Сергей Глебович Десницкий

Сквозное действие любви

Страницы воспоминаний

© Издательский дом «Никея», 2017

© Десницкий С. Г., 2017

* * *

Предисловие

Тайны пилота Пиркса

Много лет назад, будучи еще совсем юным, помню, как смотрел в кинотеатре имени А.С. Пушкина фантастический фильм «Дознание пилота Пиркса». Тогда мы, не в пример дню сегодняшнему, очень часто ходили в кино и с друзьями пересмотрели множество фильмов. В памяти остались ленты Тарковского, сказки Александра Роу и почему-то «Дознание пилота Пиркса». Может, потому, что это был советско-польский фильм, а мы, живя на границе с Польшей, владели польским языком наравне с русским и каждый день смотрели польское телевидение? И разумеется, зачитывались произведениями Лемма.

Не знаю, но артиста, сыгравшего в этом фильме главную роль, я запомнил очень хорошо. Правда, не прочитав в титрах его настоящего имени, был уверен, что он прибалтиец.

Когда мне в руки попала книга мемуаров актера МХАТа Сергея Глебовича Десницкого, я и вообразить не мог, что мне вновь предстоит встретиться с тем самым «пилотом Пирксом» из моей далекой юности. И понять, почему он так похож на латыша.

Я не театрал, живу в глубокой провинции и уже не помню, когда последний раз выбирался в театр и смотрел спектакль, а начал читать и не смог остановиться, пока не дочитал до конца.

Оказывается, читая воспоминания С.Г. Десницкого, совсем не нужно быть театралом. Потому что то, о чем он пишет, близко каждому из нас.

Человеческая жизнь в обрамлении целой эпохи. Я тоже свидетель многих событий, описываемых автором, мне понятны его мысли и переживания. Он, как и я, будучи некрещеным в детстве, самостоятельно в зрелом возрасте пришел к вере в Бога. Это очень непросто, особенно если ты актер и принадлежишь миру театра.

Актеры, как и все другие, кто занимается творчеством, мечтают быть признанными. Только, в отличие от художников, писателей и музыкантов, актер не может играть «в стол» и творить для будущих поколений. Он обязан реализоваться здесь и сейчас, в этом поколении, иначе его забудут. Актер живет успехом, надеется на успех и погибает, если публика не оценила его как артиста.

Как много в борьбе за роль, особенно главную, плетется закулисных интриг, как проявляются наши самые порочные страсти, чтобы получить возможность выйти на сцену и сыграть героев, безусловно, нравственных, тех, кто мечтает творить добро.

Потому очень трудно в этой среде, однажды приняв крещение, жить по заповедям, возрастая от веры к вере.

Мемуары Сергея Глебовича чем-то напомнили мне знаменитую «Исповедь» Блаженного Августина. Автор, прожив долгую, насыщенную множеством событий жизнь, в своих записках подводит ей итог. Начиная жить как все, в конце пути оценивает себя как состоявшийся христианин, не приукрашивая себя и не обеляя. Черное в своей жизни он называет черным, а белое – белым. Он кается в своих дурных поступках и просит прощения у тех, кто еще жив, и у тех, кого уже нет здесь, на земле.

Трудно вот так, как сделал автор, встать перед всем белым светом, открыть свою душу, точно расстегнуть рубашку, и сказать: вот, я старый человек, прожил жизнь так, как смог, спасибо всем вам за дружбу и за любовь. Я счастлив, что имел возможность жить рядом с такими достойными людьми, творить и радоваться жизни. А за все темное прошу меня простить.

Не помню, приходилось ли мне читать что-либо подобное запискам актера Десницкого, но этот труд поразил меня, священника, своей искренностью и желанием сделать все, чтобы этот мир стал лучше.

Напомнило. Бывая в ресторанчиках «Макдоналдс», я пью кофе, а потом обязательно беру свой поднос и отправляюсь выбрасывать пустой стаканчик в корзину для мусора. Специально иду, чтобы снова прочитать слова рядом с забавным пляшущим человечком: «Спасибо. Сегодня мир стал чище».

Не будучи театралом, приглашаю всех прочитать этот хорошо написанный монолог большого артиста и христианина. Честное слово, мне кажется, что, прочитав это глубокое, нравственное произведение, я сам стал немного лучше. Во всяком случае, мне захотелось сделать что-нибудь хорошее.

Удивительно устроена жизнь. В юности мое знакомство с актером Десницким началось с «Дознания пилота Пиркса», а теперь «пилот Пиркс» сам, без всякого дознания, открывает передо мной свою тайну.

Священник Александр Дьяченко

Прошлое – это не то, что осталось у нас за спиной, а то, что непрерывно стоит перед нашими глазами.

Из бесед Е.А. Авдеенко на семинаре «Читаем Священное Писание». Февраль 2010 года

Вместо вступления

Я родился накануне Великой Отечественной войны и уже в полугодовалом возрасте совершил свое первое серьезное путешествие на Урал. Бабушка Валя и мама повезли меня в эвакуацию. Жизнь в глухом уральском селе не оставила в моей памяти никаких воспоминаний, и все, что произошло там, я знаю лишь по рассказам взрослых. Два года мы с мамой провели на Урале и вернулись домой лишь в ноябре 1943 года, когда я уже мог что-то запоминать.

Так случилось, что о прошлом своих родителей я знаю оскорбительно мало.

Родство с «врагами народа», а стало быть, с «контрреволюционными» элементами, грозило их потомкам ссылками, лагерями, а то и расстрелом без суда и следствия. А в состав данной категории граждан входили не только белогвардейцы или чины охранного отделения, но и потомственные дворяне, вся российская знать, анархисты, латыши, конституционные демократы, богатые крестьяне, которых почему-то прозвали «кулаками», ученые, врачи, писатели и поэты, композиторы, учителя, художники, то есть все российские интеллигенты… И прочая, прочая, прочая… Короче, больше половины населения Российской империи представляло для советской власти реальную угрозу. Лишь двадцать процентов деклассированного элемента, то есть карманники, воры в законе и идейные бандюки типа Котовского и иже с ним, вызывали у новой власти нежные чувства. А иначе и быть не могло. Пообещав в 17-м году «землю крестьянам», а «фабрики рабочим», большевики и тем и другим показали агромадный шиш и весьма обоснованно опасались, что за такой грандиозный обман рано или поздно придется отвечать. Поэтому благоразумней было самых умных и понимающих заблаговременно уничтожить, дабы не смогли разжечь искру крамолы в умах обманутых и оскорбленных. Но главное – превратить остальную массу населения в безмозглое стадо, которое лишь кнута боится и заботится об одном только: где бы посытнее пожрать. Вот почему лояльные «совграждане» сняли с шеи крестики, перестали ходить в церковь, запрятали подальше, а то и просто порубили на дрова родовые иконы, сожгли все дореволюционные фотографии, изорвали на мелкие клочки письма родных, выбросили на помойки царские грамоты, если таковые имелись… То есть с рвением принялись уничтожать память о своих предках, многие из которых были весьма достойными людьми и заслуживали если не почитания, то хотя бы элементарного уважения. Страх стал главной движущей силой в изувеченной большевизмом России!..

Когда в школе меня спрашивали: «Кто твои родители?» – я отвечал: «Мама – домохозяйка, папа – командир Красной армии». И был горд сознанием, что являюсь потомком советского офицера. То есть совершенно искренне полагал: моя родословная началась только после Октября 1917 года.

А ведь это совсем не так. Глеб Сергеевич – потомственный дворянин, и в роду Десницких было немало славных людей. Взять хотя бы митрополита Михаила – духовника императора Павла Первого. По линии матери хвастать особенно некем. Но в глазах нынешних господ демократов ее отец, Антон Апсе, тоже незаурядная личность. Арестованный в 37-м как враг народа, попал в тюрьму потому только, что имел несчастье родиться латышом. И может быть, благодаря именно этим обстоятельствам не хотели мои родители, чтобы их сын-пионер гордился таким опасным родством. (Правду я узнал только после кончины Сталина.) И что в результате?.. Я был уверен, что маму отца звали Валентина Петровна, и лишь неделю назад, разбирая старые фамильные фотографии, обнаружил на обратной стороне одной из них надпись, сделанную рукой Глеба Сергеевича: «Валентина Ивановна Десницкая». Только случайность позволила мне исправить свою ошибку. А имя бабушки со стороны мамы я вообще не знал и называл женщину, изображенную на единственной фотографии, сохранившейся у меня с тех незапамятных времен, «мама моей мамы». К счастью, брат мой Боря среди старинных бумаг и разного рода справок неожиданно обнаружил в прошлом году свидетельство о рождении Веры Апсе (раньше такие бумаги называли «метриками»), и только благодаря этой случайной находке я узнал, что в девичестве у моей бабушки была очень непривычная для русского уха фамилия – Руига, а звали ее Бертой. Ее муж и мой дед Антон Апсе работал на знаменитом заводе ВЭФ простым фрезеровщиком. Вот и все, что я знаю о своих предках с материнской стороны. Не принято было в нашей семье распространяться о родовых корнях.

Наверное, поэтому мой сын Андрюша весьма настойчиво стал просить меня: «Напиши воспоминания». И я понял, что обязан это сделать. К сожалению, очень многое из прошлого семьи Десницких кануло в Лету. Кануло безвозвратно. После смерти моей тетки Александры Сергеевны осталась целая куча старых фотографий, на которых запечатлелись лица наших родных. Но большинство из них так и останутся навеки безымянными. Те, кто мог назвать их имена, тоже ушли из этой жизни, и мой долг задержать в памяти моих детей и внуков хотя бы то, что еще можно сохранить. В апреле мне исполнилось 70 лет – и сколько осталось впереди?.. Бог весть. Поэтому и решил я разбить свои воспоминания на несколько книг. Сколько успею, столько успею. Так что не взыщите, дорогие мои «потомки».

А я, помолясь, приступаю.

«Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, Сокровище благих и жизни Подателю, приди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша».

Сергей Десницкий

Из первой книжки воспоминаний

Начало

(ноябрь 1943 г. – июнь 1958 г.)

Первое, что я запомнил

Мне два с половиной года.

Меня усадили на большой мягкий узел так, что я почти провалился в него. Из-под серой заячьей шапки, которая наползает мне на глаза, видна створка огромной коричневой двери, в которую то и дело входят и выходят люди, и стена какого-то грязного дома с обвалившейся штукатуркой. Мама называет его непонятным для меня словом «вокзал». Дверь каждую секунду открывается и тут же закрывается, при этом так оглушительно хлопает, что я каждый раз вздрагиваю и, вместо того чтобы закрыть уши руками, почему-то зажмуриваю глаза. Мама сидит рядом со мной на огромном черном чемодане.

Вокруг очень много людей. Все они почему-то куда-то бегут и очень громко разговаривают, почти кричат. Почему?.. Я не понимаю… Только кажется, вот-вот должно случиться что-то ужасное. Мне страшно и очень неудобно. Мама закутала мне шею серым колючим шарфом. Из-за этого противного шарфа я весь мокрый от пота и мне трудно дышать. Я пытаюсь чуть-чуть ослабить удавку, но мама все видит и затягивает шарф еще туже. Приходится смириться.

Дядя Коля, который приехал к нам в Крутиху два дня назад, куда-то ушел, и, видимо, поэтому мама страшно волнуется. Она то и дело вскакивает со своего чемодана, пытается, наверное, отыскать его серую шинель в толпе снующих мимо нас людей, потом опять садится и все время повторяет: «Потерпи, Сереженька… Все будет хорошо…» Но сейчас мне в самом деле очень плохо: неудобно сидеть, жарко в тяжелой шубке и колюче от противного шарфа. Хочется, чтобы это мучение поскорее закончилось, поскорее исполнилось мамино обещание и стало хорошо. Но я терплю. Вдруг люди, бегающие вокруг нас, громко закричали, а из хлопающей двери на улицу повалили другие. И все с чемоданами, коробками и узлами. Мама взяла меня на руки и прижала к себе.

Неизвестно откуда появился дядя Коля, схватил мамин чемодан и мой узел, что-то на ходу сказал маме и побежал вслед за остальными. Мама со мной на руках – за ним.

Огромное черное чудовище, изрыгая из себя клубы белого пара, пыхтя и фырча, двигалось прямо на нас. Казалось, еще немного, и оно нас раздавит. Это было так страшно!.. Я что есть силы закричал, но никто меня не услышал: чудовище протяжно и противно загудело, и мой крик утонул в этом страшном гуде.

Так началось наше возвращение из эвакуации домой в Москву.

Я родился 4 апреля 1941 года в Москве. Наш дом стоял на углу 2-й Мещанской улицы и Капельского переулка. Большое серое здание в форме буквы «Г». Дом этот заселяли семьи офицеров Красной армии из Генерального штаба.

Мой отец, Глеб Сергеевич Десницкий, родился в Орле в интеллигентной дворянской семье. Дед мой Сергей Матвеевич служил санитарным врачом в Орле, а бабушка просто воспитывала своих детей. Вообще Десницкий – старинная церковная фамилия. Мой прапрадедушка Матвей (в иночестве Михаил) родился 8 ноября 1761 года в семье церковного причетника в селе Топоркове Московской епархии и, совершив головокружительную карьеру, дослужился до чина митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского. Мой прапрадед являлся священноархимандритом Александро-Невской лавры и состоял духовником императора Павла Первого.

Семейные предания гласят, что в день своей коронации на императорский престол Павел, проезжая мимо церкви Иоанна-воина, что и поныне красуется на улице Якиманка, увидел огромное скопление людей и спросил, отчего столько народу собралось. Ему объяснили, что в этом храме служит знаменитый отец Матфей и послушать его проповеди стекаются люди со всей Москвы. «А чем знаменит этот священник?» – полюбопытствовал император. Ему объяснили, что этот священник обладает удивительным даром: к проповедям никогда специально не готовится, но лишь только отверзает уста и начинает говорить, какая-то высшая сила рождает в нем удивительные по глубине и духовному содержанию слова, обращенные к пастве. Павел Первый остановил свой кортеж и вошел в переполненный народом храм. Очевидно, проповедь священника произвела на него такое же сильное впечатление, потому что после завершения коронационных торжеств отец Матфей в 1796 году был вызван в столицу Российской империи и определен в число пресвитеров придворной церкви. В 1799 году он овдовел и постригся в монахи с именем Михаил.

