Белый, Николай Бердяев действительно соединяет христианство с ницшеанством. Просто он ставит на место ницшеанского «сверхчеловека» человека вечности, вырвавшегося из ненавистного Бердяеву мира телесности и тленности. И, кстати, здесь у Николая Бердяева соединяются два его основных авторитета – Маркс и Ницше. Просто у Маркса «сверхчеловек» – это человек коммунистического будущего, человек, не испорченный капиталистической организацией общества, а у Николая Бердяева человек того мира, где коммунизм на земле соединился с раем на небе. Все честно и на самом деле очень просто. И в цитируемом дальше отрывке из его «Самопознания» выражена суть мировоззрения Николая Бердяева. «Я говорил о внутренней диалектике гуманизма, в которой гуманизм переходит в антигуманизм. Утверждение самодостаточности человека оборачивается отрицанием человека, ведет к разложению начала чисто человеческого на начало, притязающее стоять выше человеческого („сверхчеловек“), и на начало, бесспорно стоящее ниже человеческого. Вместо богочеловечества утверждается богозвериность. Огромное значение для понимания экзистенциальной диалектики гуманизма имели для меня Достоевский, Ницше и Маркс»[184]. И при этом почему-то Николай Бердяев забыл, что здесь же, рядом он говорил или будет говорить, что он согласен с Иваном Карамазовым, что религиозное спасение людей не стоит мук тленного, смертного ребенка. И все-таки анализ «Самопознания» Бердяева говорит о том, что его трагедия состоит не в том, что он утратил равновесие между своей традиционной критикой капитализма и критикой революционного нигилизма и тоталитаризма большевиков, а в том, что по мере приближения к смерти он давал все больше простора своему, идущему от рождения, отвращению к тленному миру, к той жизни, которая есть. А потому садизм по отношении к тем, кто живет на этой земле, его меньше волнует и возмущает, чем садизм традиционного христианства, которое лишает многих вечности рая.

Не может быть гуманистом человек, которому чужд этот мир. Николай Бердяев как раз и восстал против догматического богословия, ибо с его точки зрения оно со своим учением об адских муках для грешников несет в себе печать садистского. Бердяева, как он пишет, проблема смерти мучает намного меньше, чем проблема «вечной гибели и вечного ада». Логика, как я пытался объяснить, здесь простая. Все равно все мы обречены на смерть, все в этом мире тленно, кратковременно. Поэтому какая разница между короткой и длинной жизнью в «кратковременном» мире. А вот проблема «вечной гибели» как «вечного ада» его волнует всерьез. А потому получается, что террор в этом бренном, кратковременном мире не так страшен, как террор в мире вечном. «Если допустить существование вечности адских мук, то вся моя духовная и православная жизнь лишается всякого смысла и всякой ценности, ибо протекает под знаком террора»[185]. И Бердяев не чувствует, что своими призывами закрыть глаза на то, что он сам называет «палачеством» большевиков, и ни в коем случае не противостоять этим мукам военным путем, с оружием в руках, к чему, к примеру, призывали Петр Струве, Иван Ильин, он как раз и демонстрирует садистское православие, с которым на словах он боролся всю жизнь. Это Константин Леонтьев учил, что для Бога и для болгар самым благодатным временем была эпоха расправы над ними турок, ибо их, турок, насилие укрепляло у покоренных славян желание прийти в храм и молиться о спасении своих душ. Для Константина Леонтьева муки на этой земле были нужны, чтобы обрести бессмертие. Но и Бердяев, как выясняется, оправдывал муки и страдания от палачества большевиков тем, что благодаря им Россия проходит через предначертанные богом испытания на пути зарождения коммунизма, который якобы призван спасти мир от «буржуазного мещанства».

Есть все основания утверждать, что особенность мировоззрения Николая Бердяева, все то, что принято называть его «непоследовательностью», шатанием из одной крайности в другую, тоже идет, на что он сам обращает внимание в своей исповеди «Самопознание», от его природного, трудно преодолимого отвращения к тому миру, который есть, к тому, что он называет телесностью. «Иногда, – признается он, – я с горечью говорю себе, что у меня есть брезгливость вообще и к жизни, и к миру… Я часто закрываю глаза, уши, нос… Я так страстно люблю дух, потому что он не вызывает брезгливости»[186]. И в этом болезненном, брезгливом отношении к миру, который есть, он как раз и близок (о чем он сам заявляет неоднократно) к Ницше. А в духовном, нетелесном, как он считает, лично для него важнее всего ощущение мистики истории, мистики вечности. «Настоящее, временное» для него второстепенно. Он заявляет об этом все чаще и чаще по мере приближения к концу своей исповеди «Самопознание». Как известно, он, как и Ницше, не испытал в своей жизни много радостей от данной ему Богом телесности. Даже к своей собственной жене любовь у Бердяева носила в основном духовный, платонический характер. Если Василий Розанов находил божественное, вообще Бога в тайне семьи, рождении детей, то Бердяев впадал в другую крайность, искал Бога в метафизическом, в способности человека через познание преодолеть телесное, выйти из-под его власти. Его идеализм и его инстинктивное отторжение от природного были тесно связаны. «Я не верю в твердость и прочность так называемого „объективного мира“, мира природы и истории», – заявляет в «Самопознании» Николай Бердяев.

О различии между религиозной и революционной концепциями совершенствования мира

И, на мой взгляд, важность и актуальность сборников «Вех» и «Из глубины» как раз и состоит в том, что в этих текстах показано, как русский максимализм, мнимая духовность русской интеллигенции, нарочитая враждебность «буржуазному Западу» оборачивается в жизни моральным нигилизмом, отрицанием ценностей культуры, оборачивается бесовством революции. Тут важно увидеть, что увидели авторы названных мной произведений, увидеть разницу между религиозным протестом против страсти к стяжательству, против обоготворения денег, и революционного протеста против мира, который есть и который был. Христианство, учили идеологи «веховства», ни в коем случае не было противником облагораживания жизни, преобразования мира. Если человек, с их точки зрения, есть Божья тварь, то его жизнь, его бытие имеет нечто, связанное с Богом и достойное поддержки.

В противовес революции «веховцы» предлагали свою философию облагораживания жизни, основанную на христианстве. Во-первых, говорили они, коренное отличие революционного преобразования жизни от религиозного, т. е. в соответствии с идеалами христианства, состоит в том, что первое носит механистический характер, основывается на насилии, а второе предусматривает «эволюционный порядок» усовершенствования жизни. «Христианство, – писал С. А. Аскольдов, – требует органического, а потому эволюционного развития жизненных форм. О Христианстве как „революции“ можно говорить только условно, обозначая этим термином лишь коренное преобразование и новизну религиозного творчества… Революция Христа и первоначальной церкви и состояла, между прочим, в коренном отрицании всякого механически-правового стяжания мирских благ и в призыве к внутреннему органическому преобразованию мира… между этой резкостью религиозного обновления и государственными революциями такая же коренная разница, как между внезапным прорывом свежего ростка сквозь земной покров под влиянием лучей солнца и механическим срезом стальным лезвием живого побега…»[187].

И, во-вторых, и это, наверное, самое важное, с точки зрения «веховцев» отличие между христианской концепцией преобразования мира и философией революции состоит в самом отношении к самому предмету совершенствования, к бытию, к человеку, который есть. Тут все зависит действительно от исходного отношения к тому человеку, который есть сейчас, который, с точки зрения «веховцев», уже сейчас обладает моральной ценностью, несет в себе идею Бога, идеал возвышенного. А для революционеров, писал Семен Франк, «работа по устроению человеческого счастья сводится прежде всего к разрушению того мира, который есть, к устранению помех на пути к нему». Они, «веховцы», защищали человека от насилия революционеров, ибо для них как верующих людей человек был не просто строительным материалом истории, а дитя Божье, существо, открывшее идею Бога и тем самым несущее в себе Его. Антирелигиозный смысл революции, объяснял С. А. Аскольдов, состоит в том, что она реального человека, который есть, и ту жизнь, которая есть, приносит в жертву идеалу будущего человека, т. е. человека, которого нет и который, может, никогда не появится. Покушаясь на жизнь, которая есть, революционеры тем самым несут не очищение мира, а его смерть.

Гуманизм, который «веховцы» противопоставляли революционному максимализму большевиков, был христианским гуманизмом. В его основе лежала идея религиозного понимания человека как существа, созданного Богом по своему подобию. Еще в «Вехах» Семен Франк начинает свою «Этику нигилизма» с утверждения, что «религия всегда означает веру в реальность абсолютно-ценного, признание начала, в котором слиты реальная сила бытия и идеальная правда духа»[188]. И здесь, с его точки зрения, заключается глубинная диалектика «неба» и «земли», диалектика Бога и человека. С этой точки зрения религия, забывающая о ценности «реальной силы бытия», о ценности человеческого, превращается в садизм, в муки ада на земле. Но отрыв бытия, земных дел от духовного, от ценностей, которые проповедует религия, превращает человека в животное. «Если бытие, – писал Семен Франк, – лишено всякого внутреннего смысла, если субъективные человеческие желания суть единственный разумный критерий для практической ориентировки человека в мире, то с какой стати должен я признать какие-либо обязанности и не будет ли моим законным правом простое эгоистическое наслаждение жизнью…»[189]. Но точно так, забвение реальной ценности и силы бытия в религии ведет к искажению смысла и ценности божественного, так и в социализме, объяснял Семен Франк, стремление любой ценой к «всечеловеческому счастью» приводит к утрате всякого интереса к тому человеку, который есть, к покушению на его право на лучшую жизнь уже сейчас, в этой земной жизни. И получается, развивает свою мысль Семен Франк, что идеал «всечеловеческого счастья», «отвлеченный идеал абсолютного счастья в будущем», которому поклоняются революционеры, на самом деле «убивает конкретное нравственное отношение человека к человеку, живое чувство любви к ближнему, к современникам и к их текущим нуждам. Социалист любит уже не живых людей, а лишь свою идею, идею всечеловеческого счастья… В своих современниках он видит лишь, с одной стороны, жертвы мирового зла, искоренить которое он мечтает, и, с другой стороны, виновников этого зла. Первых он жалеет, но помочь им непосредственно не может… последних он ненавидит»[190].

О реабилитации «веховцами» буржуазного индивидуализма

И здесь необходимо добавить: «веховцы» не были реакционерами, противниками обновления мира, как считают сегодня некоторые интеллектуалы, называющие себя либералами. Только для них, наверное, за исключением Николая Бердяева, тот человек, который есть, обладает не меньшей моральной ценностью, чем человек мечты революционера. Семен Франк, которого я цитировал выше, а позже и С. А. Аскольдов в сборнике «Из глубины», просто связали ценности европейского гуманизма с его исходными религиозными корнями, с христианской идеей морального равенства всех людей и всех народов. И трагедия Николая Бердяева как раз и была в том, что он испытывал почти физиологическую вражду к тому человеку, который есть, физиологическую вражду к повседневной жизни как таковой. И в этом смысле, на что важно обратить внимание, «веховская» идеология была восстанием против нигилистического отношения к ценности земного благополучия, была восстанием против болезненной, противоречивой русской так называемой «антибуржуазности».

Как объясняли и Семен Франк, и С. А. Аскольдов, исходным мотивом навязчивой российской антибуржуазности как раз и является какое-то болезненное, нездоровое отношение к человеческой жизни как таковой, непонимание самой исходной противоречивости природы человека как соединения телесного и духовного, непонимание того, что суть культуры на самом деле состоит в достижениях человека в деле обустройства своей жизни. За российской антибуржуазностью стоит непонимание того, что на самом деле за так называемым «земным благополучием» стоит очень многое, что как раз связано с духовной природой человека. «…чтобы созидать богатство, – настаивал Семен Франк, – нужно любить его. Понятие богатства мы берем здесь не в смысле лишь материального богатства, а в том широком философском его значении, в котором оно объемлет владение и материальными и духовными благами, или точнее, в котором материальная обеспеченность есть лишь спутник и символический показатель духовной мощи и духовной производительности»[191].

И, кстати, срыв Николая Бердяева в революционность как раз и был связан с забвением того, что «ничтожная», как он писал, жизнь смертного человека имеет не только божественное происхождение, но и несет в себе нечто божественное. Самое парадоксальное, что именно у Николая Бердяева в его «Самопознании», в главе «Моя окончательная философия» присутствует развитие идей Семена Франка о диалектике земного и божественного. Здесь уже Николай Бердяев говорит, как и Семен Франк, что отрыв человека от идеи Бога лишает последнюю всякого смысла. И Бердяев обращает внимание на то, на что раньше не обращали внимание, что если бы не было человека, то на самом деле не было бы идеи Бога, что именно благодаря реальному, живущему на земле человеку, благодаря его душе и благодаря его сознанию становится зримой, доступной для многих идея Бога. Духовный опыт человека по Бердяеву, в его данном тексте, открывает нам идею Бога. «Главный аргумент в защиту Бога, – пишет здесь Николай Бердяев, – все же раскрывается в самом человеке, в его (земном – А. Ц.) пути»[192].

Более того, когда Николай Бердяев погружается умом и душой в «Бесов» Федора Достоевского, когда он пытается раскрыть все негативные последствия неуемной социальной мечтательности революционера, когда он показывает, как характерная для шигалевщины «безбрежная социальная мечтательность ведет к истреблению бытия», он, Бердяев, в соответствии с «веховской» традицией все-таки защищает ту жизнь, которая есть. Он здесь пишет, что нельзя требовать от жизни человека невозможного, что абсолюта никогда не было и не будет, что в основе жизни лежит многообразие, «относительное и переходное», что на самом деле мечта о полном равенстве несет в себе «истребление Бога и Божьего мира»[193]. Революционность Толстого с точки зрения Николая Бердяева как раз и заключалась в том, что у Толстого истинная, божественная жизнь есть жизнь безличная, без чувства личности, есть «общая жизнь, в которой исчезли все качественные различения, все иерархические расстояния… Только полное уничтожение всякого личного и разнокачественного бытия в безличной и безкачественной всеобщности представляется Толстому выполнением закона Хозяина жизни. Личная качественность есть грех»[194]. И здесь же Николай Бердяев обвиняет Толстого в том, что он «не допускает относительного, истребляет все относительное»[195]. По сути, на самом деле все те аргументы, которые приводит Николай Бердяев в своей статье «Духи русской революции» в защиту исходного многообразия, разнокачественности бытия, в защиту неистребимого чувства личности, как показывает уже в своей статье «Социализм, культура и большевизм» А. С. Изгоев, как раз и являются традиционными аргументами в защиту буржуазной цивилизации. Но трагедия Николай Бердяева состоит в том, что он почему-то забывает, кем и чем было порождено это близкое ему чувство самостоятельной, обособленной личности, имеющей право на собственный выбор и собственное мнение. А. С. Изгоев напоминал, что «то, что марксисты вменяли в классовую особенность буржуа, оказалось в одинаковой мере присущим и „пролетарию“. Это просто так называемый „эгоизм“, самоутверждение человеческой особи, сознающей свою индивидуальность, это самоутверждение – великая и необходимая жизненная сила…»[196].

Не будь «инстинкта самосохранения», который раздражает славянофила и борца с «буржуазностью» из пьесы Сергея Булгакова «На пиру богов», не было бы жизни вообще. И, на мой взгляд, решающее значение для оздоровления русской души от нашей традиционной антибуржуазности как раз и имеет тот бесспорный факт, на что обращали внимание «веховцы», что на самом деле не будь этого чувства обособленной личности с ее индивидуальными интересами, с ее страстью к самовыражению, не будь конкуренции талантов, идей, т. е. всего того, что раздражало нашу дорогую российскую интеллигенцию, вообще бы не было культуры. Буржуазная цивилизация для авторов «Вех» – это собрание достижений человеческой культуры. И совсем не случайно, обращали внимание авторы «Вех», борьба большевиков с буржуазностью привела к гибели образованной России.

И, на мой взгляд, основная заслуга авторов сборников «Вехи» и «Из глубины» как раз и состояла в том, что они поставили себе целью преодолеть характерное для марксистов, для большевиков ложное, упрощенное представление о сути человеческой природы. Суть человечности, объяснял уже С. А. Аскольдов в своей статье «Религиозный смысл русской революции», как раз и состоит в ее серединности между «святым» и «звериным», между идеалом святости и человеческим эгоизмом без границ. И, «быть может, – писал С. А. Аскольдов, – наибольшее своеобразие русской души заключается… в том, что среднее, специфическое человеческое начало является в ней несоразмерно слабым по сравнению с национальной психологией других народов»[197]. «Не гуманизм у нас запоздал от запоздания культуры, – развивал свою мысль С. А. Аскольдов, – а культуры у нас нет от слабости гуманистического начала. Гуманизм – это независимая от религии наука, этика, искусство, общественность и техника. Это есть то, чем человек отличается от зверя. Но именно русский человек, сочетавший в себе зверя и святого по преимуществу, никогда не преуспевал в этом среднем и был гуманистически некультурен на всех степенях своего развития»[198].

Характерное для русских славянофилов, вообще для русской интеллигенции пренебрежение к Европе, все эти разговоры о «капиталистическом варварстве», обличение ее, Европы, в «скопидомском мещанстве», в том, что она погрязла в торгашестве, связала себя с «мелкими достижениями мелких людей», говорят авторы сборника «Из глубины», свидетельствует не столько о нашей русской духовности, о нашем духовном превосходстве над Европе, сколько о нашей собственной недочеловечности, о нашей инстинктивной, труднообъяснимой вражде к жизни вообще. Связывая «буржуазность» с «инстинктом самосохранения», российская революционная интеллигенция тем самым провозглашала борьбу с жизнью вообще, проповедовала, как я уже сказал, не столько идеал, сколько смерть.

Я лично не могу назвать ни одной идеи из сборника статей «Из глубины», которые были реакцией на октябрьский переворот, которые не сохраняли бы свою актуальность по сей день. Самый простой пример: спор между Николаем Бердяевым и Семеном Франком о сущности октябрьского переворота. Если для Николая Бердяева за детищем Ленина и Троцкого, за событиями 1917 года стоял какой-то апокалипсический смысл, то для того же Семена Франка, Сергея Булгакова и А. С. Изгоева ничего, кроме очередного русского бунта, бессмысленного и беспощадного, не стояло. Никакой революции в точном смысле этого слова в октябрьском перевороте 1917 года самом по себе для названных авторов сборника «Из глубины» не существовало. Во-первых, нельзя не видеть, обращал внимание Семен Франк, что ни русские рабочие, ни, тем более, русские крестьяне не хотели социализма как централизованной организации труда, как общества без денег и частной собственности. У нас, кстати, до сих пор не знают, и это показали нынешние дискуссии об Октябре, что в основе учения Карла Маркса о коммунизме лежит идея Гракха Бабефа соединить общественную собственность на средства производства с его военной организацией. «Конечно, – писал Семен Франк, – наши рабочие стремились не к социализму, а просто к привольной жизни, к безмерному увеличению своих доходов и возможному сокращению труда; наши солдаты отказались воевать не из идеи интернационализма, а просто как усталые люди, чуждые идее государственного долга и помышлявшие не о родине и государстве, а лишь о своей деревне, которая далеко и до которой „немец не дойдет“; и, в особенности, столь неожиданно обращенные в „эсеров“ крестьяне делили землю не из веры в правду социализма, а одержимые яростной корыстью собственников»[199]. Как бы в споре с Николаем Бердяевым Семен Франк настаивал на том, что в тех мотивах, которые стояли за революцией 1917 года за «слепым восторгом самоуничтожения», за «темной исступленностью погромов», не может быть ничего исторического. «Неприкрытое, голое зло грубых вожделений, – писал Семен Франк, – никогда не может стать могущественной исторической силой»[200].

Во-вторых, об этом подробно писал уже А. С. Изгоев, если русская революция и имела какой-то всечеловеческий смысл, то только в том, что показала миру уродства, бесчеловечность общества, которое претендует стать «антибуржуазным», которое строится по принципу отрицания фундаментальной основы европейской цивилизации, т. е. отрицания частной собственности. Социализм, который начали строить большевики, писал А. С. Изгоев, показал миру «кошмарные картины одичания, возвращения к временам черной смерти, тридцатилетней войны, великой московской смуты, неслыханного деспотизма, чудовищных насилий и полного разрыва социальных связей. Таким оказался социализм, осуществленный, испробованный в жизни»[201].

И уже в 1918 году, в самом начале коммунистического эксперимента, который продолжался 70 лет, А. С. Изгоев предвидел, что подлинный исторический смысл истории, начало которой положил октябрьский переворот 1917 года, будет состоять в том, что мы, русские, покажем человечеству, чего ни при каких условиях не надо делать. И говорит в этой связи А. С. Изгоев – как тут не вспомнить слова Чаадаева: «Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок. Наставление, которое мы призваны преподать, конечно не будет потеряно; но кто может сказать, когда мы обретем себя среди человечества, и сколько бед суждено нам испытать, прежде чем исполнится наше предназначение»[202]. А. С. Изгоев пишет, что в этих словах, сказанных, кстати, за 90 лет до революции 1917 года, «слышится какое-то пророчество». Мне лично остается добавить, что и сейчас, спустя без малого 200 лет, в этих словах слышится не просто пророчество, а страшный приговор. Мы и сегодня как бы продолжаем жить вне человечества.

И еще не могу не сказать о том, что А. С. Изгоев еще 100 лет назад предвидел, что найдутся спустя годы апологеты Октября, которые будут связывать с ним очеловечивание капитализма с социализацией индустриальной Европы. Но все дело в том, напоминал еще в 1918 году А. С. Изгоев, что очеловечивание капитализма, к примеру, осуществленное в Германии под руководством немецкой социал-демократии, началось задолго до Октября. И связано оно, это очеловечивание капитализма, с кооперативным и профсоюзным движением. Все эти формы социализации, напоминал А. С. Изгоев, никак не были связаны с идеей социализма, они были по происхождению буржуазны, ибо не посягали на частную собственность и, по сути, противостояли этому социализму. Совсем не случайно, напоминал А. С. Изгоев, русские марксисты, т. е. большевики, были убежденными противниками кооперации и профсоюзного движения.

Если не было в сознании неграмотного, невежественного крестьянина какого-либо желания отказаться от своего куска земли и работать в советских колхозах под присмотром бригадира, то тем более не было у него желания осчастливить все человечество и посвятить себя, свое благосостояние, свою жизнь победе всемирной пролетарской революции. Авторы сборника «Из-под глыб» резко отмежевывались от славянофильских иллюзий, от веры в особую, всемирно-историческую миссию русского народа. Нет такого русского народа, который якобы живет только для того, чтобы открыть «византийскую эпоху в истории человечества», – говорит дипломат в пьесе Сергея Булгакова «На пиру богов». «В том-то и беда, – развивает свою мысль тот же дипломат, – что у нас сначала все измышляется фантастическая орбита, а затем исчисляются мнимые от нее отклонения. Выдумывают себе химеру несуществующего народа, да с нею и носятся. И это делалось ведь в течение целого века, причем же лучшими умами нации, ее мозгом. Народ хочет землицы, а вы ему сулите Византию да крест на Софии. Он хочет к бабе на печку, а вы ему внушаете войну до победного конца. Нет, большевики честнее: они не сочиняют небылицу о народе, они подходят к нему прямо с программой лесковского Шерамура: жрать. И народ идет за ними, потому что они обещают „жрать“, а не крест на Софии»[203].

Мы сегодня, рассуждая о России и русском архетипе, забыли о том, кем на самом деле был русский крестьянин времен революции. И поразительно, что и «генерал», герой названной пьесы Сергея Булгакова, и архитектор октябрьского переворота Лев Троцкий говорят одно и то же об особенностях сознания людей, которые помогли большевикам захватить власть. При всей своей жестокости, жажде расправы, говорил о крестьянах в солдатской шинели Лев Троцкий, они наивны и доверчивы, как дети. Все эти понятия – «политический выбор», «национальное сознание», «государственнические чувства», строго говоря, неприменимы к неграмотному, невежественному человеку, который так и не стал личностью в точном смысле этого слова. За старым солдатским «За веру, царя и отечество», объясняет «генерал», стояла привычка, образ жизни, но не система взглядов, убеждений, «никакого там личного начала, сознательной дисциплины, государственности у них нет и не было. Потому-то наши молодцы с подорванной верой так стремительно переродились в большевиков, и армии не стало»[204]. Но самое неожиданное, до сих пор нами не осмысленное состоит в том, что и для образованных советских людей, и для образованных советских офицеров власть КПСС, советское государство тоже не было чем-то глубинным, личностным, чем-то своим. Объявил Ельцин в Беловежской пуще в декабре 1991 года о роспуске СССР, о роспуске советской армии, и никто, ни один офицер (я уже не говорю о солдатах) не выразил свой протест против убийства «социалистической державы». За один день пропал советский человек со своими якобы коммунистическими идеалами.

И, казалось бы, нет ничего более актуального для современного политика, публициста, эксперта, тем более для тех, кто пишет сегодня о русском архетипе, то наследство мыслей, которые оставили нам «веховцы». Обратите внимание: несомненно, между «веховцами» были споры, скрытые и явные, о социально-исторической сущности Октября. Это я попытался показать. Но никто из «веховцев» не оспаривал тот несомненный факт, что трагедия русских состоит в том, что в них нет самого важного для собственно человеческого, нет того, что они называли «срединным», что лежит в основе гуманизма человеческой культуры, нет уважения к постепенному, никто не оспаривал тот факт, что они, русские, не умеют двигаться к цели постепенно, шаг за шагом, учитывая свои возможности. Никто, кроме «веховцев», не изложил так полно и объективно все те особенности русской психологии, которые помогли большевикам прийти к власти.

О причинах забвения идейного наследства «веховцев» в современной России

Но поразительно: сегодня, когда в стране ведется такое количество дискуссий, посвященных природе русского архетипа, дискуссий, посвященных наследству советскости в русском эпохи «русской весны», никто не вспоминает об идейном теоретическом наследстве величайших русских мыслителей, об идеях сборников «Вехи» и «Из глубины». Не вспоминают ни наши посткрымские патриоты, ни наши либералы. Казалось бы, все «веховцы» были либеральными патриотами, убежденными западниками, но, как выясняется, нет никакой идейной связи между русскими западниками времен революции и нынешними западниками.

И на мой взгляд, как раз все самое глубокое и важное было сказано о России и русских именно в перечисленных мною выше произведениях. Но нельзя не видеть (и это можно доказать на многочисленных примерах), что так и не произошло погружение нынешних так называемых постсоветских западников, постсоветских либералов в эти глубины русской общественной мысли. Советская образованщина до сих пор довлеет над интеллектуалами, сформировавшимися еще в советское время. В 1990-е интеллектуалы, называющие себя «демократами» или «либералами», говорили о том, что «демократической России нечего взять из русского прошлого». В 1990-е так и не произошло, за редким исключением, соединение освободившейся от пут государственной идеологии общественной науки с тем, что Николай Бердяев называл «вершинами русской культуры начала ХХ века». В этом смысле наиболее показателен изданный институтом Кеннона уже в 2008 году на русском языке, под редакцией Э. А. Паина и О. А. Волкогоновой сборник статей «Российская модернизация: размышления о самобытности», посвященный анализу природы так называемой «русской самобытности». Ни в одной из многих статей, посвященных анализу причин, сдерживающих модернизацию России, нет упоминания о трудах русских мыслителей, специально посвященных этой проблеме. При характеристике русскости и ее специфики авторы этого сборника ссылаются на работы Хантингтона, Хабермаса, Валлерстайна, но нет ни слова, ни одного упоминания о русской классике, специальной посвященной этой проблеме. Для авторов этого сборника нет наследства русской общественной мысли. Скажу сразу. Этот пример показывает, что национальный нигилизм, который критиковали авторы «Вех» и который всегда был характерен для русских «левых», революционеров, жив по сей день. Когда-то, в 1990 году, в своем интервью журналу «Огонек» я назвал тогдашних либералов «необольшевиками» и, как видно, я оказался прав.

И еще один пример из либеральной публицистики уже посткрымской России. Член экспертной группы «Европейский диалог» Евгений Гонтмахер опубликовал 25.09.2017 в «МК» статью «Как расшифровать „культурный код“ россиян». Нет оснований говорить сегодня о каком-либо русском культурном коде, настаивает автор этой статьи, ибо после советского «плавильного котла», смешения наций вы уже не найдете ни одного «настоящего русского», ни одного «настоящего татарина». Но ведь одновременно этот же автор в других статьях говорит о традициях русского всевластия, приведшего к самодержавию нынешнего президента. Неужели автор этой статьи не знает или не хочет знать, что о специфике русского культурного кода именно в годы революции, после революции было написано много блестящих работ, которые актуальны по сей день. Разве можно судить о русском культурном коде, не зная наследства Николая Трубецкого, наследства Ивана Ильина, тем более что никто, никогда в дореволюционной России не связывал природу русскости, русский культурный код с кровью, с этносом. Для русской общественной мысли само сочетание слов «настоящий русский» в том смысле, что настоящий русский по крови, – это полный абсурд. Русскость всегда до революции, в том числе и в упомянутых мной сборниках «Вехи» и «Из глубины», связывалась, во-первых, с особенностью расселения и организацией жизни славян, пришедших на Север нынешней России, во-вторых, с особенностью аскетического болгарского православия, позаимствованного славянами Киевской Руси из Византии, с особенностями русской так называемой «обрядной религиозности»; в-третьих, с тем, что тот же Николай Трубецкой называл «наследством Чингисхана», т. е. с особенностью политической культуры восточного всевластия, более точно – татарского всевластия; в-четвертых, специфика русскости обычно связывалась с наследством русского крепостного права, по сути, многовекового крепостного рабства; и, в-пятых, с наследством петровских реформ, приведших к полному разрыву между нацией русских дворян, говоривших на французском языке, и нацией неграмотных крепостных крестьян. Не зная этого, вообще невозможно говорить о нынешней России, о русском культурном коде и т. д.

Нельзя понять, что произошло с Россией в 1917 году, на что обращал внимание Николай Бердяев, если мы не примем во внимание этот исходный раскол русской нации. «Россия, – писал Николай Бердяев, – была необъятным и темным мужицким царством с очень слабо развитыми классами, с очень тонким культурным слоем, с царем, сдерживавшим это царство и не допускавшим растерзание народом этого культурного кода». И здесь же главное об особенностях России: «Русский народный слой, в сущности, никогда не мог не только социально, но и религиозно принять русский культурный слой и русское барство»[205]. И потому, писал уже по этому поводу в сборнике «Из глубины» А. С. Аскольдов, революция 1917 года, «совершившаяся по принципу классовой вражды, будила лишь одни инстинкты ненависти, захвата и мести. В ней восстал во весь рост не просто зверь, а именно злой зверь, живший в народной душе»[206].

Речь в данном случае идет даже не о мировоззренческом споре, о том, чужды или родственны нашим нынешним западникам суждения тех, кого они забыли, суждения якобы их предшественников, русских западников начала ХХ века. Речь даже не о возможных трактовках особенностей психологии крестьянского большинства дореволюционной России. Речь просто о элементарных требованиях научного анализа, которыми пренебрегают нынешние русские либералы, западники. Если вы пытаетесь судить об особенностях русского архетипа, то вы просто обязаны изучить всю литературу, посвященную этой проблеме, обязаны знать мнение об особенностях русской психологии тех литераторов, мыслителей, которые были современниками этого русского патриархального большинства, которые, как А. Н. Энгельгардт, автор знаменитых писем «Из деревни», жил на протяжении многих лет среди русских крестьян и описывал особенности своих соседей-крестьян. Не знаю, как можно этим пренебрегать! Как можно, рассуждая сегодня о революции 1917 года, не знать, что писали на эту тему в своих дневниках Зинаида Гиппиус, Владимир Короленко, тот же Иван Бунин, тот же Максим Горький в своих «Несвоевременных мыслях». И только зная о том, с чем на самом деле пришел русский человек, и прежде всего русский крестьянин в революцию, в советскую историю, зная, что в его душе за 70 лет советской власти сохранилось, что исчезло и с чем, в конце концов, он пришел к дням распада советской власти, можно всерьез рассуждать и о русских, и об особенностях русского культурного кода. Но парадокс состоит в том, что до сих пор нет серьезных систематических исследований, посвященных судьбе русскости в ХХ веке.