Одна весьма любопытная деталь. Первенствующий член Священного Синода, кавалер орденов Святого Александра Невского, Святой Анны 1-й степени и Святого Иоанна Иерусалимского, действительный член Комиссии духовных училищ и Совета человеколюбивого общества, митрополит Михаил в конце жизни пережил немало горьких минут, вынужденный терпеть оскорбление от министра духовных дел князя Голицына. В высших кругах РПЦ было известно о склонностях князя к протестантизму, о чем митрополит Михаил писал императору Александру, обвиняя Голицына в пренебрежении делами Русской Православной Церкви, чем вызвал гнев со стороны министра, и, когда Его Преосвященство по случаю неблагоприятной погоды разрешил в новгородских поселениях совершать молебствия, Голицын прислал ему официальную бумагу, требуя объяснить, почему он не испросил на это дозволения у министра духовных дел. Эта бумага глубоко оскорбила митрополита, и он со слезами на глазах сказал: «Какой же я святитель, когда во вверенной мне епархии не имею даже власти разрешать служение самых обыкновенных молебствий?! Если уж Голицын хочет лишить меня этой власти, то зачем писать это так публично: он мог бы предупредить меня об этом келейно, тогда бы мы двое только знали, что я митрополит лишь по имени, а не по власти. Теперь же последний монастырский служка знает об уничижении моего сана».

Этот конфликт сильно подействовал на преосвященного Михаила, и 24 марта 1821 года во время вечерни в домовой церкви, когда хор пропел: «Ныне отпущаеши раба Твоего», он тихо отошел ко Господу.

А любопытно в этой истории вот еще что: пути Голицына и Десницкого вновь пересеклись спустя полтора столетия. Более того, мы породнились. Да, представьте себе, дочь сестры моей первой жены Ирина вышла замуж за Андрея Кирилловича Голицына. Каких только чудес не бывает на белом свете!

Однако праправнук митрополита выбрал для себя не церковную карьеру, а военное поприще. Глеб Сергеевич Десницкий был артиллеристом-зенитчиком и ко дню моего рождения служил в Генеральном штабе Красной армии на Арбатской площади. Почему он выбрал именно эту военную специальность, объясняется очень просто: отец обожал лошадей, а вся артиллерия в те поры была на конной тяге. Таким образом, две его страсти – лошади и армия – благополучно сочетались в одном. Глеб Сергеевич с детства мечтал стать офицером. В роду Десницких эта профессия тоже была в большом почете. Мой прадед Матвей Десницкий тоже носил мундир, и у меня даже сохранилась старинная царская грамота, подаренная мне отцом. На пожелтевшем листе старинной бумаги с вензелями, стволами орудий времен войны 1812 года и лавровыми венками написано: «Мы, Божьей милостью император Николай Первый…» Жаль, огромная сургучная печать с российским гербом не смогла выдержать испытания временем и – увы! – отвалилась, оставив в левом нижнем углу коричневый след.

Подробностей того, как отец ушел из родительского дома и начал службу в Красной армии, я не знаю, но в 1924 году, когда ему исполнилось 20 лет, он уже носил военную форму.

Моя мать, Вера Антоновна Апсе-Десницкая, родилась в Риге в семье рабочего. Мой дед Антон Апсе был мастером-фрезеровщиком и работал на знаменитом радиозаводе ВЭФ. Его жена, обыкновенная домохозяйка, занималась воспитанием двух дочерей – старшей Эльзы и младшей Веры.

К сожалению, мама не любила рассказывать о своем детстве. Может быть, из-за того, что, когда ей исполнилось всего шесть лет, ее мать умерла во время эпидемии холеры. Спасая детей и мужа, бабушка моя заставляла всю свою семью пить мучительно горький отвар полыни, благодаря которому никто больше не заболел. С тех самых пор, как мама рассказала об этом, лучшим желудочным средством для меня служит именно эта настойка.

Как-то раз мама показала мне дом, где она родилась. Оказалось, семья рабочего завода ВЭФ занимала пятикомнатную квартиру на улице Таллинас, и на его зарплату могла позволить себе содержать горничную и кухарку. Кроме того, раз в неделю к ним приходила прачка, так что моя бабушка не знала, что такое стирка постельного белья и других крупных вещей. А когда нужно было пополнить запас продуктов, к дому подъезжала наемная рессорная коляска, и мама с кухаркой отправлялась на рынок. Для меня это было слишком фантастично, потому что в советское время представить себе такое было просто невозможно.

Летом 45-го года мы приехали в Ригу, и я очень любил ездить с мамой на Центральный рынок в такой же коляске. Копыта звонко цокали по брусчатке мостовой, и было приятно качаться на кожаном сиденье и смотреть, как мимо нас медленно проплывают сохранившиеся после войны старые рижские дома.

Когда началась Первая мировая, ВЭФ эвакуировали из Риги, и вдовец Антон Апсе переехал вместе с дочками в Харьков. В 1970 году я был там на киносъемках и узнал, что в городе очень долгое время существовала специальная латышская школа и даже латышское кладбище. А известный на весь Союз Харьковский радиозавод – не что иное, как бывший ВЭФ.

Там же, в Харькове, дед Антон женился во второй раз на Ольге Левит. Его новая супруга тоже была вдовой и воспитывала маленькую дочку Эрику. Таким образом, бабушка Оля и тетя Эрика стали для нас с братом родными людьми, и одно время мы даже жили с ними в одной квартире в Риге на улице Тербатас в доме № 4.

Когда отец был свободен от своей службы, он любил гулять с мамой и со мной в старом Ботаническом саду, что располагался неподалеку от нашего дома на пересечении 1-й Мещанской улицы и Грохольского переулка. Мама рассказывала, что как-то отец, толкая по аллее сада плетеную детскую коляску и необыкновенно гордый тем, что в ней лежу я – его законный наследник, безапелляционно заявил: «Все, Верочка, теперь ты с Сережей будешь ездить на курорт только в мягком вагоне!..» Увы! Благим порывам Глеба Сергеевича не суждено было сбыться: в октябре 41-го года, когда мы – мама, ее свекровь, бабушка Валя, и я – уезжали из Москвы в эвакуацию, нам пришлось ехать не в мягком вагоне, а в обыкновенной теплушке. И курортом для нас стал не Южный берег Крыма, а большое село Крутиха близ Челябинска.

Добирались мы из Москвы на Урал больше месяца. Во время этого путешествия, как рассказывала мама, возникли две проблемы: еда и туалет. Казначейские билеты Государственного банка СССР не в ходу, и главной валютой на привокзальных базарах служили драгоценности, меха, отрезы материи, красивые безделушки, бижутерия, добротные костюмы и вечерние туалеты эвакуируемых. Зачем в глухой деревне простым русским бабам нужны были вещи, применимые сугубо в городском обиходе, понять трудно, но мама говорила, что из-за ее темно-синего платья с большим кружевным воротником две торговки в буквальном смысле слова подрались. За деньги, конечно, еще можно было что-то купить в государственных магазинах, но, во-первых, населенные пункты, где такие магазины существовали, попадались на пути следования эшелона крайне редко, а во-вторых, их полки, как правило, были девственно пусты. Поэтому за месяц пути на Урал баба Валя оставила на маленьких станциях все свои фамильные драгоценности. Мама вспоминала, как горько плакала Валентина Ивановна, когда ей пришлось отдать за буханку хлеба свое обручальное кольцо – последнее, что сохранилось на память от умершего несколько лет назад мужа. А Вере Антоновне удалось сберечь только серебряную пудреницу, которую отец преподнес ей в день нашей выписки из роддома. Да еще нитку жемчуга, подаренную свекровью. Мама в суете сборов, не желая того, оставила ее в Москве. Эта нитка, по существу, была единственным маминым украшением, прожила с мамой всю жизнь и умерла вместе с ней. Когда после похорон мы с Борей открыли продолговатую коробочку, в которой лежал этот жемчуг, оказалось, все бусинки съежились, сморщились и покрылись черными пятнами. Мистика?.. Но спросите моего брата, и он подтвердит мои слова.

Мне повезло больше, чем взрослым. Несмотря на страшную нервотрепку тех дней, на мое счастье, молоко у мамы не пропало, и я был обеспечен высококалорийным и качественным питанием совершенно бесплатно.

В начале пути наш эшелон несколько раз бомбили немецкие самолеты. Летчикам было абсолютно наплевать, что на крышах наших теплушек были нарисованы огромные красные кресты. (Несколько вагонов в нашем составе действительно служили передвижным госпиталем.) Как говорила мама, всем казалось, что фашисты испытывали даже какое-то садистское удовольствие от того, что могут спокойно убивать совершенно беззащитных людей.

Когда начинался налет, поезд останавливался и все население эшелона выскакивало из вагонов и залегало рядом с насыпью. А когда самолеты, отбомбившись, улетали, наш эшелон еще какое-то время не двигался с места, потому что надо было похоронить тех, кто погиб при налете. Хоронили тут же, рядом с железной дорогой. В могилу втыкали палку, а на нее вешали табличку с именем того, кто лежит под наспех насыпанным холмиком. Вдоль российских дорог война оставила немало подобных «кладбищ», которые потом сами собой исчезли с лица земли. Ухаживать за этими могилами было некому.

После одного из налетов баба Валя заявила, что больше из вагона выходить ни за что не будет: какая разница, где умирать? Под откосом или на своем топчане в теплушке?.. Мама страшно перепугалась и принялась уговаривать свекровь, чтобы та изменила свое решение, но бабуля моя стояла на своем и оказалась права: после этого спора налеты фашистов на наш эшелон прекратились.

Но вылезать из теплушки наружу Валентине Ивановне все-таки приходилось, и довольно регулярно. Необходимость справлять нужду даже на войне не отпала. В теплушках такого удобства, как ватерклозет, не существовало, поэтому любая остановка эшелона использовалась пассажирами «на все сто процентов». Если поезд останавливался посреди поля, народ высыпал из теплушек и присаживался на корточки тут же, в двух шагах от вагона. Никто никого не смущался и не кричал: «Девочки – налево! Мальчики – направо!» Разницы полов в данном случае не существовало, потому что никто не знал, сколько простоит состав: сутки, несколько часов или несколько минут. Железная дорога в октябре 41-го года работала без расписания. Поэтому, помимо острого желания опорожнить кишечник или мочевой пузырь, всеми владел жуткий страх отстать от поезда.

И мама однажды испытала на себе, что это значит. На какой-то станции она оставила меня с бабулей в теплушке, а сама отправилась на привокзальный рынок, чтобы поменять очередную драгоценность на продукты. А когда вернулась на перрон, обнаружила, что наш эшелон куда-то ушел. Представляю, какой ужас охватил ее, когда она увидела, что состава на путях нет. Кинулась в одну сторону, в другую… Но разве можно догнать ушедший поезд?! Села на перронную скамейку и зарыдала, представляя, что навсегда потеряла сына. Какой-то железнодорожник увидел ее рыдающую и, узнав, чем вызваны эти слезы, объяснил, что наш состав просто перегнали на запасные пути подальше от вокзала. Можно легко себе представить, какое счастье испытала моя бедная мама, когда, запыхавшись от быстрого бега, обнаружила наш вагон в тупике на самой дальней ветке и нашла свекровь и своего драгоценного сына, меня то есть, в целости и сохранности.

Вот с такими приключениями мы наконец добрались до места назначения.

Село Крутиха в Челябинской области было нашим пристанищем целых два года. С той поры у меня сохранилась только одна фотография: на фоне какого-то плетня мама держит меня, годовалого, на руках. Кто сфотографировал ее в глухой уральской деревне, неизвестно.

По рассказам мамы, жизнь в эвакуации была не очень простой. Основное население села составляли раскулаченные крестьяне Кубани, поэтому они с неприязнью отнеслись к жене советского офицера, его матери и несмышленому отпрыску. Порой даже морковки у них невозможно было выпросить. Слава Богу, хозяйка наша, одинокая вдова, пожалела маму и два раза в неделю давала ей целый литр молока от своей коровы. В то время это было большое богатство! И может быть, именно благодаря этому молоку не сбылось пророчество маминых подруг, которые, провожая нас, говорили на вокзале: «Не удастся тебе, Верочка, сохранить Сережу». Но моя героическая мама привезла меня в Москву целого и невредимого.

А вот бабушка домой не вернулась. Как-то раз утром мама пошла варить для меня кашу на завтрак, я заплакал, и мама крикнула из кухни: «Валентина Ивановна, подойдите к Сереже!..» Но я продолжал орать, раздосадованная мама бросила кашу на плите, заглянула в комнату, чтобы понять, почему бабушка не может меня успокоить? И даже собралась сделать ей выговор, но, к ужасу своему, обнаружила, что Валентины Ивановны уже нет. Ночью во сне ее старенькое сердце просто остановилось.

Вот ее-то уберечь маме не удалось.

Москва военная

Осенью 43-го года налеты фашистских самолетов на Москву прекратились, но на всех наших окнах все равно сохранялись белые бумажные кресты, и на ночь мама плотно закрывала их черной бумагой, чтобы свет из комнаты не проникал наружу. Ни один уличный фонарь не освещал темные, зловещие улицы. Это было довольно жутко, а называлось тоже загадочно и таинственно: «затемнение». Когда его отменили и на всех улицах опять зажглись фонари, был самый настоящий праздник, и зимой не надо было спешить домой с наступлением сумерек, а еще пару часов можно было кататься на санках с горки.

То, что где-то далеко от нашего дома шла война, я, конечно, не понимал, хотя «писал» письма на фронт. Цветными карандашами рисовал уродливые танки и такие же корявые самолеты со звездами на боку. Соседский мальчик Володя, который был старше меня на целых четыре года, научил меня рисовать звезду, не отрывая карандаша от бумаги. А внизу, под этой батальной сценой, старательно выводил печатными буквами: «Папе от сына». Мама написала на отдельном листе бумаги эту коротенькую фразу, а я только срисовывал буквы. Признаюсь, живописным талантом я не обладал, но если бы в то время среди советских искусствоведов был в чести Пикассо или Леже, мои каракули вполне могли показаться зачатками «социалистического кубизма». Лучше всего у меня получались взрывы и солнце с длинными прямыми лучами.

Реальность войны я ощутил только раз, когда через Москву гнали немецких военнопленных. Мы вышли на соседский балкон и видели, как по 1-й Мещанской медленно двигалась серая толпа людей. Было очень тихо: машины перестали гудеть и даже птицы, по-моему, смолкли. Только подошвы солдатских ботинок шаркали по серому асфальту. Вдоль тротуаров стояли люди и тоже молча смотрели на медленно идущую колонну. Мы все сидели на балконе четвертого этажа, и, казалось, бояться этих безоружных «фрицев» нам нечего. И все же эта картина медленно двигающейся молчаливой серой массы производила жуткое впечатление. Следующую ночь я долго не мог заснуть и умолил маму, чтобы она оставила на столе горящую лампу. Мне казалось, в темноте эти серые люди ворвутся в комнату и начнут мучить меня. С этого дня я начал «вскакивать» по ночам. Так у нас с мамой это называлось. Я во сне вылезал из своей кроватки и ходил по комнате. Наутро ничего не помнил, но ощущение пережитого страха еще долго не отпускало меня. «Вскакивать» я перестал только в десять лет.