И я, честно говоря, не думаю, что культура мысли, качество анализа проблем современной России пострадает, если нынешние политологи, публицисты, представляющие себя как западники, заставят себя прочесть, изучить все, что было сказано в дореволюционной России по проблеме, о которой они пытаются сегодня писать статьи. Возможно, я субъективен, но могу привести множество доказательств того, что современная русская либеральная мысль, я уже не говорю о современной патриотической мысли, явно не дотягивает до высот русской общественной мысли начала ХХ века. Глубоко убежден, что качество научного анализа, которое присутствовало и в «Вехах», и в сборнике «Из глубины», пока что для большинства нынешних интеллектуалов, называющих себя «западниками» и «либералами» – недосягаемые высоты. К сожалению, вся наша сегодняшняя либеральная публицистика, посвященная проблеме русского архетипа, состоит из штампов 1990-х типа того, что «имперский синдром неистребим в русских», того, что «русское крестьянское „мы“ несло в себе предпосылку к коммунистичности», что русские всегда жили «страстью к мессианизму» и т. д. и т. п.

И тут встает до сих пор не только не изученный, но и не сформулированный вопрос о причинах не только идейного, но и эмоционального разрыва между так называемыми «новыми западниками» и западниками начала русского ХХ века. Складывается ощущение, что западники начала ХХ века, к примеру, Петр Струве, Семен Франк и Николай Бердяев эпохи «Вех» и «Из глубины», несли в себе нечто такое, что полностью утрачено нынешними «новыми западниками». И нет ничего общего ни в мыслях, ни в чувствах между главой русских либералов начала ХХ века (речь, конечно, о Павле Милюкове) и нынешними западниками. Мне кажется, что даже нынешние западники не осознают, какие ценности лежали во главе традиционного русского либерализма. Я имею в виду прежде всего самоценность человеческой жизни. И все объясняется просто: в подавляющем большинстве русские дореволюционные западники были верующими людьми, христианами. Конечно, многие из них, даже Николай Бердяев, симпатизировали католичеству, оставаясь православными, но все они жили в рамках христианской системы ценностей. А все наши нынешние западники в подавляющем большинстве – атеисты. Более того – наследники советского большевистского атеизма. Доказательством сказанного является резкая критика «веховства» и «веховской» идеологии одним из вождей современного русского либерализма (речь о литераторе Дмитрии Быкове). Для Дмитрия Быкова именно «Вехи» – не только не «вершина русской общественной мысли», а, напротив, «позор» русской дореволюционной интеллигенции. Об этом, о том, что для него, Дмитрия Быкова, враждебны идеи «Вех» и вообще все творчество «веховцев», он без всякого смущения писал в своей статье «Новое вино в старые „Вехи“»[207]. Для Дмитрия Быкова «Вехи» являются «позором», ибо, с его точки зрения, они выступили против священного права интеллигенции на бунт, на революционное преобразование действительности, ибо они, «веховцы», призвали интеллигенцию вернуться к Богу.

Названная статья Дмитрия Быкова замечательна тем, что впервые за 20 лет после распада СССР один из духовных лидеров современной либеральной оппозиции, один из вождей так называемого креативного класса предал анафеме и «Вехи», и соответственно линию добра, линию Гоголя и Достоевского, назвал «Вехи» и их идеологию позорными. При этом Дмитрий Быков оправдывается перед своим читателем, говорит, что «Вехи», то есть «составленный Гершензоном сборник статей», достойны более суровой оценки, но только соображения политкорректности заставляют его высказываться о позорности этих статей.

И здесь же Дмитрий Быков честно говорит, что он мог бы повторить ленинскую оценку «Вех», но ему «просто очень уж неохота совпадать с Лениным». Позорность «Вех», пишет Дмитрий Быков, состоит не в самой критике слабости революционной интеллигенции и не в том, что они от себя ее отделили, а в том, что «они предложили» взамен революции.

В конце концов, ленинский бунт против «Вех», обвинения его авторов в ренегатстве, в измене делу революции можно понять. Он был профессиональным революционером, верил, что освобождение от самодержавия и пролитая в ходе этого освобождения кровь обернутся действительно всечеловеческим счастьем. Но как можно сейчас, спустя 100 лет после спора Ленина с авторами «Вех», после всех ужасов и немыслимых страданий, пережитых Россией в ходе большевистской революции, после ужасов красного террора, голодомора 1930-х, ужасов сталинских репрессий стать на сторону Ленина?! Неужели блага социалистического преобразования России хоть как-то сопоставимы с человеческой ценой, которая была за них заплачена?

Или Дмитрий Быков мыслит по-иному? Не может нормальный человек, с нормальной душой, осознающий свою принадлежность к миру культуры, настаивать на правоте бесов, на правоте социалистического революционизма, осужденного «Вехами».

Если для нынешних патриотов все «вершины русской общественной мысли» не только чужды, но и враждебны, ибо они создавались русскими западниками, критиками того, что они называли «славянофильскими иллюзиями», то для их противников, нынешних либералов, все эти сборники «Вехи», «Из глубины» чужды, ибо они создавались, как я уже сказал, мыслителями-христианами, погруженными душой в ценности русского православия. И поэтому, как честно признавался упомянутый мной Дмитрий Быков, «Вехи» для него – это не пример для подражания, а «позор» русской общественной мысли, дитя ненавистного ему русского клерикализма.

Правда состоит в том, что сама политика возвращения русскому народу утраченной им после Октября исторической памяти, начатая во времена Горбачева и Александра Яковлева, т. е. гласность во всем, что касается правды о катастрофе Октября, уже не смогла преодолеть произошедший разрыв между русскостью авторов сборников «Вехи» и «Из глубины» и русскостью шестидесятников и их наследников. Все-таки победили те, кто во время перестройки призывал не увлекаться «Вехами», а заново читать русские «социалистические» книги, и прежде всего Чернышевского, призывали возвращаться к подлинному Марксу. (Идеологию «шестидесятничества» я подверг критике в своих статьях «Истоки сталинизма» /Наука и жизнь. № 11–12, 1988, № 1–2, 1989/) И парадокс состоит в том, что еще в первой половине 1970-х, всего за десять лет до перестройки, все-таки еще сохранялась идейная связь, органическая преемственность между либеральным консерватизмом «Вех» и либеральным консерватизмом авторов самиздатовского сборника «Из-под глыб» (1974 г.). Поразительная особенность нашей якобы демократической августовской революции 1991 года в том, что она оставила забытым не только отдаленный во времени антикоммунизм «Вех» и «Из глубины», но и оставила забытыми наших современников, того же Александра Солженицына, Игоря Шафаревича, которые в годы, предшествующие перестройке, с риском для себя доказывали, что идея коммунистического преобразования мира на самом деле несет только смерть. И, кстати, в середине 1970-х авторы сборника «Из-под глыб» верили, что ценность «Вех» начнет очень скоро осознаваться, что больше и больше представителей советской оппозиционной интеллигенции будут осознавать их величие. Кстати, в этом сборнике 1974 года «Из-под глыб» есть много статей, которые по культуре мысли, по степени погружения в глубины русской православной духовности ничем не отличаются от лучших, наиболее проникновенных текстов сборников «Вехи» и «Из глубины». Я имею в виду статью Ф. Корсакова «Русские судьбы» и статьи В. М. Борисова «Национальное возрождение» и «Нация – личность». Но, наверное, сейчас, спустя 40 лет после появления сборника «Из-под глыб», свойственное ему ощущение русскости уже невозможно. У меня складывается ощущение, что старая Россия после появления сборника «Из-под глыб» уже окончательно умерла. И мне думается, что на самом деле ничего нельзя понять в настроениях посткоммунистической, а особенно посткрымской русской интеллигенции, не сопоставляя строй ее мыслей и чувств с душой той интеллигенции, которая создавала «Вехи», сборник «Из глубины», и с той советской интеллигенцией, которая, вопреки всему, создавала тексты сборника «Из-под глыб». И получается, что упомянутая мной статья Дмитрия Быкова, созданная в свободной, демократической России, куда больше отстоит не только идейно, но и эмоционально, духовно от дореволюционной России, чем статьи подцензурного сборника «Из-под глыб».

Тогда Александр Солженицын с пафосом писал о «пророческой глубине „Вех“», о том, что «и за 60 лет не померкли ее свидетельства: „Вехи“ сегодня кажутся нам как бы присланными из будущего, и только то радует, что через 60 лет, кажется, утолщается слой, способный эту книгу поддержать»[208]. Правда, чего не учитывал или не знал Александр Солженицын, состоит в том, что уже тогда, наряду с теми, кто, как я, открыл в «Вехах» еще в середине 1960-х для себя на всю жизнь сердцевину русскости и истину человечности, были и те, у кого «Вехи» не только вызывали поддержку, но, напротив, инстинктивный протест. И это связано с тем, что интеллектуальная оппозиция советской власти всегда (насколько я помню, еще с середины 1960-х) состояла преимущественно из убежденных атеистов. «Вехи» им были враждебны, ибо их авторы, к примеру, Петр Струве, критиковали русскую интеллигенцию прежде всего за «религиозный нигилизм». Уже в середине 1960-х на самом деле наметился идейный раскол между интеллигенцией, находящейся душой в оппозиции к советскому строю, для кого старая Россия была потерянным раем, и той интеллигенцией, для которой, как для Булата Окуджавы, «не было жаль старой России». На самом деле даже в середине 1960-х не было как массовое явление той интеллигенции, которая могла бы быть мостом между дореволюционным либеральным консерватизмом и новой демократической Россией, о которой мечтали многие. Даже в Институте философии Академии наук СССР, собравшем в себе выдающихся представителей интеллектуальной оппозиции, уж очень тонок был слой желающих поддержать идеи «Вех». Следов «Вех» я, студент-«веховец», не находил даже у звезд Института философии. Следов «Вех» не было даже у Олега Дробницкого, который еще в 1960-е попытался освободить «совесть» от марксизма, не говоря уже о таких до конца жизни убежденных марксистах, как Эвальд Ильенков, Вадим Межуев. На мой взгляд, наиболее ярким проявлением разрыва между дореволюционной философией и философией 1960-х в СССР как раз и было творчество Александра Зиновьева. По понятным соображениям воцерковленных интеллектуалов, кому были бы близки по духу «Вехи», в Институте философии практически не было.

Отсюда и особенность нынешнего постсоветского либерализма, о котором я говорил. Он не имеет ничего общего не только с либеральным консерватизмом авторов «Вех», но и с дореволюционным русским либерализмом, с идеологией кадетов, Павла Милюкова. Кстати, нетрудно доказать, но эта тема особого исследования, нынешние «красные» славянофилы не имеют ничего общего ни с ранним славянофильством, ни с поздним славянофильством.

И даже трудно сказать, кто больше игнорирует духовное наследство дореволюционной России: или наши нынешние западники, или наши нынешние патриоты-славянофилы.

Но очередной парадокс состоит в том, что на самом деле «Вехи» и особенно сборник «Из глубины» куда более актуальны, чем в середине 1970-х, когда Александр Солженицын создавал сборник «Из-под глыб». Все особенности русского национального сознания, которые породили идеологию посткоммунистической и особенно посткрымской России, были выявлены и описаны в уже названных сборниках. Главная «истина» русской истории ХХ века состоит в том, что все, абсолютно все особенности русской национальной психологии, все слабости русской души, которые довольно цинично эксплуатировали большевики во имя своих «идеалов», спустя 100 лет после Октября сохранились. И тому есть простое объяснение: все то, что с точки зрения авторов сборников «Вехи» и «Из глубины» должно было уйти из русской души вместе с уходом советской системы, большевистская власть, напротив, сознательно консервировала, закрепляла. Советская централизованная экономика, где все шло сверху, где человек был лишь винтиком государственной машины, активизировала традиционный русский патернализм, который переносил всю ответственность русского человека за свою жизнь и свое благосостояние на государство. Отсюда и сохраняющаяся до сих пор поразительно слабая гражданская активность постсоветского человека. В начале 1990-х детскую доверчивость русского человека, о которой говорил Лев Троцкий, так же как большевики, беспощадно эксплуатировали демократы из команды Ельцина, убеждающие советского человека, что только «радикальные реформы» принесут ему достаток и благосостояние.

Традиции русского «слепого восторга самоуничтожения», о которых писал Семен Франк, не изжиты до сих пор. Они особенно проявились в идеологии «суверенитета РСФСР», приведшей к полной гибели исторической России. Выход из большевистской «тьмы могилы», возрождение России Семен Франк связывал с «полным, окончательным осознанием всей глубины нашего падения…» [8: 479]. Но сегодняшняя Россия, напротив, спустя 100 лет после катастрофы, избрала прямо противоположный путь «возрождения». Вместо того чтобы увидеть в большевистском Октябре и в последующей гражданской войне, продолжающейся до смерти Сталина, до начала 1950-х, свое падение, она, нынешняя Россия, пытается не только оправдать ленинский Октябрь, но и сделать его предметом национального величия.

Чуда, на которое рассчитывал Семен Франк, не произошло. Россия, слава богу, осталась и даже сохранила свой суверенитет. Но очищения от бесовства большевиков и всего, что с ними связано, не произошло. Народ так и не проникся гуманистическими ценностями, и прежде всего самоценностью каждой человеческой личности. А интеллигенция так и не пришла к Богу, так и не осознала изначальную преступность самой идеи «революционного преобразования действительности». Отсюда, как я сказал, и нынешний восторг почти всей российской интеллигенции по поводу юбилея «великого Октября».

И в результате имеем то, что имеем. Сборники «Вехи» и «Из глубины», «Библия русской мудрости» простым людям не нужны, ибо у них нет ни того уровня образования, ни культуры мышления, необходимых для проникновения в их глубины. Нынешним славянофилам-евразийцам «веховская» идеология враждебна, ибо своим оправданием гуманизма и ценностей буржуазной культуры они, «веховцы», напоминают им о бесчеловечности и садизме их патриотизма. А нынешним русским либералам «веховская» идеология не нужна, ибо напоминает им о существовании той религиозной культуры ума и души, которая для них как атеистов уже недоступна.

Ноябрь 2017 года

Противоречит ли воцерковленность гуманистическим ценностям?

Польский консерватизм и современная Европа

Я прочитал рецензию Виктора Ерофеева, посвященную новой книге его друга Адама Михника «Слово о польской чести и другие эссе» (Новая газета, 31.07.2019) уже несколько дней спустя после ее опубликования, когда вернулся из командировки в Варшаву. И это дает мне возможность сравнить свое видение нынешней Польши и нынешней польскости, с его, Виктора Ерофеева представлениями о препятствиях, которые якобы стоят на пути окончательного возвращения бывшей ПНР в Европу. Я согласен с Виктором Ерофеевым, что в нынешнем польском патриотизме много общего с нашим, нынешним, «крымнашевским» патриотизмом. Но, на мой взгляд, моральное качество этих «квасных патриотизмов» существенно отличаются, о чем более подробно я буду говорить в этом тексте, а потому наша очередная русская трагедия состоит в том, что поляки не соединяют, как наши патриоты, свою национальную религию с любовью к убийце Сталину. На самом деле у нас сегодня перекрыты все дороги на пути к полноценной жизни в соответствии с гуманистическими ценностями, на пути к Европе. Вся наша драма состоит в том, что на самом деле наша либеральная оппозиция к нынешнему «квасному патриотизму» сама не имеет внятной идеологической программы. Американская свобода снова стала популярной в России. Но она, на самом деле, с помощью своего ведущего Сергея Медведева откровенно пропагандирует марксизм. Он, Сергей Медведев, в специальной передаче, посвященной анализу причин популярности Карла Маркса в Европе, обвинил современную Россию в неумении уважать прошлое, великое духовное прошлое октябрьской революции Ленина. Якобы либеральное «Эхо Москвы» без устали по средам пропагандирует тот же марксистский воинствующий атеизм, пропагандирует болезненное «антипоповство» Александра Невзорова, пораженное проказой ненависти к христианской культуре Европы. Какая идеология придет на место нынешнему провластному «квасному патриотизму»? Ведь на самом деле «долгой России» Путина осталось жить совсем недолго. Но об этом, о ценностях будущей России никто не думает.

Правда, в оценке уже самих российских либералов между мной и Виктором Ерофеевым различий нет. Традиционное российское самодержавие, самодержавие Путина нам вернули политики, называющие себя «либералами». Согласен с Виктором Ерофеевым, и тому подтверждением наши 90-е: «До выборов народ рассматривается демократами как оккупированный властью и нуждающийся в освобождении. После выборов (когда власть побеждает) – как быдло». Но в оценке сути и перспектив нынешнего польского национал-популизма или сверхконсерватизма мы с Виктором Ерофеевым расходимся. Расходимся, ибо по-разному трактуем суть европейскости. Я исхожу из того, что на самом деле в основе европейского либерализма и гуманизма лежит христианство, а Виктор Ерофеев, напротив, считает, что воцерковленность многих поляков стала препятствием на пути окончательного возвращения бывшей ПНР в Европу. Здесь мы расходимся, ибо как мне стало понятно только сейчас, мы с Виктором Ерофеевым, с которым я общаюсь, правда, нечасто, уже ровно 30 лет, несем в своем сознании все-таки различные идеологемы, различные системы ценностей. Я исповедую традиционный русский либеральный консерватизм, просвещенный патриотизм основателей русской религиозной философии начала ХХ века. Виктор Ерофеев, как видно из текста упомянутой мной его рецензии, все-таки представляет постсоветский левый либерализм. И поэтому не случайно мы в своей жизни, в 70-е, погружались в совершенно различные Польши. Я был приглашен на работу в Польскую академию наук близким другом Папы Римского Иоанна Павла II профессором Яном Щипаньским. И, соответственно, в Институте философии и социологии, где я работал, я общался с близкими ему по мировоззрению учеными, к примеру, с ветераном Армии Крайовой профессором Тадеушем Плужанским, руководителем Клуба католической интеллигенции философом Анджеем Веловейским и другими. Все эти люди были близки мне тем, что несли в своей душе то, что редко бывает в России, а именно сочетание «вольнощи и вортощи», сочетание ценностей свободы с уважением к национальным ценностям: к ценности государства, национальной религии, национальной традиции. Всем этим людям на самом деле были близки в своей польскости и другие мои коллеги и друзья, члены ПОРП Артур Боднар и Збигнев Суфьин. Все они видели свою задачу, смысл жизни в том, чтобы уберечь Польшу от подлинной коммунизации, чтобы она не стала похожей на СССР, сохранить все то, на чем держится традиционная польскость, и прежде всего традиционное польское свободомыслие. Я лично привлек внимание всех этих поляков тем, что обладал способностью, используя марксистский язык, обнажать изначальную утопичность марксистского учения о коммунизме. Среди всех названных мной ученых не было ни одного убежденного марксиста. Да, такая мудрость: сохранять и ждать, когда появится возможность сбросить с их любимой Польши навязанный ей Сталиным коммунистический сюртук. Кстати, мировоззрение Анджея Вайды, глубинная мысль его фильмов 1970-х родственна мировоззрению окружавших меня польских интеллектуалов. Все названные мной коллеги-ученые понимали, что чудо освобождения Польши от навязанной ей советской системы произойдет только тогда, когда произойдут перемены в самом СССР, понимали, что свобода к ним придет только с Востока. И, на самом деле, они оказались правы: Польша вернулась назад в Европу только благодаря перестройке Горбачева. Не было бы перестройки Горбачева, Адам Михник так бы и остался революционером-подпольщиком и никогда бы не стал организатором «круглого стола», приведшего уже в июне 1989 года к освобождению страны от коммунизма.

Виктор Ерофеев, как он пишет, оказавшись в Польше по семейным причинам, подружился как раз с героем-подпольщиком Адамом Михником, который действительно начинал свою борьбу за освобождение Польши с улицы, который как я знаю, нес в своем сознании традиции польской «левицы». Отсюда и снова восстание Адама Михника, правда, только умом и душой, против, как он считает, ультраконсерватизма пришедшей к власти партии Ярослава Качиньского, партии «Закон и справедливость», отсюда его убеждение, которое разделяет и Виктор Ерофеев, что консерватизм нынешней власти стал препятствием на пути окончательного возвращения Польши в Европу. Отсюда, от того, что я и Виктор Ерофеев, живя в Польше, совращали свои советские души различными «польскостями», наверное и наше различное отношение к тем угрозам духовному здоровью поляков, которые, с точки зрения автора рецензии, несет в себе ультраконсерватизм нынешней власти, т. е. те угрозы, которые несут в себе традиции польской религиозности. Хотя, честно говоря, о чем я никогда вслух не говорил, мое понимание европейскости и, как мне кажется, моя глубинная европейскость, сложилась у меня в детстве в самой Центральной Европе, в многонациональной Трансильвании, где в окружении румын, венгров, трансильванских немцев и итальянцев я сформировался как человек. И, как я понимаю, при всех недостатках моей биографии я очень выиграл в жизни, что в детстве, благодаря маме, я стал православным воцерковленным мальчиком, каждое воскресенье посещал церковь и, на самом деле, пронес через всю жизнь в своей душе ощущение Бога, которое у меня сложилось в детстве. Честно говоря, я пришел на философский факультет, чтобы расширить сложившиеся у меня еще в юности доказательства существования Бога. И я не могу понять, почему многие представители нашей интеллигенции считают, что воцерковленность, вера в Бога, знание Библии мешает человеку погрузиться в универсальные гуманистические ценности Европы. Именно по этой причине я восстаю против попыток отделить европейскость от воцерковленности, от веры в Бога, восстаю против убеждения и Адама Михника, и Виктора Ерофеева, что якобы воцерковленность поляков мешает им полностью пройти путь в Европу. Не может христианство противостоять универсальным ценностям Европы, ценностям свободы, ибо, как показал Федор Достоевский, именно идея свободы выбора, идея личной ответственности за сделанный выбор лежит в основе христианства. И беда нашего русского православия состоит в том, что в нем осталось многое от аскетического православия Византии. В нем мало любви к человеку, в нем мало ценится жизнь на грешной земле. Не забывайте, Константин Леонтьев обвинил Достоевского в симпатиях к католицизму за то, что тот связал христианство с любовью к ближнему. Беда нынешних поляков, как я покажу дальше, не в их католической воцерковленности, а в том, что своей, появившейся у них верой в свой особый польский путь, о которой говорит Виктор Ерофеев, они изменяют сути христианства. Впрочем, как и изменяют сути христианства и русские славянофилы своей верой в особую миссию России, в особую «русскую правду». Дмитрий Мережковский, критикуя славянофильские увлечения того же Николая Бердяева, обращал внимание на то, что в древе жизни, созданном Богом, все национальные ветки равны.

Но я согласен с Виктором Ерофеевым, что в характерном для нынешней Польши забвении всего того, что позволило ей начать «бархатные» революции 1989 года в Восточной Европе, освободиться от власти ПОРП, есть что-то морально ущербное. Я был, как я уже сказал, в конце июля – начале августа в Варшаве всего несколько дней. Но все эти дни, в связи с приближением 75-летия Варшавского восстания 1 августа 1944 года, историческая тематика заполонила все экраны государственного телевидения. Было очевидно, особенно из речи президента Дуды во время перезахоронения на кладбище Ветеранов АК останков героя восстания капитана Белоуса (он в 1947 году эмигрировал из Польши и в 1990 году умер в Аргентине), что правящая партия «Право и справедливость» выводит свою легитимность напрямую как раз из героики Варшавского восстания 1944 года. Современная Польша, говорил в своей речи у останков капитана Белоуса президент Дуда, воплотила в жизнь мечту восставших о свободной, подлинно независимой Польши, Польши национального достоинства. Но при этом, и это вызвало у меня удивление, и в речи Дуды, и во всех передачах на телевидении, посвященных истории Польши, ничего не говорится ни об отличиях польского коммунистического тоталитаризма от кровавого тоталитаризма Ракоши в Венгрии, не говорится о том, что коммунисты Польши пощадили и своих противников – Армию Крайова, восставшую против них, сохранили не просто церкви, национальные святыни, но и воцерковленность поляков, сохранили польского крестьянина-частника хлопа, сохранили польскую интеллигенцию, оставшуюся в стране после 1947 года. А вместо этого на польском телевидении идет нарочитая вульгаризация жизни Польши во время так называемой «власти коммунистов». Показывают фильмы о польских кэгэбешников, которые только тем и занимаются, что подслушивают друг друга, приставив ухо к замочной скважине, и забивают аппараты для прослушивания в стены еще строящихся домов для интеллигенции. На мой взгляд, есть что-то неприличное в нынешней откровенной вульгаризации жизни поляков во времена так называемой «власти коммунистов». Тут действительно видна какая-то утрата достоинства, о которой говорит в упомянутой книге Адам Михник, но и утрата совести.

Воинствующий антикоммунист, сын упомянутого мной ветерана Армии Крайовой Тадеуша Плужаньского, рассказывает на телевидении различного рода небылицы о преследованиях отца при власти коммунистов. Но на самом деле Тадеуш Плужаньский, несмотря на свое антикоммунистическое прошлое, стал студентом университета, получил профессорское звание, стал известным в стране интеллектуалом. Как я помню, профессор Плужаньский, которым я был в постоянном контакте и в добрых отношениях, пользовался огромным моральным авторитетом, и именно потому, что он был в АК. И это, кстати, говорит о том, что уже в то время, во второй половине 1970-х, когда я был коллегой Тадеуша Плужаньского, на самом деле от социализма и коммунизма в Польше мало что осталось. Не было в Польше тогда никакого «железного занавеса», кто хотел, тот мог эмигрировать из Польши, не было никаких политзаключенных, да и, как я испытал на себе (я в те годы печатался во многих польских научных журналах), польская цензура не была так строга, как наша советская.

И тут, на мой взгляд, у каждого думающего поляка должно было возникнуть много вопросов. Почему обреченное на поражение восстание 1 августа 1944 года, не принесшее победы, должно стать сердцевиной легитимности власти, а не «круглый стол» весны 1989 года, возродивший многопартийную систему, что привело уже в июне к утрате власти ПОРП, к смерти советской системы Польши. Тем более, как теперь стало известно, инициатива «Круглого стола» весны 1989 года принадлежит примасу Польши того времени, кардиналу Глемпу. Разве героизм Валенсы, Гвязды, всех организаторов забастовки рабочих на судоверфи имени Ленина в Гданьске в августе 1980 года меньше сделал для «подлинной независимости Польши», о которой говорил в упомянутой речи президент Дуда, чем восстание 1 августа 1944 года? Ведь не случайно немцы на очередную годовщину падения Берлинской стены пригласили Валенсу как самого почетного гостя. И тут, на мой взгляд, очень много общего между нынешней, крымнашевской Россией и Польшей Ярослава Качиньского. У нынешней, даже молодой России, которая пользуется вширь и вглубь свободой, дарованной перестройкой, нет уважения к Горбачеву, к идеологам, героям перестройки. Последние почти все умерли, и о них никто не вспоминает. Я уже не говор об отношении к перестройке старшего и среднего поколения нынешних россиян. Недавно мой сосед на Кипре, российский бизнесмен сказал мне, что лучше быть фашистом, чем, как я, быть членом команды Горбачева. Но поражает, что и для современных поляков Лех Валенса, с именем которого связано начало освобождения Восточной Европы от «железного занавеса», связано то, что президент Дуда называет «подлинной независимостью Польши», не более чем агент безпеки, польского КГБ. Недавно я от участника войны на Донбассе, добровольца из Курска слышал, что «Горбачев был агент ЦРУ» и что он «предал СССР за американские доллары». И он сказал мне, что все его боевые товарищи думают о перестройке точно так, как он.

Но Россия есть Россия. Агрессивное отношение к политическим противникам характерно для нас, тем более, когда страна, как сейчас, превратилась в осажденную крепость. Но, честно говоря, трудно объяснить, откуда у поляков подобное несправедливое, нечестное отношение к людям, которые, рискуя многим, принесли на блюдечке им их нынешнюю свободу. Когда я работал в Польше при так называемой власти коммунистов, в конце 1970-х – начале 1980-х, мне казалось, что интеллектуализм, уважение к правде вообще характерны для поляков. Но теперь, как я убедился, и у них, о чем пишет в своей рецензии Виктор Ерофеев, много агрессивности, подозрительности.

И что меня особенно поразило, что навязчивая сакрализация на всех каналах телевидения обреченного подвига восставших 1 августа 1944 года происходит путем нарочитого забвения вопроса о человеческой цене этого примера уникального мужества польской нации. Что-то родное, русское – «за ценой не постоим!» Сакрализация победы 9 мая у нас происходит за счет умолчания громадной человеческой цены этой победы, умолчания обо всех просчетах и ошибках Сталина, которые привели к трагедии 1941–1942 годов. А у поляков, что я наблюдал своими глазами, сакрализация подвига 1 августа 1944 года происходит путем забвения правды об изначальном драматизме Варшавского восстания. Мне казалось, что польское «вольнощи и вортощи», свобода и ценности, предполагает уважение к человеческой жизни, тем более что в католицизме жизнь человеческая больше стоит, чем в православии, тем более – в русском православии. Но оказалось, как я уже сказал, что героизация подвига участников Варшавского восстания происходит путем откровенного игнорирования его изначального драматизма, драматизма восстания, изначально обреченного на поражение. Да, у нас в России сакрализация победы 9 мая сняла вопрос о человеческой цене победы, сняла вопрос о безумных часто ничем не оправданных потерях советской армии во время войны СС фашистской Германией. Но у нас хотя бы была победа, историческое оправдание этим потерям. Но ведь Варшавское восстание привело к гибели молодой Варшавы. В ходе восстания, по оценкам польских историков, погибло от 15 до 18 тысяч бойцов Армии Крайовой, 25 тысяч были ранены, в плен попало 17 тысяч. Жертвы мирного населения составляют от 120 до 165 тысяч человек. Еще более 350 тысяч были отправлены в концлагеря.

И тут встает главный вопрос, который поставил в рецензии на книгу Адама Михника Виктор Ерофеев и который, как я сказал, актуален для нынешней России, отдавшей умы людей во власть нового издания традиционного «квасного патриотизма». Суть вопроса, как его ставит Виктор Ерофеев: что на самом деле мешает нынешней Польше окончательно вернуться в свою родину-мать, в Европу, и как преодолеть эти препятствия на пути к полноценному европейскому гуманизму. И тут, на мой взгляд, необходимо объективное отношение ко всем этим так называемым препятствиям на пути окончательного прихода Польши в современную Европу. К примеру, Виктор Ерофеев, как и Адам Михник, считает, что этим препятствием является «недемократизм» пришедшей к власти партии Качиньского «Закон и справедливость». Я согласен с тем, что в том, как в современной Польше средства массовой информации навязывают населению свое консервативное представление о национальных польских ценностях, есть что-то недемократическое. Но ни в коем случае нынешнюю власть в Польше нельзя назвать недемократической в том смысле, что она препятствует проведению свободных выборов, что она не отдаст власть, если проиграет эти выборы. Об этом речи нет. Сам Виктор Ерофеев пишет, что, строго говоря, в современной Польше ничего подобного нашему российскому авторитаризму нет, что стоит, как он называет нынешнюю власть, «ультраконсервативным политическим карликам» проиграть выборы, и они уступят власть своим оппонентам. И тут на самом деле я не вижу, строго говоря, ничего антидемократического во власти партии Ярослава Качиньского «Закон и справедливость». У каждой польской партии, которая приходит к власти, есть что-то недемократичное. Демократы, на смену которым пришли националисты-консерваторы, были недемократичны в том смысле, что недооценивали польскость поляков, их национальные традиции, недооценивали реальную роль Костела в польской истории и в жизни поляков. Нынешняя, уже консервативная власть недооценивает универсальные европейские ценности, и это правда. Но такова логика политики в демократических странах. Ошибки одних позволяют прийти к власти их политическим оппонентам. И именно по этой причине я бы не драматизировал нынешнюю политическую ситуацию в Польше и не считал, как Виктор Ерофеев, что нынешняя Польша окончательно застряла на пути в современную Европу. Но ведь надо видеть, что и у нас нынешний ультраконсерватизм, «квасной патриотизм» был порожден либералами-космополитами 1990-х, для которых, как они говорили, «патриотизм характерен для тех, кому некого и нечего больше любить», которые откровенно говорили, что на самом деле народ – быдло. И правда состоит в том, что наши так называемые «демократы» создали такую политическую систему, где назад к демократии от всевластия царя, наверное, дороги нет. И еще одно сравнительное оправдание нынешнего польского консерватизма, по крайней мере, с моей точки зрения. Наш нынешний патриотизм, консерватизм Изборского клуба, который превратился на самом деле в государственную идеологию, зовет к реабилитации насилия, тирании Ивана Грозного и Сталина, к оправданию откровенного тоталитаризма большевистской России, убийству миллионов и миллионов невинных людей. Ультраконсерватизм партии «Закон и справедливость», который так не нравится Виктору Ерофееву, защищает прямо противоположное коммунизму, а именно ценности религиозные, национальные традиции, национальные чувства, ценности свободы личности. Однако, как я убедился сам, идеологи и пропагандисты нынешней польской власти в своей борьбе с властью коммунистов откровенно демонизируют эту власть, недооценивают ее вклад в сохранение традиционной, глубинной Польши. Но при всем этом, на мой взгляд, просто грех ставить знак тождества между нынешним польским «квасным патриотизмом» и российским, не видеть разницу между консерватизмом, который защищает свободу и ценность человеческой жизни, и консерватизмом, который пытается соединить православие с коммунизмом, который защищает ленинское «нравственно все, что служит победе коммунизма».

Национализм, конечно, эксплуатирует национальное чувство, но, на мой взгляд, в научном анализе надо отличать понятие «национализм» от понятия «национальное чувство», как необходимо отличать понятие «утопия» от понятия «идеал». Но есть ли основания считать, что национальное чувство само по себе является препятствием на пути в современную Европу? Ведь при подобной трактовке европейскости не только как свободы личности, но и как свободы от национальных и религиозных чувств, от эмоциональной привязанности к национальным традициям уже стирается разница между ценностями либерализма и ценностями марксизма. Ведь суть марксизма состояла не только в отрицании частной собственности, но и в отрицании всего, что с ней было связано, в отрицании религиозных и национальных чувств, и даже семейного быта. Мы забыли, что для Маркса коммунизм несовместим с частным, индивидуальным семейным бытом. Кстати, на мой взгляд, недостаток суждения Виктора Ерофеева о подлинной и неподлинной европейскости как раз и состоит в том, что он не учитывает эту разницу между марксистскими и либеральными ценностями. Исходный классический либерализм никак не был связан, как считает Виктор Ерофеев, с идеей изначальной доброты человека. Творцы либерализма были верующими людьми, и в основу своей идеологии равных возможностей они положили христианское золотое правило Библии: «Не делай другому того, чего себе не желаешь». У отцов либерализма не было отказа от исходной христианской идеи греховности человека. Человек изначально добр, его портят внешние обстоятельства – это опять марксизм, основанный на учении Руссо о природе человека. Нельзя забывать, что Карл Маркс восстал против европейской демократии, против учения о правах личности, ибо с его точки зрения в их основе лежала, как ему казалось, ложная христианская идея изначального морального равенства людей как Божьих тварей. На мой взгляд, Виктор Ерофеев в своей европейскости, в своем противопоставлении универсальных ценностей, которые, как он пишет, отстаивает его друг Адам Михник, национальным и конфессиональным приоритетам, не учитывает, что все эти так называемые «универсальные европейские ценности» выросли из заповедей Христа «Не убий!», и что именно христианство лежит в основе того, что в Европе считают общечеловеческой моралью и что исповедуют люди, называющие себя атеистами.

И последнее, что, на мой взгляд, важно учитывать при определении места современной, так называемой «ультраконсервативной Польши» в современной Европе. Дело в том, что даже польская левица всегда была ближе к национальной идее, к национальным ценностям, чем, к примеру, русские левые, всегда исповедующие религию марксистского интернационализма. Во время моей работы совместно с Войцехом Ярузельским над его выступлениями в Москве, когда он приезжал к нам в ЦК КПСС на различного рода совещания, он учил меня, что в основе польской левизны лежит польский персонализм, характерное для поляков развитое чувство личности. Поэтому, кстати, Войцех Ярузельский, который на самом деле верил в утопию о социализме с человеческим лицом, предпочитал в своих выступлениях в Москве во время перестройки говорить о ценностях «польского персонализма». И на самом деле, о чем, наверное, не знает Виктор Ерофеев и даже Адам Михник, политическое обоснование «круглого стола» было сделано Войцехом Ярузельским еще за два года до его зарождения. У нас в ЦК в это время на Политбюро, по инициативе Георгия Шахназарова, готовили записки, где доказывали, что настало время для появления в политической системе Польши так называемой «конструктивной оппозиции». Но все эти идеи приходили к тому же Шахназарову и к нам в Отдел социалистических стран конечно из самой Варшавы. Так что нельзя забывать, говоря о польскости, что на самом деле она была довольно тесно связана с социалистической идеей. Маршал Пилсудский, основатель новой Польши был социалистом, членом австрийской социал-демократической партии. Ценности европейского рабочего движения были близки поляку Папе Римскому Иоанну Павлу II. Я вместе с Александром Яковлевым был в феврале 1992 года приглашен Ватиканом в Рим на конференцию, посвященную судьбе европейского социализма. Выставку картин, посвященных рабочему движению XIX века, открывал сам Папа Римский Иоанн Павел II. Он, кстати, придя в Ватикан, сразу написал энциклику, посвященную проблеме рабочего движения. Правда, когда наступил вечер после окончания конференции, на ужине на вопросы, которые от имени Папы мне задавал Бжезинский, и которые были связаны с его желанием узнать от меня подробности о мотивах, подтолкнувших Горбачева к перестройке, и самое главное – мои представления о возможности декоммунизации новой России. Осталась в тени проблема отношения рабочего класса СССР к перестройке. И, кстати, я был куда большим оптимистом в отношении возможной декоммунизации новой России, чем присутствовавшие на ужине вместе с Бжезинским советологи Ричард Пайпс и Джим Веллингтон.

И еще один пример о связи польской левизны с польским Костелом. С одной стороны, победа «Солидарности», вождем которой был воцерковленный Лех Валенса, был праздником марксизма, демонстрацией самоотверженности и моральной чистоты рабочего движения. Но, с другой стороны, это была и победа Костела, который с самого начала духовно окормлял движение «Солидарности» и на самом деле возглавлял многомиллионную «Солидарность». И это объяснялось тем, что польские рабочие были, как правило, воцерквлены. Именно по этой причине, когда я после защиты докторской диссертации приехал в Москву, я устоял перед великим соблазном. Несмотря на то, что из-за доноса марксиста, директора Института философии и социологии ПАН Ярошевского, из-за обвинения в том, что я защищался под аплодисменты «Солидарности», мне отказали в нострификации польского диплома, мне предложили выйти из ситуации путем написания положительной рецензии на книгу Трубникова (названия ее я уже не помню), где утверждалось, что за «Солидарностью» на самом деле стояло только ЦРУ. И зная, как развивались события тогда в Гданьске (по случайности я оказался там именно в начале забастовки на судоверфи), зная, как много было действительно святого и великого в этом восстании польских рабочих, я отказался от этого заманчивого предложения. И до сих пор не жалею об этом. Я бы тогда предал не только моих коллег, ученых-поляков, которые уважали меня и ценили, но и предал сам себя. Я вспомнил об этой личной проблеме, ибо, на мой взгляд, когда мы судим о польскости, надо учитывать особенности этого национального характера и особенно – какую-то внутреннюю одухотворенность, которая стоит обычно за польским национальным чувством.

А что из этого следует? А только то, что, на самом деле, вопреки тому, что пишет Виктор Ерофеев и считает Адам Михник, никаких серьезных препятствий для прихода современной Польши в современную Европу глобальных ценностей, и прежде всего ценностей свободы и человеческого достоинства, нет. Нация, которая действительно следует за христианским «Не убий!», за христианской идеей морального равенства людей как Божьих тварей, несомненно, быстрее придет в Европу, чем нация, прошедшая, как мы, семидесятилетнюю школу марксистского атеизма. И в этом, на мой взгляд, изначальный трагизм современной России. И в этом причина качественной разницы между судьбами нынешних поляков и нынешних русских.

И тут возникает до сих пор неисследованный, по крайней мере, не до конца исследованный вопрос: почему именно в России возникла власть, готовая, желающая во что бы то ни стало разрушить старую национальную Россию со всеми ее христианскими традициями, а у поляков все эти коммунисты были на самом деле, симуляторами, не столько строили социализм, сколько сохраняли старое для того, чтобы вернуться назад. Почему не составило особого труда разрушить воцерковленную старую Россию, а в Польше так и не появилось силы, желающей, способной начать борьбу со всевластием Костела? Ведь на самом деле, как я сам это наблюдал в конце 1970-х, в Польше всегда было двоевластие: власти коммунистов и непререкаемой власти Костела. Может быть, дело в том, что бесконечная драма разделов Польши, боли этих разделов сформулировали полноценную польскую нацию. А русской нации, при внешней успешности истории Российской империи, так и не появилось к началу ХХ века.

Конечно, одно дело – 40 лет коммунистического эксперимента, как в Польше, а другое дело – 70 лет, как у нас в России. Но дело, наверное, не только в продолжительности жизни при власти коммунистов во времени, а в том, как течет это время. Наверное, время с разной скоростью течет у разных народов. У поляков, как видно из их истории, оно не имеет сил оторвать целиком новое от прошлого. А у нас в России, как показал русский ХХ век, время не только отрывает новое от старого, но и бросает это новое в пучину волн неопределенности. Всему приходит конец. Конечно, придет и конец «долгой России Путина». Но никто у нас сегодня не может сказать, что на самом деле придет взамен его самодержавию, что ждет Россию в будущем и есть ли, на самом деле, для нее это будущее. Речь сегодня идет не столько о судьбе крымнашевской России и о судьбе самодержавия Путина, сколько о судьбе большевистского эксперимента, начатого в 1917 году и продолжающегося до сих пор. А Польша, по крайней мере, внешне, как у меня сложилось впечатление в дни торжеств по поводу Варшавского восстания 1 августа 1944 года, на самом деле уже целиком и без всякого остатка вернулась в Европу. Сегодняшняя «старувка», старый город Варшавы всей своей жизнью, туристами, ресторанами почему-то очень напоминает мне центр Брюсселя. И, на самом деле, у поляков это произошло потому, что Польша никогда, даже при власти коммунистов, так и не ушла из Европы. Не ушла из Европы, ибо сохранила, как действительно консервативная по духу страна, характерную для старой Европы воцерковленность, звон церковных колоколов, сохранила крестьянина-частника, традиции ремесленничества, традиции гражданского самоуправления и, может быть, что не менее важно, традиционную польскую кухню.

Август 2019 года

Русский Нюрнберг не был возможен вчера, не возможен он и сегодня

О марксистских корнях нашей антикоммунистической революции

Владимиру Буковскому надо было умереть, чтобы заставить нынешнюю посткоммунистическую Россию вспомнить о его подвиге, подвиге правозащитного движения в СССР. Владимиру Буковскому надо было умереть, чтобы оживить начатую им еще в 1993 году дискуссию о возможности русского варианта Нюрнберга. Только мы, ровесники Владимира Буковского, знаем, еще помним, что во времена нашей молодости в СССР не при Сталине, а уже при Брежневе было большим подвигом то, что было свойственно Владимиру Буковскому, а именно говорить вслух то, что думаешь, а тем более такие шалости, как организация чтения запрещенных стихов у памятника Маяковского. Подобные инициативы уже были равносильны самоубийству. Кто на это шел, терял возможность продолжать учебу в вузе, какие-либо карьерные перспективы, работать по специальности, имел все шансы, как Владимир Буковский, оказаться в «психушке». А такие герои, как тоже забытый нами Леонид Бородин, которые вступали в подпольные антисоветские организации, в различные «Союзы освобождения народа», уж точно были самоубийцами: они сознательно выбирали долгие годы тюрьмы, долгие годы безвестности в советской каторге. Да, абсолютно все сотрудники отдела пропаганды «Комсомольской правды», в которую я пришел работать еще в конце 1965 года, относились к советской системе точно как Владимир Буковский: понимали, что она может существовать только тогда, когда будет сажать своих критиков или в «психушку», или в тюрьмы. Но правда состоит в том, что никто из нас не мог решиться на то, на что решались правозащитники, такие герои, как Владимир Буковский и Леонид Бородин.

Но для того, чтобы видеть особенности и причины крушения коммунизма в СССР, надо знать, что наряду с правозащитным способом борьбы с системой, наряду с открытым противостоянием этой системе был еще и третий способ ее разрушения. Разрушение системы изнутри, путем подтачивания ее идеологических основ, критики догм, лежащих в основе марксистской идеологии. Те, кто этим занимался, рисковали меньше вего. Самым радикальным способом борьбы с этими людьми было исключение из КПСС. Кстати, уже в 1969 году, когда я работал в ЦК ВЛКСМ, по инициативе ЦК КПСС меня исключали из партии за пропаганду «бердяевщины», общечеловеческой морали. Но нашлись в том же аппарате ЦК КПСС люди, которые спасли меня. И уже позже, когда с меня сняли партийный выговор, меня взяли на поруки профессора философского факультета МГУ и приняли в дневную аспирантуру. Но в каком-то смысле я был исключение и счастливчик. Тем не менее, эта практика расшатывания, подрыва основ марксизма-ленинизма изнутри, была характерна для подавляющей части думающей советской интеллигенции. И надо сказать, что советские литераторы – и Валентин Распутин, и Сергей Залыгин, и Василий Белов – своими произведениями сделали куда больше для разрушения советской системы, чем такие правозащитники, как Владимир Буковский, при всем уважении к их подвигу и героизму. И мы в «Комсомольской правде» середины 1960-х разрушали систему рассказом о правде советской жизни, об абсурдах советской экономики и конечно же – попытками поставить на место классовой морали простые нормы нравственности. Конечно подлинными героями в традиционном русском смысле были борцы с системой, подобные Леониду Бородину. Сам Владимир Буковский в своем письме к литератору Юрию Крохину писал, что не было «единой счастливой семьи диссидентов». Одни пытались организовать политическую борьбу против советского режима, а такие, как он, «занимались защитой прав человека без каких-либо политических программ». И Владимиру Буковскому повезло: предав международной огласке историю со своим принудительным лечением в психбольнице, он приобрел всемирную известность, и его еще в 1976 году обменяли на лидера чилийской компартии Луиса Корвалана. А тем, кто, как Леонид Бородин, встали на путь политической борьбы с режимом, пришлось сидеть в тюрьме до перестройки Горбачева, аж до 1988 года. Больше всего повезло нам, хитрым критикам советской системы изнутри. Началась перестройка, и мы, используя свой опыт и, несомненно, свои способности, становились популярными авторами той эпохи. Обратите внимание: громадную роль в организации публицистики времен перестройки сыграл близкий нам по духу сотрудник сельского отдела «Комсомольской правды» Анатолий Стреляный. Когда он стал руководителем отдела публицистики «Нового мира», он инициировал и опубликовал уже свободную от всяких ограничений публицистику Николая Шмелева (речь идет о его нашумевшей статье «Авансы и долги»), потом появилась яркая, талантливая статья Игоря Клямкина «Какая дорога ведет к храму», и завершилась эта серия статей в «Новом мире» моей антисоветской и антикоммунистической «Хороши ли наши принципы?». Кстати, все еще существовавшая в первой половине 1990 года цензура на 3 месяца задержала выход в свет майского номера журнала с моей статьей.

Так вот, особенность нашей антикоммунистической революции состояла в том, что она была инициирована сверху руководством КПСС и что решающую роль в разрушении марксистской государственной идеологии сыграли именно члены КПСС. Такого не было ни в одной из бывших социалистических стран. Правда, справедливости ради надо сказать, что во время «пражской весны» 1968 года происходило то, что происходило у нас во время перестройки, а именно разрушение политической системы руками лидеров партии и руками интеллигенции. Не могу в этой связи ради исторической правды не вспомнить и о том, что смертельный удар по марксистско-ленинской идеологии был нанесен мной, в то время номенклатурой Политбюро ЦК КПСС. Речь идет о моих статьях, опубликованных в 1988–1989 годы под названием «Истоки сталинизма» в журнале «Наука и жизнь». Там, в этих статьях, впервые в СССР в открытой печати было сказано, что источником преступлений Сталина, преступлений большого террора, является учение Карла Маркса о революции, его учение о революционном, «плебейском» терроре как основном условии победы пролетарской революции. И во всем этом есть какая-то мистика русской истории. Просила меня написать эти статьи дочь Никиты Хрущева, автора доклада «О культе личности Сталина» на ХХ съезде КПСС. Раде Хрущевой удалось убедить цензора пропустить мой антимарксистский текст в печать. Так происходила антикоммунистическая революция в СССР.

И кого хотел судить В. Буковский, а еще раньше – Галина Старовойтова, Юрий Афанасьев, которые еще в начале 1993 года приняли на III Съезде «Демократической России» законопроект «О запрете на профессию для проводников тоталитарного режима»? Судить Горбачева, Яковлева, Вадима Медведева, судить работников аппарата ЦК КПСС, которые, как я, играли заметную роль во время перестройки, судить тех, кто освободил Россию от этого «ленинско-сталинского тоталитарного режима»? На практике, если бы идея люстрации была проведена в жизнь, как этого требовали лидеры «Демократической России», то надо было судить не Сталина и его окружение, которое инициировало убийство уничтожения миллионов людей, а именно тех, кто сознательно разрушил сталинскую карательную систему, кто освободил из тюрем и правозащитников, и таких людей, как Леонид Бородин. И получалось по логике лидеров «Демократической России», кстати, и по логике Владимира Буковского, что надо судить не тех, кто забрал у народов России их церкви, их национальную память, их духовные ценности, а тех, кто, как Александр Яковлев, начал политику возвращения РПЦ ее храмов, святынь, кто вернул русскому народу его духовные величайшие духовные богатства, разрешил печатать антикоммунистическую публицистику времен революции, издавать произведения Николая Бердяева, Ивана Ильина, Василия Розанова и т. д.

На мой взгляд, ничего более противоестественного, чем идея суда над номенклатурой ЦК КПСС времен перестройки, не могло быть. Ведь правда состоит в том, что именно бывшие секретари обкомов – Строев, Россель и другие – став всенародно избранными губернаторами, спасали свои регионы от хаоса и голода. Я до сих пор убежден, что если бы Ельцин поручил проводить экономические реформы бывшим губернаторам, бывшим советским руководителям крупных предприятий, то нам бы удалось избежать катастрофы и хаоса первой половины 1990-х. Мне в жизни везет, я имел возможность лично общаться с наиболее известными политиками этой переломной эпохи в жизни моей страны, в том числе и с Владимиром Буковским, а еще раньше – Леонидом Бородиным. Я еще осенью 1996 года во время традиционных круглых столов, которые проводил в Вашингтоне в Русском доме Эдуард Лозанский, имел возможность несколько дней общаться с Владимиром Буковским и на многих фактах показывать ему, почему его мечта о русском Нюрнберге не только неосуществима, но и несет в себе много аморального, несправедливого. Но, честно говоря, этот несомненно умный человек не воспринимал правду о ельцинской России, которая противоречила его ожиданиям, его надеждам. Он не понимал и не хотел понимать, что самодержавие Ельцина, которое было противно его душе, как раз и было порождено кровью 4 октября 1993 года, порождено так называемым «силовым разрешением конфликта» между Ельциным и Съездом народных депутатов РСФСР, которое он активно поддерживал. Владимира Буковского было трудно убедить, что Конституция 1993 года, которая вызывала у него отторжение своей исходной идеей выборного самодержавия, была неизбежным следствием, результатом государственного переворота, совершенного Ельциным в сентябре 1993 года. Кстати, обращает на себя внимание поразительное отличие в оценке и перестройки Горбачева, и событий 1993 года Владимира Буковского и Леонида Бородина. Мне довелось общаться с Леонидом Бородиным еще в начале 1994 года, когда Посольство ФРГ в России организовало в Бонне конференцию, посвященную реформам в посткоммунистической России. Леонид Бородин, в отличие от Владимира Буковского, человек немногословный, закрытый. Он куда больше рассказывал о том, как работала его душа в годы пребывания в тюрьме, чем о своем участии в политической жизни. Но по настроениям он был очень близок настроениям Александра Солженицына, которые нашли отражение в его статьях, опубликованных в 1974 году в сборнике «Из-под глыб». Для Леонида Бородина вся эта история большевизма, история сталинского, а для него – и брежневского террора, была следствием национальной драмы, поэтому ни о какой люстрации и никаком Нюрнбергском процессе он не говорил. Он говорил, кстати, как и Александр Солженицын, говорил о необходимости покаяния русских, которые сами уничтожили свою страну. И причина этого состоит в том, что Леонид Бородин был все-таки верующий человек, в отличие от убежденного атеиста Владимира Буковского. Наверное, исходный революционизм Буковского как раз и связан с его атеизмом, хотя я не знаю, был ли Владимир Буковский поклонником Карла Маркса, как все наши «шестидесятники». Кстати, еще об одном различии между мировоззрением правозащитника Владимира Буковского и участника активного сопротивления режиму Леонида Бородина. Для Владимира Буковского, как и для всех наших «шестидесятников», нет старой России, нет идущей еще от «белого движения» истории противостояния советской системе. Кстати, в этом отношении и Михаил Горбачев очень близок к «шестидесятникам»: он очень на меня обижался, злился, когда я ему говорил, что на самом деле его перестройка, демонтаж основных скрепов советской системы, была антикоммунистической революцией и завершила борьбу Деникина и Врангеля против большевизма. И самое поразительное, что в перестройке не было ничего, что бы не предсказали русские мыслители в изгнании еще в середине 1920-х. К примеру, юрист Николай Алексеев, профессор дореволюционного МГУ в своей книге «Русский народ и государство», изданной еще в 1926 году, писал, что не внешние силы, не вооруженная борьба против большевистской системы изнутри, а простой «дар случая» приведет к гибели коммунизма в России. И таким «даром случая» он считал приход к власти в СССР «группы правителей», которая придет к пониманию ошибочности основных предпосылок марксистской теории государства. Такой «группой правителей» как раз и были Михаил Горбачев, Александр Яковлев и Вадим Медведев.

Создание своего рода русского Нюрнберга, о котором мечтал В. Буковский, сама идея суда над теми, кто был причастен к злодействам сталинской эпохи, на которой настаивает А. Поликовский, на мой взгляд, не только не была возможна, но и мало что дала бы для духовного оздоровления России, а тем более – для подлинной декоммунизации постсоветской России. Все те, кто и сегодня призывает к русскому Нюрнбергу, почему-то забыли, что в его основе лежало не столько осуждение палачей гитлеровского режима, не только осуждение руководителей гитлеровской Германии, но и самое главное – осуждение, запрет идеологии, лежащей в основе всех преступлений против человечности, совершенных национал-социализмом, осуждение гитлеровской идеологии. Но парадокс состоит в том, что никто из известных мне политиков, публицистов, настаивающих на необходимости русского Нюрнберга, не говорил об осуждении марксизма-ленинизма, лежащего в основе сталинского террора. Более того, подавляющее большинство настаивающих на необходимости русского Нюрнберга, как и упомянутый А. Поликовский, почему-то ограничиваются требованием осуждения Сталина и сталинских палачей, но обходят стороной вопрос об осуждении Ленина и Троцкого, об осуждении палачей ЧК. К примеру, тот же А. Поликовский говорит о том, что «архаичная, жестокая, насквозь лживая карательная машина», которая, с его точки зрения, оживает в сегодняшней России, является исчадием «30-х, 40-х, 50-х и прочих советских годов». Но почему-то он забывает, что советская карательная машина была создана не Сталиным, а Лениным и Троцким. Алексей Поликовский говорит о том, что русский Нюрнберг должен осудить массовые убийства, совершенные палачами КГБ, НКВД, НКГБ, МГБ. Я с ним согласен, но почему он забыл о массовом убийстве, к примеру, православных русских священников, которые совершали палачи ЧК? Как можно забывать, что террор Сталина, большой террор конца 1930-х, был прямым продолжением «красного террора» Ленина и Троцкого и, самое главное, к этому террору подталкивало учение Карла Маркса об «отживших классах». И самое главное, если мы, к примеру, послушаем советы Алексея Поликовского, который считает, что самым главным в русском Нюрнберге будет осуждение палачей эпохи Сталина, к примеру, Михаила Матвеева, убивавшего в Сандармахе 250 человек в день, то мы тем самым не столько осудим сталинский террор, сколько скроем основную историческую причину сталинского террора, а именно ленинский Октябрь 1917 года. И, получается, вместо назревшей декоммунизации мы уходим от правды о сути большевистского террора, о его подлинных причинах. Поэтому, на мой взгляд, подобный избирательный подход к террору советской эпохи на самом деле ничего не дает для духовного оздоровления современной России. Так вот, русский Нюрнберг в точном смысле этого слова не был возможен ни в начале 1990-х, не возможен сейчас, ибо ни тогда, ни, тем более, в нынешней «крымнашевской» России не было и нет субъекта, заинтересованного в подлинной декоммунизации, в рассказе о подлинных причинах гибели десятков миллионов людей во имя коммунистического эксперимента, начатого в 1917 году. Конечно команда Ельцина, лидеры «Демократической России» могли, придя к власти, по крайней мере, после своей победы над ГКЧП, осудить на государственном законодательном уровне преступления против человечности, совершенные большевиками, и тем самым придать идеологическую легитимность августовской демократической революции 1991 года. Но правда состоит в том, что среди лидеров «Демократической России» не было ни одного человека, по мировоззрению близкого мировоззрению Александра Солженицына. Гавриил Попов был и до сих пор остается убежденным марксистом, ему были в советское время близки идеи еврокоммунизма. Егор Гайдар говорил, что его «дедушка был на уровне задач своей эпохи». И скажу о том, о чем мало кто знает: осенью 1989 года на конференции в Италии в Бергамо, посвященной судьбам социализма, меня как противника марксизма резко критиковал не только идеолог «ДР» Леонид Баткин, но и православный священник, представитель РПЦ Александр Мень. И какая могла быть в России подлинная антикоммунистическая революция, если все те, кто вместе с Ельциным отстранял Горбачева от власти, были «шестидесятниками», убежденными марксистами, считавшими, что Сталин извратил великие идеалы Октября.

Так вот, никакого подобия Нюрнбергского процесса, никакой декоммунизации, подобной дефашизации Германии и Италии, в РФ быть не могло, ибо политики, пришедшие на смену партийной номенклатуры Горбачева, были куда большими марксистами, чем идеологи и творцы перестройки. Такого убежденного антикоммуниста и антимарксиста, как Александр Яковлев, среди команды и советников Ельцина не было. И в этом исторический парадокс, о котором мало кто знает. Никто не знает, что написать упомянутые выше мои статьи о марксистских истоках сталинского террора меня подтолкнул не антикоммунист Александр Яковлев, а по убеждению близкий к социал-демократам Вадим Медведев. Именно он еще весной 1988 года дал мне как антимарксисту, о чем он знал из доносов на меня, задание «показать, какие положения марксизма устарели, неактуальны для конца ХХ века или были ошибочными, а какие сохраняют актуальность до сих пор». И я думаю, не случайно после появления моих антимарксистских статей в «Науке и жизнь» меня не только не выгнали из ЦК КПСС, а поручили прочитать лекцию перед его аппаратом об исходном утопизме учения Карла Маркса о коммунизме. И еще один интересный факт. Сергей Павлов, министр финансов СССР, с которым мы участвовали в написании доклада Горбачеву на июньский Пленум ЦК КПСС 1987 года, в беседах со мной резко критиковал абсурды советской экономики. А Егор Гайдар, член редколлегии журнала «Коммунист» в начале 1989 года здесь же, в Волынском-2, писал по случаю ленинского юбилея доклад для выступления Горбачева. И интересно, об этом тоже надо знать, абсолютно все, кто поддержал или призывал Ельцина к так называемому силовому разрешению конфликта с Белым домом, были убежденными марксистами, как Егор Гайдар. Могу напомнить, что все наиболее популярные авторы времен перестройки, кто выступил против моих «Истоков сталинизма» – и Отто Лацис, и Геннадий Лисичкин – были до конца жизни убежденными марксистами. Несомненно умный Володя Познер, до сих пор популярный телеведущий, с которым я знаком уже более 30 лет, осенью 1989 года во время ланча в Сан-Франциско объяснял мне, что я со своими статьями неправ, что на самом деле Карл Маркс не имеет никакого отношения ни к ленинскому Октябрю, ни, тем более, к сталинскому террору. И самое главное во всей этой истории с несостоявшимся до сих пор русским Нюрнбергом. Ведь признать, что русская трагедия ХХ века начинается не со «сталинской карательной машины» 1930-х, а с ленинского Октября, означает согласие с тем, что все же старая, разрушенная большевиками Россия в человеческом отношении была более цивилизованной, более удобной для жизни, чем советская Россия, построенная на крови большевиками. Но как я точно знаю, абсолютно всем идеологам и вождям «Демократической России», и прежде всего Юрию Афанасьеву, Гавриилу Попову, Галине Старовойтовой, я не говорю уже о реальном руководителе «ДР» Елене Боннэр, не было, как и Булату Окуджаве, «жаль старой России». И еще дальше отстояли от старой дореволюционной России и русских святынь советники Ельцина после разгрома Белого дома. Обратите внимание, в нашей Конституции 1993 года ничего, абсолютно ничего не говорится о преемственности между дореволюционной, докоммунистической Россией и Россией посткоммунистической. Если читать нашу Конституцию, то получается, что Российская Федерация появилась на свет только в 1991 году. И это еще один пример исходного марксизма людей, которые творили историю посткоммунистической России. И как могли люди, которым не было «жаль старой России», разрушенной большевиками, инициировать над ними суд. Понятно, что именно в силу того, что идеологам и вождям якобы демократической революции 1991 года не было жалко старой России, у нас не было никакой подлинной декоммунизации, и мы не смогли отдать должное героизму, мужеству сотен тысяч воинов Добровольческой армии, которые восстали против большевизма. Кстати, более циничными являются причины, из-за которых новая посткоммунистическая власть забыла о мужестве и героизме Владимира Буковского и Леонида Бородина, о мужестве и героизме правозащитников и активных участников сопротивления советской власти. Ведь на самом деле все эти люди получили власть в стране «на халяву». Они в своей жизни мало что сделали для утверждения прав и свобод личности в нашей стране.