В младенчестве больше всего я боялся темноты и людей в белых халатах (они ассоциировались у меня с ненавистными уколами), поэтому, чтобы отвести меня даже в парикмахерскую, маме приходилось преодолевать мое отчаянное сопротивление. Я боялся безногих нищих, которые ездили по тротуарам на самодельных тележках. Колесами у этих тележек служили обыкновенные подшипники, поэтому по их характерному треску издалека можно было услышать их приближение. Но больше всего я боялся… отопительных батарей в нашей комнате. Мне почему-то казалось, что за батареями живет кто-то очень страшный. Кто он и как выглядит, я объяснить не мог, но стоило мне остаться в комнате одному, ужас охватывал все мое существо и я бежал поскорее на кухню к маме: она одна могла спасти и защитить от этого кошмара. Меня подводили к батареям, показывали, что там никого нет и быть не может, я согласно кивал головой, но бояться не переставал. А закончились мои страхи совершенно неожиданно, когда я перестал бояться фашистов. Немцы в то время, во-первых, все как один были для меня фашистами, а во-вторых, казались мне какими-то чудовищами и совсем не походили на обыкновенных людей. Каково же было мое удивление, когда уже после войны я увидел их вблизи.

Напротив нашего двора лежали руины жилого дома, разрушенного во время бомбежки зимой 42-го года. Авиационная бомба оставила от него груду битого кирпича с торчащими то тут, то там деревянными балками перекрытий. И вот, чтобы разобрать эти руины, к нам в Капельский переулок пригнали немецких военнопленных. Кстати, дома послевоенной постройки по правой стороне нынешнего проспекта Мира выложены руками этих немцев. А лагерь, где они содержались, находился совсем рядом, на Трифоновской улице. За каменным забором, отделявшим его от перрона Ржевского вокзала (нынешний Рижский вокзал), стояли шесть длинных одноэтажных бараков. По иронии судьбы позже они стали общежитием для студентов театральных вузов, и весну – осень 1959 года я – студент Школы-студии МХАТ – жил в одном из них. Называли мы свое общежитие «Трифопаги».

Так вот целыми днями немцы работали на разборке разбитого дома. Трудились они до темноты, и только в два часа дня у них объявлялся перерыв на обед. Вся малышня нашего двора тайком наблюдала за ними. Лично мне очень понравился один молодой парень: абсолютно рыжий, с огромными веснушками на румяном лице. Быстро проглотив баланду из армейского котелка, он садился в сторонке, доставал из кармана губную гармошку и начинал играть на ней немецкие песни. Он совсем не походил на какое-то чудовище, и на вид ему было лет восемнадцать, не больше. Мне стало очень жаль его, и вот как-то раз, когда мама испекла пирожки с капустой, я стащил один, выбежал на улицу и, преодолевая немыслимый страх, перешел на другую сторону переулка и протянул пирожок рыжему немцу с губной гармошкой. Тот поначалу ничего не понял, но потом растянул пухлые розовые губы в благодарной улыбке и, лепеча что-то на своем иностранном языке, взял пирожок. С этого дня я стал регулярно, тайком от мамы, таскать ему еду. Но сколько веревочке ни виться, а кончик все равно найдется. В один прекрасный день мама раскрыла мою подпольную деятельность. Я страшно испугался, думал, что меня станут ругать и непременно накажут, но случилось необыкновенное: мама собрала целую тарелку домашней снеди и велела отнести моему «рыжему другу». Получив такой щедрый подарок, немец расчувствовался, рукавом своей серой тужурки вытер навернувшиеся слезы и в знак благодарности протянул мне свою губную гармошку. Я не сразу понял, что это подарок, и замахал руками: мол, мне гармошка совсем не нужна, но рыжий немец насильно всучил ее мне. Что говорить?.. Это был царский подарок!.. Играть на ней я так и не выучился, но зато мог часами «импровизировать», извлекая из блестящего прямоугольника фантастические и, как мне казалось, очень красивые звуки.

Второй раз война напомнила о себе глубокой ночью. Я крепко спал, и вдруг чьи-то сильные руки схватили меня, вытащили из кроватки, подбросили почти к самому потолку, и какой-то незнакомый, колючий дядя стал часто и крепко меня целовать. Спросонья я ничего не понял и только плакал, изо всех сил дрыгал ногами, стараясь вырваться из этих цепких рук. Но не тут-то было!.. Моя ночная сорочка задралась, и холодная шинель противно колола мои голые, беззащитные ноги, а нежные детские щеки царапала жесткая щетина. Мама, глядя на мои муки, почему-то смеялась и вовсе не пыталась спасти меня. Это было ужасно!.. Наконец незнакомый дядя уложил меня обратно в кроватку и нежно погладил по голове. Я накрылся одеялом с головой и затих, опасаясь, как бы весь этот кошмар не повторился снова. Уже не помню, как я заснул, но утром, когда открыл глаза, страшного дяди не было, и мама, счастливая и веселая, объяснила мне, что ночной гость – мой папа. Как я узнал много позже, его назначили начальником противовоздушной обороны Ялтинской конференции, и вот по дороге с фронта к месту своего нового назначения он на несколько часов заскочил домой. «Но ты не расстраивайся, – успокаивала меня мама. – Скоро война закончится, и наш папа вернется домой насовсем!..» Я начал бурно протестовать: «Не хочу!.. Не надо!.. Он будет опять колоться!..» – и с ужасом ждал окончания войны.

Одним из самых неприятных моментов военной жизни было беcконечное стояние в нескончаемых очередях. За сахаром, мукой, крупой, макаронами, то есть практически за всеми доступными в это суровое время продуктами. Причем порядок выдачи этих продуктов был такой: в одни руки, например, 1 кг муки. Мои слабые детские ручонки тоже считались полноценными «руками», и я, как и все взрослое население нашего двора, мог получить этот заветный 1 кг. Но для этого надо было выстоять в длинной многочасовой очереди. Случалось, не всем хватало привезенных припасов или выдача переносилась на другой день, и тогда на наших «руках» чуть повыше запястья химическим карандашом ставился порядковый номер, чтобы избежать конфликтов. А они, эти самые конфликты, были в очередях не редкостью и порой заканчивались драками, после которых «скорые помощи», противно завывая, развозили раненых по ближайшим больницам. Не всегда жалость и сострадание отличали людей военной поры.

Пацаны постарше, те, что ходили в кино, однажды рассказали, как в киножурнале перед началом фильма был показан сюжет об освобождении одного из фашистских концлагерей, где заключенными были дети, и мальчишка лет пяти, задрав рукавчик арестантской робы, показывал кинооператору татуировку своего лагерного номера. И мы… В это трудно поверить, но мы во дворе тоже решили играть… в «концлагерь». Только вместо несмываемых татуировок, на наших запястьях красовались чернильные номера «продуктовой очереди». Среди более старших ребят нашлись такие, которые согласились быть «надзирателями», но с условием, что «все должно быть по-взаправдашнему». То есть заранее оговорили себе право издеваться над заключенными. И мы, дураки, согласились. Конечно, до увечий у нас дело не дошло, но синяков, шишек и ссадин «узники» получили достаточно. Когда наши родители узнали об этом, их возмущению не было границ, случился страшный скандал, и всем нам влетело уже не понарошку, а по самому что ни на есть «всамделишному».

Близость Ржевского вокзала и Крестовского рынка обусловливала то, что в нашем дворе частенько появлялись, мягко говоря, странные личности, которых сторонились не только мы, ребятишки, но и наши родители. Лично я больше всего боялся «негров». В то время никаких электровозов не было и в помине. Поезда по железным дорогам нашей великой страны тянули паровозы, сжигавшие в своих прожорливых топках каменный уголь. А значительная часть населения Советского Союза могла перемещаться по его необъятным просторам, устроившись на буферах и сцеплениях между вагонами. В пути не только вольный ветер обдувал их загорелые лица, но, главным образом, черный дым, вылетавший из паровозной трубы, так что, когда они прибывали к пункту назначения, их лица покрывал толстый слой паровозной гари. Только глазные яблоки белели на черных лицах советских «негров» первозданной белизной. Наверняка среди них попадались добрые, хорошие люди, но для меня все они олицетворяли собой чудовищ из страшной сказки.

И еще одного человека я жутко боялся. Он жил не в нашем доме, а в соседнем, но почему-то каждый день появлялся у нас во дворе. Еще издали можно было услышать, что Витек катит к нам на тележке. Дело в том, что у него не было ног. Совсем не было, и передвигался он с помощью тележки, которую сам соорудил из нескольких дощечек и шарикоподшипников в качестве колес. Он привязывал себя к этой самодельной тележке и с помощью рук гонял не только по нашему двору, но и по 1-й Мещанской, нисколько не боясь ни машин, ни троллейбусов. Зимой снег с московских улиц, как теперь, не убирали, мостовая, утрамбованная колесами, превращалась в самый настоящий каток, и Витек, вооружившись длинным металлическим крюком, цеплялся за борта грузовых машин и со свистом катил мимо со скоростью автомобиля. По одной версии ноги парень потерял в аварии, но нашлись злые языки, которые утверждали, что это собственная мать сделала его инвалидом, чтобы с большим успехом побираться на Крестовском рынке. Безногому мальчику охотнее подавали милостыню. Но к сороковым годам мальчик превратился во взрослого человека, мать его никто никогда не видел, так что проверить истинность того или иного утверждения было уже невозможно. Милиционеры не могли с ним справиться. Штрафовать нарушителя было бесполезно, поскольку денег у него все равно не было, уговоры на него не действовали, поэтому на день-два его сажали в «кутузку», после чего Витек с удвоенным рвением продолжал свои «геройства». Погиб смельчак практически на наших глазах: на повороте тележку занесло, и встречная машина смяла его своими колесами. Он был первым, кого я увидел мертвым так близко и кто потом долго снился мне в самых страшных снах.

Война закончилась как-то вдруг, сразу и очень красиво!.. Или, как говорил сосед Вовка: «Здоровско!» Вдруг все народонаселение нашей квартиры пришло в страшное волнение, и мама сказала, что скоро будет салют и мы отправляемся на Красную площадь. Обычно мы смотрели салюты из окна нашей кухни, но чтобы у стен Кремля… Это была фантастика!.. Но, выйдя из дома, мы увидели, что все троллейбусы стоят вдоль тротуаров, опустив свои рога, а прямо по мостовой шагают радостные, счастливые люди. Значит, придется топать на Красную площадь пешком. Мама заволновалась: я был слишком мал и она полагала, что на своих двоих я до Кремля не дойду, и уже собралась повернуть назад, но наш сосед Петр Ильич посадил меня к себе «на закорки», и мы пошли!.. Помню, Вовка презрительно фыркнул: «Слабак!..» – но я ничуть не обиделся. Ехать верхом на плечах у дяди Пети!.. Как это было здорово!.. Внизу, подо мной, смеялись люди, кто-то играл на гармошке, кто-то пел, то и дело то тут, то там раздавался веселый, счастливый смех… Праздник!.. И пусть Вовка злится внизу и кусает локти с досады. Первый раз мое малолетство оказалось огромным преимуществом!..

Однако пройти на Красную площадь в этот вечер нам – увы! – так и не удалось. Возле Большого театра движение толпы замедлилось, а у музея Ленина мы и вовсе остановились. Пробка. Но какое это имело значение!.. Сидя на плечах у Петра Ильича я видел вокруг море людских голов, а когда раздались первые залпы салюта и вся эта огромная толпа дружно закричала «ура!», а в темном небе зажглись разноцветные букеты огней, счастливей меня человека не было!.. Я все видел лучше остальных!..

Вовка мне страшно завидовал, и я слышал, как он хныкал и ныл внизу: «Пап, я ничего не вижу!.. Пап, подними меня!..» – «Как тебе не стыдно!.. Взрослый парень, а ведешь себя хуже девчонки». Дядя Петя не собирался поддаваться на Вовкины уговоры. Спасибо ему.

По возвращении из эвакуации в первый же вечер я познакомился со своими тетками, о существовании которых в далеком уральском селе не подозревал: с маминой сестрой Эльзой и папиной – Александрой. Первая была маленькая, очень живая и веселая, вторая – высокая, надменная красавица. При встрече со мной им обеим пришлось пережить свое «второе крещение». Тетю Эльзу я тут же переименовал в «Илю», а тетю Шуру назвал «Фуней». Эльза Антоновна со своим новым именем смирилась сразу, и так получилось, что для всей нашей родни она до самой своей смерти так и осталась Илечкой. А вот Александра Сергеевна страшно возмутилась и наотрез отказалась признавать себя Фуней. Как ни старалась моя несчастная мать уговорить меня называть высокую красавицу Шурой, я упрямо твердил свое: «Фуня». Хоть ты тресни!..

Кстати, в каком-то смысле я оказался пророком. Александра Сергеевна сильно поспособствовала тому, чтобы мои родители в 1954 году расстались и мы с братом лишились полноценного отца.

Житейские негоразды нашего семейства

Судьбы обеих моих теток были необыкновенно похожи одна на другую.

Тетя Шура вышла замуж за человека по фамилии Бражник. Имени его я никогда не знал, и, где он работал, тоже осталось для меня тайной: у нас в семье не принято было говорить о нем. В 37-м году он пропал в недрах Лубянки, и всю оставшуюся жизнь Александра Сергеевна прожила в полном одиночестве. У нее была крохотная восьмиметровая комната на Сретенке в нелепом и, по-моему, недостроенном доме в Даевом переулке, куда ее выселили из роскошной трехкомнатной квартиры после ареста мужа. Будучи студентом, я со своей первой женой Светланой снимал у тетушки эту комнату за двадцать рублей в месяц.

Сын ее Юрик в первые дни войны пошел добровольцем в московское ополчение и погиб то ли в конце 41-го, то ли в самом начале 42-го года. Когда точно, я не знаю. Таким образом, тетя Шура осталась совершенно одна.

Поскольку Бражник до своего ареста занимал какой-то высокий пост, Александра Сергеевна нигде не работала и имела лишь гимназическое образование. Профессии у нее не было никакой, и в 37-м году она осталась не только без мужа, но и без каких бы то ни было средств к существованию. В первое время ей помогали мои родители, но вскоре благодаря усилиям маминых подруг ей удалось устроиться на мизерную зарплату в ателье при ВТО приемщицей заказов, где она проработала до пенсии.

Тетя Илечка тоже вышла замуж за очень важного человека. Александр Михайлович Ланда был генералом. Коренной одессит, он в 18-м году, как и Глеб Сергеевич, сбежал из дому и воевал на фронтах Гражданской войны в рядах Красной армии. Как гласят семейные предания, в четырнадцать лет он вступил в партию большевиков, а в пятнадцать был уже комиссаром бронепоезда. В момент своего ареста, осенью 1937 года, дядя Саша занимал очень высокий пост в политуправлении РККА, и на петлицах его френча красовались три ромба, что в нынешней «табели о рангах» соответствует званию генерал-полковника или генерал-лейтенанта.

Незабываемый 37-й год принес тетке одни страдания.