И теперь главный вывод. На самом деле драматизм и неопределенность во всем, что касается судьбы нынешней России, как раз и состоит в том, что революция 1991 года не имела активной идеологической основы. Победители были еще большие марксисты и коммунисты, чем проигравшие. И именно по этой причины у нас не могло быть никакого русского Нюрнберга, никакого духовного очищения от скверны коммунизма, от коммунистической идеологии смерти. На самом деле, куда ни глянь – везде у нас марксисты: национал-коммунисты, как Геннадий Зюганов, Захар Прилепин; марксисты-«шестидесятники». Упомянутая мной статья очень уважаемого мною Алексея Поликовского просто дышит традициями «шестидесятничества». «Веховская» идеология, идеология русской религиозной философии начала ХХ века чужда не только Геннадию Зюганову, но и Дмитрию Быкову. И, самое поразительное, пропагандой марксизма в посткоммунистической России активно занимается американская «Свобода». Когда-то давно, в декабре 1990 года, руководитель Русского отдела Госдепа Шон Бёрнс, который готовил меня к так и не состоявшейся встрече с Бушем-старшим, во время которой, по просьбе Бёрнса, я должен был доказать президенту США, что, дословно, «руководимая демократами „Свобода“ уже себя исчерпала, что после того, как коммунизм в СССР умер, в ней нет необходимости, что на самом деле „Свобода“ демократов является „левой“, пропагандирует левые идеи». И теперь, спустя 30 лет, я могу сказать, что Шон Бёрнс был прав. Сергей Медведев, радиоведущий на «Свободе», создатель передачи «Археология прошлого», активно пропагандирует марксизм и марксистскую идею революции. Он недавно говорил, что сожалеет о том, что современная Россия предала забвению революционные ценности ленинского Октября. Приглашенные на эту передачу молодые марксисты утверждали, что Маркс жив, что для марксизма свобода была главной ценностью и т. д. И я вас спрашиваю: есть ли в России хоть одна политическая сила, которая способна начать декоммунизацию России? У нас даже патриарх Кирилл говорит о том, что в основе «грандиозного» проекта, взятого на вооружение Октябрем, была не только идея мира без эксплуатации, но и идея свободы. И я думаю, совсем не случайно антикоммунист Путин вынужден тоже подыгрывать этим антикоммунистическим настроениям и говорить о том, что внутри России было много причин для Октябрьской революции. И скорее всего никогда не произойдет того, о чем говорил Александр Солженицын, так и не сможет русский человек впустить в свою душу страшную правду о бессмысленном русском ХХ веке, не сможет покаяться и за то, что он пошел за большевиками в 1917 году, и тем более покаяться за то, что его, русского человека государство насильно навязало странам Восточной Европы наше советское тоталитарное рабство. Я, конечно, отдаю себе отчет, что марксизм, «шестидесятничество» нашей либеральной интеллигенции куда менее опасно, чем с каждым днем набирающий силу и популярность национал-большевизм, национал-коммунизм. Но все-таки меня пугает, что даже наши интеллектуалы, считающие себя либералами-западниками, очень мало делают для оживления в русском человеке ценностей человеческой жизни, для осуждения преступлений не только Сталина, но и большевизма вообще. Ведь есть возможность, никто не мешает нашей интеллигенции ставить фильмы о драме «белого» движения, рассказывать об ужасах голодомора, о трагедии жизни людей, оказавшихся в Гулаге. Я согласен с теми, кто, как Герман Пятов, считает, что если мы не хотим «кровавой вакханалии 1917 года, действительно прихода к власти национал-большевиков», то надо рассказывать, во сколько десятков миллионов жизни обошелся народам России день 7 ноября 1917 года.

Ноябрь 2019 года

Россия – не Европа. А кто она?

9 ноября, день падения Берлинской стены, навсегда останется национальным праздником для немцев. Наверное, не было более счастливых немцев, чем немцы ГДР, пришедшие утром, 10 ноября, разрушать Берлинскую стену. 17 ноября – день студенческой демонстрации в Праге и Братиславе, положивший начало освобождению этих народов от ненавистной им власти КПЧ, – навсегда останется днем светлой памяти для чехов и словаков. И совсем не случайно словаки, организаторы международной конференции, посвященной «бархатным революциям» 1989 года (Братислава, 12–13 ноября 2019 года), назвали 30-летие своего национального праздника «юбилеем чуда». И почти все из выступавших на этой конференции связывали чудо освобождения стран Восточной Европы от, как говорят поляки, «власти коммунистов», чудо разрушения «коммунистического тоталитаризма» с именем Горбачева, с его перестройкой. И Горбачеву повезло: он навсегда останется в истории человечества освободителем народов Восточной Европы от навязанной им Сталиным, ненавистной им советской системы.

Мне думается, ни в чем не проявляется сегодня так особенность нашего нынешнего национального сознания, его отличие от самосознания народов Восточной Европы, как в нашем нынешнем российском отношении к «перестройке Горбачева». Если для русских мыслителей начала ХХ века, всех тех, кто привел Россию на вершины человеческой общественной мысли, ленинский Октябрь был национальной катастрофой, то, спустя 100 лет, для якобы посткоммунистической России уже эта перестройка Горбачева, т. е. освобождение и России, и стран Восточной Европы от скреп советской системы, воспринимается как катастрофа. Скажу сразу: это говорит о том, что моральные и политические ценности современной России прямо противоположны ценностям русской национальной элиты, которая увидела в приходе большевиков к власти начало разрушения России. И это поразительно. У нас сегодня в России на государственном телевидении почти что национальный траур по поводу 30-летнего юбилея «бархатных революций». Не все, конечно, политики и ведущие на государственном телевидении (а у нас, кстати, уже нет телевидения негосударственного) называют, как Геннадий Зюганов и Никита Михалков, Горбачева «предателем». Александр Проханов, в свою очередь, по поводу этого «юбилея чуда» говорит, что он на самом деле является днем смерти «красного мира», того великого времени, когда СССР «окрасил две трети человечества и даже страны Африки в красный коммунистический цвет». А. Проханов считает, что, если Сталин на самом деле был не просто «великий государственный деятель», а «выразитель глубинного русского национального сознания», то Горбачев, с его точки зрения, как и его предшественник Никита Хрущев, были предателями великого коммунистического дела, разрушившие своими демократическими реформами «социалистическую державу». Надо быть справедливым. Как я помню, еще в начале перестройки Александр Проханов говорил, что, если мы, дословно, начнем демократические реформы, «встанем в зад Западу», то мы утратим свое русское величие. А, как я уже сказал, народы Восточной Европы в подавляющем своем большинстве относились к этому «красному сталинскому проекту» как к чему-то чужому, вредному, навязанному им силой. Мы, советские люди, особенно советская интеллигенция, все же завидовали этим полякам, венграм, чехам, завидовали, ибо им дышалось намного легче, чем нам при нашем «развитом социализме». Но все дело в том, что у нас в России не понимают до сих пор, особенно такие выразители нынешнего патриотического абсурда, как Петр Толстой, что они, народы Восточной Европы, соотносили свои права и свободы не с нашим «советским образом жизни», а с теми правами и свободами, которые у них были до войны – в межвоенной Польше, в межвоенной Чехословакии. Мы не знаем, что до 1939 года Чехословакия была в Европе второй по уровню экономического развития, уступая только Германии. И поэтому, что не понимает Петр Толстой, они действительно относились к навязанной им сталинской системе как к оккупации. Конечно, Путин прав, когда он говорит, что грех, к примеру, полякам сравнивать гитлеровскую оккупацию с неполноценным, но все же государственным суверенитетом, который был у этих стран. Но все же правда состоит в том, что народы Восточной Европы были в подавляющем большинстве противниками этой навязанной им советской системы. И все дело в том, что не учитывают наши нынешние патриоты, к примеру, тот же Петр Толстой, что коммунисты в этих странах завладели высотами власти путем насилия. Конечно, несопоставимы репрессии в странах Восточной Европы с репрессиями Сталина времен «большого террора», хотя ученик Сталина, лидер венгерских коммунистов Ракоши умудрился в стране с 9,5 миллионами человек репрессировать почти 700 тысяч, т. е. почти десятую часть всего населения страны. Полякам повезло – у них репрессий было меньше и, на самом деле, польский Костел сохранял за собой все эти 40 лет влияние в обществе. По сути, в Польше правящая ПОРП всегда разделяла власть с польским Костелом. У нас до сих пор не знают, что на самом деле инициатором переговоров между Ярузельским и лидерами польской «Солидарности» был кардинал Глемп, руководитель Костела. На самом деле, если говорить всерьез, «бархатные революции» в странах Восточной Европы начались не в ноябре 1989 года, а летом, когда в результате демократических выборов в стране большинство в Парламенте в конечном итоге досталось союзу «Солидарности» с Крестьянской партией. Но трагедия состоит в том, что у нас в России даже репрессии Сталина не стали болевыми точками национального сознания. С каждым годом, особенно после «русской весны» 2014 года, растет у нас количество людей, которые считают, что Сталин сыграл «целиком положительную и скорее положительную роль в истории жизни нашей страны». Если в 1996 году так считали 30 % опрошенных, то в 2019 году – уже 70 %. 70 процентов населения современной, уже якобы посткоммунистической России согласны с Александром Прохановым, что Сталин не просто является величайшим государственным деятелем, но и в том, что он выразил «глубины русского национального сознания». Так что есть все основания говорить, что идеология «Изборского клуба», созданного Александром Прохановым, стала почти что национальным сознанием современных россиян.

Все это говорит о том, что мы, современные россияне, – особая нация. Мы лишены чувства сострадания к болям народов Восточной Европы, которым мы навязали путем насилия власть коммунистов, но и лишены чувства сострадания к своим соотечественникам, к тем миллионам и миллионам людей, которые были репрессированы, убиты голодом, которые умирали от холода, от голода в Гулаге. Не знаю, когда я пишу о том, что это равнодушие к гибели своих соотечественников является свидетельством того, что у нас так и не сложилась российская нация, то я все же имею на это право. С христианской точки зрения желать другому то, чего себе не желаешь, – это грех. Но трагедия состоит в том, что мы, россияне, русские, если являемся нацией, то какой-то особой нацией, где людям не жалко не только других, но и самих себя.

И теперь главный вопрос, к которому меня подтолкнула упомянутая мной выше конференция в Братиславе и от ответа на который, на мой взгляд, зависит будущее России. Почему сейчас, спустя 30 лет после начала декоммунизации СССР, после начала нашей собственной «бархатной революции», после антикоммунистической революции сверху, организованной командой Горбачева, лежащие в основе перестройки ценности европейского гуманизма стали чужды значительной части населения? Кстати, должен сказать, раз я вспомнил о перестройке, что неправдой является утверждение Станислава Белковского, что якобы Горбачев со своей перестройкой не принес свободу народам Восточной Европы, что они сами сумели освободить себя от навязанной им советской системы. И это как раз пример того, что Станислав Белковский, которому в начале перестройки не было и 20 лет, не имеет ни малейшего представления о том, что происходило и у нас в СССР, и в странах Восточной Европы. Только несколько фактов, о которых мало кто знает у нас в стране. Идея создания так называемой «конструктивной оппозиции», т. е. приглашение депутатов «Солидарности» во власть, которая контролировалась ПОРП, принадлежала самому Войцеху Ярузельскому. И эта идея была одобрена у нас в Отделе социалистических стран ЦК КПСС. Ваш покорный слуга по заданию своего шефа Георгия Шахназарова писал записку к Политбюро ЦК КПСС, где доказывалась необходимость к привлечению к власти в Польше так называемой «конструктивной оппозиции». И в этой иллюзии, что ПОРП будет сохранять контроль над «конструктивной оппозицией», как раз и лежат корни начала «бархатных революций» в странах Восточной Европы. Станислав Белковский, как и многие у нас в стране, не знает, что еще в апреле 1986 года Политбюро ЦК КПСС в своем специальном меморандуме отказалось от идеи «ограниченного суверенитета» правящих коммунистических партий стран Восточной Европы. И надо знать, что на самом деле от идеи ограниченного суверенитета отказался Леонид Брежнев, когда еще в октябре 1980 года он отказался вводить войска в Польшу для подавления многомиллионной «Солидарности». И наша трагедия состоит в том, что даже наши нынешние патриоты в силу своих особых ценностей не видят позитивную роль социалистической России в реабилитации ценностей европейского гуманизма, глубинных ценностей христианства. Далее, надо знать, кстати, на эту тему я делал доклад в Братиславе, что на самом деле «бархатные» антикоммунистические революции произошли тогда, когда все основные скрепы коммунистической системы были уже разрушены в СССР. Уже к началу 1989 года мы сами отказались от руководящей роли КПСС, от цензуры, освободили всех политзаключенных и поставили крест на системе советского доносительства. Кстати, к этому времени уже стала безразлична для руководства страны и сама ценность социализма в странах Восточной Европы. И поэтому совсем не случайно, когда в начале сентября 1989 года лидер ВСРП Ньерш принял решение выпускать в Австрию туристов из ГДР, собравшихся у границы Венгрии с Австрией, это не вызвало никакого протеста ни у Горбачева, ни у руководителя Международного отдела ЦК КПСС Александра Яковлева. Напротив, в этот день Яковлев вызвал меня, тогда – своего помощника, и с радостью в глазах сказал: «Александр, социализму в Восточной Европе конец». Так что уважаемый Станислав Белковский не прав, когда говорит, что перестройка Горбачева не имеет никакого отношения к «бархатным революциям» в странах Восточной Европы. Кстати, когда я слушал эти рассуждения Станислава Белковского на «Эхо Москвы» о «бархатных революциях», то я болезненно отреагировал на равнодушное, снисходительное отношение этого несомненно талантливого политолога к перестройке. Складывается впечатление, что происходит какое-то сближение в отношении к перестройке наших нынешних «крымнашевских» патриотов и якобы либералов, как Станислав Белковский. Кем был бы Белковский, если бы не было перестройки Горбачева?!!

И правда состоит в том, что нынешние постсоветские люди еще меньше осознают противоестественность советской системы, противоестественность запрета на свободу слова, на собственное мнение, чем мы, советские люди. Отсюда и отношение подавляющей части современных россиян к юбилею падения Берлинской стены как к чему-то чужому, не имеющему к нам никакого отношения. У нас вообще нет понимания того, что СССР после освобождения народов Восточной Европы от гитлеровской оккупации или от власти примкнувшей к созданному Гитлером Антикоминтерновскому пакту, как в Румынии, Болгарии и Венгрии, экспортировали, в свою очередь, в страны Восточной Европы самый жестокий и деспотичный в истории человечества тоталитаризм. Путин прав, когда он говорит, что основной целью СССР был «экспорт коммунизма в другие страны».

Что из этого, из того, что в основе учения Карла Маркса о коммунизме, которому русские посвятили почти весь ХХ век и пожертвовали десятки миллионов жизни, лежит идея насилия? Очень простые выводы. А именно, для того, чтобы освободиться от так называемого «коммунистического тоталитаризма», мало разрушить машину насилия над людьми. Надо еще вытолкнуть из своих душ сатанинскую идеологию смерти, реабилитировать ценность человеческой жизни, вспомнить о героике тех, кто в советское время, вообще в русской истории, противостоял, боролся с религией смерти. Еще за 70 лет до смерти коммунизма в России, в 1918 году, Петр Струве сказал, что для того, чтобы уйти от коммунизма, вернуться душой в свою русскую историю, надо прежде всего преодолеть в своей душе большевистскую идеологию, идеологию насилия, вернуться к православным ценностям русской духовности, благочестию Сергея Радонежского, отдать должное «дерзновению подвига» тех, у кого, как у митрополита Филиппа, хватило мужества противостоять садизму и жестокости убийцы Ивана Грозного. Отцы русского просвещенного патриотизма считали, что нельзя возродить в России духовность, ценность человеческой личности, человеческой жизни, не осудив, не подвергнув остракизму преступления богоборческой, человеконенавистнической большевистской власти.

И парадокс в том, что народы Восточной Европы следуют заветам русского просвещенного патриотизма и связывают свое освобождение от навязанной им Сталиным власти коммунистов, возрождение своего национального сознания с осуждением преступлений этой коммунистической власти. Мне кажется, что наиболее жестко осуждают власть КПЧ именно чехи. Для них, чехов, как они говорили в своих выступлениях на упомянутой конференции, нет различий между преступлениями гитлеровского гестапо и преступлениями чехословацких «наследников Дзержинского», преступлениями чехословацких органов безопасности. Отсюда и выставка в Праге, посвященная «немецко-советской оккупации 1939–1989 годов». Название этой выставке говорит о многом, там выставлены средства для прослушивания, которые использовало и гестапо, и собственное чехословацкое ЧК. Институт национальной памяти Словакии издал целую книгу, посвященную истории преступлений их собственных, как сказано в ее названии, «наследников Дзержинского». В этой книге показано, как советники из НКВД, которые работали в органах безопасности Словакии, и, как правило, было от 20 до 30 человек, учили своих коллег, как надо искать или создавать вредителей, как бороться с инакомыслием, как преследовать врагов социализма. Конечно, по нашим меркам в Словакии было репрессировано не так уж много людей, всего 60–70 тысяч, но важно, что в этой книге, созданной Институтом национальной памяти Словакии, приведены имена всех репрессированных, имена всех тех работников органов безопасности, которые выносили эти приговоры и которые приводили их в исполнение. Хотя, конечно, в Чехословакии расстреливали людей куда реже, чем у нас в СССР. Кстати, польская ПОРП и ее руководство во главе с Бейрутом, в отличие от Болгарии, Венгрии и Чехословакии, вообще не расстреливала своих политических противников. Конечно, были и в Польше случаи, как в 1970 году, когда из пулеметов расстреливали бастующих рабочих, но для этой страны это все-таки редкий случай. А особенность современной России как раз и состоит в том, что мы ищем принципиальные поводы и аргументы, чтобы не осуждать насилие большевистской власти. И объяснение этой особенности русского расставания с русским коммунизмом дал тот же Александр Проханов в своем интервью Плющеву на «Эхо Москвы» как раз в день юбилея падения Берлинской стены. Не может быть у нас осуждения коммунизма и советской истории, объяснял Александр Проханов, потому что у русских, как он считает, нет других ценностей, кроме одной-единственной – ценности государственничества, ценности державности. Нет у нас, настаивал Александр Проханов, ни ценности свободы, ни ценности человеческой жизни, ни ценности личности, а потому, считает он, не важно, что Сталин обрек, по его словам, «на неслыханные муки и страдания миллионы людей». А важно то, что Сталин сохранил нам главную ценность – русское национальное государство. Более того, как-то неожиданно проговорился Александр Проханов в этом интервью, в этих сталинских репрессиях есть «какая-то особая красота». Все дело в том, настаивал Александр Проханов, что по-другому, без моря крови, нельзя было преодолеть «тупики русской истории». Не могу не сказать, что несколько лет назад уже патриарх Кирилл говорил почти о том же, что достоинство русских состоит в том, что они в начале ХХ века показали человечеству, как «преодолевать тупики истории». Таким образом, в основе отказа от ценности человеческой жизни, отказа от моральной оценки государственных деятелей в русской истории лежит приоритет не просто ценности государства, а ценности русского великодержавия. И теперь понятно, почему в 2019 году количество россиян, считающих, что Сталин сыграл положительную роль в истории страны, увеличилось более чем в 2 раза по сравнению с серединой «нулевых». Все это произошло в результате «русской весны» 2014 года. Именно победы «бывших шахтеров и трактористов Донбасса» вывели великодержавие на первое место среди русских национальных ценностей. «Русская весна» 2014 года сделала пространнодержавное мышление приоритетным, и оказалось, что Сталин велик тем, что он не просто возродил Россию в старых дореволюционных границах, но и, по сути, присоединил к России страны Восточной Европы. Если в советское время мы победы коммунизма, победы СССР в деле экспорта советской системы ставили выше ценностей свободы, ценностей человеческой жизни, ценности достатка, то теперь мы ставим во главу угла и своей политики, и своей национальной идентичности ценность государственного суверенитета России. Несомненно, нынешний достаток русского человека ниже его достатка в «нулевые», но зато после «русской весны» весь мир увидел подлинную суверенность современной России, ее желание играть значительную роль в геополитике, в судьбе современной человеческой цивилизации. И надо сказать, что какое-то время, первые два-три года после начала «русской весны» 2014 года, ценность великодержавности вытеснила в сознании современных россиян все другие ценности и они не очень болезненно реагировали на реальное снижение своего уровня жизни. Но оказалось, что великодержавность, по крайней мере, у нас в России, ведет к забвению морали и ценности человеческой жизни точно так, как и ленинское «нравственно все, что служит победе коммунизма». И в первом, и во втором случае, как мы видим, снимается различие между добром и злом, отрицается сама возможность, как я уже сказал, морального подхода при оценке совей национальной истории. Понятно, что, если основная ценность – не просто национальная государственность, а великодержавие, то автоматически снимается вопрос о преступлениях против человечности, против народов России, совершенных Сталиным, вообще большевистской властью, снимается вопрос о необходимости осуждения на государственном уровне голодомора, насильственной коллективизации, «большого террора» конца 1930-х. Если, как я уже сказал, для народов Восточной Европы годы советского эксперимента, все эти 40 лет, были временем страданий и утраченных возможностей, то для нас, россиян, при нынешних настроениях советский период был не только органической частью российской истории, но и временем побед русского народа. Отсюда и нынешнее отношение к правде о преступлениях большевистской власти как к «очернительству», как к «национальной измене». Ведь, как считают многие, никогда Россию так не боялись наши соседи, как при Сталине. Короче, при доминанте пространнодержавного мышления реабилитация Сталина стала неизбежной. Стала неизбежной философия Александра Проханова, который учит нас в репрессиях, в смерти миллионов людей видеть особую красоту. Да, в 1991 году на словах у нас произошла антикоммунистическая, демократическая революция. Но логика русской жизни, выбор властью ценностей не изменился. И эта утрата человечности, эта реабилитация Сталина происходит у нас сейчас потому, что мы просто одну веру в невозможное поменяли на другую веру в невозможное. Раньше, до перестройки, мы отказывались от морали и ценности человеческой жизни во имя невозможной победы коммунизма. А теперь мы третируем ценность свободы и ценности демократии во имя другого типа невозможного – во имя того, чтобы Россия, производящая мизерных 2 % мирового ВВП, заявила о себе как великая держава, как такой же центр мировой политики, как США и Европа. При коммунистах мы третировали ценности жизни, достатка во имя мифа о коммунизме. Теперь, начиная с 2014 года, мы третируем реальные проблемы жизни, мало делаем для очеловечивания русской жизни, лечения ее кричащих язв во имя мифа о грядущем великодержавии России, во имя мифа Владислава Суркова о «долгой России». Но замена мифа о грядущей победе коммунизма во всемирном масштабе мифом о грядущем русском великодержавии как раз и привела к оправданию коммунистического эксперимента, к отказу от моральной оценки преступлений против собственного народа, совершенных большевистской властью. Неважно, что коммунистический эксперимент обошелся гибелью 50–60 миллионов людей, говорят нынешние «крымнашевские» патриоты, важно, что коммунисты сохранили Россию в ее границах. Значимость своего государства в сознании этих людей определяется не тем, что оно дает реально своему населению, а тем, какие пространства на планете Земля оно охватывает. И не важно, в соответствии с этой логикой, что движение советской системы на Запад принесло боль и страдания народам Восточной Европы, а важно то, что мы сохранили свое влияние на эту часть планеты Земля. Важно, что, благодаря существованию мира социализма, у меня, советского человека, есть, чем гордиться, гордиться пространственным величием своей державы, важно, чтобы народы Восточной Европы нас боялись. И не важно, что географические масштабы этого мира социализма рождены путем насилия, что это не был добровольный союз народов, а важно, что они вместе с нами, что нас боятся. Более того, и в советское время, и особенно сейчас, сам тот факт, что нас всегда боялись, воспринимается, как свидетельство значимости погибшего СССР, погибшего «мира социализма». А Горбачев является предателем для тех, кто не просто ностальгирует по огромному пространству «мира социализма», потому, что нас уже мало кто боится. И я думаю, что все же за нашим нынешним национальным сознанием, когда величие страны с ее способностью наводить страх на других, стоит не столько «русский архетип», сколько наследство советского сознания, советских людей, которые видели в Западе своего врага. И понятно, что как только великодержавие в нашем русском смысле становится центральной ядерной ценностью человека, у него уже нет сил и желания давать какую-либо моральную оценку и тем методам, которыми было достигнуто это великодержавие, и, тем более, осуждать преступления большевизма Ленина – Сталина. Не забывайте, у нынешних патриотов, с одной стороны, державность – великая, главная ценность. Но прежде всего – великодержавие советское, и героями для них являются борьбы за это советское великодержавие. У нынешних «крымнашевских» патриотов герои белого движения, борцы за «единую и неделимую Россию» не в почете. И если для тех, для кого юбилей «бархатных революций» – «чудо истории», 40 лет власти коммунистов – «потерянное, пустое время», то для нынешних патриотов, и не только красных, история СССР – великое время в русской истории. Для них, для народов Восточной Европы, 1989 год – возвращение домой, в национальную историю, а для нынешних русских патриотов уже годы перестройки Горбачева – «потерянное, пустое время».

Наши нынешние державники называют себя «православными людьми», считают себя христианами, но им абсолютно наплевать, что наше социалистическое великодержавие стоило народам Восточной Европы сотней тысяч человеческих жизней, загубленных в машине коммунистических репрессий.

И слушая выступления представителей стран Восточной Европы на конференции в Братиславе, я еще раз осознал, что различие между нынешними русскими и нынешними поляками, венграми, чехами проявляется прежде всего в отношении к насилию государства. Для них, наших соседей, государство, которое их насилует, мучает, не есть на самом деле национальное государство, а нечто навязанное им, чуждое им. За Варшавским восстанием 1 августа 1944 года как раз и стояло желание избежать того, чтобы насилие Гитлера не сменилось насилием Сталина, избежать того, чтобы советская оккупация не встала на место гитлеровской. Не получилось. И в результате, как считают поляки, возникла ПНР как неполноценная польская государственность. И поляки никогда не ценили то, что Сталин сделал для них великое дело, не просто сохранил, хотя бы условно, польскую государственность, но и расширил границы их государства за счет Германии. Но все равно, как считают поляки, если государство их насилует, лишает их свободы и традиционных прав, то оно все равно им чуждо. А за нашим «Россия – не Запад» стоит не просто отказ от ценностей гуманизма, лежащего в его основе «Не убий!» Христа, а желание построить какую-то русскую идентичности, которая бы примиряла наше национальное сознание с традиционным деспотизмом русского государства.

И что все это – отказ от ценности человеческой жизни, отказ от моральной оценки преступлений большевизма – означает? На мой взгляд, только то, что мы сегодня не только занялись реабилитацией большевизма, отказываемся от анализа изначального драматизма советской истории, а берем на вооружение лежащую в основе марксистского учения о революции философию смерти. В смерти, в гибели людей во имя воплощения в жизнь коммунистической идеи мы пытаемся увидеть, как нам предлагает Александр Проханов, нечто сакральное, отражающее смысл и ценности нашей русской истории. Ведь победа большевиков-марксистов как раз и означала приход к власти в России смерти. Откуда эти 40 или 50 миллионов человеческих жизней, которые отдала Россия во имя, как любил говорить наш президент, «пустых идеалов», во имя невозможного, т. е. победы коммунизма? Именно оттого, что марксистское учение о коммунизме было изначально учением о невозможном, его можно было воплотить в жизнь только путем беспрецедентного в истории человечества насилием над жизнью, путем истребления значительной части населения, да и основ экономики, основ самой жизни.

Гениальный текст Игоря Шафаревича об учении Карла Маркса о социализме как учении о смерти (Социализм. Из-под глыб. – Париж, 1974) можно было дополнить десятками цитат из речей Ленина и, кстати, Троцкого, свидетельствующих о том, что для вождей Октября сама красота гибели миллионов людей во имя великой идеи коммунизма была куда ближе и дороже, чем исходная цель коммунизма, сама жизнь в условиях всеобщего равенства. Ленин в своей речи на III конгрессе коммунистического Интернационала в 1921 году просто издевался над лидером чешских коммунистов Шмералем, который хотел провести свою революцию без жертв, который, как говорил Ленин, не понимал, что подлинная пролетарская революция невозможна «без огромных жертв для класса, который ее производит». Сталинские 1930-е как раз и были праздником, эпохой победы главной идеи коммунизма – идеи смерти, идеи громадных жертв во имя «счастливого будущего человечества». Все началось с раскулачивания и голодомора начала 1930-х, унесших не менее 7 млн человеческих жизней, и окончилось расстрелом почти миллиона уже советских граждан во имя полной и окончательной победы социализма. И, мне думается, Андрей Платонов в своем «Котловане» прекрасно показал, как смерть – суть идеи социализма – уничтожает души людей, а в конце концов и их самих. И совсем не случайно главным гимном в СССР еще в 1950-е – 1960-е, еще в годы моего собственного детства и молодости, были слова песни: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов, и как один умрем в борьбе за это!»

И философия Александра Проханова, философия нынешнего «крымнашевского» патриотизма, по сути, повторяет «…и как один умрем в борьбе за это!». Но что тревожит многих – ведь существует много губернаторов, которые во имя этой философии смерти, вместе с Александром Прохановым ставят памятники садисту и убийце Ивану Грозному. И правда состоит в том, что постимперский синдром, породивший нынешнюю манию великодержавности действительно, как я уже сказал, отдал русского человека во власть философии смерти. Горбачев своей перестройкой и своей внешней политикой снял с повестки дня угрозу ядерной войны, угрозу уничтожения человечества в ядерной катастрофе. Но правда состоит в том, что «русская весна» 2014 года возродила угрозу ядерной катастрофы, возродила, на мой взгляд, эти болезненные русские разговоры о том, кто после ядерной катастрофы будет в аду, а кто – в раю. Возможно, все это не всерьез, возможно, Путин своими разговорами о том, кому после ядерной катастрофы суждено оказаться в раю, всего лишь запугивает Запад, для которого человеческая жизнь стоит намного больше, чем для нас, русских. Но все равно, на мой взгляд, за самой актуализацией гибели человечества стоит нечто болезненное, опасное. При Хрущеве и даже при Брежневе не было нынешнего гламура Победы 9 мая, а сегодня Победа 9 мая велика прежде всего потому, что она связана с немыслимыми потерями СССР в этой войне. Правда, все-таки СССР действительно сыграл решающую роль в разгроме фашистской Германии. Но, на мой взгляд, этот несомненный факт не отменяет болезненность нынешних увлечений рассказами о гибели большого количества людей и во время строительства социализма, и во время войны с фашистской Германией. На мой взгляд, эта философия смерти стоит и за рассуждениями Путина, что мы, русские, – особые, что мы, русская нация, рождены, чтобы «стать героями», т. е. мы рождены для того, чтобы умереть, погибнуть во имя или победы, или великой идеи. Вчера погибнуть во имя коммунизма, а сегодня – во имя победы «бывших шахтеров и трактористов». И, как я уже писал, эту философию смерти развивает не только Александр Проханов, но и Захар Прилепин, рассказывающий о том, как он и бойцы его команды добровольцев в Донбассе убивали несметное количество украинцев. И это какой-то парадокс: в идеологии мы освободились от марксизма-ленинизма как философии революции, насилия, освободились от скреп советского тоталитаризма. А от старого советского, какого-то болезненного отношения к смерти как к чему-то сакральному, великому, мы так и не смогли отказаться. И все это дает мне основания говорить, что в духовном отношении нынешняя «крымнашевская» Россия куда более больна, чем даже сталинский СССР. Все-таки при Сталине не было деятелей культуры, писателей, которые бы призывали увидеть красоту в горах человеческих трупов. Все-таки одно дело – защищать красный террор в силу идеологии, а другое дело – связывать красоту и величие своей истории с мощью рек пролитой крови. Конечно, никакой логики, ни тени исторической правды нет во всей этой философии смерти, которую развивают и А. Проханов, и З. Прилепин. Никто из них не думает о том, что жажда невозможного, жажда возрождения великодержавия может привести к гибели самой России, к гибели самой русской жизни. Ведь нет на самом деле ничего более опасного, разрушающего души людей, разрушающего саму жизнь, как сама жажда невозможного.