Сначала в Харькове арестовали моего деда, ее отца, только за то, что он посмел быть латышом. Пришли, как это у них чаще всего водилось, ночью. У деда Антона неделю назад случился инсульт; он лежал в кровати, разбитый параличом, и не мог говорить. Энкавэдэшников это ничуть не смутило: они завернули его в простыню, которой была застелена дедушкина постель, и вынесли из дома. Правда, через неделю все на той же простыне вернули несчастного старика домой. Очевидно, поняли: от неподвижного и немого латыша толку никакого и возиться с ним себе дороже. В тюрьме из-за всех этих новых переживаний у деда случился повторный инсульт, и, вернувшись в свою кровать, он спустя несколько дней тихо скончался.

Летом того же года сын Илечки от первого брака Володя погиб… в лифте. Кругловы, а именно такой партийный псевдоним взял для себя дядя Саша, жили в только что отстроенном доме на Чистых прудах на первом этаже. Александр Михайлович опасался, что дети, балуясь, могут застрять в лифте или случится какое-нибудь другое несчастье. Поэтому, получив ордер, он выбрал для своей семьи такой не «престижный», но «безопасный» этаж. И надо же такому случиться, чтобы его опасения оправдались самым нелепым, самым трагическим образом.

Кабина лифта застряла на четвертом этаже, и лифтерша никак не могла открыть ее снаружи: ее рука не хотела пролезать сквозь узкие прутья решетки шахты лифта. Тогда она вышла во двор, где играли дети, и попросила кого-нибудь из них помочь ей открыть дверь изнутри. На зов лифтерши первым откликнулся Володя. Вдвоем с приятелем они поднялись на четвертый этаж, благополучно открыли дверь и решили прокатиться до первого этажа. В то время детям категорически запрещалось самостоятельно ездить в лифте, потому, наверное, они решили воспользоваться таким благоприятным стечением обстоятельств и нарушить жестокий запрет. Но, как только лифт тронулся, неизвестно по какой причине сверху сорвался огромный противовес и упал на крышу кабины. Он пробил потолок и смертельно ранил Володю. Товарищ моего двоюродного брата остался невредим, правда, после этого случая, как говорили у нас дома, стал заикаться и вообще слегка повредился в уме. До сих пор в первом Московском крематории в центральном зале справа у окна стоит урна, и с фотографии на ней на нас смотрит улыбающийся парнишка.

Несчастья сыпались на Кругловых одно за другим. Осенью арестовали мужа, и тетушку вместе с приемным сыном Германом (сыном дяди Саши от первого брака) выгнали из квартиры на Чистых прудах, позволив взять с собой только самое необходимое. Всю ночь Илечка с огромным чемоданом в руках и плохо соображавшим, что случилось, Германом мыкалась по Москве, пытаясь найти себе и пасынку хоть какой-то приют. Первым делом она бросилась к сестре на Капельский переулок, но Глеб Сергеевич сам ждал ареста со дня на день и не пустил их в свой дом. В конце концов Иля нашла пристанище у каких-то знакомых в деревне Новогиреево под Москвой.

Само собой, жену «врага народа» выгнали с работы, исключили из партии, а в довершение всех ее несчастий Герман, будучи верным пионером-ленинцем, написал, куда следует, заявление, в котором отрекся от своего отца, «врага народа», и от его жены.

Поражаюсь, как тетушка моя смогла все это вынести и не озлобиться. Когда через три с лишним года началась Великая Отечественная война, Эльза Антоновна снова вступила в партию и до самой своей смерти оставалась верна идеалам коммунизма. Сколько же внутренней силы было у этой маленькой женщины!.. И как жестоко исковеркала ее добрую душу бесчеловечная советская система!..

Приехав из эвакуации в Москву, я узнал, что, оказывается, хлеб может быть разным. Для меня он всегда был просто хлебом. Поэтому, когда мама спрашивала меня: «Сережа, тебе какой хлебушек дать? Черный или белый?..» – я неизменно отвечал: «Чени-бени…» Конечно, мама и в Крутихе пекла пироги (она вообще очень вкусно готовила и была большой мастерицей по части кулинарии), но пирог – это лакомство, а хлеб, по моему глубокому убеждению, должен был всегда оставаться просто хлебом. Кроме того, я узнал, что оказывается на свете есть очень вкусные желтые мячики, которые призывно пахли на всю квартиру и которые взрослые называли «мандаринами». А также темно-коричневые палочки, которые, если их долго держать в руках, начинали таять, пачкали пальцы и назывались загадочно – «шоколадкой»…

К сожалению, я страдал жесточайшим диатезом, его сейчас принято называть очень красивым словом – «аллергия», и мог на всю эту вкуснятину смотреть только издали: есть мандарины, шоколад и конфеты мне было категорически запрещено.

Помню, на Новый, 1953-й год (а мы жили тогда в Житомире) к нам приехала Иля и привезла с собой кучу новогодних подарков. К моему величайшему огорчению, все они были произведены на знаменитой кондитерской фабрике «Лайма». Марципановые и шоколадные фигурки, коробки конфет «Ассорти», плитки вкуснейшего рижского шоколада, россыпью конфеты «Мишка» и «Кара-Кум», всего не перескажешь, лежали под нашей елкой и дразнили одним своим видом. Я чуть не плакал, а брат Борька, по уши измазавшись в шоколаде, за обе щеки уплетал все это кондитерское изобилие с издевательским блеском в глазах. Вероятно, мои страдания были столь глубоки и очевидны, что мама махнула рукой: «Будь что будет!.. Ешь!..» Не помню, сколько конфет я тогда съел, ждал, что на следующее утро покроюсь с головы до пяток зудящими прыщиками, но ничего подобного не произошло: мой диатез сам собой закончился. Но почему-то с тех пор я совершенно спокоен к сладкому и любой шоколадке предпочту соленый огурец.

Развлечений в детстве у меня было совсем немного. Телевидения в ту пору не было, а в кино лет до шести я панически боялся ходить. Страшнее темноты, по моим младенческим представлениям, не было ничего. Поэтому, как только в зрительном зале гас свет, я начинал истошно орать, и маме приходилось уводить меня из кинотеатра. Не помню, что именно произошло, но однажды я все-таки поборол свой страх и посмотрел фильм с начала до конца. За это «мужество» я был вознагражден с лихвой. Фильм «По щучьему велению» мне так понравился, что я тут же, после окончания киносеанса, потребовал, чтобы мы с мамой вернулись обратно.

А может быть, в тот раз я пошел в кино не с мамой, а с кем-то из соседских мальчишек, и при сверстниках мне было стыдно демонстрировать свою слабость?.. Не помню. Но после того «исторического» киносеанса я уже не пропускал ни одного фильма, который шел в кинотеатре «Перекоп» в Грохольском переулке.

В конце 40-х – начале 50-х годов фильмов выпускалось немного, поэтому шли они в кинотеатрах месяцами, и мы смотрели их по нескольку раз. Самыми любимыми были фильмы про войну: «Мы из Кронштадта», «Сталинградская битва» и конечно же «Подвиг разведчика»!.. До сей поры звучит в ушах голос Кадочникова, который произносит секретный пароль: «У вас продается славянский шкаф?» – «Шкаф продан, осталась никелированная кровать с тумбочкой…»

Одним из традиционных и очень любимых мной развлечений были походы с мамой на Крестовский рынок. И знаете почему?.. На то были две причины. У самых ворот рынка бабки, закутанные в зимнее время платками до бровей, продавали красных петушков на палочке. Никакие «сникерсы», «баунти» и «твиксы» не могут идти в сравнение с этим необыкновенным лакомством! Взрослые вообще ничего не понимают в том, что такое настоящая сладость, они не способны ее оценить в полной мере. Им подавай конфетную обертку, и чтобы название фабрики на ней было напечатано, и какой сорт, и еще кучу других, совершенно не связанных с настоящим удовольствием глупостей. А красный петушок на палочке!.. Нет, нет и еще раз нет!!! Невозможно передать словами то наслаждение, которое ты испытываешь, держа во рту эту сладкую птичку!.. Она потихоньку становится все меньше, все тоньше, и ты время от времени вынимаешь ее изо рта, чтобы посмотреть, сколько же еще продлится это неслыханное удовольствие?! И лишь когда на гладко обструганной палочке не остается даже следов карамели, ты понимаешь: сказка окончилась. Это была первая причина, имевшая, так сказать, некий кондитерский привкус. И, признаюсь, не раз и не два мне удавалось удовлетворить желание, то есть уговорить суровую маму купить мне вожделенного петушка.

Вторую я бы отнес к разряду… интеллектуального удовольствия. Оговорюсь сразу, мне так и не удалось испытать его, и, скажу честно, я об этом горько сожалею. Слева от входа на рынок размещалось фотоателье, хозяином которого был самый настоящий горец: на плечах у него горбатилась бурка, на голове – лохматая папаха, на поясе висел огромный кинжал, а большие отвислые усы на смуглом лице придавали его облику суровую неприступность народа, совсем недавно спустившегося с Кавказских гор. И сколько мама ни говорила мне, что зовут этого фотографа не Шамиль, а Шмуль, я верил ей с оговорками. «Наверное, – думал я, – среди горцев, как и среди русских, тоже иногда попадаются евреи». Но не национальная принадлежность хозяина фотоателье привлекала меня. Прямо на улице перед входом в ателье висело огромное, как мне тогда казалось, панно, на котором был изображен джигит, скачущий на коне. Сильно увеличенная копия картинки с крышки коробки папирос «Казбек». Художественные достоинства полотна мало волновали меня. И на то, что передние ноги коня были гораздо длиннее задних, и на то, что горы за спиной джигита сильно смахивали на то, как я рисовал шторм на море, мне было абсолютно наплевать! Главным достоинством этого художественного произведения было то, что в том самом месте, где должно было красоваться лицо наездника, зияла дыра. Любой желающий мог вставить в эту дыру свое лицо и получить навеки свое конное изображение. И стоило это удовольствие всего 10 рублей. Но мама почему-то не хотела потратить такую незначительную сумму на то, чтобы сделать меня счастливым человеком. У одного из старших мальчишек нашего двора была такая фотография. Он наклеил ее на коробку папирос «Казбек» и с шиком всякий раз доставал из кармана, угощая приятелей. Ему завидовали все. Без исключений.

В раннем детстве я был очень болезненным ребенком. Ветрянка, корь, воспаление среднего уха, свинка, ангина… Короче, переболел всеми обычными детскими болезнями, кроме скарлатины. С этой дамой мне в жизни встретиться не довелось.

Я любил болеть. Пока у меня держалась температура, бегать по полу мне было запрещено. Поэтому родительская кровать на это время застилалась шерстяным одеялом, и меня пускали на нее вместе с игрушками. У мамы было много разных подушек – больших и совсем маленьких. Она называла их «думками». И вот с их помощью я мог превращать кровать в Северный Ледовитый океан и пускать мимо белоснежных айсбергов свой деревянный кораблик и пластмассовую лодочку с красным флажком на корме. На шерстяном одеяле бушевали шторма, дули холодные норд-осты, а моя флотилия отважно пробиралась к неведомым и неоткрытым пока еще островам. Вслед за этим те же подушки превращались в таинственные пещеры, где прятались мои оловянные солдатики, сражавшиеся с кровожадными разбойниками и лихими пиратами.

Для нас, малышей 40-х годов, заводские, красивые игрушки были редкостью. Шла война, и взрослым было не до игрушек. С набитым опилками зайцем, согласитесь, играть не очень-то интересно, а настоящих мальчишеских игрушек – раз, два – и обчелся. Оловянные солдатики, металлический пистолет, стрелявший пистонами, и грузовик, у которого все время отваливались колеса. И все же была у меня игрушка, которую я не променял бы ни на какие блага мира. Деревянная Царь-пушка!.. Она стреляла деревянными ядрами. Пружинка, правда, была у нее слабенькой, и ядра эти не вылетали, а вываливались из пушечного ствола и падали тут же на пол, рядом с колесами, – но какое это имело значение? Я нашел этой пушке совершенно новое, неожиданное применение. Стоило перевернуть ее набок, и пушечное колесо волшебным образом превращалось в руль автомобиля. Я мог часами сидеть за этим «рулем» и, фырча, бибикая, пуская пузыри, мчаться с бешеной скоростью на машине по улицам Москвы. Это была моя самая любимая игра!.. Мама говорила потом, что, когда я «сидел за рулем», она могла спокойно заниматься своими делами.

И еще… Была у меня в детстве одна заветная, несбыточная мечта!.. Сосед Володя являлся обладателем электрической железной дороги!.. Как она оказалась у него, я толком не знаю. Его родители получали американские посылки по лендлизу. Помню, там были разноцветные карандаши и вкусно пахнущие сигареты «Честерфильд». Может, в одной из этих посылок оказалась и эта фантастическая дорога. У меня тоже был паровоз, грузовая платформа и вагон типа «теплушки». Но, во-первых, эти монстры были сработаны из цельных кусков дерева, а попросту говоря, как и незабвенный Буратино, из полена, во-вторых, рельс к ним не полагалось, и, в-третьих, двигаться они могли только с помощью «ручной тяги». А у Володьки!.. Миниатюрный паровозик и такие же металлические вагончики ездили по самым настоящим рельсам. Дверцы и окошки открывались, и внутри вагончиков можно было разглядеть скамейки для пассажиров и даже полочки для ручной клади. У паровоза горели фары, а позади последнего вагона маленькие красные фонарики. Самый настоящий полосатый шлагбаум опускался, когда мимо него по блестящим рельсам, жужжа, пробегали за паровозиком маленькие вагончики, а паровозик протяжно свистел: «Берегись!» Эта дорога вызывала в душе моей неописуемый восторг и… жгучую зависть. Неужели и я стану когда-нибудь обладателем подобного чуда?! Нет, об этом не то чтобы заикаться, но даже мечтать было запрещено. Я сам себе запретил!..

И вот, когда моему сынишке исполнилось четыре года, я на Новый год подарил ему свою мечту!.. В «Детском мире» на площади Дзержинского купил большую картонную коробку, в которой лежали очень красивые, на мой взгляд, вагончики и совершенно потрясающий электровоз. С замирающим сердцем я в большой комнате на полу собрал рельсы, воткнул вилку в розетку и пустил это чудо бежать по кругу!.. В эту секунду, хотите верьте, хотите нет, я испытал такой восторг, какой не испытывал ни разу в жизни!.. Но, к моему ужасу, на Андрюшку дорога не произвела абсолютно никакого впечатления. Минуты три он равнодушно наблюдал за бегающим составом из трех вагончиков, после чего спокойно отвернулся, взял книжку, залез с ногами на тахту и занялся своим любимым делом – стал читать.

Кроме книжек, любимым развлечением зимой были коньки. Стоять на них я научился довольно быстро. Наверное, потому, что поначалу катался не на катке, а во дворе, где снег был плотно утрамбован машинами и пешеходами. Мои первые коньки, «снегурки», с широкими лезвиями и закрученными впереди носами прикручивались прямо к валенкам при помощи веревочек и самых обыкновенных палочек. Взрослые ребята с презрением смотрели на нас, малышню, потому что у каждого уважающего себя пацана должны были быть «гаги», некоторые называли их «дутышами», – только такие коньки достойны были украшать ноги уважающих себя «профессионалов». А на «снегурках» катались жалкие любители.

Про канадский хоккей с шайбой тогда никто и не слыхивал, поэтому мы играли в некое подобие русского хоккея с мячом. Помню, как, уже будучи взрослым, я завидовал мальчишкам, которые шли на каток, держа на плечах самые настоящие клюшки!.. Нам клюшками служили загнутые сучки деревьев или просто палки, к которым мы черной изолентой прикручивали фанерные дощечки, вырезанные из посылочных ящиков. Служили такие клюшки недолго, поэтому мы предпочитали и летом, и зимой играть в футбол. С футбольными мячами, правда, тоже были проблемы, но мы отнюдь не гнушались играть самодельными тряпичными мячами, сделанными из клубка старых носков, зашитых в мешочек из рогожи. По-видимому, я был слабым игроком, потому что место на футбольной площадке мне определили в воротах. Раз и навсегда! Так что слава Боброва прошла мимо меня уже в раннем детстве. Все дразнили меня «Хомичем», и я страдал невыносимо. Ведь Хомич стоял в воротах «Динамо», а мы всем двором болели за ЦДКА, вратарем которого был неповторимый Никаноров. Еще бы!.. Все наши отцы были военными, и мы открыто хвастались друг перед другом их боевыми наградами.

У дворовых мальчишек существовала своя «шкала ценностей» орденов и медалей. Так, например, медаль «За отвагу» ценилась выше, чем орден Красной Звезды и уж тем более орден Отечественной войны любой степени. Этими орденами были награждены почти все наши отцы. А вот скромную медаль, на которой был изображен танк и над маленькой красной звездочкой написаны гордые, волнующие слова, имели только двое. «Отвага»!.. Какое мальчишеское сердце могло остаться при этом равнодушным?..

Мой отец, помимо самых разных медалей и упомянутых выше орденов, был награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени и, чем я особенно гордился, так как ни у кого во дворе такого не было, орденом Богдана Хмельницкого. Это была серебряная звезда с портретом какого-то усатого дядьки с шаром на палке в руках. (Как я потом выяснил, палка эта называлась «булава».) Орден этот не прикалывался к орденской планке, а прикручивался прямо к парадному кителю, и носить его полагалось на правой стороне груди. Никто из ребят не знал точно, к какой категории следует этот орден отнести, но все сходились на том, что орден действительно солидный. А я втайне от всех считал его равным знаменитому ордену Победы, который был только у товарища Сталина и маршала Жукова.

Конечно, выше Звезды Героя Советского Союза не могло быть ничего. Мы это прекрасно понимали и безоговорочно признавали лидерство в этом вопросе двух мальчишек, чьи отцы были Героями. Но вот между самими счастливцами шла тихая упорная борьба за то, какая же из этих двух звезд имеет больший вес и значение. И вот однажды неожиданно для всех один из них победил. «Твой отец – Герой Советского Со ю – за?» – спросил он у своего соперника. «Да, Герой!» – гордо ответил тот. «Просто Герой?» – не унимался первый. «А какой же еще?» В голосе второго звучала обида за отца. Он чувствовал какой-то подвох, но не знал, с какой стороны ждать удара. «Я так и знал! – злорадно заявил его соперник. – Твой отец «просто Герой», а мой – «Главный Герой Советского Союза!..» Крыть такое заявление было попросту нечем!..

А цирк?! Когда мама приходила домой и с загадочной улыбкой сообщала, что купила билеты в цирк, жизнь моментально наполнялась новым высоким смыслом и труднопереносимым ожиданием. Как правило, билеты покупались заранее, и приходилось две-три недели мучительно ждать, когда же наконец наступит этот благословенный день и наш поход на Цветной бульвар состоится. Но однажды утром я просыпался с ощущением настоящего счастья!.. Послушно чистил зубы, мгновенно съедал ненавистную манную кашу, безропотно надевал противные короткие штанишки с дурацкими лямками, девчоночью белую рубашку с кружевными манжетами и таким же воротничком, безмолвно позволял завязать «уши» на меховой заячьей шапке и замотать шею колючим шарфом, соглашался натянуть на валенки блестящие гадкие калоши, и мы – наконец-то! – выходили из дому. Я злился оттого, что мои любимые темно-синие шаровары и замечательная рубашка в красно-синюю клеточку остались дома в шкафу, что в своей заячьей шубке я более походил на торговку с Крестовского рынка, чем на достойного представителя сильной половины человечества, но поход в цирк заставлял, сцепив зубы, терпеть все эти надругательства над личностью ради грядущего счастья.

Какой необыкновенный запах стоял в старом цирке на Цветном бульваре!..

Пахло конюшней, сырыми опилками, сеном и противными дамскими духами «Кремль»!..

Как я ненавидел этот приторный сладковатый запах, но и… любил. Да, представьте себе – любил!.. Дело в том, что парфюмеры фабрики «Красная заря» поместили эти духи в стеклянный флакон, который являл собой почти настоящую кремлевскую башню. Причем выпускалась эта продукция в двух видах: духи в маленькой башне, одеколон – в большой. Представляете, какой это роскошный материал для детских игр при таком страшном дефиците нормальных игрушек в послевоенное время?! Ведь из этих парфюмерных башен можно было построить самый настоящий Кремль!.. Духи пользовались достаточной популярностью у многих советских женщин, в том числе и у некоторых наших матерей, и мы с вожделением ждали момент, когда же наконец башни опустеют и станут нашей законной собственностью. Безусловно, всякая нормальная женщина пользуется духами достаточно долго, и, сколько ни отливай понемногу в унитаз противно пахнущую жидкость, содержимое пузырька может иссякнуть не так скоро, как того хотелось бы. Может пройти и год, и два, прежде чем кремлевская башня станет твоей. Но все же нашей мальчишеской компании удалось скопить шесть таких флаконов, и мы время от времени собирались вместе и играли в «Кремль».

Из деревянных кубиков строили стены. Оловянные солдатики были и охраной, и членами правительства, и диверсантами, которые пытались пробраться за кремлевские стены, чтобы убить дорогого товарища Сталина. Естественно, им никогда это не удавалось, потому что в самый критический момент в Кремль врывалась оловянная конница Буденного и уничтожала диверсантов всех до единого. Жестоко и беспощадно!

Лично у меня было две стеклянные башни. Одну подарила мне соседка по квартире, а вторую я выпросил у мамы. Правда, добыл я ее с большим риском быть сурово наказанным. Мама очень удивлялась тому, как быстро убывают ее духи, и подозревала, что наша домработница Валя тайком от нее пользуется хозяйской парфюмерией. Но уличить Валю в воровстве было невозможно, потому что от нашей домработницы могло пахнуть чем угодно: свежестираным бельем, готовкой, чесноком, который в качестве профилактики она применяла от всех болезней, чем вызывала глухое недовольство нашей соседки Надежды Михайловны: «Опять, Валя, вы чеснок ели?!» – «А как же?! Это я на случай, чтобы не заболеть». Короче, чем угодно, только не «кремлевской» парфюмерией. Мое же участие в таинственном испарении духов так и осталось нераскрытым.

Но это был всего лишь счастливый случай. В остальном все мои «преступления» становились известны маме, и всякий раз я нес заслуженное наказание. Так случилось и в тот раз, когда я начал красть у мамы папиросы. Как я уже говорил, сын соседки Надежды Михайловны Володя был значительно старше меня и в силу этого являлся для меня непререкаемым авторитетом. Он пробовал курить, но денег, чтобы покупать папиросы, у него не было, а подбирать брошенные окурки, согласитесь, дело достаточно унизительное. Поэтому Володя приказал мне, чтобы я каждый день приносил ему как минимум две папироски. Моя мама закурила во время войны и никак не могла избавиться от этой вредной, как она говорила, привычки. Папироски ее были короткие, и дым от них пах препротивно, и было удивительно, почему курение доставляет взрослым такое удовольствие? К тому же назывались они как-то странно – «Пушка». Но это уже не имело значения. Приказ есть приказ, и я с душевным трепетом принялся его выполнять. На третий или четвертый раз я был схвачен мамой за руку, как говорится, на месте преступления и сурово наказан. Во-первых, я был поставлен в угол на целых полчаса. А во-вторых, мама отдала купленные накануне билеты в цирк соседке с третьего этажа, у которой была противная пятилетняя дочка, звали так же противно – Элеонора. Отец ее погиб в самом конце войны, поэтому мама очень жалела сиротку, а тут так кстати подвернулся удобный случай наказать меня.

Или история с яблоками. Первые месяцы своей жизни мой брат Боря непрерывно болел. Врачи появлялись у нас дома один за другим, но легче братишке от этого не становилось. И вдруг!.. Соседка по подъезду – пожилая, как мне тогда казалось, женщина с усталым лицом и очень добрыми глазами, прописала ему порошки и ванночки с какими-то травками, и, представьте себе, Боря стал здороветь прямо на глазах. У этой «врачихи» тоже был маленький ребенок, и тогда мама, желая отблагодарить «спасительницу» ее сына, купила на Крестовском рынке три огромных и очень красивых яблока. Они пахли так вкусно, что даже бумажный пакет, в который они были завернуты, не мог скрыть этот волшебный запах. Дело было зимой, поэтому свежие яблоки в эту пору были огромной редкостью. Отнести подарок «врачихе» должен был я. Хитрая мама решила, что ребенку «спасительница» не сможет отказать и примет подарок. Сопровождать меня вызвался Володя и, когда мы с ним вышли на лестничную клетку, предложил:

«А давай поступим по справедливости». – «То есть как?» – удивился я. «У врачихи один ребенок?» – «Один». – «Значит, яблоки делим поровну. Ему один, и нам с тобой тоже по одному». Предложение Володьки показалось мне разумным, и мы тут же, прямо на лестнице, съели по яблоку. «Ну что? Отдал яблоки?» – спросила мама, когда я вернулся домой. «Конечно, отдал, – гордо ответил я. – Только, знаешь, она страшно удивилась, когда в пакет заглянула». Ну кто меня тянул за язык сообщать подробности передачи злосчастных фруктов?.. Мама сразу заподозрила неладное, позвонила «врачихе», мой обман раскрылся, и я не могу вам передать, как негодовала и бушевала моя обычно тихая и спокойная мама.

В детстве я любил сочинять всякие фантастические истории. Одна из самых знаменитых в нашей семье была история «про корову с голубым шерстем». Подробности жизни несчастной коровы я сейчас уже не помню, но в памяти живо возникает картина, как гости, приходя к нам домой, всякий раз просили рассказать, а что же с этой необыкновенной коровой приключилось в дальнейшем. Меня ставили на стул, и я, держась за его спинку, начинал фантазировать!.. Гости умилялись, мама спокойно накрывала на стол, а я был счастлив всеобщим вниманием к собственной персоне. Тщеславие проявилось у мальчика Сережи в довольно раннем возрасте. Наверное, поэтому я выбрал в жизни для себя актерское поприще, а вот сейчас, на старости лет, как говорится, взялся за перо. Виной тому необузданное воображение.

Но вот в чем я действительно имел неоспоримое преимущество перед остальными пацанами, так это в игре в «фантики». Нынешняя ребятня, по-моему, даже не представляет себе, что это такое, а в моем раннем детстве «фантики» были одной из наших самых главных игр. Заключалась она в следующем: конфетную обертку надо было сложить таким образом, чтобы из нее получился прямоугольник, но лучше – квадрат, и чем тоньше будет этот свернутый фантик, тем лучше. Затем по очереди все играющие укладывали его на ладонь у самого запястья и ударом пальцев о край стола посылали этот квадратик на «игровое поле», то бишь на стол. Задача состояла в том, чтобы накрыть сверху любой другой фантик, который, если это происходило, считался отныне твоим. Если же ты своим ударом попадал под чей-либо фантик, ты забирал в собственность все, что находилось в это время на столе. Такой удар был возможен не только потому, что игрок обладал высоким «мастерством», но, что греха таить, подобный успех главным образом зависел от самого «спортивного снаряда». Большие бумажные фантики из-под «Мишки на Севере» или «Кара-Кум» использовались нами в игре лишь в том случае, если в одном месте стола скапливалось достаточно много фантиков, и эти гиганты могли накрыть сразу несколько штук. Главным оружием признанных «мастеров», каковым, несомненно, являлся Сережка из пятьдесят второй квартиры, считались обертки из-под карамели или тянучек. Они были намного тоньше бумажных, и мама по моей просьбе даже разглаживала их утюгом, чтобы придать им необыкновенную тоньшину. Такие квадратики получались порой острее бритвы и при удачном ударе могли принести своему владельцу окончательную победу. А у меня был не один, а добрый десяток таких фантиков.

В то время моя тетушка уже работала в Риге и часто с оказией присылала нам сладкие посылки. Я из-за своего диатеза наслаждаться ее дарами не мог, зато все фантики от присланных конфет попадали в мою собственность. Удивительно, но даже такая страшная война, какой была Вторая мировая, не смогла разрушить до конца кондитерскую промышленность Латвии: в Риге, как и до войны, продолжали работать две фабрики. Одна из них – «Laima» – была более известна и выпускала шоколадную продукцию, другая – «Uzvara» – была знаменита своими карамельками. «Золотой ключик», «Барбарис», «Gotina» (что значит «Коровка») не переводились в моей коллекции фантиков, чему страшно завидовало все пацанское население нашего двора. Этим обстоятельством и объясняются мои успехи в азартной фантиковой (или фантичной) игре.

В 1944 году Илечка вдруг исчезла из Москвы. Даже мама не знала, куда она подевалась. Только после окончания войны выяснилось, что ее вызвали в ЦК ВКП(б). На Старой площади в конференц-зале, как она потом рассказывала, из всех, даже самых отдаленных уголков Советского Союза собрали латышей – членов партии. Все они получили от руководства страны задание: восстановить в Латвии советскую власть. Таким образом, Илечка вошла в освобожденную от фашистов Ригу одной из первых.

Немцы покидали город в страшной спешке. Поэтому в квартире № 14 по улице Тербатас, которую Илечка получила по разнарядке, царил страшный беспорядок: постель не убрана, на стуле висел офицерский френч, на столе – остатки еды. Когда летом сорок пятого мы с мамой приехали в Ригу, было жутко интересно копаться во всяком хламе, который лежал в комнате для прислуги и которую бывший квартирант превратил в свалку ненужных вещей. Там было столько интересного! Помимо кипы немецких газет и журналов, металлические коробки самого разного калибра из-под конфет и печенья, почтовые открытки с видами каких-то курортов и даже, неведомо как попавшие сюда, две новенькие детские книжки с красочными картинками. Но вершиной моих раскопок явился ночной горшок, сделанный из… серого мрамора. Он был столь же красив, сколь и неподъемен. Я, например, мог только возить его на веревке, и даже мама с колоссальным трудом отрывала его от пола. Куда он делся – неизвестно, но помню, я очень упрашивал Илечку подарить мне этот горшок, чтобы отвезти в Москву. Наверное, только у римских императоров стояли под кроватями мраморные горшки, и я мог бы стать прямым продолжателем этой славной традиции. Но почему-то невинная просьба четырехлетнего малыша вызвала страшный тетушкин гнев, и мне было категорически отказано. Взрослые, мягко говоря, не очень любили все, что было связано с немцами, поэтому, наверное, даже ночные горшки фашистов вызывали у них жуткую ненависть.