И в этом какой-то парадокс! Все-таки основные свободы, дарованные русскому народу перестройкой, сохранились, иначе бы я не писал этот текст, который, скорее всего будет опубликован. Но парадокс состоит в том, что свобода в стране существует под громадной властью этой сатанинской болезни, этого патриотизма, для которого самое важное – смерть, способность русских жертвовать собой во имя государственной идеи. Все-таки при Сталине не было деятелей культуры, которые бы призывали увидеть красоту в горах трупов. Конечно в том, что пишет и говорит Александр Проханов, много мистики. Не было на самом деле в душе русских, которые пошли за большевиками, какой-то мечты о невозможном. И надо сказать, что Александр Проханов верен себе. О том, что не надо встраиваться, дословно, «в зад за Западом» и начинать демократические реформы, повышать уровень благосостояния, разрушать «железный занавес», он говорил еще в самом начале перестройки. И надо знать, о чем не говорит вслух Александр Проханов, но что понимает каждый, кто читал книгу Льва Троцкого «Коммунизм и терроризм», кто знает суть марксистской теории перманентной революции. Это Троцкий, кстати, как и Ленин, говорил, что человечество преодолевает «тупики истории» только путем многомиллионных жертв. Трагедия наша состоит в том, что еще совсем недавно наш патриарх Кирилл говорил о том же, о том, что заслуга России состоит в том, что она своим Октябрем показала, как можно преодолевать тупики истории. Но Троцкий и Ленин тогда, во время Октября, не могли предполагать, что подлинным тупиком истории как раз является безумный коммунистический эксперимент, что придется, спустя 100 лет, делать то, что делает современная Россия, т. е. снова возвращаться к рынку, к деньгам, к торговле, к капитализму. Но правда состоит в том, что тогда, во время перестройки, на Александра Проханова смотрели как на маргинала. А парадокс состоит в том, что сегодня, спустя 320 лет после декоммунистической революции, после перестройки идеолог сатанинского патриотизма, троцкист Александр Проханов со своим убеждением, что только через миллионы жертв история может развиваться, становится популярной личностью. Правда состоит в том, что сегодня половина населения новой России верит в то, о чем говорит Александр Проханов, верит в то, что гибель десятков миллионов русских была неизбежна и необходима для строительства великой социалистической державы. И здесь встает страшный вопрос: а есть ли вообще будущее у людей, которые на самом деле превратились в получеловеков, для которых ни человеческая жизнь, ни свобода, ни достоинство человеческой личности, ни основные ценности христианства, лежащие в основе европейской культуры, ничего не стоят. Неужели не видно, что невозможно объединить российскую нацию, сделать ее полноценной нацией на основе мечты о невозможном. Я понимаю, что это сумасшествие А. Проханова, что все эти разговоры о том, что в сталинских репрессиях есть «красота русской истории», разделяют далеко не все. Я понимаю, что многое в нынешних победах «красоты смерти» идет от милитаризации сознания, от милитаризации внешней и внутренней политики России, спровоцированной «русской весной» 2014 года. Конечно, ценность человеческой жизни пропадает у человека, которому говорят, что он «рожден быть героем», которому с утра до вечера показывают новые виды вооружений, показывают бесконечные учения его армии. Милитаризация сознания с ее культом войны сама по себе несет философию смерти. Но мне думается, что во всем этом «гламуре» победы 9 мая, в забвении страшной человеческой цены этой победы многое еще идет от самой нынешней русской души. Тут мы имеем дело с чем-то новым, труднообъяснимым и очень опасным. По крайней мере очевидно, что у нас нет ни образов будущего, ни желания что-то изменить в своей жизни от какой-то внутренней усталости русской души. И тут самый страшный вопрос: сможем ли мы найти в себе силы очнуться, осознать себя людьми и научиться уважать все то, на чем держится человеческая жизнь, и прежде всего – научиться уважать ценность человеческой жизни.

Наверное, нет сил перенести все чувства, переживания, которые возникнут, если мы впустим в свою душу сознание того, что все, унесенные ветром нашего строительства социализма, были такие же люди, как мы, имели, как мы, одну-единственную человеческую жизнь. И все впустую, абсолютно впустую? Спустя 70 лет после сатанинского Октября, вернулись туда, откуда ушли, начали уничтожать все то, на чем держалась русская нация, и прежде всего интеллигенцию, крепкого крестьянина и т. д. И, конечно, страшно осознать, что все другие народы решали эти задачи индустриализации, промышленной революции без крови, кстати, как решала эти задачи и Россия при Николае II. И самое страшно: трудно осознать, что на самом деле это советское великодержавие мало что дало для жизни самих людей, держало их в вечном советском дефиците, вечном советском страхе не оказаться «врагом народа».

Наши нынешние «крымнашевские» патриоты Солженицына не любят. Не любят потому, что у него хватило мужества рассказать о всех страшных вопросах, которые ставит перед русским человеком его русская история и особенно наш русский, советский ХХ век. Конечно, утрата национальной государственности – трагедия, великая трагедия. Но, с точки зрения А. Солженицына, не меньшей трагедией является великодержавие, которое превращает жизнь населения своей страны в сплошную муку. И самый страшный вопрос, который породила уже «крымнашевская» Россия: неужели русская государственность не может жить, развиваться, не превращая свой народ в жертву, не забирая у своего народа те блага жизни, на которые он имеет право, как хозяин своей страны.

А. Солженицын оставил нам много трудных русских вопросов. Неужели П. Чаадаев был прав, неужели мы, русские, были созданы Богом только для того, чтобы научить своим страшным опытом другие народы, показать, что нельзя ни в коем случае делать. Неужели наша русская жизнь, жизнь миллионов людей не имеет смысла, ибо мы, русские, были рождены для того, чтобы наши всевластные правители имели возможность воплощать в жизнь свои фантазии, доказывать себе, что они всесильные и всемогущие, что они, как Сталин, могут вознести свою власть выше власти Бога, «вознести иерархию тоталитарного государства выше престола Всевышнего»[209]. И всем своим рассказом о Сталине А. Солженицын ставит перед нами проблему, от которой всегда отмахивается, как от назойливой мухи, наше русское национальное самосознание. Как отделить в нашем традиционном русском всевластии правителей их личное сопереживание радостей всемогущества и значимости своей личности от общественного, государственного? Кому на самом деле нужно великодержавие России, величие российской империи – ему, самодержцу, или действительно русскому народу? И дальше из нашего соединения русскости с всевластием русских представителей, обращает внимание А. Солженицын, следует еще множество других трудных вопросов. А есть ли какой-либо подлинный человеческий смысл в государственности великодержавия, которая невозможна без насилия над собственным населением, которая в каждую минуту может забрать жизнь или лишить самых необходимых благ жизни. Ведь на самом деле в условиях всевластия своих правителей мы живем только для того, чтобы у них, наших правителей, была возможность ощущать себя великими историческими деятелями. И почему мы, русские, начиная с Петра, добиваемся всех своих «цивилизационных прорывов» с помощью безумных жертв и страданий, когда другие народы решают все те же задачи без надрыва, не забирая у людей жизнь. Почему у нас, что ни шаг в истории, то «прорыв», а другие движутся к вершинам прогресса спокойно, постепенно? Откуда мы взяли, что не было никогда у нас альтернативы нашему русскому прогрессу на костях, что мы будем великими только тогда, когда все подчиним производству орудий смерти, производству оружия, средств ведения войны. Мы все время преодолеваем трудности, которые создаем сами, своими руками. Почему мы до сих пор не видим, что было что-то ущербное, противоестественное в советской экономике, которая все умела делать для подготовки к войне, даже для полета в космос, но ничего, абсолютно ничего, даже туалетной бумаги не умела делать для нормальной жизни в условиях современной цивилизации.

Декабрь 2019 года

Вместо заключения

Не будь перестройки Горбачева, социализм в ГДР все равно рано или поздно бы умер

Сталинский социализм, построенный в странах Восточной Европы, был изначально мертворожденным

Принято считать днем смерти социализма в ГДР 9 ноября 1989 года, когда вечером жители Берлина от члена Политбюро СЕПГ Генриха Шабовского услышав, что «гражданам ГДР разрешат подавать заявления на совершение частных поездок за границу без уважительных причин на 30 дней» и что «разрешение на выезд будет выдаваться в короткие сроки», бросились к ближайшим переходам в Западный Берлин, и когда пограничная служба, придя в замешательство, открыла для них пункты пропуска. Так уж случилось, что я был у Берлинской стены в районе Бранденбургских ворот всего через несколько дней после случившегося и видел, что переход из Восточного Берлина в Западный стал для этих людей рутиной, чем-то обычным. Жители Восточного Берлина тогда, в воскресенье, повалили в Западный Берлин за покупками. Правда, тогда я не мог понять, откуда у них появились западногерманские марки. И во имя чего надо было мучить этих людей почти 30 лет, с 1961 года? Ведь правдами и неправдами, начиная с образования ГДР в 1949 году, 3 миллиона людей переехало в ФРГ. И во имя чего надо было у страдающего от дефицита советского человека, живущего всегда на «минимуме материальных благ», забирать последние крохи для сохранения ГДР как «витрины социализма» Восточной Европы. И во имя чего надо было давить советскими танками восставших в Берлине в 1953 году рабочих, породив у немцев ГДР навсегда память о крови, на которой была возведена их страна-клетка. И т. д. и т. п. О громадной цене, которую заплатили народы России за безумие коммунистического эксперимента, начатого Лениным и Троцким, см. статью А. Кивы «Цена особого пути» (НГ, 8 октября 2019 г.). Русские действительно убивали друг друга, умирали миллионами от голода и холода, умирали в Гулаге, и все во имя того, чтобы воплотить в жизнь и сохранить то, что изначально отдавало мертвечиной. И история Берлинской стены как раз и останется в истории человечества символом жизни и смерти этого безумного коммунистического эксперимента.

Но в этом, 2019 году, уже в объединенной ФРГ 30-летний юбилей смерти социализма на немецкой земле начали отмечать на месяц раньше, 9 октября, ибо, с точки зрения исторической правды на самом деле освобождение от социализма в ГДР произошло не в результате разрушения Берлинской стены 9 ноября, а на месяц раньше, 9 октября, и не в Берлине, а в Лейпциге. Все дело в том, что в этот день, 9 октября 1989 года, в Лейпциге на демонстрацию с требованием открыть границы ГДР вышло 70 тысяч человек. И этот день стал знаменательным событием в истории ГДР, ибо впервые ее власть не применила насилие для разгона демонстрантов. Демонстранты в этот день несли один лозунг: «Мы – народ!», напоминая о неразрывном единстве немцев ГДР и ФРГ и о стремлении к объединению разорванной войной немецкой нации. Повторяю, свою победу над социализмом немцы сегодня связывают с 9 октября 1989 года, ибо именно в этот день власти ГДР отказались от традиционного насилия над своим населением. И в этом смысле именно в этот день СЕПГ как власть в ГДР на самом деле перестала существовать.

И, наконец, в той же нынешней Германии существует точка зрения, что, на самом деле, убил социализм на немецкой земле Горбачев своей речью в Берлине, посвященной 40-летнему юбилею ГДР. В этой речи, как стало всем понятно, Горбачев в борьбе между Хонеккером и его оппонентами в Политбюро СЕПГ встал на сторону последних и намекнул, что в СЕПГ есть до сих пор неиспользованный «интеллектуальный потенциал», могущий сделать то, что до сих пор не смог сделать Хонеккер. И, как оказалось, именно этой фразой, «миной замедленного действия», Горбачев не только подтолкнул к переменам в руководстве СЕПГ, к отставке Хонеккера уже в конце октября, а в конечном счете – привел и к гибели социализма на немецкой земле с последующим объединением ГДР с ФРГ. И так как сегодня остался жив только один человек из тех, кто имел отношение к вложению этой бомбы, т. е. слов о «интеллектуальном потенциале» СЕПГ в речь Горбачева, а именно я, бывший консультант Отдела социалистических стран ЦК КПСС, ответственный за ГДР, то я должен сказать следующее. Эта бомба пришла в речь Горбачева не от нашего Отдела социалистических стран, от зав. сектора ГДР Коптельцева и меня, а, на самом деле, от руководителя Международного отдела ЦК КПСС Валентина Фалина и его команды. А история движения этой бомбы по международным отделам ЦК КПСС такова. Премьер-министр земли Шлезвиг-Гольдштейн, наверное, не случайно появился в ЦК КПСС именно 25 сентября, за неделю до отъезда Горбачева в Берлин, появился сначала в кабинете Фалина, а затем – в кабинете его помощника, тоже известного германиста Николая Португалова. В тот же день после беседы с Б. Энгхольдом Николай Португалов пришел ко мне в кабинет и попросил, чтобы я уже от своего имени, как сотрудник ЦК, ответственный за ГДР, отослал наверх высказанные его гостем советы Горбачеву по поводу его предстоящей речи в Берлине. И я действительно отослал за своей подписью материал, подготовленный Николаем Португаловым, своему шефу, тогда близкому мне человеку, помощнику Горбачева Георгию Шахназарову. Главное во всей этой истории то, что Коля, соответственно, говорил мне, что это не его личная просьба – отсылать материал наверх за моей подписью – а просьба самого Фалина. При этом Николай Португалов сказал, что после его предложения руководству ЦК согласиться на объединение ГДР с ФРГ, пока за это немцы дают большие деньги, ему больше «нельзя засвечиваться».

И я выполнил просьбу Николая Португалова, близкого мне тогда человека, и отправил Шахназарову за своей подписью советы Б. Энгхольда Горбачеву. Полный текст этого уже исторического документа, который за моей подписью ушел к Горбачеву, я привожу в своей книге «Исповедь одессита-антисоветчика» (Navona, 2011. С. 303). Главная мысль, которую Б. Энгхольд внедрял в сознание Горбачева и его помощников, что судьба ГДР во многом зависит от того, что скажет он в своей приветственной речи по поводу «неразрывной связи» социализма и демократии. «Ни один разумный человек ГДР, – говорил гость ЦК КПСС из ФРГ, – конечно не ждет, что советский лидер открыто осудит Хонеккера и его сподвижников, их категорический отказ от реформ и диалога с собственным населением, что он открыто выступит против полного оцепенения нынешнего руководства ГДР». Главное состоит в том, несколько раз повторял Энгхольд, чтобы сам Горбачев сказал немцам ГДР о неразрывном единстве социализма и демократии, о своей вере в демократическое будущее ГДР.

И, как я сказал, Георгий Шахназаров выполнил просьбу Б. Энгхольда и вставил слова об «интеллектуальном потенциале СЕПГ» в речь Горбачева, а Горбачев, как я знаю, совсем сознательно произносил эти слова-призыв к смещению Хонеккера. И теперь понятно, почему уже 9 октября, спустя несколько дней после речи Горбачева в Берлине, никто не разгонял в Лейпциге демонстрантов, выступавших за открытие границ ГДР. Я думаю, совсем не случайно участники демонстрации кричали: «Горби! Горби!» Они действительно верили, что Горбачев станет преградой между ними и их властью, которая до сих пор их постоянно притесняла. На самом деле уже не было никакого чуда 9 ноября 1989 года вечером в Берлине, когда Шабовский своим заявлением о праве жителей ГДР на выезд из страны без уважительных причин спровоцировал мгновенное разрушение Берлинской стены, и тем самым – смерть социализма на немецкой земле.

Но при этом надо быть аккуратными при оценке мотивов, которыми руководствовались и Г. Шахназаров, закладывая «бомбу» в речь Горбачева, и сам Михаил Горбачев, который сознательно способствовал своей речью отстранению Хонеккера от власти. Все дело в том, что Г. Шахназаров, как я точно знаю, до конца своей жизни был человеком левых, марксистских убеждений и что еще в 1989 году он действительно верил, что способствуя отстранению Хонеккера от власти, он открывает возможности демократии в этой стране и тем самым – спасению социализма на немецкой земле. И тут надо видеть качественную разницу между мировоззрением романтика-коммуниста Г. Шахназарова и мировоззрением моего шефа с 1988 года Александра Яковлева, который уже в августе 1989 года, после этой истории с переходом туристов из ГДР в Австрию через границу Венгрии, сказал мне дословно, с радостью на лице: «Все, Александр, социализму в Восточной Европе конец».

Другое дело, я не знаю, верил ли тогда, в конце 1989 года сам Горбачев, что путем отстранения «мракобеса Хонеккера» от власти, он спасает социализм ГДР? Не знаю. Но знаю точно, что тогда Горбачев относился к Хонеккеру как к своему врагу, который, как и Гусак, и Кастро, были категорическими противниками перестройки в СССР. Конфликт между Горбачевым и Хонеккером усилился после того, как газета «Нойес дойчланд», орган СЕПГ, в марте 1988 года перепечатала из «Советской России» антигорбачевский манифест Нины Андреевой. И уже тогда война нервов привела к тому, что Горбачев начал искренне радоваться углубляющемуся кризису ГДР, всему, что портит жизнь Хонеккеру. Косвенная поддержка Горбачевым и Яковлевым руководства Венгрии, открывшего в августе 1989 года для беженцев из ГДР границы с Австрией, была вызвана этими же причинами, их личной неприязнью к Хонеккеру.

И все же, как я уже сказал, несмотря на то, что падение Берлинской стены 9 ноября было уже следствием начавшегося саморазрушения ГДР с начала октября, с массовых, по сути, антиправительственных демонстраций в Лейпциге, именно это событие, сама картинка штурма жителями Восточного Берлина переходов в Западный Берлин, сама картинка распадающейся потом на куски Берлинской стены отражает философию, смысл этого, на мой взгляд, важного события в истории человечества. Эта картинка разрушения Берлинской стены, с одной стороны, показывает, что политические системы, которые создаются на крови, недолговечны и обречены погибнуть, но, с другой стороны, показывает, что именно «железный занавес», отделяющий жителей социалистических стран от остального мира, больше всего вызывал протест именно у европейцев, и прежде всего, конечно, у стран с демократическими традициями – у поляков, венгров, немцев, чехов. В том-то и вся проблема, что сытые немцы ГДР по сравнению с вечно полуголодными, замученными дефицитом гражданами СССР, все равно недовольны были своей жизнью и хотели как можно быстрее избавиться от этой сытости в красивой клетке. Сама по себе Берлинская стена напоминает нам, что без отмены свободы передвижения человека, этой ценности европейской цивилизации, без нового крепостного права, без жесткого прикрепления человека к социализму, он, социализм, не мог существовать. Оказывается, чтобы принудить человека к воображаемому социалистическому счастью, его обязательно надо лишить свободы выбора. История показывает, что механизмы реализации крепостнической сути социализма могут быть разными. В СССР они предполагали лишение подавляющей части населения, а именно колхозников, паспортов. Советские крестьяне не только не имели права, как все советские люди, на иммиграцию, на свободное пересечение границ СССР, но даже на свободное передвижение по собственной стране. Нигде античеловеческая сущность марксистского социализма не проявлялась так явственно, как в СССР и особенно – при Сталине. Но главное для всех этих социалистических стран было в том, чтобы их граница с капиталистическим Западом была на замке. И нужен был «железный занавес», тысячи и тысячи километров колючей проволоки не столько для того, чтобы к нам не пришел враг, не пробрался шпион, а чтобы жители социалистических стран не сбежали от навязанного им социалистического счастья. Не забывайте, что большевики, придя к власти в ноябре 1917 года в России, сразу же перекрыли границу, и прежде всего с Польшей, Финляндией, Румынией. И, как рассказывает в своих дневниках Зинаида Гиппиус, когда уже стало невозможно бежать от большевиков через границу с Финляндией, интеллигенция, как и она со своим мужем Мережковским, устремилась к границе с Польшей. И ей чудом вместе с мужем удалось уже в 1919 году убежать от ненавистной им новой большевистской власти. Чем сильнее была власть в СССР, тем более прочным и непроницаемым становился этот «железный занавес». Запрет на выезд из страны по собственному желанию сохранялся в СССР до прихода к власти Горбачева. И опять: почему без «крайней нужды» из СССР никого не выпускали? По той же причине, по которой не выпускали из ГДР: выпустишь из «социалистического рая» – обязательно сбежит на «умирающий капиталистический Запад».

Трагедия, изначальная противоестественность социализма в ГДР была в том, что здесь, в силу незначительной территории и наличия совсем рядом другой, свободной, соблазнительной, процветающей Германии, цепь привязывания к социализму была более зримой и короткой, чем, к примеру, у нас в СССР. И именно в силу этого было так сильно желание жителей ГДР во что бы то ни стало пройти через эту границу в другую, привлекательную для них Германию. Когда в 1985 году я читал лекции в Берлине, мне было достаточно двух недель, чтобы понять (что я потом написал в своей записке в ЦК КПСС, которая очень понравилась моему будущему шефу Георгию Шахназарову), что на самом деле процветающая на первый взгляд ГДР является «самым слабым звеном социализма», ибо немцы ГДР внутри себя изначально раздвоены. Днем телом они живут на своей территории, а вечером, возвращаясь домой, прильнув к экранам телевизоров, они душой и помыслами уже погружаются в ФРГ. И для понимания сути этого глубинного внутреннего протеста против жизни в ГДР, понимания причин желания уйти из ГДР во что бы то ни стало, мне очень помогло признание моего переводчика. Он мне сказал, что немцы ГДР ощущают себя людьми, которых «загнали на поле стадиона, заставили жить в палатках и показывать образцы веры в социализм всему миру». Но учтите, никто в ГДР не забыл о 1953 годе, о том, как советские танки давили прежде всего протестующих рабочих. И этот разрыв между внешней, условной жизнью, между ценностями напоказ для демонстрации своей лояльности, и внутренними, реальными ценностями, не мог сохраняться долго. Хотя, честно говоря, жизнь интеллигентного, думающего человека в СССР ничем не отличалась от жизни этих немцев, которых разместили на «поле стадиона». Как мне рассказывал мой переводчик, именно эта усталость от противоестественной для них жизни на малом пространстве на поле стадиона, толкала их, рациональных немцев, рискуя жизнью бежать в ФРГ через границу и даже искать способы перелезть через Берлинскую стену или сделать под нее подкоп. Отсюда – страшные цифры: более тысячи жителей ГДР были застрелены пограничниками с 1961 по 1989 год. Отсюда и 70 тысяч жителей Лейпцига, пришедших на демонстрацию протеста 4 октября 1989 года, и отсюда уже 300 тысяч жителей Лейпцига, пришедших на подобную демонстрацию через 2 недели и требовавших того же – чтобы им открыли границу. Все понятно. Количество демонстрантов за 2 недели возросло более, чем в 4 раза потому, что власть перестала их разгонять, что они почувствовали ее бессилие. И правда состоит в том, что сама по себе личность Горбачева и связанная с ним политика демократизации социализма сразу же ослабили позиции «старой гвардии» не только в ГДР, но и во всех социалистических странах, в том числе и в Чехословакии.

Но есть ли на самом деле серьезные основания считать, что характерно для нынешних российских «крымнашевских патриотов», что если бы к власти после Черненко пришел не, как они говорят, «предатель Горбачев», а кто-нибудь другой, то мир социализма процветал бы до сих пор и СССР сохранился бы как «мощная социалистическая держава»? На мой взгляд, если всерьез изучать причины, которые привели к «бархатным революциям» в странах Восточной Европы, то таких оснований нет, и прежде всего в силу того, что социализм в странах Восточной Европы – в ГДР, Венгрии, Болгарии и отчасти в Польше – был построен на крови. Георгий Димитров уничтожал в Болгарии старую элиту, представителей старой власти так же беспощадно, как Ленин и Троцкий в России после Октября. Надо понимать, что именно в силу того, что социализм в странах Восточной Европы не был выбором самого населения, а был им навязан силой в условиях присутствия в этих странах советских войск, он был изначально нежизнеспособен. Даже человек левых убеждений, ушедший от нас один из наиболее авторитетных руководителей Международного отдела ЦК КПСС Карен Брутенс в своем исследовании природы и последствий перестройки Горбачева «Несостоявшееся. Неравнодушные заметки о перестройке» (М.: Международные отношения, 2005) вынужден признать, «что социализм в странах Восточной Европы был изначально обречен потому, что он со своим политическим режимом рассматривался определенной, иногда значительной частью населения как навязанный извне» (с. 474). Социализм в странах Восточной Европы все равно бы скоро умер, не будь перестройки Горбачева, ибо у жителей Восточной Европы, у поляков, немцев, венгров, а, тем более, у осторожных чехов, жизнь человеческая стоила намного больше, чем у нас, русских. И они, в отличие от нас, русских, не обладали той «невероятной терпеливостью», о которой говорит в упомянутой выше статье Алексей Кива, и они бы, несомненно, довели до конца этот процесс отторжения себя от «цепей счастья», который начался еще в 1953 году восстанием рабочих Берлина. И обращает на себя внимание то, что постепенно угасала готовность коммунистической власти в странах Восточной Европы убивать людей во имя сохранения навязанного им социализма. Еще в 1970 году Гомулка, поляк, дал согласие на расстрел рабочих Гданьска, на расстрел своих родных поляков – бастующих рабочих – из пулемета. Но уже в 1980 году руководство ПОРП – и Герек, и Каня, а потом уже Ярузельский, – были согласны с Костелом и с оппозицией, что «поляк в поляка не стреляет». Надо сказать, что начавшие в августе 1980 года забастовку рабочие Гданьской судоверфи все-таки были готовы к тому, что по ним будут стрелять. И они не случайно пригласили к себе на судоверфь близких им по духу ксендзов из ближайших костелов. Но, как оказалось, то, что было возможным еще в конце 1960-х – начале 1970-х, стало невозможным, противоестественным даже для власти коммунистов Польши. И, наверное, это связано с тем, что уже к началу 1980-х была исчерпана возможность народов Восточной Европы приспосабливаться к противоестественной для них политической и экономической системе. Это только русские могли целый век истязать себя, калечить себя, истребляя корневую систему нации и своего национального государства, истребляя прежде всего думающих и работоспособных людей, крепкого крестьянина и интеллигенцию, истребляя во имя того, чтобы показать человечеству, чего нельзя ни в коем случае делать – нельзя строить новое общество по рецептам «Коммунистического манифеста» Маркса и Энгельса. Мучились, убивали друг друга, а всего через 74 года вернулись к тому, от чего ушли – от рынка, капитализма, частной собственности. Величайший абсурд! Но, кстати, до сих пор нам не пришло осознание того, что мы потратили целый век впустую и начинаем все сначала. Поистине, как говорил Федор Достоевский, мы народ-богоносец в том смысле, что никто, кроме русских, не в состоянии так долго мучить себя во имя того, чтобы другие стали умнее и не делали таких ошибок. Сейчас продолжает наше русское дело – умирать, погибать и есть вместо хлеба траву во имя коммунистической идеи – несчастный народ Северной Кореи.

И не менее важное, на что обращал внимание тот же Карен Брутенс, что на самом деле, как он говорил, процесс «умерщвления социалистического блока или коммунистической системы начался с того момента, когда западные банки начали давать кредиты социалистическим странам». И это так. Именно потому, что Брежнев не мог помешать Гереку получить кредит от США в 17 млрд долларов, он тем самым стал сам участником начавшегося тогда «умерщвления социалистической системы». А ГДР с момента своего рождения в экономическом отношении во многом зависела от той помощи, которую она получала от ФРГ. Возродившиеся сегодня в России поклонники социалистической идеи, обвиняющие Горбачева в том, что он «предал, разрушил мир социализма», как раз не знают этого, а именно того, что витрина социализма процветала во многом благодаря экономической помощи из ФРГ. Если четверть бюджета ГДР формировалась за счет СССР, за счет перепродажи нефти, получаемой из нашей страны по «идеологическим ценам», то другая четверть бюджета ГДР формировалась за счет поступления денег от ФРГ, за счет поступления оплаты за дороги, связывающие Западный Берлин с ФРГ. Нельзя забывать о прямой помощи денежными переводами родственников жителей ГДР и ФРГ и т. д. На самом деле при всей работоспособности немцев, несомненное состояние жителей ГДР, о котором они сейчас ностальгируют, было результатом жизни «на халяву». И Рейган, опустив цены на нефть до 16 долларов за баррель, ударил не только по экономике СССР, что, в конце концов, привело к пустым полкам даже в Москве 1990 года, но и по экономике стран Восточной Европы, которые перепродавали нашу дешевую нефть на Запад по более высоким ценам. И именно по этой причине, о чем у нас никто не знает, еще до прихода Горбачева к власти в Отделе социалистических стран ЦК КПСС, в котором я начал работать с 1986 года, были сторонники отказа вообще от поддержки социалистических стран Восточной Европы. Эти эксперты считали (я читал их записки в Секретном отделе), что нет смысла вкладывать средства туда, откуда никогда не будет отдачи. И в основе такой пессимистической концепции лежали серьезные аргументы: на экспорте нефти в страны Восточной Европы по «идеологическим ценам» мы теряли 20 млрд долларов каждый год. Никакой благодарности за такую помощь от местного населения СССР не получал. И, действительно, как я помню, поляки конца 1970-х искренне считали, что СССР живет за счет стран Восточной Европы, что СССР всех обкрадывает, все у них забирает. Эти же эксперты считали, что, поддерживая непопулярные режим в Румынии, Чехословакии, ГДР, мы вызываем огонь на себя, подрываем и авторитет своей собственной страны. И самое главное, эти эксперты считали (об этом они начали вслух говорить только в начале перестройки), что, навязывая странам Восточной Европы непопулярные режимы, мы с военно-стратегической точки зрения ничего не выигрываем. Перманентный политический кризис в Польше, Чехословакии, Венгрии, ГДР, постоянные угрозы массовых волнений делают вообще непредсказуемой ситуацию в этом регионе Восточной Европы. Наверное, эти эксперты были правы: сейчас главным противником новой России стали как раз страны Восточной Европы, и прежде всего Польша.

Поэтому, учитывая, что и экономика СССР была не более жизнеспособной, чем экономика стран Восточной Европы, и на самом деле уже и судьба самого СССР с середины 1960-х целиком зависела от цен на нефть и кредитов Запада, не надо удивляться, что не сразу, но с какого-то момента именно в 1990 году, когда «пустые полки» в магазинах начали угрожать самому существованию СССР, Горбачев начал прислушиваться к тем сотрудникам Международного отдела ЦК КПСС, которые советовали ему пойти на объединение ГДР и Германии за счет серьезных кредитов. Правда, я не помню, чтобы кто-нибудь из германистов, сотрудников «Международного отдела», соглашался бы на то, чтобы объединенная Германия осталась в НАТО. Правда, я ушел из ЦК в марте 1990 года и уже не знаю, как проходили дискуссии на эту тему в стенах нашего Отдела. Наиболее реалистичным из всех специалистов по Германии (кстати, близкий к Фалину человек, его помощник Португалов) уже с 1989 года, с началом всей этой эпопеи с беженцами из ГДР, которые через границу Венгрии перешли в Австрию, призывал руководство страны не медлить и на выгодных для нас условиях договариваться с ФРГ об ее объединении с ГДР. «Дураки, – говорил о верхах Николай Португалов во время нашего традиционного кофе вместе с Андреем Грачевым в буфете на 1 этаже 3 подъезда ЦК КПСС. – Они забыли о Ленине. Только сегодня, завтра будет поздно. Сегодня дадут много, а завтра сами объединяться, без нашего на то разрешения, и нам не дадут ничего».

И, как я помню, германовед, специалист по ФРГ, сотрудник нашего ИЭМСС АН СССР профессор В. Дашичев еще до падения Берлинской стены привозил в Международный отдел ЦК КПСС предложения Горбачеву от команды Коля согласиться на объединение ГДР с ФРГ за 20 млрд марок. Понятно, что пока существовала ГДР как социалистическая страна, Горбачев не мог на это пойти. Но на мой взгляд, уже в июле 1990 года Горбачев мог соглашаться на вхождение объединенной Германии в НАТО на более серьезных условиях, чем 20 млрд марок. Правда, теперь понятно, что, если бы даже Горбачев не дал согласия во время встречи в Архызе на вхождение объединенной Германии в НАТО, СССР уже бы не смог остановить начавшееся поглощение прежде всего экономики ГДР более мощной ФРГ. Вряд ли СССР решился бы и при другом руководстве начать третью мировую войну и использовать 4 тысячи 100 танков и 8 тысяч бронемашин, которыми располагала советская группировка в ГДР в начале 1990 года. И лично я не слышал, чтобы в Международном отделе ЦК КПСС после падения Берлинской стены кто-то всерьез бы обсуждал саму возможность спасения социализма в ГДР путем подавления восстания его населения против Берлинской стены. Не забывайте, что еще в мае 1986 года Политбюро ЦК КПСС, членами которого были и Громыко, и Соломенцев, и Чебриков, приняло по инициативе Горбачева Меморандум, предусматривающий не только отказ от формулы ограниченного суверенитета стран Варшавского договора, но и вообще от, как говорилось в этом документе, прошлой практики «одергивания и патернализма», «окрика», «понукания», которая, как говорилось в этом документе, нанесла громадный вред отношениям КПСС с коммунистическими партиями Восточной Европы, породила «неискренность и формализм».