Обиднее всего было то, что она не позволила мне взять немецкие кресты, которые остались на офицерском френче. Тетушка моя была истинной патриоткой и посчитала такой поступок самым настоящим предательством. А я чуть не плакал от обиды, представляя, какой эффект произвели бы эти ордена у нас во дворе в Капельском переулке. Может, и мраморный горшок в ее глазах являл собой идеологическую диверсию. Как знать?! Единственное, что мне удалось вымолить у непреклонной большевички, это детские книжки на немецком языке – очень уж красивыми были в них картинки.

Война закончилась

Во время войны мы с мамой никуда не выезжали на лето. Дачи у нас никогда не было, а о курортах в то суровое время никто даже не заикался. В жаркое время года мы гуляли или в Ботаническом саду, о котором я уже говорил, или в парке ЦДКА (Центрального дома Красной армии) на площади Коммуны. Конечно, мою заботливую маму такой отдых совершенно не устраивал. Хотя бы летом ее ребенок должен дышать чистым морским воздухом, а не выхлопными газами!.. Поэтому, когда летом 45-го Илечка сообщила, что на Рижском взморье, в Майори, есть совершенно пустая дача, мама, ни секунды не раздумывая, бросилась добывать пропуск мне и себе, чтобы улететь в Ригу. Без специальных пропусков в Прибалтику тогда не пускали.

Поезда регулярно не ходили, а если и случалась оказия, то лишь от случая к случаю, и добраться от Москвы до Риги можно было за несколько суток. Не знаю, каким чудом, но моей героической маме удалось-таки получить заветный пропуск и место в транспортном самолете. Все складывалось как нельзя удачно. Но когда мы прибыли на аэродром, выяснилось, что лететь нам предстоит не на пассажирском, а на американском десантном «дугласе». Никаких кресел в «салоне» не было и в помине, вдоль борта стояли узенькие скамейки, а посреди в полу находился люк, через который прыгали на землю отважные парашютисты. Весь полет мама страшно волновалась. Ей все казалось, что пилот нечаянно нажмет не ту кнопку (самолет-то американский, все надписи на иностранном, откуда ему знать, какие кнопки когда следует нажимать?). И само собой получалось, что конечно же люк под нашими ногами непременно раскроется и мы все конечно же вывалимся наружу. Я сидел у мамы на коленях, и в этом заключалось главное неудобство этого восхитительного полета. Она судорожно прижимала меня к себе, все время что-то шептала, мешая смотреть в круглое окошко, за которым под нами медленно проплывала земля. Впервые я видел свою мамочку не на шутку испуганной и не мог понять, чего она так боится, потому что сам я испытывал необыкновенный восторг: земля с высоты птичьего полета была такая красивая! Страха не было совершенно. Очевидно, по своей детской неосведомленности, в отличие от мамы, я не догадывался, какую опасность таит в себе люк, что находится у нас под ногами.

Таким образом, проведя четыре с лишним часа в полете, я очутился в городе, который вскоре станет для меня родным. Главное преимущество Риги перед Москвой заключалось в том, что находилась она на берегу «янтарного моря». Благодаря неуемному желанию мамы организовать для своего первенца полноценный отдых, я в четыре года впервые оказался в Юрмале на песчаном берегу Рижского залива. Так почему-то латыши называли свое потрясающее море. До этого я знал, что есть места, где много воды. Например, в Москве-реке или же в двух прудах, на берегах которых я часто гулял с мамой. Первый, поменьше, находился в Ботаническом саду, другой, побольше, в парке ЦДКА. Но тут!.. Вода уходила далеко за горизонт, и не было ей конца и края, и казалось, там впереди, где небо соединяется с водой, кроме этой самой воды, ничего не существует.

Это было потрясающе!..

Приехав на сверкающей черным лаком трофейной машине в Майори, мы столкнулись с первым неудобством: оказывается, квартал, где находилась наша дача, охраняли войска НКВД и, прежде чем попасть туда, надо было предъявить пропуск молоденькому солдатику с винтовкой в руке. Грозно выпалив: «Пропуск!..» – он густо покраснел и, переминаясь с ноги на ногу, стал перекладывать винтовку из одной руки в другую. Не знал, бедный, куда ее деть. Думаю, если бы коварные диверсанты вздумали напасть на нас, в лице этого воина они получили бы достойный отпор.

Мама была очень довольна нашей жизнью на взморье. Помимо того, что нас охраняли, нас еще и кормили. Рано утром к нам приезжал другой солдатик, который привозил еду в кастрюльках, надетых одна на другую. Мама называла эти кастрюльки «судками». Так что ей надо было только разогреть еду, и больше никаких хлопот. Настоящий дом отдыха или санаторий. Маме солдатская еда не очень нравилась, но другого выхода у нас не было: магазины еще не работали, на рынке продавали только клубнику, а питаться одной рыбой, которую в плетеной корзинке приносила нам чистенькая, аккуратненькая женщина в накрахмаленном белом фартуке, тоже было нельзя. Толстые золотые рыбешки назывались «реньдес», а длинные, похожие на змей, «луциши». «Реньдес» в переводе на русский означает всего лишь «салака». Но какая салака, доложу я вам! Она не идет ни в какое сравнение с той, что продается сейчас в наших магазинах. Выловленная ранним утром, она появлялась на нашем столе максимум через час после того, как была вынута из коптильни. Даже бока ее еще хранили тепло. Какое это было объеденье! С тех пор я на всю жизнь полюбил рыбу, а за то наслаждение, которое я получаю, когда удается съесть несколько рижских миног, «честное слово, Родину продам!..». Так говорил один наш знакомый.

Одного я до сих пор не понимаю: как этой женщине удавалось пробраться через суровый солдатский кордон? Неужели и у нее был пропуск в строго охраняемую зону?..

Дом наш стоял на высоком берегу, совсем рядом с пляжем. Нужно было выйти из калитки, повернуть налево, увязая в рыхлом, почти белом песке, пройти несколько метров мимо поросших редким ивняком дюн, и перед тобой открывалось… море!..

Это было как удар под дых!.. Я остановился и, не обращая внимания на призывы мамы, долго не мог двинуться с места. Над моей головой шумели мохнатые сосны, соленый ветер, пахнущий йодом, трепал мой чубчик на голове, а я все стоял и смотрел, как белые барашки волн, ударяясь о песчаный берег, исчезают, превращаясь в прозрачные пузыри наподобие мыльных. Тех, что пускали мы в Москве с балкона дома в Капельском переулке.

А вот купаться в море я не любил. В детстве я был страшный неженка, и шестнадцатиградусная вода в заливе, казалось, была налита сюда из Северного Ледовитого океана. Поэтому я всячески старался избегать эти водные процедуры. Но мама решила закалять своего болезненного мальчика, и потому каждый день после принятия солнечных ванн она силой затаскивала бедного ребенка в ледяную купель. Кончилось все это тем, что я простудился, и нам пришлось даже на какое-то время переехать к Илечке в Ригу, чему я был несказанно рад.

Когда болезнь отступила, мы отправились с мамой на прогулку в Старый город. И эта прогулка тоже походила на путешествие в страну сказок. Vec Riga (Старая Рига – лат.) в войну достаточно хорошо сохранилась. Порушены были только кварталы, находящиеся возле вокзала и железнодорожного моста через Даугаву. В остальном же старинные домишки XV–XVI веков по-прежнему лепились дружка к дружке, образуя причудливое кружево узеньких улочек и переулков. Особенно мне понравилась одна из них. Став посреди этой улицы, взрослый человек, раскинув руки, мог коснуться стен домов, стоящих по обе ее стороны. А называлась она очень громко и грозно – Troksnuiela, что в переводе означает – «Шумная улица». А ведь и правда, в таком тесном, узком пространстве звуки усиливаются, и может статься, в Средние века на этой улице стоял невообразимый шум.

Как я любил Старый город!.. Когда мы уже всей семьей жили в Риге, я частенько бродил по его закоулкам, среди торговых лабазов или просто жилых домов. И всякий раз эхо давно прошедшего времени отзывалось в моем сердце душевным волнением и трепетным ожиданием грядущих перемен.

Отец закончил войну в Вене и даже был участником Парада Победы в июне 1945-го, но память моя почему-то не сохранила самый момент возвращения его домой. Или мы с мамой уехали в Прибалтику раньше, чем он вернулся в Москву?.. Или память у меня такая дырявая?.. Не знаю. Но вот приезд его к нам в Майори я помню отлично. Мои опасения, что меня вновь ожидает встреча с колючим, небритым дядей, не оправдались. На этот раз Глеб Сергеевич был гладко выбрит, надушен каким-то очень вкусным одеколоном и одет не в зеленую армейскую форму, а в белый чесучовый костюм. Ну, точь-в-точь красавец из немецкого журнала мод, который мы нашли в комнате для прислуги в Риге и который мама присвоила себе. Не знаю только, спросила она Илечку, можно ли его взять, или взяла тайком.

Я влюбился в отца с первой минуты. Подтянутый, стройный, зеленоватые глаза с поволокой, упругая походка!.. Недаром он производил такое убийственное впечатление на всех женщин без исключения. И на молодых, и на вполне зрелых. И когда был молодой, и когда – увы! – достиг пенсионного возраста.

Отец вышел в отставку в чине генерал-майора. Деятельный, энергичный, он не мог сидеть без дела и, я думаю, именно поэтому придумал пионерскую игру «Зарница». Я говорил ему: «Батя, ты впадаешь в детство». Но Глеб Сергеевич был счастлив и до самой своей смерти в 1975 году являлся начальником штаба этой всесоюзной игры. Во многом благодаря стараниям отца «Зарница» стала очень популярной: в нее играли и на Дальнем Востоке, и в Прибалтике, и на Урале. Центральное телевидение устраивало специальные передачи, «Комсомолка» регулярно печатала репортажи – одним словом, дело было поставлено на широкую ногу. И вот однажды знакомый режиссер учебной программы ЦТ, женщина бальзаковского возраста, решила преподнести Глебу Сергеевичу сюрприз. На передачу в качестве закадрового диктора она пригласила меня, ничего не говоря отцу. Я согласился принять участие в этом розыгрыше, послушно сохраняя свое инкогнито. И вот наступил момент эфира. Я надел наушники и сел в дикторскую студию наверху, рядом с аппаратной. Отец расположился внизу в эфирной студии. Передача началась. У меня были наушники, и я мог слышать все переговоры в аппаратной, поскольку именно оттуда мне давали команды, когда я должен начинать читать. Все шло благополучно: отец рассказывал о новом этапе игры, я читал закадровый текст, как вдруг… Во время одного из киносюжетов, именно тогда, когда наступила моя очередь работать, я услышал в наушнике: «Красивый мужчина!.. Да… Не то слово!.. Ты могла бы с ним?.. Спрашиваешь…» Я чуть не подавился текстом от смеха. Эфирная бригада состояла из одних женщин, им так понравился Глеб Сергеевич, что они совершенно забыли, что я их слышу. Когда после передачи мы с отцом вышли на улицу, я пересказал ему нечаянно подслушанный диалог. Мой немолодой уже папочка был явно польщен.

Да!.. О таком папе можно было только мечтать, а я в 45-м, вложив свою слабенькую ручонку в его сильную мужскую ладонь, завладел им безраздельно! Во всяком случае, мне тогда так казалось. И мама рядом с ним преобразилась: стала очень красивая, все время улыбалась и часто гладила его по руке.

В качестве подарка папа привез мне и маме билеты на спектакль кукольного театра, и мы всей семьей пошли в Дзинтари, благо Концертный зал находился в двадцати минутах ходьбы от нашей дачи. Сначала я шел самостоятельно, а в конце пути, когда устал, ехал у папы на закорках. Точно так же, как в День Победы на плечах у Петра Ильича. Но восторг при этом испытал несоизмеримо больший.

Мама покупает мне братика

Жили мы всей семьей дружно и счастливо, по крайней мере, мне так казалось, и не ждали, что с нами может случиться беда. А она уже стояла за порогом. У мамы незаметно, но как-то странно начал расти живот. Ну и что?.. Я встречал и не такие!.. Но когда папа усадил меня за стол, сам сел напротив и, сильно волнуясь, сказал, что скоро у меня появится братик или сестричка, я бурно запротестовал: не надо мне никаких братиков, а тем более сестричек! Мне и без них хорошо!.. «Ты не хочешь, а мы с мамой очень хотим, – стал уговаривать меня отец. – Неужели ты не можешь сделать нам подарок?..» Тут я возмутился по-настоящему. Какая наглость!.. Совсем недавно я преподнес обоим потрясающие подарки: папе на День Красной армии, 23-е Февраля, а маме – на 8-е Марта. Картины, которые я им подарил, были написаны акварельными красками! Батальную сцену сражения с фашистами то ли под Москвой, то ли под Курском (это папе) и замечательный синий цветок с зеленой травкой и солнышком в правом верхнем углу (это, естественно, маме). Что им нужно еще?!

Но мой бурный протест так и остался неудовлетворенным. Ночью, укрывшись одеялом с головой, я горько плакал: значит, я им совсем не нужен, значит, им мало одного сына, если они хотят родить еще кого-то. Что ж, валяйте, рожайте, а я… Я останусь один… Один-одинешенек!.. Совсем!.. Эта мысль так потрясла меня, что я прижал к груди своего зайца и горячо зашептал в еще не оторванное ухо: «Не бойся, я тебя никогда не покину!.. Будем жить вдвоем на этом свете!.. Договорились?..» Крупные слезы катились по моим щекам, и я сам не заметил, как заснул.

Наутро я забыл о своих вчерашних огорчениях. Мама была ласкова и нежна по-прежнему, день впереди обещал, как всегда, много интересного, любимые книжки с нетерпением ждали меня, и жизнь уже не казалась такой испорченной и разбитой вдребезги.

Не знал я тогда, что это только начало моих мук ревности и впереди ожидают меня страдания, гораздо более серьезные. Я вот думаю: неужели все первенцы в семье испытывают нечто похожее на то, что я испытал?.. Наверное, лишь те, у кого разница в летах или мизерна, или гораздо большая, чем та, что была у нас с братом (он родился через пять лет и восемь месяцев после меня), лишены возможности испытать это горькое чувство.

И вот как-то посреди ночи мама разбудила меня, крепко поцеловала, тихо сказала на ушко: «Слушайся папу», и вышла из дому. «Мама! Куда ты?!» – успел я крикнуть ей вслед, но входная дверь уже захлопнулась. Я заплакал. «Не плачь, – стал успокаивать меня отец. – Мама через недельку вернется с твоим братиком или сестричкой». – «А сейчас куда она поехала?» – не унимался я. «Сейчас? – Глеб Сергеевич слегка замялся. – Сейчас мама поехала в роддом». Я никогда про такие дома не слыхал и потому спросил: «А что это такое?» Было видно, папе с трудом дается наш разговор. «Понимаешь… Роддом – это такая… такая фабрика, где делают… детей…» Более нелепого объяснения трудно было придумать, но самое поразительное заключается в том, что дети подчас скорее поверят в нелепость, чем получив трезвый глубокомысленный ответ. Я – поверил. «И мама поехала на фабрику, чтобы сделать мне братика или сестричку?..» – «В общем… да», – чуть покраснев, выдавил из себя отец. «А разве мама умеет?» Я был искренне потрясен. «Ну конечно!.. То есть не то чтобы умеет, но может подсказать медперсоналу, что бы ей хотелось… в результате получить… В общем, ты меня понимаешь». Бедный папа не знал, куда деваться от стыда. «Уже поздно, а нам с тобою завтра рано вставать. – Отец выбрал самый безотказный способ уйти от нелегкого разговора. – Давай спать ложиться».

Мы легли в родительскую постель. Она еще хранила мамино тепло. «Можно последний вопрос?» – шепотом спросил я. Отец глубоко вздохнул: «Валяй…» – «Почему мама поехала на фабрику так поздно? Ночью? Ведь фабрики начинают работать утром…» Бедный папа! Как ему сейчас было тяжело со мной. «На некоторых фабриках бывают ночные смены. Эта из таких. Спи».

После родов мама долго болела и, даже вернувшись домой, еще пару недель лежала в кровати. Новорожденный брат мой все время находился с нею рядом, в моей плетеной коляске. Этим обстоятельством я был оскорблен до глубины души! Если так и дальше пойдет, этот младенец приберет к своим хищным ручонкам мои книжки, игрушки и фантики.

Боже! Какой же Борька был страшненький!.. Это сейчас он – высокий, интересный, импозантный мужчина, а тогда… Подбородок скошен, шея начиналась практически от нижней губы, головка совершенно лысенькая, а на висках вились ярко-рыжие бакенбарды. Я часто подходил к коляске и с грустью смотрел на братика: мне было искренне жаль и его, и всех нас. «Что ты так на него смотришь?» – спросила однажды мама. «А что, там, на фабрике, не было кого-нибудь получше?» – вопросом на вопрос ответил я. Мама сначала не поняла, про какую фабрику я говорю, а когда поняла, грустно улыбнулась: «По-моему, Боренька очень симпатичный. Мне, например, он очень нравится». Я никак не мог с нею согласиться, но спорить не стал.

С момента появления в доме Бори жизнь нашей семьи круто изменилась. И далеко не в лучшую сторону. Я говорил уже, что недаром обозвал тетю Шуру Фуней. Именно она сыграла неблаговидную роль в том, что родители мои после восьми лет мучительных попыток со стороны мамы сохранить семью в конце концов все-таки расстались.

Соседом Александры Сергеевны в большой коммунальной квартире на Сретенке был капитан второго ранга, служивший на Северном флоте. С ним жила его боевая подруга по имени Зоя с экзотической фамилией Элькун. Жгучая брюнетка с толстенной косой и глубокими черными глазами, подруга моряка была актрисой. В антрепризном, как сказали бы сейчас, спектакле она выходила на сцену в качестве партнерши великого армянского трагика Папазяна и играла Дездемону. Поскольку ни в одной из рецензий тех лет ее имя даже не упоминается, можно сделать вывод, что играла она слабенько и серьезной актрисы из нее не получилось.

Выполняя свой воинский долг, сосед тети Шуры бывал в Москве лишь наездами, и боевая подруга отважного морехода чувствовала себя совершенно свободной от каких-либо обязательств перед Северным флотом. А тут возникла такая благоприятная ситуация, что грех был бы ею не воспользоваться: кавторанг на Севере, Вера Антоновна в роддоме, я на Арбате у маминых друзей, и само собой выходило так, что папочка мой тоже был как бы абсолютно свободен. Поскольку тетя Шура работала в ателье ВТО, знакомства в театральном мире образовались у нее обширные и ей ничего не стоило достать контрамарку на любой дефицитный спектакль. Сначала респектабельный поход в театр, затем ужин в ресторане, потом любезное предложение галантного кавалера проводить… Затем невинное предложение подняться наверх попить чайку, и… пошло-поехало!.. Завертелось любовное колесо, не остановишь. Что там говорить! Глеб Сергеевич умел ухаживать за интересными женщинами и был не из тех кавалеров, кто упустит свой шанс!.. А Зоя Аркадьевна была не из тех дам, кто упускает счастье, само плывущее в руки.

Так начался мучительный роман моего отца с мадам Элькун, который в 1954 году разрешился законным браком, когда Верховный суд СССР принял (наконец-то!) решение развести моих родителей. И длился этот роман почти четверть века. Вплоть до кончины Глеба Сергеевича в 1975 году.

Для чего Александре Сергеевне понадобилось разрушать нашу семью, до сих пор понять не могу. В нашем доме она была родным человеком. Не могу сказать, что мама очень любила тетю Шуру. Таких женщин вообще любить довольно трудно: высокая, статная, она даже в своем нищенском существовании сохраняла высокомерную гордость орловской дворянки. Но мама жалела ее и, как могла, помогала. И в ответ получила от сестры отца такой жестокий удар. Шура звонила маме и жалобно просила у нее разрешения пойти в театр на очередную премьеру с Глебом. Поскольку маме было в это время не до театра, она, естественно, позволяла. На самом деле спутницей Глеба Сергеевича была вовсе не родная сестра, а любовница. Вот оно – «коварство и любовь» в чистом виде!..

Естественно, долго хранить в тайне свои отношения с соседкой сестры отец не мог, скоро все открылось самым банальным образом. Кто-то из маминых подруг случайно увидел его в театре с незнакомой женщиной, и… началось!.. Вера Антоновна исповедовала очень строгие моральные принципы. Да, ее брак с Глебом Сергеевичем был вторым, но в первом браке у нее не было детей, а это, по мнению моей матушки, существенная разница. Дети должны иметь и мать, и отца!.. Поэтому у нее даже мысли не возникало выставить своего неверного мужа за дверь. Она согласна перетерпеть его измену, перестать жить с ним как женщина, то есть фактически потерять мужа, но сохранить для детей их отца. И в этом, по моему мнению, заключалась ее самая большая и самая трагическая ошибка.

Само собой разумеется, все отношения с Фуней мама тут же порвала.

Господи!.. Что только не предпринимала моя бедная мама, чтобы сохранить хотя бы видимость семьи!.. К сожалению, средств для этого у нее было совсем немного. Нашу комнату нельзя было увеличить, чтобы поставить лишнюю кровать. Или перегородить, хотя бы ширмой, чтобы родители могли жить автономно. Отказав отцу в супружеской близости, Вера Антоновна требовала от него супружеской верности. Не уверен, что такое, в принципе, возможно. Кончилось тем, что отец подал рапорт своему начальству, чтобы его перевели из Генерального штаба в любой другой гарнизон. Только бы подальше от семейных передряг, каждодневного выяснения отношений и вынужденных ночевок в одной кровати с неприступной женой.

Так Глеб Сергеевич оказался начальником Житомирского Краснознаменного зенитно-артиллерийского училища (сокращенно – ЖЕКЗАУ) и оставил свою семью в Москве.

Парадокс этого назначения заключался в том, что до войны это училище квартировало в Севастополе, называлось Севастопольское Краснознаменное училище зенитной артиллерии (сокращенно – СКУЗА), и мой отец сначала закончил его в качестве курсанта, а затем служил в качестве педагога по строевой подготовке. Там, в Крыму, мои родители познакомились, полюбили друг друга, и в результате их бурного, скоротечного романа на Божий свет появились мы с братом. А роман их действительно был очень бурный. Папа с мамой уложились в 18 дней. Ровно столько продолжался отпуск Верочки Апсе. Ее родная сестра Эльза предложила маме вместе отдохнуть на юге, поскольку ее муж, дядя Саша, по заданию политотдела РККА (Рабоче-крестьянской Красной армии) ревизовал политработу в Севастопольском училище. Мама только что развелась со своим первым мужем и с радостью согласилась. Она приехала из Харькова в Крым, чтобы просто отдохнуть, но внезапно встретила красавца лейтенанта и совершенно потеряла голову. По-моему, там же, в Севастополе, родители мои расписались.

Лето 1947 года мы всей семьей провели в Житомире. (Первая попытка мамы сохранить семью.) Вернее, не в самом городе, а на территории военного городка училища, которым командовал отец. Находилось оно на окраине, у городской черты, в Богунии. Именно там легендарный герой Гражданской войны Щорс набирал свой знаменитый Богунский полк. В двух шагах протекала мелководная речка Каменка, совсем рядом лес. Одним словом, почти курорт, если не считать того, что гулять в лесу папа категорически запретил. Война закончилась всего два года назад, там осталось много брошенных и нашими, и немцами боеприпасов, так что существовала реальная опасность подорваться на мине. И такие случаи бывали. Но в остальном грех было жаловаться. Я подружился с местными ребятами, мы целыми днями пропадали на улице, и по вечерам родители долго не могли загнать нас домой.

В конце августа вернулись в Москву. Мама ни в какую не хотела оставаться в Житомире, хотя у отца там была не то что квартира – целый дом. Лишиться московской прописки и переехать в эту глушь?! Ни за что!.. И в этом в полной мере проявился характер Веры Антоновны. Конечно, она хочет сохранить семью, но лишить себя возможности ходить в театры, порвать связи со своими подругами? На это мама решиться не могла. Вера Антоновна была очень умной женщиной, но в данном случае она просчиталась!.. А ведь могла выиграть!..

Отец уже много-много позже признавался, что вовсе не собирался связывать свою судьбу с Зоей Аркадьевной узами брака и бросать двух сыновей из-за любовной интрижки, потому что по-прежнему любил свою жену. Но, как говорил он сам: «Я с Зоей расстался еще в апреле, предложил твоей маме все вернуть на прежние места, но… она этого не захотела…» Он тоже весь был соткан из противоречий.

Ее противница поступила более мудро. Она безо всяких объяснений бросила кавторанга, поставила крест на своей театральной карьере, предоставив трагику Папазяну допивать армянский коньяк в одиночестве, без своей Дездемоны, и переехала в Житомир насовсем. Не беда, что любовнице начальника училища по статусу не положено жить в служебной квартире. В городе много желающих сдать внаем жилье, и Зоя Аркадьевна без колебаний согласилась со своим двусмысленным положением любовницы, сняв за счет Глеба Сергеевича двухкомнатную квартиру в центре города. И пусть городские сплетницы обливают ее грязью!.. Она хочет только одного: быть рядом со своим возлюбленным! И этой своей решимостью, этой «самоотверженностью» много выиграла в глазах полковника Десницкого.

А мама?.. Уверен, способом, который она выбрала, чтобы удержать Глеба Сергеевича возле себя, она заранее обрекала свое самое главное желание на провал. Вместо того чтобы окружить мужа лаской, любовью и заботой, чтобы «изменник» почувствовал, как дорог он ей и сыновьям, как они не могут жить без него, она писала жалобы начальству, писала в партком – последнюю и самую надежную инстанцию, как считало подавляющее большинство брошенных советских жен. Да, в какой-то степени Вера Антоновна добилась своего: товарищу Десницкому объявили «строгий выговор с предупреждением за моральное разложение». Угроза исключения из партии подействовала. В то непростое время положить партийный билет на стол означало только одно – конец. Конец карьере, конец благополучной жизни, конец всему. И в результате, как полагала моя наивная мама, эта угроза подействовала: отец «вернулся» в семью, но с условием, что мы все переедем к нему в Житомир. Скрепя сердце мама согласилась, и 2 июня 1950 года мы с Киевского вокзала отправились к своему новому месту жительства.

Я ликовал!.. Ведь это походило на увлекательное приключение: новые места, новые товарищи!.. А бедная мама ходила по дому с покрасневшими от слез глазами. Переехать всей семьей из одного города в другой – дело непростое. И чтобы помочь маме, папа специально приехал в Москву. Но, видимо, постоянно находиться рядом с женой он не смог, и 1-го числа, в День защиты детей, мы с ним сбежали из дому и отправились в парк ЦДКА на последнюю московскую прогулку. Побродили по аллеям, покатались на лодке, а на теннисном корте посмотрели матч, в котором играл чемпион Советского Союза Николай Николаевич Озеров. Конечно, я не думал тогда, что через 20 лет мы станем с ним друзьями, несмотря на существенную разницу в возрасте.

Дом, в котором мы жили летом 47-го года, начальник училища давно отдал под детский садик, и первое время нам пришлось, как и в Москве, ютиться практически в одной комнате. Правда, в квартире, рядом с кухней, была еще одна: крохотная и неудобная, к тому же проходная, но она была отдана Глебу Сергеевичу в личное пользование. И как кабинет, и как спальня. Конечно, я замечал, что между родителями возникло какое-то отчуждение, но девять лет совсем не тот возраст, чтобы придавать серьезное значение таким пустякам. К тому же папа каждый день ночевал дома, и Новый, 1951 год мы встречали все вместе. Пришло много гостей, было шумно, весело, и казалось, былое счастье вновь вернулось под крышу нашего дома.

Но так нам всем только казалось. В то время как за новогодним столом в нашем доме все гости дружно прокричали «ура!», Зоя Аркадьевна, покинутая свои любимым, сидела одна в снятой на папины деньги квартире и терпеливо ждала. И ведь дождалась!

Несмотря на партийный выговор, Глеб Сергеевич, оказывается, не сдался. Продолжал изредка встречаться с ней и в конце концов весной 51-го года подал на развод. Конечно же мама ему отказала, и началась судебная тяжба, которая длилась три года. Одна судебная инстанция следовала за другой: районный суд… городской… областной… республиканский… Не знаю, на каком этапе, но какой-то из этих судов удовлетворил ходатайство отца и постановил развести моих родителей. То гд а наступила очередь мамы. Она подала встречный иск и прошла тот же путь, что и отец: районный суд, городской, областной, республиканский… Теперь уже суды отказывали маме. И наконец…

Помню, в конце января 54-го года мы втроем (мама, Боря и я) приехали в Москву на целую неделю. Для нас с братом это путешествие было потрясающей экскурсией, тем более что мы пропускали занятия в школе на вполне «законных» основаниях – мама сама предложила нам сопровождать ее в этой поездке. А для нее самой визит в столь дорогую ее сердцу столицу был одним сплошным мучением, самым последним шансом сохранить штамп в паспорте. Но Верховный суд СССР отказался удовлетворить ее иск!..