Если уж смотреть на судьбу социализма в странах Восточной Европы с исторической точки зрения, то надо осознавать, что в исходной нежизнеспособности, противоестественности самой модели социализма, созданной большевиками в России, в его исходной, непреодолимой экономической отсталости была заложена неизбежность его смерти. Все те, кто сегодня обвиняет Горбачева в том, что он предал СССР, забыли, что 25 % ВВП СССР формировалось за счет продажи спиртных напитков, т. е. за счет убийства собственного населения. Все эти патриоты забыли, что после начала коллективизации, т. е. начала 1930-х годов 70 % населения СССР никогда не могло купить мяса в государственных магазинах. Все забыли, что СССР, который обладал 50 % чернозема всей планеты, не мог вырастить достаточно зерна, чтобы самим, без помощи из Канады, выпекать хлеб для населения страны. Мы забыли, что отчаянные попытки Брежнева на протяжение более 10 лет спасти Нечерноземье РСФСР, ничего не дали. Он потратил на эти цели 25 млрд золотых рублей и получил прирост сельскохозяйственной продукции в год в этом регионе всего лишь на 1 %. И в этой неизбежной смерти нашей советской модели социализма раскрыта страшная правда, о которой мы до сих пор не хотим знать. Как я помню, когда в октябре 1989 года в ЦК КПСС приехал Первый секретарь ЦК ПОРП и пришел на встречу с аппаратом ЦК КПСС, он решился сказать нам, сотрудникам ЦК, эту страшную правду о социализме. «Я пришел встретиться с вами, – говорил напряженный как пружина, взъерошенный Раковский, – не для того, чтобы выслушивать обвинения и упреки. Скажу сразу: я не продавал социализм по той простой причине, что его продать нельзя. Он никому не нужен. Все, что мы с вами построили, на что мы, поляки, потратили 40 лет, а вы – 70, не стоит ломанного гроша, с ним ничего нельзя делать. Даже гордость польского судостроения – Гданьскую судоверфь – никто не хочет покупать. Так что не надо обвинять меня в том, что я продал или распродаю социализм. Нельзя продать то, что не имеет цены».

Главное, что до сих пор не хотят учитывать наши патриоты-державники – что социализм по-советски не был добровольным выбором народов стран Восточной Европы и навязан им, как и народам России, прежде всего при помощи силы. В некоторых странах, как, к примеру, в Венгрии, социализм был в полном смысле слова построен на крови при помощи подавления советскими танками Будапештского восстания 1956 года. У нас в России и сегодня мало кто знает, что среди тех, кто с оружием в руках встречал советские танки, 47 % были рабочие, 16 % – студенты. Но и в ГДР, как я уже сказал, социализм был построен путем подавления, путем танков, восстания рабочих, прежде всего в Берлине. 17 июня 1953 года в Берлине против протестующих рабочих была брошена 12 танковая дивизия. Всего в подавлении волнений в ГДР участвовало 16 советских дивизий, из них только в Берлине – 3 дивизии с 600 танками.

И надо сказать, что мой шеф Г. Шахназаров, который все-таки верил в возможность спасения социализма, не отрицал тот факт, что речь идет о социализме, навязанном силой странам Восточной Европы, и прежде всего тем же полякам. Он предпринимал несколько попыток подготовить со мной материал для Горбачева, где бы мы могли рассказать ему еще в 1987 году эту страшную правду о сущности социализма, которую он хотел спасти при помощи демократии. Шахназаров вызывал меня и говорил: давай приготовим текст для Горбачева о том, что на самом деле представляет из себя социализм в ПНР, и начинал диктовать: «ПНР принадлежит к числу тех социалистических государств, в которых установление нового строя явилось в большей степени следствием итогов Второй мировой войны, нежели результатом революционной борьбы широких трудящихся масс. Левые силы в Польше и традиции составляли революционное меньшинство и не имели массовой поддержки у населения». Но выводы Г. Шахназаров все-таки делал оптимистичные: он считал, что надо продолжать «бороться за социализм в условиях реального, построенного социализма, перестраивать его структуры, многое начинать заново, доделывать недоделанное». Но когда я приносил ему то, что фактически записал с его слов, Г. Шахназаров недовольно бурчал и говорил мне: «Нет, никому не нужна наша правда о социализме в Польше. Своими откровениями мы только подведем Горбачева, который в Политбюро отвечает за наш отдел. Много ума не надо, чтобы сказать то, что поляки не любят свой социализм. Это все знают». Так что на самом деле, если говорить всерьез, эта правда, т. е. то, что народы стран социализма не любили навязанный им социализм, была абсолютной, непререкаемой истиной. И понятно, что не было бы Горбачева, был бы кто-то другой вместо него, ни у кого не было бы сил изменить то, что было, а именно, сделать мертвый от рождения социализм в странах Восточной Европы чем-то процветающим. И не надо ходить далеко: сравните жизнь корейца в Южной Корее с жизнью корейца Северной Кореи, где люди постоянно голодают и вынуждены даже есть траву, и вы поймете, что есть социализм и какова его судьба.

Сегодня обвинение Горбачева, как это делает лидер КПРФ Геннадий Зюганов, в том, что он якобы разрушил процветающий социализм в Восточной Европе, идет от нежелания считаться именно с этим неоспоримым фактом, что никто не мог остановить растущие с каждым годом в странах Восточной Европы настроения отторжения от навязанного им социализма. И самое важное, что не хотят видеть «крымнашевские» поклонники социалистической идеи, что во всех странах Восточной Европы, и прежде всего в ГДР, Венгрии, Польше эти настроения отторжения от советской модели социализма сильнее проявлялись прежде всего у рабочего класса. Девятимиллионная «Солидарность» Польши была рождена именно протестом рабочего класса против существующей политической системы, а на самом деле – против зависимости страны от СССР. И я думаю, и имею на то серьезные основания, что даже если бы в СССР не было Горбачева с его перестройкой, лидеры ВСРП и ПОРП рано или поздно все равно бы сдали свою власть оппозиционным силам. И именно эта изначальная нежизненность советской модели социализма вела к тому, что еще до «бархатной революции» 1989 года ПОРП с конца 1970-х, после приезда поляка Папы Иоанна Павла II в Варшаву в июне 1979 года, начала постепенно сдавать свои позиции. Не забывайте, во время визита Иоанна Павла II в Варшаву ПОРП передала Костелу право наведения порядка на улицах.

Так уж получилось, что после того, как ничем окончилась в 1982 году эпопея с переводом меня в Отдел ЦК КПСС (как говорил помощник Брежнева Николай Шишлин, из-за неожиданной смерти Брежнева он не успел оформить его разрешение взять меня на работу в ЦК КПСС), мне поручили в моем ИЭМСС АН СССР создать и возглавить специальную группу по изучению кризисов социализма. В СССР при власти коммунистов можно было создавать группу, которая бы изучала негативные последствия кризисов социализма в странах Восточной Европы. Но кто решится в новой, якобы демократической России создать центр, который будет изучать неизбежные и неотвратимые негативные последствия «русской весны» 2014 года? Но это так, к слову. Так вот, еще в конце этого, 1982 года я вместе со своими сотрудниками на основе донесений из посольств СССР в странах Восточной Европы сделал вывод, что скорее всего социализм в Восточной Европе не доживет до конца 1980-х. Результаты своего исследования, как и положено, я отослал в Отдел ЦК КПСС. И в этой или других записках, я уже точно не помню, я показал, что военное положение в Польше, введенное в конце 1981 года, на самом деле существует прежде всего для руководства КПСС, что в условиях военного положения резко возросли роль и авторитет Костела в Польше. Кстати, как рассказывал мне мой бывший шеф, как говорят поляки, «куратор» Ян Щипаньский (во время введения военного положения он был Председателем Государственного совета ПНР), Ярузельский не смог выполнить главное условие своего согласия поставить подпись под этим документом, а именно согласие распустить не только «Солидарность», но и саму ПОРП. Таким образом, оказывается, с одной стороны военное положение вводилось для укрепления роли коммунистической власти в борьбе с «Солидарностью», а, с другой стороны, многие интеллектуалы, в том числе и Ян Щипаньский, рассчитывали, что военное положение наконец-то создаст Польшу без ПОРП, т. е. Польшу, в которой на время было введено чрезвычайное положение. К сожалению, у нас в стране до сих пор не изучен этот очень сложный и тонкий процесс постепенного освобождения стран Восточной Европы по инициативе собственных коммунистических партий от навязанной им советской модели социализма.

И мне кажется, что все-таки лидеры ВСРП были самыми реалистичными в оценке перспектив своего социализма. И, конечно, причиной тому – события 1956 года. Потери советской армии при подавлении Будапештского восстания составляли около 700 человек, но ведь советская армия входила в Будапешт на танках, а защитники города их не имели. Поэтому, наверное, количество погибших в ходе сопротивления войскам СССР жителей Будапешта было значительно больше, речь идет о нескольких тысячах. И руководители ВСРП всегда это помнили и понимали, что рано или поздно им придется отдавать власть оппозиции, и что их руки должны быть чистыми. Когда я в 1974 году как гость жил в Будапеште у бывшего заведующего Отделом пропаганды ЦК ВСРП Иштвана Балога, я спросил: «А почему ты с женой живешь в такой скромной двухкомнатной квартире?» Он мне ответил: «А для того, чтобы, когда мы будем сдавать власть, у нас были чистые руки». Идея «чистых» рук и передачи власти оппозиции была после трагедии 1956 года навязчивой для всех лидеров ВСРП. Уже в октябре 1986 года я пригласил в наш ИМЭСС АН СССР своего давнего знакомого Иштвана Пожгаи, одного из руководителей Венгрии, тогдашнего президента Национального собрания, выступить перед коллективом нашего института. Он в это время был на кратковременной стажировке в АОН при ЦК КПСС. Директор института Олег Богомолов почему-то не пришел на встречу своего коллектива с этим очень популярным лидером Венгрии. И здесь Иштван Пожгаи, за три года до «бархатных революций» 1989 года, сказал нам, что ни «наш венгерский гуляшный социализм, ни социализм ГДР, несмотря на то, что его называют витриной социализма, не имеют будущего, если мы не пойдем на смелые, демократические реформы». А когда Пожгаи спросили: «А что будет делать ВСРП, если она при вашем демократическом социализме потерпит поражение на выборах?», он ответил: «Как любая цивилизованная европейская партия, мы уйдем в оппозицию и будем добиваться победы на новых выборах». Так что, на мой взгляд, никто не мог остановить начавшиеся давно, еще в 1960-е годы, процессы перерождения социалистических стран Восточной Европы в нормальные европейские демократические страны.

Кстати, так и произошло, как говорил Пожгаи: ВСРП, проиграв на демократических выборах в 1989 году, которые она по своей инициативе организовала, спокойна отдала власть оппозиции. И, кстати, в Венгрии не было того безумия люстрации, преследование членов правящей партии, которое было в Чехословакии и ГДР. Правда, через несколько лет ВСРП уже как свободная, демократическая социалистическая партия, снова пришла к власти благодаря победе на выборах в уже свободной капиталистической Венгрии. И это говорит о том, что на самом деле никакой «бархатной революции» в точном смысле этого слова «революция», не было ни в Венгрии, ни в Польше. Просто и ВСРП, и ПОРП сами отказались от навязанной им политической системы и отдали власть уже в 1989 году в руки оппозиции.

И здесь – главный вопрос, к которому подводит меня мой анализ глубинных причин падения Берлинской стены, причин смерти социализма в странах Восточной Европы. А что бы делали другие члены Политбюро 1980-х, если бы они, к примеру, Романов, а не Горбачев, стали бы руководителями КПСС и, к примеру, если бы руководство Венгрии или Польши, как я рассказал, само бы капитулировало и отдало власть оппозиции? Ввел бы войска в Венгрию или в Польшу этот «другой» руководитель СССР, этот «не-Горбачев»? Я думаю – вряд ли. На самом деле, от политики «ограниченного суверенитета» стран Восточной Европы отказался не Горбачев, а еще Брежнев в 1980 году, когда в октябре 1980 года отказался вводить войска в Польшу для подавления «Солидарности». А как можно было спасти мертвую экономику стран Восточной Европы, если бы в ответ на насилие руководства СССР по отношению к ним Запад перестал бы давать кредиты и нам, и этим странам? Сталин решил бы эти вопросы так, как их решает сегодня Ким Чен Ын, т. е., спасая социализм, обрек бы на голод население собственной страны. Мы как-то забыли, что в 1948–1949 гг. во время нового голода в СССР, когда только на Украине умерло более 1 млн человек, Сталин отсылал зерно и продовольствие в страны Восточной Европы для того, чтобы поднять престиж навязанной им власти в глазах местного населения. Но можно было бы тактику Сталина в деле спасения стран Восточной Европы за счет умерщвления собственного населения повторить уже в 1980-е – начале 1990-х? Наверное, уже нет. После Хрущева гуманизация затронула всех членов Политбюро ЦК КПСС. В каком-то смысле все они стали «шестидесятниками», противниками побед социализма на крови. Так что я думаю, любой руководитель СССР, который вместо Горбачева пришел бы на смену Черненко, не жертвовал бы интересами своей страны во имя спасения изначально мертвого социализма в странах Восточной Европы. Я думаю, пора осознать, что весь этот эксперимент Сталина с созданием советской системы в странах Восточной Европы был пустой и ненужной затеей, из-за которой мучились 40 лет народы Восточной Европы и который для России ничего не дал, кроме врагов, ненавидящих нас за то, что мы так долго их мучили.

И повезло больше всего Горбачеву. Он навсегда останется в глазах народов Восточной Европы, и не только немцев, личностью, которая вернула им свободу, право на достойную жизнь, вернула их в их собственную Европу. Эти народы будут благодарны Горбачеву за то, что он спас их от новых революций, от необходимости снова, как в 1953, 1956, 1968 годы, рискуя жизнью, отстаивать свое естественное человеческое право на свободную, достойную жизнь. И хвала Горбачеву, который не только снял с повестки дня угрозу ядерной войны, угрозу уничтожения человечества, но и дал право нам, народам Восточной Европы, самим выбирать свое жизнеустройство. Другое дело, что русские – особый народ, и они распорядились этим правом строить демократическое общество по-своему.

Октябрь 2019 года

Приложение

Завещание бедной Лизы

С того дня, когда я после приезда на Кипр увидел у дверей своей квартиры лежащую, высохшую от непонятной болезни дикую кошку Лизу, я не находил себе места. Пустить ее в свою квартиру я не мог, там поселился мой сын с детьми, а хозяйка, которая сдала мне на время жилье, зная мои кошатнические слабости, категорически запретила мне пускать животных в дом. Но я не мог одновременно без боли наблюдать, как это существо, которое еще два месяца назад, совершенно здоровое, лежало на моем балконе на кресле в обнимку со своим красавцем-братом Барином, увидев меня, поднимало голову и смотрело на меня своими большими зелеными глазами, прося о помощи. Конечно мы, люди, можем увидеть в глазах животного только что-то свое, человеческое. И мне казалось, что она, увидев меня, идет за мной, еле передвигая свои высохшие ноги только для того, чтобы я помог выкарабкаться ей из беды. На третий день я не выдержал всего этого, нашел ее в траве рядом со своей квартирой, и с помощью такой же кошатницы, как я, норвежки Евы отвез ее в ветеринарную больницу. После анализа крови ветеринар-англичанка на сложном для меня языке вынесла суровый приговор: «Неизлечимая анемия, вызванная болезнью крови. Попробуем несколько сеансов капельницы, но, если после этого она не начнет есть, ее надо усыпить». Два дня капельниц, конечно, ничего не дали, но я продлевал курс лечения в надежде на чудо. Для меня почему-то стало личностно важно, чтобы она, вопреки всему, выздоровела. До сих пор не пойму, почему я так глубоко пустил в свою душу судьбу в общем-то чужого для меня существа, судьбу бездомной кошки. Наверное еще тогда, год назад, когда она, совсем маленькая, приходила ко мне на балкон, часами сидела на лестнице, ведущей наверх, и через окно смотрела в мою гостиную, смотрела на другую, недоступную для нее жизнь своими яркими зелеными, печальными глазами, она что-то зацепила в моей душе. Я уже тогда, год назад, назвал ее для себя «бедной Лизой». Я, конечно, не выдержал, и, периодически приезжая на Кипр, начал пускать ее вместе с красавцем-братом, которого я назвал Барином, к себе в гостиную, где они, обнявшись, лежали уже на диване. Но, честно говоря, я старался избегать встречи со взглядом ее зеленых глаз, ибо они всегда излучали тревогу, какой-то немой кошачий вопрос. С тех пор, как в мою жизнь вошла вместе со своей дочерью моя московская кошка Муся, кстати, вошла тоже с улицы, брошенная своими хозяевами, которые, уезжая с дачи осенью, выставили ее накануне родов из дома, я научился видеть в каждом этом существе свою особую индивидуальность, свой особый мир. Не знаю грех это или не грех, но это так. Моя московская Муся, которая очень скоро заменила мне и мать, и бабушку, уравняла в моем сознании моральную ценность кошки с моральной ценностью человека.

Честно говоря, меня самого удивило, почему все-таки я так глубоко душой и мыслями с самого начала во всей этой историей с немощной Лизой погрузился в страдания чужой дикой кошки. Может быть, от собственного страха перед смертью, от недостатка веры в загробную жизнь. Москвичка Аня, которая называет себя экстрасенсом (она смотрит за квартирой, которую я снимал на Кипре), в конце концов прониклась моими болями и разрешила мне после лечения в больнице поселить Лизу в доме. Но, одновременно, сочувствуя мне, она все-таки сказала, что я потерял контроль над собой, и это вызвано какой-то глубокой депрессией. Я с ней не согласился. На мой взгляд, возможно неадекватная открытость человека к бедам животного, тем более человека, который на протяжении всей своей жизни занимался политикой, наверное, идет от желания переключиться на какой-то другой, непривычный для себя мир. На мой взгляд, это какой-то мой, особый способ внутренней эмиграции, которым снова заболела российская интеллигенция. Когда уже нет смысла эмоционально реагировать на бесконечные абсурды нашей посткрымской России, когда начинаешь понимать, что по разумному, по-человечески Россия жить не может, остается перенести свой взор на животных, которые рядом с тобой и которым действительно ты чем-то можешь помочь. Это просто мой особый, естественный, идущий от души тип благотворительности. Хотя, честно говоря, все это мое желание кормить бездомных кошек, помогать им вызывает какой-то инстинктивный протест у многих моих русских соседей. Но я им отвечаю, что животные, в отличие от людей, куда более благодарные, куда более способные ответить любовью на любовь. Уже позже я осознал, что поддерживали мои усилия спасти эту больную кошку люди демократически настроенные, если не «западники», то, по крайней мере, критики Сталина и его преступлений. Но, как это ни парадоксально, мои соседи, мечтающие вернуться во времена СССР, мне упрямо говорили, что дикую кошку не надо кормить, ибо ее задача состоит в том, чтобы идти в кустарники и ловить опасных для нас змей.

В то утро, когда мне открылась правда просьбы Лизы пустить ее в квартиру, я проснулся от сознания своей неспособности где-то пристроить ее, больную, на месяц, до тех пор, когда я в начале августа снова вернусь на Кипр. Взять ее в Москву я не мог, ибо ее, больную, просто не впустили бы в Россию. Но я почему-то верил до последнего момента, что она обязательно выздоровеет, и на то у меня были основания, по крайней мере, еще вчера вечером, вопреки приговору врачей, она ходила за мной по комнате, немного поела сваренной мною курицы, выгибала свою спину, чтобы я ее погладил, выясняла отношения со своими братьями, которых я, конечно, тоже пустил в гостиную. И самое главное, в ее глазах появился какой-то блеск, что-то жизненное! Она толкалась, как раньше, со своими братьями у моих ног, когда я открывал холодильник, даже попросила у меня кусочек сыра, которым я перебивал себе аппетит, работая над очередной статьей о причинах «левизны» позднего Бердяева. Поэтому, как я уже сказал, проснувшись утром, я отрабатывал мысленно очередные варианты ухода за больной Лизой на месяц. Но когда я, поднявшись с постели, вошел в гостиную, я увидел, что Лиза точно решила освободить меня от всех хлопот, связанных с устройством ее жизни без меня. Она лежала на том же месте, где я ее видел вечером, перед сном, откинув назад голову, закрыв глаза, вытянув лапы вперед и почему-то пропустив свою заднюю лапу поперек своего тела. И только слабое движение живота от ее дыхания дало мне понять, что она еще жива, что она все-таки дождалась того момента, когда я приду и навсегда попрощаюсь с ней. Через несколько минут Лиза уже не дышала.

Никогда так зримо, до боли зримо я не наблюдал границу между жизнью и смертью. Даже с откинутой назад головой, но дышащая Лиза была для меня чем-то одушевленным, чем-то близким. А тут прошло всего лишь несколько минут – и перед тобой мертвое, бездыханное тело. И никто уже никогда не вернет в нее дыхание жизни. Самонадеянный человек действительно в состоянии уничтожить все живое. Но, как показывает опыт, несмотря на все претензии материалистов, человек никогда не сможет оживить мертвую природу. Смерть абсолютна. Брат Лизы, красавец Барин, который еще накануне вечером пытался заигрывать с ней и лежал, как в детстве, рядом, в эту секунду, когда она умерла, даже не посмотрел в ее сторону. Я накрыл Лизу чистой наволочкой, и она пролежала на этом месте до темноты, но никто из ее братьев, которых я пустил в квартиру, так и не подошел к ней. Даже наблюдая с близкого расстояния смерть всего лишь бездомной кошки, не человека, приходишь к страшному выводу: еще вчера на тебя смотрели ее большие зеленые глаза, глаза старухи, и в них ярко светился какой-то мир кошачьей души, а теперь ничего, кроме освободившегося от судорог смерти тела.

Когда вечером я начал подготавливать тело Лизы к погребению, заворачивая ее в наволочку, под которой она пролежала целый день, произошло то, чего я совсем не хотел. Ее маленькая, высохшая от болезни голова проскочила в проем наволочки, ее неподвижные глаза в упор посмотрели на меня. И в это мгновение, которое я позволил себе смотреть в ее мертвые глаза, я обнаружил для себя, что в них не было ничего того, чего я так боялся: ни страха смерти, которым они светились, когда у нее в ветлечебнице брали кровь для анализа, ни упрека мне, что я так и не спас ее от смерти. Напротив, ее глаза светились тем, чем она жила в последний день своей жизни, светились радостью от того, что она наконец приобрела свой дом и своего заботливого хозяина, что у нее есть свое место на диване и что никто никогда уже не будет выгонять ее на улицу, в тот ненавистный мир, в котором она родилась. И только тогда, когда я увидел глаза уже мертвой Лизы, я понял, зачем она пришла ко мне перед смертью и чего, на самом деле, она ждала от меня. Она просто хотела на несколько дней получить условия для нормальной кошачьей жизни. И что удивительно. После того, как я случайно посмотрел в спокойные глаза умершей Лизы, я сам успокоился и со спокойной душой опустил ее в подготовленное мною днем ее последнее пристанище на земле. И это поразительно! Когда она всего две недели назад приползла больная к двери моей квартиры, моля о помощи, она все же была знакомой, но чужой для меня кошкой, чужим существом. Но после моих безуспешных попыток спасти ей жизнь, после соединения в течение нескольких дней наших глаз, смотрящих друг на друга, она стала для меня совсем родной. И, наверное, уже до конца моей собственной жизни ее зеленые глаза, смотрящие на меня с любовью и благодарностью, будут стоять передо мной. Как выяснилось, Лиза перед смертью попыталась на пределе своих сил и пожить нормальной кошачьей жизнью, и вселить в меня какую-то радость.

Кошатница иранка, живущая здесь же, мать профессора архитектуры американского университета, которая советами помогала мне в моих хлопотах с самого начала, еще тогда сказала мне, что на самом деле эта дикая кошка попросилась к вам в дом не для того, чтобы везли ее в ветеринарку, а для того, чтобы вы дали недостающую ей в жизни любовь. Уже позже, узнав о смерти Лизы, она добавила: «А теперь ваши кармы сблизились, и уже после вашей собственной смерти вы навсегда будете с ней». И, действительно, после того как ее зеленые глаза вторглись в мою душу, после того как она на моих глазах умерла, она стала для меня близким и родным существом.

Когда я слушал пророчества старой иранки, что мне еще суждено встретиться с зелеными глазами Лизы, я вспомнил о мечте умирающего Николая Бердяева. Он тоже очень хотел оказаться в раю вместе с душой умершего несколько лет назад его любимого кота Мури, который, как он признался в своей исповеди «Самопознание», был в жизни самым близким для него существом. Как только появился на коленях у Бердяева мурлыкающий кот Мури, начало исчезать из его текстов шокирующее многих нарочитое отторжение от всего плотского, живого, несущего в себе раздражающие Бердяева запахи земной жизни. Отсюда и происходила нарочитая антибуржуазность привязанного всем своим телом к благоустроенной бюргерской жизни Николая Бердяева. Кот Мури не смог освободить мозги своего хозяина от коммунистических иллюзий, но он все-таки помог ему хотя бы перед смертью полюбить жизнь такой, какая она есть.

И я думаю, что если бы в жизнь позднего Бердяева ворвался бы не породистый, домашний, обласканный судьбой кот Мури, а такая кошка с улицы, как бедная Лиза, то он бы увидел то, что так и не открылось его душе до конца жизни, он бы увидел, что каждое живое существо стремится к полноценной, нормальной жизни, к тому, чтобы иметь те блага, которые имеют его соплеменники. Он бы увидел, что нет ничего, достойного осуждения, а тем более греховного в желании каждого живого существа обрести уже в этой жизни то, что делает ее полноценной, обрести условия для нормальной, благоустроенной жизни. Никак я не пойму наших якобы верящих в Бога патриотов. Если человек – дитя Божие, то почему, как они говорят, дом этого Божьего дитя должен быть ветхим, с дырявой крышей, почему это Божье существо должно обязательно пройти через муки «жизни при минимуме материальных благ». Не может себя считать счастливым даже животное, простая кошка, если она лишена того, чем обладают ее собратья. И она, дикая кошка, как я точно знаю, будет стремиться всю свою жизнь найти себе своего хозяина, найти себе свой дом. Я не считаю, как марксист Владимир Познер, что Бога нет. По крайней мере, как непознаваемое, как тайна совести, тайна любви, тайна создания всего живого Бог точно существует. Но я одновременно противник нашей русской, на мой взгляд, человеконенавистнической традиции отказывать человеку в праве на счастье в земной жизни на том основании, что взамен его ждут радости рая.

Урок общения с умирающей дикой кошкой не сделал меня «левым», готовым, как марксисты, уничтожить все, что стоит на пути полного равенства. Но я, прошедший все детство, все отроческие годы, как и бездомная Лиза, через испытания полуголодной жизни, никогда не соглашусь с теми (а их очень много развелось в посткрымской России), кто считает, что бедность, неустроенность быта есть моральное благо, облагораживающее душу человека. Не знаю, мурлыкала ли Лиза, когда она с братьями добывала себе хлеб насущный на помойке у ресторана. Но я видел, как много радости, любви и благородства в ее глазах, когда наконец-то она получила право, как нормальная кошка, пожить в своем доме, побыть с человеком, который проявлял сострадание к ее ранней неизбежной смерти. Любовь, чувство сострадания не может победить смерть. Но человек все-таки в силах помочь тому, кто нуждается в его помощи. Еще раз повторяю: на мой взгляд, вся наблюдаемая мною жизнь и ранняя смерть кошки Лизы является напоминанием о праве любого, созданного Богом существа, на достойную жизнь уже на этом свете.

Июль 2017 года

Нужно ли бездомной кошке счастье на неделю?

В Стамбуле надо обязательно побывать хотя бы один раз в жизни. В Стамбуле сокрыта такая же мистика человеческой истории, как и в Афинах, Иерусалиме, Риме. Биение, все краски полноты жизни. А потом ничего, разве что камни или стены, напоминающие о том, что всему в этом мире приходит конец: «привилегиям» на абсолютный суверенитет действительно рано или поздно приходит конец, даже если они подкреплены выдающимися достижениями культуры. А если никаких достижений нет и не предвидится?!!

Но, как это ни странно, у меня в душе от посещения Стамбула живет не столько память о мертвой Софии, сколько сцена свидания на берегу Босфора молодого мужчины и живущей здесь бездомной кошки. Моя старая гостиница в старом Стамбуле как раз была расположена над набережной, и часто, уже вечером, при закате солнца я наблюдал, как сидят эти два существа рядом – человек и кошка, – и оба смотрят на море. Мне казалось это их единение трогательным, хотя в этой сцене изначально была заложена грусть: если этот молодой человек-турок приходит почти каждый вечер кормить эту бездомную кошку, значит, у него нет своего жилища, куда бы он мог ее забрать отсюда, с берега Босфора. И по всему было очевидно, что он одинок и что нет у него ничего ближе, чем эта бездомная кошка. И, наверное, сама бездомная кошка, которая ожидает каждый вечер его прихода, уже поняла, что он ее отсюда уже никогда не заберет, и ничего лучшего, чем этот принесенный ей ужин и возможность посидеть на его коленях, в ее жизни уже не будет.

Скажу сразу: благодаря моей собственной кошке Мусе, с большими черными глазами, похожими на глаза моей бабушки, пришедшую в мою жизнь, более того, в мою душу как раз за несколько месяцев до моей поездки в Стамбул, я получил ключ от внутреннего устройства этих существ, и с удивлением для себя обнаружил, что беда, страдание для них, кошек, как и для нас, людей, имеет одно и то же выражение глаз. Одна бездомная кошка счастлива просто от того, что она живет, может прыгать, греться на солнышке, а другая осознает неполноценность своей бездомной жизни, когда приходится каждый день у кого-то вымаливать себе какую-то пищу. Ее глаза несут в себе тоску. Третьи же, чаще всего коты, все свои беды бездомной жизни выражают в агрессии, в душераздирающих кошачьих криках. Серый английский кот, которого оставили уехавшие навсегда с Кипра хозяева, кричал надрывно у моих дверей несколько дней. Я его кормил, но он все равно кричал, и в конце концов он сошел с ума. И теперь со своими мутными и отчужденными от мира глазами бродит по Кипру, поедая остатки пищи, которую дают своим кошкам хозяева на балконах. И если бог вас наградил душой и способностью ощущать боль нуждающегося в вашей помощи существа, если вы не принадлежите к тем, кто, как у нас в России, считает, что во имя «великой идеи» можно убивать людей, то вы, погрузившись хоть немного своей душой в этот живущий рядом с вами кошачий мир, с удивлением обнаружите, что страдания и боли в нем столько же, сколько в нашем человеческом мире. И, самое главное, никому – ни нам, людям, ни бездомным кошкам – это страдание не в радость.

И самое поразительное, что сцена свидания одинокого молодого мужчины с бездомной кошкой на берегу Босфора была напоминанием мне о моих собственных, будущих переживаниях от конфликта любви к вошедшей в твою душу кошки с железной логикой жизни, которая не позволяет нам быть вместе. И я теперь, приезжая несколько раз в год на Кипр продлевать себе жизнь, каждый вечер, буквально каждый вечер сижу со своей любимицей Чернушкой на берегу Средиземного мора, предварительно накормив ее до отвала тем, чем обычно кошек не кормят. Я сижу, правда, не на скамейке, а на выступе фундамента недостроенного ресторана, а она – рядом со мной на камне. И у нее, с тех пор как она поняла, что я никогда не стану для нее настоящим хозяином, грустный и даже какой-то отчужденный от меня взгляд. Она сидит со мной рядом и все время прячет от меня свои глаза. В первое время, когда я откликнулся на ее зов и начал приходить к ней два раза в день в гости, когда она еще была котенком, она высматривала мое приближение с крыши террасы иранцев-иммигрантов, которые ее приютили, спрыгивала вниз, бежала мне навстречу, предвкушая сладость моих подарков. Потом, в знак благодарности, как все кошки, ложилась на спину, несколько раз перевернувшись подбегала ко мне, я ее гладил, делал ей массаж, который я каждый день дома, в Москве, делаю Мусе и ее внучке Магде, а дальше начиналось самое трудное: я начинал уходить, Чернушка следовала за мной, надеясь, что я возьму ее на руки и унесу с собой из ее, как ей казалось, временного приюта. Я ускорял шаг, мы доходили до границы ее кошачьей территории, где она выросла, и она удивленная и грустная останавливалась и провожала меня своими зелеными глазами. Но теперь, спустя три года, у нас все по-другому. Она, конечно, тоже меня ждет и рада, когда, после двухмесячного перерыва, я, выполняя моцион хождения по кругу нашего поселка, начинаю подходить близко к террасе квартиры иранцев, которая, к счастью для меня и для нее, все еще является для нее надежным приютом. Но сейчас Чернушка уже никогда не бежит мне навстречу, не высматривает мое приближение с крыши террасы, а лежит где-то рядом с пешеходной аллеей и встанет и пойдет мне навстречу, только если я ее позову. И то, делает это медленно, как будто делает мне одолжение. Чернушка, осознав, что мы никогда не будем вместе, что я никогда не возьму ее отсюда, выстраивает со мной отношения с чувством собственного достоинства. И она стыдится того, что она бездомная кошка. В прошлом году, в начале зимы я утром ее долго искал. На террасе ее не было, ибо шел дождь. Наконец я нашел ее с противоположной стороны дома, лежащую под балконом на обрывке какой-то разодранной куртки. Я подошел близко, позвал ее. Что поразительно, она даже не посмотрела в мою сторону и не подошла ко мне. Она отказалась от завтрака, который я ей принес. Вот вам доказательство того, что чувство стыда от своей неустроенной жизни бывает даже у кошек. А сейчас, как обычно, съев приготовленный мной ужин, она отпрыгивает в сторону и ждет, выясняет для себя, действительно ли я намерен уделить ей больше внимания. И только почувствовав, что я никуда не спешу и готов уделить ей больше времени, она прыгает на перила террасы, рядом с которой мы последнее время встречаемся, и подставляет мне спину для массажа и крайне редко мурлычет. Потом мы садимся оба на край фундамента недостроенного ресторана и долго сидим друг с другом рядом. И когда я, рано или поздно, всегда с грустью в душе, ухожу к себе спать, она не шелохнется и еще долго сидит одна на месте нашего свидания.

«А почему вы не возьмете ее с собой, если эта кошка для вас так дорога?» А потому, что моя ситуация очень напоминает ситуация молодого турка, с упоминания о которой я начал свой рассказ о любви к бездомной кошке. Квартира у меня есть, и по бывшим советским меркам совсем неплохая, но в ней со мной уже семь лет живет и Муся, и ее дочь Конфетка, и внучка Магда. Я сам не сразу решился жить с тремя кошками. Но красавицу Конфетку я не мог оторвать от мамы Муси, ибо она больна, у нее что-то с психикой, и сама она скорее всего не сможет долго прожить. Решение оставить Конфетку с мамой Мусей навсегда ускорило предложение моей новой родственницы, убежденной дарвинистки, вынести ее во двор и оставить около мусорных баков, и пусть она выживает, если выживет. А спустя три года вернулась к маме и бабушке Магда, ибо Галя, соседка, которая ее маленькой забрала у меня, умерла после второго инфаркта. В этой ситуации появление четвертой кошки, Чернушки, было бы уже признаком какой-то сумасшедшинки, о которой уже открыто говорят мои сыновья. Но ведь, честно говоря, Чернушка не ищет нового приюта, а ищет хозяина или хозяйку, которые бы ей всецело принадлежали. И, самое главное, горизонты моего грядущего восьмидесятилетия уже приближаются, каждый день жизни для меня уже божий дар. И что станет с Чернушкой-киприоткой, если ее хозяина не будет? Так что, пока существует приют для бездомных кошек, организованный сердобольным иранцем, профессором архитектуры Шахином, пускай она живет на берегу теплого моря, где она родилась и выросла. Даже если случится чудо, и Шахин вернется преподавать архитектуру в Иран, голод ей не угрожает. Всегда найдется очередная норвежка, как наша Ева, которая каждое утро на свои скромные средства организовывает «шведский стол» для бездомных кошек.

И уж совсем неприемлемо самое очевидное и, казалось бы, простое решение: насладиться общением с Чернушкой у себя в квартире, когда я приезжаю в очередной раз на несколько недель на Кипр. Слава богу, от такого соблазна меня сразу отговорил Шахин: «Я не приму назад вашу леди после того, как она поживет у вас несколько недель. У кошки не может быть одновременно два дома и два хозяина. Или забирайте ее в Москву, или, если вам так хочется, посещайте ее здесь, у меня». И, кстати, Чернушка это сама чувствует. Так уж получилось, что в прошлом году, когда ко мне на Кипр приехал сын с детьми, я снял для себя на две недели квартиру практически рядом, дверь в дверь с квартирой Шахина, где живет Чернушка. И она, когда я выгружал вещи из такси, уже ждала меня у дверей этой квартиры. Но, поразительно, когда я ее позвал, она не вошла за мной в эту квартиру, и ни разу не вошла за две недели, хотя аккуратно приходила за завтраком и ужином к этой двери. И, откушав рядом с дверью свой завтрак или ужин, она на моих глазах вылизывала до блеска свою шерсть, но никогда не переступала порог этой квартиры.

Хотя по-настоящему бездомные кошки, которые не имеют приюта у профессора-иранца, как Чернушка, с радостью соглашаются на кошачье счастье хотя бы на две-три недели. Сестра и брат бедной Лизы, которые жили у меня в квартире с ней, когда Лиза умирала, жесткая и умная Катя и ее добродушный, обидчивый брат Барин, ждут не дождутся, когда я приеду в очередной раз и пущу их лежать на их любимом диване. И формально, по фактам, по времени пребывания со мной вместе, Катя стала мне ближе, чем Чернушка из приюта. Я даже испытываю чувство вины перед ней, перед этой маленькой серой кошкой с умными, пронизывающими глазами, которая смотрит на вас свысока: из-за меня она чуть не лишилась жизни. Моя соседка снизу Лена, после моего отъезда в Москву осенью прошлого года настелила на крышу своей веранды колючую проволоку, чтобы преградить кошкам дорогу наверх, на мой и противоположный балкон Хьюго и Елены Эриксон. Муж – норвежец, жена – русская. У моих соседей по лестничной площадке такая же болезнь, как у меня. Когда они приезжают на Кипр, они кормят с утра до вечера бездомных кошек. Но кошки, которые выросли на наших балконах (они живут там, когда нас нет), по привычке прыгали с лестничной площадки на Ленину крышу с железной проволокой и конечно рвали себе сухожилия на ногах. И когда я вернулся на Кипр уже в конце ноября, обрадовавшаяся моему приезду Катя еле доползла до моей двери, она была уже совсем плохая. Ветеринар, к которому мы, как всегда, с норвежкой Евой приехали, зафиксировал не только разрыв мышцы на правой задней лапе, но и заражение крови. Но уколы, которые ей у меня в квартире делала Ева, и антибиотики спасли ей жизнь. И потому, несмотря на свой жесткий характер (Катю боятся не только кошки, но и коты), она делает все возможное и невозможное, чтобы выразить мне свою кошачью благодарность. Ходит со мной на берег моря даже в сорокаградусную жару и сидит в кустах по два часа, пока я плаваю и пока, возвращаясь с пляжа, ее не позову. И счастливая, по дороге охотясь за ящерицами, бежит за мной и с нетерпением ждет, когда я открою дверь в квартиру. Но все равно я расстаюсь с Катей не с такой грустью, как каждый раз расстаюсь с Чернушкой из приюта. Хотя трудно объяснить, почему одна кошка, та же Чернушка, запала тебе в душу, и если бы условия позволяли, я бы забрал ее в Москву и жил бы с ней постоянно, а другая кошка, как, к примеру, Катя, все же для меня только существо, которому я хочу помочь. И это уже загадка природы: почему одно существо – не важно, человек или животное, – является родным, близким для вашей души, а другое, если оно даже рядом с вами, не становится родным. Хотя, наверное, в выборе животным будущего хозяина никакой мистики нет. Они просто обладают особой чувствительностью к строению наших душ и безошибочно определяют тех, кто может им помочь. Рядом с миром, который мы, люди, видим и чувствуем, находится второй мир, в котором сокрыта тайна нашей жизни и в который мы прорываемся сознанием крайне редко, обычно в трагические минуты своей жизни. И мне думается, что кошкам дано видеть нас в наших обоих измерениях жизни, а потому они знают о нас больше, чем мы знаем о себе сами.

Мои близкие говорят, что, на их взгляд, в моих заботах о кошках и дома, в Москве, и на Кипре есть что-то ненормальное. Я на их замечания не реагирую. Не надо бояться себя, если вы почувствовали в своей душе потребность иметь рядом с собой животное, если к вам пришла, как ко мне в Москве, Муся вместе со своими котятами, а на Кипре – подарила мне свою любовь и привязанность Чернушка. Мир держится, продолжает существовать только из-за того, что кому-то все-таки удается осчастливить находящееся с ним рядом живое существо. Нет смысла в человеческой жизни, если она от начала до конца наполнена страданиями и унижениями. И поэтому моя душа постоянно восстает против русских властей, которые во имя надуманных идеалов, а чаще всего – во имя болезненного самолюбия наших властителей взращивают семена нищеты, ввергая жизнь миллионов наших соотечественников в испытание скудостью, экономией на всем, и даже на собственном здоровье.

Конечно плохо, что я не могу дать Чернушке все, что она от меня ждет. Но, как я чувствую, даже та радость, и не столько вкусная еда, сколько ласки и токи любви, идущие от моей руки, ей очень важны. Сам факт, что к ней, в отличие от ее подруг по приюту, кто-то приходит, уделяет ей внимание, все же для нее очень важен, иначе бы Чернушка, несмотря на то, что она выстроила наши отношения на равных, не радовалась бы нашему очередному свиданию. Многие из нас, людей, как правило, став по старости реально одинокими, многое теряют, не открыв свою душу любви к животным. Тем более у нас, в нынешней России, где так и не стал слышен голос родной церкви, зовущей делать добро и помогать ближнему. Наверное, в политике в России мы уже никогда ничего не изменим. Вряд ли у нас появится власть, которая будет уважать свой народ и не будет говорить, что Крым является не причиной, а всего лишь поводом для объявления Западом экономической войны России, что якобы президент не читал проект пенсионной реформы, обнародованный в день открытия игр Чемпионата мира по футболу. Наша русская власть относится к населению как к несмышленым и неокрепшим умом детям. Но никто нам не мешает очеловечить свой быт, обуздать в себе ту жестокость, которой мы удивляем мир. Никто в мире, кроме нас, не травит бездомных кошек, не убивает бездомных собак во имя чистоты наших улиц в дни чемпионатов мира.

Хотя души людей устроены по-разному. Дети наши несут в себе нашу кровь, но души родителей и их потомков могут быть совершенно разными. И не хуже, и не лучше – просто разными. И в конце жизни я уже могу дополнить аргументы в защиту идеи Бога, тайны духовного, которые приводил Лев Толстой в своих дневниках: доказательством особой природы духовного, ее независимости от материального является тот очевидный факт, что состояние души, качество ее переживаний, ее способности чувствовать красоты мира абсолютно независимы от твоего возраста – играешь ли ты своими мускулами или же ты совсем одрях. Так писал Лев Толстой. Но, на мой взгляд, независимость души, ее уникальность как тайны Бога, тайны совести, проявляется и в том, что сами по себе гены, их строение и химический состав, не несут в себе ничего духовного. Они чаще всего несут твои болезни, даже твои умственные способности, если твои дедушки и бабушки учились в гимназиях, то у тебя больше шансов стать отличником. Но гены бессильны определить качество твоей души, твою способность сострадать, твою открытость к чужому горю.

Они, кошки, которым я помогаю, я имею дело только с бездомными кошками, имеют такие же души, как и мы, люди. И, самое интересное, что их кошачье царство несет в себе такое же, как и у нас, разнообразие душ. И я с каждым годом погружаюсь все глубже и глубже в этот, отталкивающий многих моих русских соседей по Кипру, кошачий мир не только потому, что нахожу радость, дополнительный смысл уже уходящей жизни в том, что я чем-то могу облегчить их жизнь, даю им хоть немного радости, счастья, но и потому, что нахожу для себя, как философа по зову сердца, нечто новое, неожиданное. Оказывается, что мир кошек и, наверное, мир собак на самом деле несет в себе такие же страсти и чувства, которыми живем мы, люди. Вы бы видели, как ненавидят Барина, брата Кати, бездомные коты, которых я кормлю на площадке перед дверью, но которых, в отличие от него, не пускаю в квартиру. Бедный Барин вынужден пробираться ко мне в квартиру по карнизу окна, и ходит ко мне только через окно. Как ревностно наблюдают за Чернушкой ее подруги по приюту, когда я кормлю ее специально приготовленным для нее ужином. Я и им приношу ужин, но всего лишь – сухой корм. Зависть, которая на самом деле является демиургом если не всей человеческой истории, то русской истории точно, глубоко сидит в животном мире. Все известные мне человеческие характеры, способы восприятия своей жизни, своей судьбы присутствуют в мире кошек. Рыжая Аня, сестра Кати и бедной Лизы, осталась такой же, какой она была котенком, когда она вместе с братьями и сестрами приходила ко мне на балкон. Она просто радуется жизни, какая она есть. У нее всегда веселые глаза. Я ее кормлю, как Катю и Барина, у себя в квартире, но она, в отличие от них, наевшись, сразу подходит к двери и просит, чтобы я ее выпустил на улицу. Барин после моего приезда часами, не шелохнувшись, лежит на полу под моей кроватью и наслаждается вернувшейся возможности хоть на время иметь свой дом и хозяина. Катя первые два дня делает вид, что ей безразлично, приехал я или не приехал, походит по квартире, полежит немного на стуле и уходит ночью на улицу. Все они разные. И, кстати, у них была, естественно, одна и та же мама и, я точно знаю, один и тот же отец, такой громадный дикий кот с выдающимися мужскими достоинствами. Но все они абсолютно разные по характеру, по своей духовной структуре. Катя никого не подпустит к своей посуде, пока она есть. Барин, который весит в три раза больше, чем она, спокойно делит свою пищу со своими сестрами. Раньше, года три назад, ко мне на балкон буквально приползала совсем дикая рыже-белая кошка с поразительно грустными, по-человечески грустными глазами, и молча ждала, когда я ей вынесу какую-нибудь пищу. Она все съедала и не уходила, и долго продолжала своими грустными глазами смотреть через стекло, что я делаю в комнате, не издавая ни звука.

Но главное, и это открытие для меня было очень важным. Сопереживание радости высвечивается в глазах кошек такими же цветами, что и сопереживание радости у людей. И то, что я помогаю бездомным кошкам, пытаясь вылечить их от болезней, когда, конечно, могу, даю им возможность наесться до отвала, даю им хоть немного счастья, для меня важно не только с моральной точки зрения. На самом деле все мировоззрение, которым дышат мои статьи как публициста, дышат мои выступления на телевидении, является протестом против философии страданий. В споре между Василием Розановым и Николаем Бердяевым о том, где спрятана тайна Бога, в радости жизни или в страданиях, я целиком на стороне автора «Опавших листьев». Да, без смерти, без конечности нашего существования в этом мире не было бы жизни. Но это не значит, что жизнь должна превращаться в страдания, что дорога к неизбежному концу жизни должна быть устлана только муками человеческими. Это не значит, что если не будет страданий, то нет смысла жизни. И я, честно говоря, не пойму, почему человечество всегда поклонялось таким философам-садистам, как Ницше, которые мечтали сбросить в обрыв тех людей, которые способны только к повседневным радостям, к обычному счастью бытия.

И вся эта история с попыткой окружить мой балкон колючей проволокой, чтобы, не дай бог, бездомные кошки не утолили свой голод, открыла мне и тайну нашей русской истории. Что стоит на самом деле за равнодушием человека, и не только нашего соотечественника, к судьбе животного, которое смотрит на тебя, проходящего, голодными глазами? Поверьте, за этим стоит не просто равнодушие к страданиям стоящего рядом с тобой живого существа. За этим стоит, как мне кажется, характерное для русских и, может быть, не только для русских, пренебрежение к жизни, к живому вообще. За недооценкой человеческой жизни, что всегда было характерно для русских и о чем русские мыслители начала ХХ века написали тысячи страниц, стоит, на мой взгляд, недооценка жизни вообще, какое-то инстинктивное отторжение от всего живого. И не случайно скопцы как секта были созданы русскими. И этим вызвана, на мой взгляд, шокирующая сегодня Европу популярность убийцы Сталина в посткоммунистической России. И этим вызвано то, что на самом деле мы являемся чемпионами Европы по безразличию к судьбе бездомных кошек и собак. Разве не стыдно, что волонтеры из Европы спасали бездомных собак в Сочи накануне чемпионата мира по футболу?

Ведь правда состоит в том, что бездомная кошка Катя могла погибнуть из-за моих убеждений. Мои соседи, муж и жена, идеологи проекта по окружению моего балкона колючей проволокой, являются моими идейными противниками. Они как не столько просоветски, сколько просталински настроенные люди, ненавидят меня за то, что я был в команде Горбачева, за мою публицистику, мои выступления на телевидении. Муж, мужчина лет шестидесяти, который, проходя мимо меня, всегда опускает глаза и, конечно, никогда не здоровается, с гордостью вспоминает, что он в советское время «доносил на врагов народа», и как рассказывают его друзья, с которыми он общается, обычно, вспоминая о прошлом, он добавляет: «Если бы вернулась советская власть, я снова делал бы то же самое». Конечно, наши соседи – англичане, норвежцы – были в шоке от этой истории с колючей проволокой. Как они говорят, такого варварства здесь, на Кипре, пока не появились русские, никогда не было. Но, наверное, во всей этой истории с проволокой ничего необычного нет. За нашей русской всенародной любовью к Сталину стоит ненависть к жизни. Если тебе не жалко миллионов своих соотечественников, убитых Сталиным, то тебе не будет жалко и бездомных кошек, которых ты сознательно обрекаешь на увечья, на смерть.

Вот такая история. Наверное, за моей странностью дарить хоть немного счастья в жизни бездомным животным, стоит не столько порыв души, желание творить добро, сколько инстинкт сохранения жизни, которым, к счастью, меня наградил Всевышний. В этой борьбе между теми в России, для которых прежде всего дороги те, кто несет смерть, и теми, кто, вслед за Василием Розановым, видит счастье людей в радостях всего живого, гарантию сохранения жизни, я целиком на стороне последних.

* * *

Уже скоро три года, как я написал этот свой рассказ о драме моей любви к Чернушке на Кипре. Все-таки я не могу перевезти ее к себе домой, в Москву. Я все чаще задумываюсь о судьбе моей психически больной Конфетки, если меня не станет. Мусю все любят, уже многие мне обещают забрать ее после того, как меня не станет. Наверное, и Чернушка, когда умрет ее очередной хозяин, кому-то понравится. И в этой ситуации привозить в Москву четвертую кошку – несколько абсурдно. Тем более, она не совсем бездомная, иранец Шахин исправно кормит ее вместе с ее подругами у себя в приюте на балконе. Кстати, я по-своему работаю на то, чтобы Чернушку все-таки кормили, о ней заботились. В последнее время, когда я приезжаю на Кипр, я по просьбе профессора Шахина выступаю у него на факультете и рассказываю о перестройке Горбачева, о ее роли в зарождении «бархатных революций» в странах Восточной Европы. Но драма и моя, и Чернушки, состоит в том, что она хочет невозможного. Все-таки она, несмотря ни на что, продолжает верить, что в одну секунду я возьму ее на руки и унесу к себе в дом, о котором она не имеет ни малейшего представления. Когда я приезжаю на Кипр и, как обычно, начинаю приходить к ней 2 раза в день на свидания и приносить ей вкусную пищу, она радуется тому, что есть: тому, что я приехал, что я вкусно накормил ее курицей, которую я специально для нее готовлю. Но как только она в очередной раз убеждается, что все-таки чуда не будет, что я никуда ее отсюда не заберу, она начинает мне показывать свое недовольство мной, а иногда просто прячется от меня. И каждый раз – одно и то же. Как я уже сказал, в первые свидания после моего приезда она ощущает себя счастливой. Съест почти все, что я ей принес, заползет ко мне на колени, подсказывает мне, чтобы я кормил ее уже из рук, подсовывая ей, лежащей на коленях, тарелку с оставшейся пищей. Потом она укладывается поудобнее на моих коленях и ждет, что я начну делать ей массаж. И первые два-три дня она, почувствовав, что я устал, слезает с коленей и возвращается к себе на балкон Шахина, т. е. в эти первые дни она показывает мне: ты меня накормил, но у меня есть своя квартира, свой дом. Но на третий-четвертый день начинаются самые серьезные испытания для меня. Все как обычно: поела, получила массаж, но с коленей уже не уходит. Она лежит десять, двадцать минут, и не уходит потому, что к ней возвращается вера, что все же на этот раз я ее возьму на руки и унесу отсюда. Проходит полчаса, у меня затекают ноги, я снимаю ее с колен и ставлю на землю. И здесь все начинается: она уже до моего отъезда, и это будет продолжаться 20 дней, не только не будет проситься ко мне на колени, но и не будет мне давать возможность ее погладить, вообще дотронуться до нее. Теперь, когда я прихожу к ней на свидания, она ко мне не спешит, как в первые дни, и вообще делает вид, что я ей безразличен. Внешне нехотя, она все-таки медленно доедает завтрак или ужин, но сразу же резко уходит от места нашего свидания в сторону, правда, недалеко, и наблюдает за мной. Если же я никуда не спешу, не ухожу, через минут 10 она делает одолжение и возвращается ко мне. Как правило, что-то остается от пищи, она это доедает, но все равно она уже не позволит себя погладить и быстро, решительно уходит. А последние 2 дня до моего отъезда она, как правило, не отзывается, когда я зову ее, или, после того, как я долго ее ищу, наконец-то появляется перед моими глазами. Честно говоря, я тяжело переношу этот реальный трагизм наших отношений. Все же среди всех бездомных кошек она для меня наиболее близкое существо. Но вот трагедия: она не может отказаться от надежды, что я все же когда-то возьму ее и унесу домой, и с каждым приездом, как я чувствую, она все плотнее и плотнее прижимается ко мне. Но, на самом деле, с каждым моим приездом на Кипр у нее все меньше и меньше шансов на то, что я буду ее хозяином и у нее появится вместо ее приюта на балконе настоящий дом. И, как рассказывал мне профессор Шахин, после моего отъезда она несколько дней очень переживает и вообще ничего не ест. Оказывается, даже у кошек превращение жизни в мечту о невозможном, ожидание невозможного окрашивает все ее существование в мире трагизмом. Но если я к ней перестану приходить, она лишится даже той кратковременной возможности ощущать, что она кому-то нужна, что о ней кто-то заботиться.

Август 2018 – январь 2020 года

Попадет ли моя кошка Муся в рай?

Философские размышления политолога-кошатника

Я так и не нашел слова, способные как-то выразить смысл, более точно – вызов, стоящий за пронизывающим взглядом моей Муси. Честно говоря, я не способен долго, более нескольких секунд, выдержать этот взгляд, и в растерянности отвожу свои глаза в сторону. Иногда даже становится страшно. Прожектор ее черных глаз как бы пронизывает тебя какой-то тайной, каким-то знанием, которую ты не в состоянии за несколько секунд встречи с ее глазами расшифровать. Отсюда и инстинктивный испуг перед непонятным, необычным.

На первый взгляд, Муся – обычная русская трехцветная, даже четырехцветная кошка, какие десятками живут в подвалах хрущевских пятиэтажек. Она и пришла в гараж моего дачного дома со своими только что родившимися котятами с улицы в начале осени. Скорее всего ее высадили около наших домов, на окраине деревни Тарусово, ее бывшие «сердобольные» хозяева, окончившие свой дачный сезон и уезжавшие в Москву. Такая наша русская душа – одни тратят всю свою скромную пенсию на подкормку бездомных кошек, а другие их убивают, чтобы они, не дай бог, они не поцарапали капот их дорогих иномарок. Недавно массовым отстрелом из травматики бездомных кошек на Малой Филевской улице занялся хозяин иномарки, которую якобы поцарапали игравшие на ее капоте кошки.

Но необычны для зверя, кошки, Мусины умные, почти человеческие глаза. И одновременно – полные ее кошачьего достоинства. Глаза неравнодушные, любопытные, но всегда излучающие грусть. Это отмечают все, кто приходит в мой дом и общается с ней. Ее глаза – полная противоположность глазам ее дочери, физически – ее клона, которую я тоже решил оставить у себя дома для духовного комфорта ее матери Муси. Глаза ее дочери, Конфетки, зеленые, но ничего не излучают кроме пустоты, растерянности и вечного испуга. Она живет со мной в квартире уже два года, но все равно редко дает себя погладить, шарахается в сторону как от чужого, когда я прохожу мимо. Я никогда специально не изучал психологию кошек. Тут я неофит, но то, что я обнаружил в моей Мусе, наверное, достойно внимания. Об этом я никогда не слышал. Оказывается, что кошка, как я наблюдаю почти каждый день, может жить одновременно в двух мирах. Когда она играет со своей дочерью, красавицей Конфеткой, ласкает ее, ее глаза обычные, кошачьи – два тоненьких черных поленца на зелено-коричневом фоне. Но когда Муся общается со мной, приходит ко мне, к примеру, на письменный стол, за ежедневным утренним массажем с вычесыванием ее шерсти, ее зрачки переворачиваются, расширяются, принимают форму эллипса и наливаются ярким черным цветом. Когда она, Муся, вдруг неожиданно, что бывает редко, подползает ко мне, лежащему на постели, подтягивает свои передние лапы вплотную к моему телу и начинает свой сеанс гипноза, ее зрачки становятся круглыми, большими, ярко-черными, и она начинает с близкого расстояния, глаза в глаза, с каким-то любопытством изучать меня, как будто видит в первый раз. В этом взгляде нет преданности, как у собак, а, скорее, какая-то нарочитая отстраненность, выражение какой-то независимости от меня, демонстрация какого-то тайного преимущества надо мной, над человеком. И в эти секунды, когда встречаются наши глаза, я ощущаю себя более слабым существом, чем она, кошка. Я впадаю в испуг еще и потому, что в этот момент ее глаза становятся точь-в-точь похожими на глаза моей давно умершей бабушки. Мои близкие, не очень верующие люди, тем не менее, наблюдая за нашей дружбой человека и кошки, полушутя-полусерьезно говорят, что душа моей бабушки вселилась в кошку, чтобы помочь мне прожить уже последний отрезок жизни. И, честно говоря, она, простая русская кошка, об этом я говорю серьезно, действительно в духовном, моральном отношении обогатила мою нынешнюю жизнь.

В молодости я много думал о тайне смерти и бессмертия. Студентом (наверное, я не случайно все же поступил на философский факультет) я выискивал то, что до революции называлось «религиозной антропологией», – доказательства бытия бога как тайны, как того, перед чем бессилен материализм, эволюционная теория. «Верую, потому что абсурдно». Тайна «я». Свобода выбора. Тайна совести, чувство греха, потребность раскаяния. Сила духа, сила мысли в дряхлеющем, умирающем теле. Все это от Тертуллиана, Фихте, Канта, Льва Толстого. От себя в этот ряд я добавлял тайну случайности, непредсказуемого, того, что могло быть и не быть. Себе я хотел доказать, что Октябрь, приведший к гибели миллионов ни в чем неповинных русских людей, тоже был случайностью. Вот такие мысли родились в головах молодых коммунистов, как я, в начале 60-х, пришедших на философский факультет МГУ.

А сейчас, общаясь с Мусей, я расширяю свои доказательства бытия бога, существования души за счет того, что я нахожу в поведении, не побоюсь сказать – в психике этого яркого представителя кошачьего рода. Скажу сразу, о чем более подробно позже. Меня поражает природное достоинство этого существа, которое является кошкой и которое проводит значительную часть жизни внизу, на полу нашей квартиры.

Кошатник Владислав Ходасевич, который в своих воспоминаниях в «Некрополе» пытался, как и я, разгадать загадку этого пронизывающего человека кошачьего взгляда, пришел к выводу, что через эти кошачьи умные глаза на нас смотрит «иной мир». Блеск и тайна вечности в этом Мусином пронизывающем взгляде действительно есть. Но почему он, ее мир, для нас иной? И здесь главная проблема, которая заставила меня описывать мои впечатления от общения с Мусей. Ведь если бы у нас не было ничего общего с такими представителями кошачьего мира, как Муся, они, кошки, никогда не смогли бы считывать наши мысли, чем они нас удивляют. Я еще не сказал Мусе, что «мы идем гулять», а она уже сидит у двери, ожидая меня. По утрам летом я гуляю с Мусей как с собачкой вдоль заборов наших дач. Она то отстает, то в два прыжка обгоняет меня, но ни на секунду не теряет меня из вида. Она точно знает, что эта прогулка приносит мне удовольствие. Мусина внучка Магда, которая первые несколько месяцев после рождения жила у меня на Якиманке вместе со своими бабушкой, папой и матерью, за два часа до прихода ее новых хозяев спряталась. И мне пришлось перевернуть все вверх дном, пока я нашел ее в бельевом отделении дивана. Она точно знала, что люди, которые придут в дом через несколько часов, будут ее забирать, и она, как могла, пыталась отсрочить расставание со своей мамой, бабушкой, отцом и своим первым хозяином. Магда, которую мне, спустя два года после нашего расставания, привезли на несколько дней на дачу, через несколько минут после того, как я подошел к ней и стал гладить, узнала меня и начала лизать мне руки. Может быть, не узнала, а просто почувствовала, что она дорога мне. Но все равно это реакция души на душу. Кстати, Магда, ставшая взрослой, в этом отношении, как я убедился, вообще поразительная кошка. Когда к ней подходят мои гости, любящие животных, она сразу начинает мурлыкать. А когда подходит человек, допустим, не злой, а просто равнодушный к животным, она от него убегает. Все эти разговоры, что мы живем разумом, а они, животные, инстинктом – от нашей человеческой гордыни.

Если чувство достоинства – инстинкт, то и надо говорить, что люди живут только инстинктом. Задумайтесь. Жизнь кошки, к примеру, моей Муси, ее дочери, целиком зависит от воли хозяина. Ее могут больше не впустить в дом, ее могут убить смертельной инъекцией, как поступила со своей кошкой, заболевшей лишаем, моя деревенская соседка Мария Ивановна. Но она, кошка, все равно считает своим долгом отреагировать, проявить свой характер, когда ее вольно или невольно обидел хозяин. Хотя Муся во время моих командировок или отъездов никогда не остается одна, рядом всегда ее дочь Конфетка, за ней ухаживает моя помощница по дому, подсыпает им корм, убирает за ними и даже купает, но все равно после моего возвращения Муся выражает мне свое неудовольствие, иногда несколько дней не смотрит в мою сторону, равнодушна к моим ласкам, демонстративно не мурлыкает.

Последний раз, в июле, когда я уезжал от Муси на долгих 20 дней, она, сидя на своем любимом месте на даче, на ступеньке лестницы, находящейся на уровне моих глаз, в очередной раз прожгла меня своим прожектором, как-то сбоку, вполуоборот своей головы. И в этом взгляде было так много укоризны, откровенного сожаления. Видит бог, это был чисто человеческий взгляд. Общеизвестно, это знают все хозяева, которые разрешают кошкам спать в своей постели, что когда вы заболели или у вас на душе скверно, они подползают к вам, согревая своим кошачьим теплом то место, где вы чувствуете боль. Можно сказать, что и здесь инстинкт, что ваше больное тело излучает боль, больную энергию, которую считывает ваша кошка. Но каким образом моя Муся обнаруживает, что у меня на душе стало тоскливо, что я страдаю от одиночества? И она в эти минуты подползает ко мне, кладет свои передние лапы мне на грудь и мурлыкает, успокаивая меня.

И неважно, кто из нас в этот момент, как писал Владислав Ходасевич, оказывается в «ином мире» – или я переселяюсь в эти секунды в ее мир, или она проникает в мой, важно, что неоспоримо, что кошка как духовное существо способна сопереживать нашим человеческим болям, что она способна, по крайней мере, в лице таких своих представителей как Муся, творить добро. И, поверьте, сам по себе этот факт, т. е. способность кошки делать добро, излучать добро, куда больше говорит о тайнах мироздания, чем черные дыры Вселенной, которым мы уделяем так много внимания.

Конечно, о чем я могу судить только на основе своего собственного трехлетнего наблюдения за кошками, в их мире тоже все предельно индивидуально. Мусина любимая дочь Конфетка после своих первых родов практически не занималась своей дочкой Магдой (тогда ее звали Чернушкой). Покормит, дело было летом, на даче, и уходит на целый день в траву, созерцать природу. За малышкой в это время присматривала ее бабушка Муся, а игрался с ней практически целый день ее папа и одновременно дядя Уголек. А Муся – примерная мама, она творит добро безвозмездно, денно и нощно. Муся не только выходила, нашла хозяина и дом своему потомству, но и принимала роды у своих двоих дочерей. Наблюдая, как она помогает произвести на свет потомство своей дочери Конфетке, я еще больше укрепился в убеждении, что она обладает чем-то большим, чем инстинкт.

Сначала она сообщила мне и моей Оле, что у Конфетки начались роды. И сделала она это своеобразным образом: принесла и положила у порога входной двери первого родившегося котенка и, мурлыча, буквально потащила нас в гараж, где рожала ее Конфетка. Дальше она, сидя рядом с рожавшей Конфеткой, буквально принимала зубами появлявшихся на свет котят и тут же оттаскивала их в сторону. Когда роды кончились, она съела послед и начала тщательно облизывать кровь на Конфетке. Потом она успокаивала обессилевшую Конфетку, облизывая ее с головы до пят. Но одновременно умудрялась прятать в гараже родившихся котят, чтобы, не дай бог, их не утопили. Чернушка как раз и была одной из родившихся тогда котят, которых умудрилась попрятать Муся.

Драматично складывались наши отношения с Мусей, когда я, уставший от трудов, связанных с устройством ее непородистых котят, в этом деле мне очень помогла моя помощница Ирина, вынужден был ее стерилизовать. Не в первый день после операции, которую ветеринар сделал у меня дома, а несколько дней спустя, когда рана начала заживать, Муся, еще забинтованная, пришла ко мне, лежащему на постели, смерила меня на этот раз чужим взглядом и, продолжая смотреть мне в глаза, начала гадить прямо на простыню. Я в свою очередь, осознавая свою вину, не реагировал и продолжал спокойно смотреть в ее глаза. Тогда она прекратила этот процесс кошачьей мести и спрыгнула на пол. Я в этой неожиданной ситуации вел себя как кающийся христианин. Снял грязную простыню с кровати и, опустив руку, погладил стоявшую на полу Мусю. И, наверное, для нее это тоже было неожиданностью. В этот момент глаза ее заискрились, и она начала громко мурлыкать.

Я, растроганный, тогда почувствовал, что у Муси не только есть душа, но и душа, родственная моей. Законное чувство мести за несколько секунд в ее душе переродилось в катарсис любви. Инстинктом все это никак не объяснишь.

Что еще поражает в Мусе. В общении со мной она как бы стесняется своей «кошачести», очень не любит, когда я пытаюсь ее погладить сверху вниз, нагибаясь к ней, лежащей на полу. Тогда она просто уходит из-под моей руки. Мои ласки ей комфортны только тогда, когда наши глаза находятся на одном уровне, когда она может смотреть прямо мне в глаза. И самая комфортная для нее ситуация, когда мы после обеда отдыхаем, лежим на постели, смотрим друг другу в глаза, я глажу ее, говорю ей ласковые слова, и она самозабвенно, счастливо мурлычет. И тогда, правда, крайне редко, происходит то, с чего я начал свой рассказ о Мусе. Она медленно подвигается ко мне вплотную, кладет свои лапы мне на бок, ищет своими глазами мои глаза и начинает свой сеанс гипноза. В эти секунды, напротив, она как бы смотрит на тебя сверху вниз, с высоты какой-то недоступной мне, только ей известной тайны, смотрит на меня с каким-то добрым любопытством, как на какое-то родное ей существо.

И еще одно наблюдение. Кошки, как и мы, люди, сыты не хлебом единым. Когда нет заботы о хлебе (примером тому моя Муся), все ее интересы переключаются на общение, на игру, на присутствие в мире людей. Как только я начинаю по телефону давать интервью, Муся сразу подсаживается ко мне на рядом стоящий стул и слушает-слушает, бог ее знает, зачем ей это нужно. Как только начинаются мои разговоры с Олей во время трапезы, Муся подсаживается на свободный стул и слушает, реагируя на звуки своими ушами.

Бездомная кошка прежде всего ищет хозяина, добивается, чтобы ее кто-то пригрел, погладил. Мы встречали с Олей новый, 2012 год в ресторане на берегу Босфора в компании большого черного кота, очень похожего на убежавшего от меня сына Муси Уголька. Как только начался ужин, за несколько часов до Нового года, неожиданно на стул, стоявший рядом со мной, запрыгнул этот турецкий кот. он, как кот ресторанный, не был голодным, не мяукал, ничего не просил, ему просто захотелось посидеть рядом со мной. Получив глазами от меня одобрение, разрешение сидеть рядом, он замяукал, вытянул лапы и разбросал все свое тело на поверхности стула. Когда пришел официант и попытался согнать его со стула, кот снова посмотрел мне в глаза, прося у меня защиты. И я, конечно, сказал, что кот мне не мешает, пусть сидит рядом. Так мы втроем и встречали новый 2012 год. Как видно, этому коту просто захотелось побыть рядом с людьми.

Кстати, кошки, множество кошек, самых разных, являются такой же достопримечательностью Стамбула, как его дворцы и мечети. Правда у них, кошек Стамбула, права разные. Домашние сытые кошки полусонно лежат рядом с мисками, которые ломятся от корма. Бездомные попрошайничают у туристов.

Утром наступившего нового года я обнаружил на набережной Босфора, в парковой зоне много мужчин, только мужчин, пришедших подкармливать бездомных, живущих здесь круглый год кошек. Когда кошки утолят свой голод, они подсаживаются к своим благодетелям, те берут диких кошек на руки и ласкают, созерцая водную гладь Босфора. Оказывается кошке, даже бездомной, важно, чтобы хотя бы на несколько часов рядом с ней появился человек, которому она нужна, который оказывает ей внимание. Мне показалось, может быть я не прав, что в условиях этой очевидной стамбульской привязанности человека к животным, не может появиться, как у нас во дворах Москвы, какой-то нелюдь, который из травматического ружья будет расстреливать кошек, в том числе и котят, которые, как ему кажется, мешают ему комфортно жить.

Я понимаю, что моя Муся, уникальный представитель кошачьего рода, имеет мало общего со своими сородичами, к примеру, с деревенским котом Рыжиком, который своим неприятным пискливым мяуканьем выпрашивал у меня все лето очередную порцию припасенного для него «Вискаса». В аналогичной ситуации, когда Муся со всем своим только что родившимся потомством перебралась ко мне в гараж, она вела себя прямо противоположным образом.

Когда моя Оля позвонила мне в Москву и сказала, что у нас в гараже поселилась кошка с пятью котятами и надо принимать решение, я, сгорая от любопытства, выехал на дачу в деревню Тарусово. Все-таки за 17 лет моей дачной жизни подобное случилось в первый раз. И это – знак судьбы. Еще в детстве мама меня учила, что если в дом приходит животное, то это к добру. За два месяца до прихода из тюрьмы по очередной хрущевской амнистии моего отца, ранней весной 1955 года во дворе частного дома моего дедушки в одесской Аркадии на старых бушлатах, которыми утепляли на зиму кран с водой, поселился пес, старая овчарка с одним обвисшим ухом. Мы сами были тогда полуголодными, но собаку начали откармливать, она поправилась и даже помолодела, и стала моим лучшим другом. Она провожала меня до школы, ждала, когда кончатся уроки, и вместе со мной шла домой. Волк (так мы его назвали) умер в конце 1960 года, спустя несколько месяцев после моего ухода в армию. Так что решать ничего не надо было. Надо было покупать корм. Я по дороге на дачу заскочил в магазин, купил несколько банок тушенки (о специальном корме для кошек я тогда еще ничего не знал). И дальше произошло то, что меня поразило, что заставляет меня говорить о достоинстве кошки.

У стены моего дома, рядом с вентиляционным отверстием, ведущим в гараж, как мне тогда показалось, стоит маленькая, серая, неприметная кошка. Бока ободраны, тяжело дышит, спина колесом, сгорбленная. Это была моя Муся. Я подношу к ней миску с тушенкой, но она не ест. Одобрительно, в знак благодарности слегка ударяет мне руку своим лбом и прыжком отскакивает в сторону грядок, где растет свекла. Это было в начале сентября жаркого 2010 года. А потом, к моему изумлению, начинает буквально в течение нескольких минут отлавливать мышей, благо, их тогда было много, и класть их в ряд к моим ногам одну за другой. Я настолько был поражен этой сценой, что забыл о времени. И только тогда, когда у моих ног появилась четвертая задушенная мышка, эта серая ободранная кошка начала медленно есть мою тушенку. Понятно, что уже на следующий день она получила пропуск в дом и начала сама постепенно осваивать его пространство. И здесь я обнаружил то, о чем я уже говорил. Она предпочитала сидеть, отдыхая от постоянного кормления своих котят, именно на ступенях лестницы, ведущей из кухни на второй этаж. Причем сидеть на той ступени, которая позволяла ей быть вровень с моими глазами, и наблюдать за мной своими яркими зелеными глазами. С этой удобной для нее позиции она и начала день за днем отвоевывать для себя все новые и новые пространства моей души, добиваясь моего расположения. Я окончательно сдался и понял, что она моя кошка, когда она во время моих усилий переписать очередной текст пришла ко мне на письменный стол, легла рядом с открытой книгой и начала тихо мурлыкать. Я понял, что это хорошо, что это мне нужно, и судьба Муси и даже ее потомства была решена.

И в том, как Золушка-Муся с ободранными боками и спиной горбом превращалась в царевну, в ухоженную, уверенную в себе кошку, которая медленно, вальяжно, вытягивая лапы, как полновластная хозяйка ходит по квартире, тоже очень много человеческого. Правда Муся – животное куда более благодарное, чем люди, обычно забывающие своих благодетелей, тех, кто им в жизни помог. И тут снова есть чему поражаться, что говорит о добре, но не человеческом, а о кошачьем. Чем лучше становились условия жизни Муси – теперь она, как барыня, выезжает на четыре месяца летом на дачу, – тем она становится более привязанной ко мне, тем больше по-кошачьи демонстрирует свою полезность, старается угодить мне, быть все время рядом со мной.

Кошки, в отличие от нас, людей, наверное, меньше думают о смерти. Поэтому они, в отличие от нас, умеют ценить и радоваться тому, что есть сегодня. Речь, конечно, о таких кошках, как Муся, которые знают, что такое голод, бездомная жизнь и предательство своих хозяев. Поэтому каждый ее шаг, каждое движение излучают благодарность.

И здесь я снова логикой рассказа упираюсь в вопрос, который заставил меня написать этот текст. Если бог, как доказывал Николай Бердяев, есть любовь и творчество добра, то почему эти животные, которые, как Муся, живут рядом с нами и не знают зла, излучают подлинное благолепие, то почему они не достойны вечной жизни, как и добрые люди? Почему человек, который совершил преступление, но покаялся, все же, как говорит религия, может попасть в рай, а кошка, которая излучает добро и делает нас добрее, не достойна этого рая? Обратите внимание, никогда не полюбит ближнего тот человек, который не способен полюбить свое животное. Обратите внимание, как много дают эти кошки, собаки для облагораживания души человека. Конечно, спор о том, есть бог или нет, не имеет смысла. Те, кто верит, имеет более чем достаточно оснований допустить существование Всевышнего, по крайней мере, как тайны, куда наш разум никогда не может подступиться. Тот, кто не верит, кому чуждо само понятие веры, имеет более чем достаточно оснований защитить свой атеизм. Мой сосед по дому на улице Луковской в Варшаве ксендз иезуитского костела на Старувке рассказывал мне еще в конце 70-х прошлого века, что ему очень трудно объяснить своим прихожанам, почему поляки, самая верующая в Европе католическая нация, самая преданная Христу, больше всего пострадала во время Второй мировой войны, потеряв более четверти населения. Но все равно, рассказывал мне ксендз Яцек, поляки продолжают верить в бога, потому что у многих он в душе.

Но, на мой взгляд, если ты действительно веришь в бога, то ты обязан впустить в свой божественный мир такое уникальное духовное существо, как твои животные – кошки, собаки, которые всем своим существованием на земле творят только добро. И наверное православие, пустившее кошек в храм, ближе к тайне добра, чем католицизм, закрывший моей Мусе дорогу в рай. Повторяю. Ведь сам тот кричащий факт, что животные, которые рядом с нами, делают нас добрее и человечнее, облагораживают нас, придают для многих нашей человеческой жизни больше смысла, тоже свидетельствует в пользу их божественного происхождения. Если вы считаете, как христиане, что все люди равны как божьи твари, то распространите эту идею морального равенства и на окружающих нас животных. Поймите наконец, что, выбрасывая на улицу прирученное вами животное, вы совершаете такой же грех, как убийство человека. Поймите, что, дав приют бездомной твари, вы не просто делаете добро, а и облагораживаете свою собственную жизнь. И здесь уже не важно, отблагодарят вас за этот поступок вечной жизнью, или ее вообще нет, здесь более важно, что своим поступком вы украсили сами себя.

Я закончил текст, и Муся тотчас же пришла ко мне на стол. И она, поймав мой взгляд, начала простреливать меня своим всевидящим оком. Правда, на этот раз не вопрошающим, не осуждающим, а одобрительным взглядом. Наверное, она согласна со всем тем, что я написал в этом очерке в защиту ее кошачьего племени. На самом деле, я написал не столько о кошках, сколько о нас, людях. Мы можем увидеть в кошке только то, что есть в нас самих.

* * *

Я написал этот текст более 6 лет назад, и никогда к нему не возвращался. И, тем не менее, сейчас, несмотря на то что я с Мусей живу уже более 9 лет, я, по сути, ничего к этому тексту добавить не могу. Понятно, что за эти 6 лет Муся еще глубже вошла в мою жизнь, она стала как бы глубинной основой моего душевного равновесия. И теперь я честно могу сказать, что ее приход в мою жизнь дал мне много такого спокойного духовного счастья. Пока она есть рядом со мной, на самом деле осень одинокого человека мне не страшна. И я думаю, что возникшее у меня в последние годы спокойствие в связи с открывшейся передо мной дорогой никуда, в неизвестное, как раз и возникло у меня благодаря Мусе, которая показала мне тайну души кошачьего бытия. Она излучает любовь ко мне, любовь другого существа, которой в моей жизни не хватало. И, наверное, если бы в моей жизни не было Муси, то я по-другому бы воспринял всю эту страшную историю с умирающей бедной Лизой. С одной стороны, это были неподдельные страдания, но, с другой стороны, это было нечто, что возвышало в моих глазах мое собственное существование. Значит, я умею страдать, значит, есть у меня душа. Спасибо тебе, Муся, за то, что ты мне дала в последние годы жизни.

Примечания

1

Бердяев Н. А. Русская идея. – Харьков, Фолио; Москва, АСТ, 2002. – С. 591.

2

Там же.

3

Там же. С. 591–592.

4

См. там же.

5

Вехи. Из глубины. – М.: изд-во «Правда», 1991. С. 191.

6

Религиозно-философское общество в Санкт-Петербурге (Петрограде) / История в материалах и документах (1907–1909). – М.: Русский путь, 2009. С. 164.

7

Там же.

8

Цит. по: Николюкин А. Розанов / Жизнь замечательных людей. – М.: Молодая гвардия, 2001. С. 468.

9

Религиозно-философское общество… С. 178.

10

Бердяев Н. А. Русская идея. С. 554.

11

См. об этом: Франк С. Л. Русское мировоззрение. – СПб.: Наука, 1996. С. 402–403.

12

Библия. – М.: Издание Московской Патриархии, 1968. С. 1019.

13

Леонтьев К. Цветущая сложность. Избранные статьи. – М.: Молодая гвардия, 1992. С. 79.

14

Там же. С. 137.

15

Библия. С. 1037.

16

Там же. С. 115.

17

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. С. 113.

18

Религиозно-философское общество. С. 154.

19

Библия. С. 1031.

20

Религиозно-философское общество… С. 176.

21

Там же. С. 189.

22

Цит. по: Николюкин А. Розанов / Жизнь замечательных людей. С. 138.

23

Бердяев Н. А. Философия неравенства. – М.: Астрель, 2010. С. 136.

24

Религиозно-философское общество… С. 186–187.

25

Бердяев Н. А. Русская идея. С. 600.

26

Бердяев Н. А. Русская идея. С. 583.

27

Там же.

28

Цит. по: Николюкин А. Розанов. С. 22.

29

Николаевский Б. И. Тайные страницы истории. – М.: Изд-во гуманитарной литературы, 1995.

30

К не нашим. Журнал «Новая книга России», 2006. С. 8.

31

Там же.

32

Бердяев Н. А. Опыты философские, социальные и литературные. – М.: Канон, 2002. – С. 343–344.

33

Леонтьев К. Цветущая сложность. – М.: Молодая гвардия, 1992. – С. 150.

34

См. об этом: Франк С. Л. Русское мировоззрение. – СПб: Наука, 1996. – С. 402–403.

35

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. – М.: 2003. – С. 250–251.

36

К не нашим. С. 50.

37

Там же. С. 43.

38

К не нашим. С. 33.

39

См.: Бердяев Н. А. Истоки русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. – С. 67–68.

40

Леонтьев К. Избранные статьи / Цветущая сложность. – М.: Молодая гвардия, 1992. – С. 155.

41

Лобанов М. Просвещенное мещанство / К не нашим. – С. 26.

42

Герцен А. И. Сочинения в 9 томах. Т. 3. – М.: Художественная лит-ра, 1956. – С. 241.

43

Там же.

44

Там же. С. 242–243.

45

Вехи. Из глубины. – М.: Правда, 1991. – С. 296.

46

Там же. С. 191.

47

Герцен А. И. Соч. в 9 томах, Т. 3. С. 261.

48

Из-под глыб / Сборник статей. – Paris, Imka-press, 1974. – С. 67–68.

49

К не нашим. С. 36.

50

Там же.

51

Там же. С. 37.

52

Чалмаев В. К не нашим. – С. 41.

53

Степун Ф. А. Избранные труды. – М.: РОССПЭН, 2010. – С. 245.

54

Там же. С. 181.

55

Степун Ф. А. Избранные труды. С. 205.

56

Там же. С. 208–209.

57

См. об этом «Очередные задачи советской власти» В.И. Ленина.

58

Солженицын А. И. В круге первом. – М.: Инком, 1991. – С. 231.

59

Достоевский Ф. М. Записки из мертвого дома. Собрание сочинений в десяти томах Том третий. – М.: Государственное изд-во художественной лит-ры, 1956. – С. 405.

60

Солженицын А. И. В круге первом. С. 62.

61

Солженицын А. И. В круге первом. Т. 2, С. 113.

62

Солженицын А. И. Архипелаг Гулаг. – М.: Советский писатель, 1989. – С. 402.

63

Там же. Т. III. С. 361.

64

Леонтьев К. Цветущая сложность. Избранные статьи. – М.: Молодая гвардия, 1992. – С. 156.

65

Там же. С. 298.

66

Цит. по: Новая газета, 10.01.2019, с. 18.

67

А. Солженицын. Архипелаг Гулаг.

68

Солженицын А. Россия в обвале. – М.: Русский путь, 1998. – С. 170.

69

Его же. Архипелаг Гулаг. Т. III. С. 352.

70

Там же.

71

Солженицын А. И. Архипелаг Гулаг. Т. III. С. 360–361.

72

Там же.

73

Там же. С. 395.

74

Там же. Т. II. С. 513.

75

Там же. С. 513.

76

Там же. Т. III. С. 348.

77

Там же. Т. II. С. 220.

78

Там же. Т. III. С. 60.

79

Вехи. Из глубины. – М.: Изд-во Правда, 1991. С. 478.

80

Там же. С. 480–481.

81

Ильин И. А. Собр. соч. Том второй. Книга I. – М.: Русская книга, 1993. С. 86.

82

Там же. С. 122.

83

Там же. С. 128.

84

Там же. С. 217.

85

Франк С. Л. Dе Profundis. С. 496.

86

Там же. С. 273.

87

Вехи. Из глубины. С. 385.

88

Из-под глыб / Сборник статей. – М.: УМС-PRESS, Paris, 1974. – С. 118.

89

Там же. С. 122.

90

Там же.

91

Из-под глыб. С. 122.

92

Там же. С. 121.

93

Из-под глыб. С. 218.

94

См.: Из-под глыб. С. 218–220.

95

Достоевский Ф. М. Там же. С. 595.

96

Солженицын А. И. Том 3. С. 364.

97

Там же. С. 367–368.

98

Солженицын А. И. Т. 3. С. 362.

99

Солженицын А. И. В круге первом. Часть I. С. 76.

100

Солженицын А. И. Т. 3. С. 45.

101

Солженицын А. И. В круге первом. Т. 1. С. 61.

102

Солженицын А. И. В круге первом. Т. 1. С. 137.

103

Солженицын А. И. Т. III. С. 369.

104

Вехи. Из глубины. С. 278–286.

105

Там же. С. 289.

106

Солженицын А. В круге Первом. Часть I. С. 91.

107

Т. III. С. 369.

108

Солженицын А. Т. 3. С. 41–42.

109

Там же. С. 408.

110

Солженицын А. И. В круге первом. Т. 1. С. 208–209.

111

Его же. Архипелаг Гулаг. Т. 2. С. 286–287.

112

Его же. В круге первом. Т. 1. С. 153.

113

Солженицын А. И. Архипелаг Гулаг. Т. 2. С. 577.

114

Там же. Т. 1. С. 131.

115

Солженицын А. И. Архипелаг Гулаг. Т. 2. С. 395.

116

Солженицын А. И. Архипелаг Гулаг. Т. 2. С. 25.

117

Там же. Т. 3. С. 27–28.

118

Солженицын А. И. В круге первом. ч. 2. С. 62–64.

119

Солженицын А. И. Архипелаг Гулаг. Т. 3. С. 28.

120

Там же. С. 31–32.

121

Солженицын А. И. Архипелаг Гулаг. Т. 3. С. 29–30.

122

Де Кюстин. Том первый. С. 150–151.

123

Солженицын А. Т. 3. С. 352.

124

Солженицын А. И. Т. 3. С. 360–361.

125

Федотов Г. П. Судьба и грехи России. – М.: Изд-во «Даръ», 2005. С. 316–317.

126

Короленко В. Дневники 1918–1920 годов. С. 21.

127

Вехи. Из глубины. С. 318–319.

128

О Великом инквизиторе. Достоевский и последующие. – М.: Молодая гвардия, 1991. – С. 111.

129

Там же.

130

Бердяев Н. А. Смысл истории. Новое Средневековье. – М.: Канон, 2002. С. 282–283.

131

Горький М. О русском крестьянстве. С. 5.

132

Цит. по: Фетисенко О. Л. Гептостилисты Константин Леонтьев, его собеседники и ученики. – СПб.: «Пушкинский дом», 2012. С. 262.

133

Розанов В. В. В чаду войны. Очерки и статьи 1916–1918 гг. – М.: 2008. С. 521–522.

134

Трубецкой Н. С. Избранное. – М.: РОССПЭН, 2010. С. 296.

135

См.: Русский индивидуализм. – М.: Алгоритм, 2007. С. 74–75.

136

Горький М. О русском крестьянстве. С. 2.

137

Розанов В. В. В чаду войны. С. 545.

138

Розанов В. В. В чаду войны. С. 527.

139

Цит. по: Николюкин А. Розанов / Жизнь замечательных людей. – М.: Молодая гвардия, 2001. С. 437.

140

Розанов В. В. В чаду войны. С. 547.

141

См.: Бердяев Н. А. Смысл истории. Новое Средневековье. – С. 260–261.

142

Там же. С. 258.

143

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. С. 109.

144

Там же. С. 118–119.

145

Бердяев Н. А. Русская идея. – Харьков, «Фолио», Москва, «АСТ», 2002. С. 600.

146

Вехи. Из глубины. С. 273.

147

Бердяев Н. А. Русская идея. С. 243–244.

148

Там же.

149

Госмузей Л. Н. Толстого. Отдел рукописей 182/14.

150

Цит. по: Волкогонова О. Бердяев / Жизнь замечательных людей. – М.: Молодая гвардия, 2010. С. 363.

151

Там же.

152

Бердяев Н. А. Русская идея. С. 244.

153

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 116.

154

Бердяев Н. А. Русская идея. С. 554–555.

155

Бердяев Н. А. Падение священного русского царства. – М.: Астрель, 2007. С. 763.

156

См. об этом: Николюкин А. Розанов. С. 409–410.

157

Гоголь Н. В. Собрание сочинений в 7 томах. Том 6. – М.: Художественная литература, 1978. С. 285.

158

Там же. С. 263.

159

Вехи. Из глубины. С. 273.

160

Вехи. Из глубины. С. 479–480.

161

Там же. С. 289.

162

Там же. С. 456–457.

163

Вехи. Из глубины. С. 451.

164

Там же. С. 416.

165

Вехи. Из глубины. С. 445.

166

Там же. С. 252.

167

Там же. С. 278.

168

Там же. С. 282.

169

Там же. С. 392.

170

Там же. С. 242.

171

Вехи. Из глубины. С. 474.

172

Из-под глыб / Сборник. – Paris, УMCA-PRESS, 1974. С. 127.

173

Из-под глыб / Сборник. С. 121–122.

174

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М: Наука, 1990. С. 107–108.

175

Бердяев Н. А. Гибель русских иллюзий // Падение священного русского царства. – М.: Астрель, 2007. С. 746.

176

Бердяев Н. А. Оздоровление России // Падение священного русского царства. С. 769–774.

177

Вехи. Из глубины. С. 261.

178

Блок А. Двенадцать / Избранное. М.: «Детская литература», 1977. С. 163.

179

Блок А. Двенадцать. С. 164.

180

Вехи. Из глубины. С. 261.

181

Там же. С. 264.

182

Там же.

183

Бердяев Н. А. Самопознание / В кн.: Русская идея. С. 554.

184

Там же. С. 465.

185

Бердяев Н. А. Самопознание / В кн.: Русская идея. С. 555.

186

Бердяев Н. А. Самопознание / В кн.: Русская идея. С. 582.

187

Вехи. Из глубины. С. 214–215.

188

Там же. С. 172.

189

Вехи. Из глубины. С. 173.

190

Там же. С. 182.

191

Вехи. Из глубины. С. 190.

192

Бердяев Н. А. Самопознание. С. 565.

193

Вехи. Из глубины. С. 273.

194

Там же. С. 279.

195

Там же. С. 284.

196

Там же. С. 386.

197

Вехи. Из глубины. С. 225.

198

Там же. С. 226.

199

Вехи. Из глубины. С. 485–486.

200

Там же. С. 486.

201

Там же. С. 365.

202

Вехи. Из глубины. С. 365.

203

Вехи. Из глубины. С. 294.

204

Там же. С. 309.

205

Бердяев Н. А. Смысл истории / Новое Средневековье. – М.: Канон, 2002. С. 265–266.

206

Вехи. Из глубины. С. 239.

207

Быков Д. Новое вино и старые «Вехи», Новая газета, 21.09.2012.

208

Из-под глыб / Сборник. С. 217.

209

Солженицын А. И. В круге первом. Т. 1. С. 61.

Content

Александр Сергеевич Ципко
Почему в России не ценят человеческую жизнь
О Боге, человеке и кошках

Предисловие Не всякая смерть рождает новую жизнь

Вместо введения Нельзя превращать праздник победы в праздник смерти

Часть I. Безумие и изуверство кладбищенского патриотизма

Советский человек: идеалы Ленина против Коробочки Гоголя

Спор с патриархом Кириллом: слово «грандиозная» неприменимо к программе уничтожения

Почему реабилитация большевистского ЧК стала неизбежной

Русофобия Запада – миф, придуманный нашими пропагандистами

«Пражскую весну» спровоцировали не западные пропагандисты, а русские мыслители

Вперед, к Сталину!

Зачем Путин вернул Крым: логика осажденной крепости

Русская нация – это миф

Счастье политической элиты: большинство населения России не осознает своей нищеты

Ненависть к правде: кто призывает восторгаться преступлениями своих правителей

Дефекты русского ума: чего опасался академик Павлов

Политическое одиночество Путина: тайный смысл украинской автокефалии

Чем окончится русский «праздник санкций»

Хождение по трупам: почему русские любят садиста Сталина

Куда ведет Россию патриарх Кирилл

Раскол российской интеллигенции: история комсомола как источник оптимизма

Стоило ли величие СССР миллионов погубленных жизней

Почему потерпела поражение попытка реабилитации белого движения

Почему опасно связывать судьбу страны с планами верховного правителя

Забыть об империи: почему молодые украинцы не хотят дружить с Россией

Трагедия России на фоне Польши: отравили инстинкты человечности

В жизни экс-бонзы КГБ Бобкова была подлинная драма

Зюганов работал у Горбачева в ЦК, а теперь называет его предателем

Почему в России исповедуется патриотизм без сердца, ума и совести

Может ли смерть стать национальной идеей?

Русскому безумию конца и края нет

1. Хочет ли Россия уничтожить все человечество

2. Сумасшествие как русская идея

3. Вперед, к Сталину!

4. Некоторые выводы О том, чего не знали Иван Бунин и Максим Горький

Часть II. За красотой «русской идеи» скрывается ад

Почему вожди «Русской партии» не любили Никиту Хрущева

Александр Солженицын о неразрывной связи русского патриотизма с антисоветизмом

Основные идеи «Архипелага Гулаг»

Заключение

Почему народ-богоносец так и не нашел бога в своей душе

Самодержцы России не очень ценят жизнь своих подданных

Жестокость быта несовместима с религиозным чувством

Без национального чувства тяжело проникнуться состраданием к болям соотечественников

Спор Василия Розанова с Николаем Бердяевым о правде жизни и человеческого бытия

Как нам выйти из «русского тупика»?

Когда же русские увидят в себе человека?

О гуманистической глубине «веховской» идеологии

«Веховской» идеологии как чего-то цельного и единого не было

Религиозный максимализм ничем не отличается от революционного максимализма

О различии между религиозной и революционной концепциями совершенствования мира

О реабилитации «веховцами» буржуазного индивидуализма

О причинах забвения идейного наследства «веховцев» в современной России

Противоречит ли воцерковленность гуманистическим ценностям?

Русский Нюрнберг не был возможен вчера, не возможен он и сегодня

Россия – не Европа. А кто она?

Вместо заключения Не будь перестройки Горбачева, социализм в ГДР все равно рано или поздно бы умер

Приложение

Завещание бедной Лизы

Нужно ли бездомной кошке счастье на неделю?

Попадет ли моя кошка Муся в рай?

Примечания