Мама вернулась на квартиру своей подруги Галины Ивановны Землянской, где мы квартировали в этот приезд в Москву, жалкая, растерянная и, не стесняясь, впервые на наших с братом глазах горько и безутешно плакала. Мы с Борей не понимали, что произошло, и, как могли, пытались ее утешить. Бесполезно. Этим же вечером мама впервые заявила мне, что «папа от нас уходит».

Восемь лет Вера Антоновна боролась со своей соперницей за право называться супругой генерала Десницкого (звание генерала он получил в 1953 году). Подумать только – восемь лет!..

И в результате проиграла!..

Для меня же сообщение мамы стало настоящей катастрофой. Я так гордился своим положением сына генерала Десницкого и вот в одну секунду лишился этого высокого, как я считал, звания. Превратился в жалкого изгоя, брошенного своим отцом. Ужасно!..

Однако вернемся назад в 1948 год.

Первый класс и первая роль

В школу я пошел, как и все советские дети, в семь лет. Казалось бы, когда к семи годам ребенок уже умеет читать и писать, ему в первом классе делать нечего? Ничего подобного. Каждое утро я летел в школу как на крыльях. И главная заслуга в этом Марии Соломоновны – моей первой учительницы. Вот уж воистину педагог, как говорится, от Бога. Она не любила, нет!.. Она обожала каждого из нас. И, надо сказать, мы платили ей тем же. И сейчас, когда я вспоминаю ее, в душе поднимается теплая волна благодарности.

Но встреча наша могла и не состояться. Дело в том, что весь наш двор ходил в другую школу, которая находилась на 1-й Мещанской, почти напротив нашего дома. Но для того, чтобы попасть в нее, надо было перейти на другую сторону большой шумной улицы с относительно интенсивным движением, а это, по мнению мамы, чудовищный риск. Потому Вера Антоновна нашла школу на нашей стороне, и по дороге мне предстояло перейти только два переулка, к тому же на переходе одного из них стоял светофор, и за мою безопасность она могла не слишком волноваться.

Таким образом, мы все-таки встретились, и наша встреча во многом определила мою дальнейшую судьбу. Мария Соломоновна оказалась страстной театралкой и уже в первом классе решила со своими воспитанниками поставить спектакль «Сказка о рыбаке и рыбке» А.С. Пушкина.

Стали распределять роли. Для этого Мария Соломоновна на уроке чтения попросила нас по очереди почитать куски из этой сказки. В результате я получил роль… Бабы. В 48-м году в Советском Союзе практиковалось раздельное обучение. Я, естественно, учился в мужской школе, и потому женскую роль пришлось играть представителю мужественного пола, то есть мне. Совсем как в японском национальном театре «Кабуки», на сцену которого женщины-актрисы категорически не допускаются. Это была моя первая «театральная» победа и первая горечь, которую я испытал на театральных подмостках. Победа, потому что роль Бабы – главная, а горечь – из-за того, что с этого момента все пацаны во дворе дразнили меня не иначе как «Бабой». Каково это для мальчишеского самолюбия! А тут еще папочка мне подсуропил: в пошивочной мастерской училища сшил для меня тулупчик наподобие военного. Только овчину мастер заменил на зеленый драп, но воротник был всамделишный: из серого каракуля! И все бы хорошо, если бы не оборки, которые сзади расходились от пояса к подолу. Ну, точь-в-точь как у торговок с Крестовского рынка. И сколько бы я ни доказывал ребятам во дворе, что у тулупов зенитчиков именно такой фасон, надо мной открыто смеялись, и позорная кличка, казалось, навечно прилипла ко мне и к моему такому красивому тулупчику.

Репетиция!.. Какое волшебное слово. «Ре-пе-ти-ци-я»!.. Почти как: «Крибле-крабле-бумс!..» Непонятно, но очень красиво!.. И как солидно ты чувствуешь себя, когда небрежно роняешь своим приятелям во дворе: «Завтра выйти в три никак не смогу: у меня в два репетиция! А мне еще нужно роль повторить!..» И с нескрываемым удовольствием замечаешь, как округляются их глаза и с каким почтением они вдруг обращаются к тебе: «Репетиция? А чего это такое?» И ты по-прежнему чуть презрительно, но не слишком, бросаешь через плечо: «Мы ставим спектакль, и репетиция – это главная работа перед премьерой!..» Какие слова-то! «Спектакль, премьера, роль!..» Дразнитесь «Бабой» сколько угодно! Вам, дуракам, не дано испытать то восхитительное чувство, которое охватывает тебя, когда ты выходишь на сцену.

Запах кулис!.. Кто хоть раз вдохнул в себя этот незабываемый аромат клеевой краски и театрального грима, кто хоть раз услышал, как за закрытым занавесом шумит зрительный зал, кто хоть раз вышел на освещенную яркими софитами сцену перед притихшим в ожидании чуда залом, тот на всю жизнь становится верным слугой его Величества Театра!..

Конечно, у нас в школе не было ни софитов, ни настоящей сцены, ни сколько-нибудь приличного зрительного зала. Все школьные «мероприятия» проходили в большом фойе, где в урочное время мы занимались физкультурой, а во время переменок ходили, выстроившись змейкой, друг за другом.

Но какое это имело значение?!

Главное – мы репетировали свой спектакль!

Марии Соломоновне удалось увлечь не только нас, первоклашек, но и наших родителей. Мамы шили костюмы, папы писали задники и принялись за изготовление реквизита. Одним словом, работа закипела!..

У нас было только две проблемы, которые мы так и не смогли решить: Рыбка и новое корыто. Сначала решили использовать настоящее, цинковое, и даже купили его на Крестовском рынке. Но за кулисами места было не то что мало, его совсем не было. Корыто постоянно кто-то задевал, падая, оно гремело своим оглушительным цинковым громом, артистов подчас просто не было слышно, и от него решили отказаться. Один из пап уверил нас, что сделает бутафорское из картона. Однако то ли картон никуда не годился, то ли клей, но после двух репетиций «новое» корыто становилось «старым»: оно, бедное, разваливалось на глазах. И в конце концов Мария Соломоновна решила, что «новое» корыто будет воображаемым и Дед оставит его за кулисами, а Бабе будет просто указывать туда: мол, видишь, какое оно красивое.

Хуже обстояло дело с Рыбкой. У Пушкина сказано: «Приплыла к нему рыбка, спросила…» А как она будет по полу плыть? Не вылавливать же настоящую из школьного аквариума! Тем более что сама бутафорская рыбка имелась у нас в наличии: в те годы в «Детском мире» продавались пластмассовые красные рыбки, которые пускали в ванночку, когда купали младенцев. Конечно, красный цвет мало походил на драгоценный металл, но при известной доле воображения его вполне можно признать за червленое золото. Мы, по крайней мере, в это свято верили. А вот плавать она совсем не хотела. Мы не смогли придумать ничего лучшего: привязали к ее хвосту веревочку и выбрасывали из-за кулис на пол перед сценой. А когда сцена со стариком заканчивалась, за эту самую веревочку утаскивали рыбку обратно за кулисы. Согласитесь, прием не очень сценичный, но зрители великодушно прощали нам эту несуразицу.

И еще один деликатный момент. Мы все поголовно были заражены вшами. Война закончилась всего три года назад, и взрослые считали, что это последствие войны. Не берусь судить истинность такого утверждения, но всех мальчиков во всех школах Советского Союза стригли наголо. Естественно, и моя голова попала под безжалостную парикмахерскую машинку. Теперь представьте, в какой-то момент Баба становится царицей, и, как всякой царице, ей полагается корона. И у меня она была, вырезанная из золотой бумаги, но… надевалось это великолепие на гладко стриженную голову. Реакцию в зале моя голова вызывала соответствующую.

Но, несмотря на все это, успех мы имели громадный!..

Да, представьте себе, наш детский спектакль нравился публике. Мы играли его и во Дворце пионеров, и в двух других школах, и несколько (я подчеркиваю это), несколько раз в родной альма-матер, что действительно свидетельствует о серьезном интересе к нашему творчеству. Обычно подобные спектакли являются одноразовыми, и собрать публику на повторное представление практически невозможно. Думаю, что такой повышенный интерес к спектаклю был вызван также тем, что женскую роль Бабы в нем исполнял очень талантливый мальчик, то есть – я!.. Не надо смеяться: я на самом деле был неподражаем!.. В этом призналась мне театралка с более чем полувековым стажем – моя двоюродная бабушка Саня. Да, прямо так и сказала: «Сережка, ты был неподражаем!..» Я не стал искать подтверждения этому у других и поверил ей на слово.

Смерть Сталина

5 марта 1953 года. Помню все так, как будто это случилось только вчера. Переменка. По случаю дурной погоды (на улице шел занудливый моросящий дождь) во двор мы не вышли, а бесились в коридоре на первом этаже рядом с буфетом. Шум, как это всегда бывает во время перерыва между уроками, стоял невообразимый. И вдруг резкий деревянный стук разрезал какофонию ребячьего гама: «Тихо, говнюки!..» Разгневанная математичка старших классов с выбившимися из пучка на затылке космами густых черных волос еще раз грохнула о дощатый крашеный пол своим костылем!.. Мгновенно в коридоре наступила гробовая тишина. И не потому, что мы испугались этого костыля. Старшеклассники рассказывали, что и во время уроков она не раз и не два пускала в ход свое грозное «оружие». Всех поразило, как эта суровая, никогда не улыбающаяся еврейка, по одной версии потерявшая ногу в немецком концлагере, а по другой – в автомобильной аварии, посмела назвать нас таким знакомым, но запрещенным в школьном обиходе словом. Все пацаны замерли на месте как вкопанные. Это было похоже на стоп-кадр, какой иногда бывает в кино. «Товарищ Сталин заболел!..» – еле слышно произнесла математичка и зашлась в рыданиях, не сдерживаясь и ничуть не смущаясь.

Уроки в тот день отменили, но из школы никто не ушел. Мы тихо сидели по своим классам и… молча ждали. Чего?.. Мы-то понятно: ждали автобус, который должен был отвезти нас домой в Богунию. А остальные?.. Никто бы не смог тогда объяснить. Какое-то тупое, бессмысленное оцепенение охватило всех. Наконец наша классная руководительница сообразила, что надо делать: сбегала в учительскую, принесла коричневый томик, который прилагался к Собранию сочинений И.В. Сталина, – его биографию и, сев за учительский стол, стала читать.

Следующие два дня после сообщения о болезни товарища Сталина были наполнены тревожным, смутным ожиданием. Приникнув к радиоприемникам, мы жадно ловили голос Левитана, пытаясь по его интонациям угадать, есть ли хоть маленький лучик надежды. Нынешние молодые люди могут не поверить мне, но, честное слово, всю страну охватило отчаяние: а как же мы одни?.. Без него?.. Может быть, я хватил через край: мама моя, например, не плакала и не выказывала никакого горя. Просто молчала, и все… Но мне было страшно. Казалось, с его уходом мир рухнет, опять начнется война, которую мы без него конечно же обязательно проиграем. Но когда утром 5 марта мама разбудила меня и спокойно сказала: «Сталин умер», я не испытал ничего… То есть абсолютно… Все чувства словно замерли во мне, и наступило жуткое отупение. Это настолько потрясло меня, что я не придумал ничего лучшего, как натянуть на лицо скорбную, траурную маску и придать глазам соответствующее выражение. И у всех остальных ребят, пока мы ехали в школу, были такие же похоронно-деревянные лица. Непривычная гулкая тишина повисла в классах и школьном коридоре. По случаю трагического события перед уроками на втором этаже в фойе был назначен траурный митинг. Сначала выступила директриса школы, потом старшая пионервожатая и, наконец, слово предоставили мне. Язык у меня всегда был недурно подвешен, и, наверное, поэтому Сережу Десницкого считали школьным оратором.

Я вышел все с той же скорбной маской на лице и срывающимся голосом произнес первую фразу: «Ушел из жизни наш дорогой Иосиф Виссарионович!..» Как будто ничего особенного вслед за этим не произошло, но вдруг жгучая горькая волна поднялась во мне, удушливый спазм сдавил горло, и слезы неудержимым потоком хлынули из моих глаз. Я не мог говорить… Впервые в жизни я плакал… Нет, не плакал – рыдал перед всей школой, как самая последняя девчонка, и мне не было стыдно. И наконец, самое потрясающее: следом за мной начали плакать и все остальные. Наверное, это была замечательная картина: десятка четыре пацанов дружно хлюпают носами, размазывая рукавами бегущие по щекам горькие слезы, 5-я гвардейская дружно ревела полным составом!.. Больше я не смог вымолвить ни слова, и никто уже после моей замечательной речи выступать не мог. Плачущая директриса закрыла митинг, и мы все разошлись по классам. Что с нами случилось тогда, я и сейчас, по прошествии стольких лет, понять не могу. Какая-то массовая истерика?.. Не знаю. Но одно могу сказать точно: когда мы вернулись в класс, ощущение невосполнимой потери куда-то ушло и стало даже стыдно от того, что мы дали своим чувствам так откровенно выплеснуться наружу. Все отводили взгляды, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Все испытывали жуткую неловкость.

На следующий день в фойе, где накануне проходил траурный митинг, установили портрет товарища Сталина с траурной лентой наискосок, около которого в почетном карауле, подняв руку в пионерском приветствии, постоянно находились два ученика. Поначалу решили, что смена караула будет происходить каждые сорок пять минут во время переменок. Но попробуйте простоять неподвижно столько времени, подняв руку над головой. Уверен, уже через пять минут рука станет невыносимо тяжелой, будто чугунной, позвоночник пронзит раскаленный прут, голова начнет кружиться, и, если вы не опустите руку вниз, обморок вам обеспечен. С гордостью могу сказать, что я был одним из тех, кто уговорил старшую пионервожатую менять караул каждые десять минут.

Хоронили Сталина 9 марта.

По случаю траура все уроки были в этот день отменены, и мы с ребятами решили собраться у нас, чтобы послушать трансляцию с Красной площади. В кабинете отца стоял роскошный по тем временам приемник, который Глеб Сергеевич привез с войны. Назывался он «Телефункен».

О транзисторах в те времена никто понятия не имел, поэтому приемник внутри был напичкан радиолампами самого разного калибра: от самой маленькой, в полтора сантиметра, до большущей – размером с приличный огурец. Я любил заглядывать в нутро приемника через заднюю картонную стенку, в которой для вентиляции, вероятно, было проделано много круглых дырочек. Когда приемник работал, лампы светились магическим синеватым светом, и это было загадочно и очень красиво. Через несколько лет (мы уже переехали в Ригу) одна из этих ламп перегорела, мама отнесла приемник в радиомастерскую, и там ее крупно надули. Мастер заявил, что таких ламп достать в Советском Союзе невозможно, и вместо немецких поставил в «Телефункен» советские. Приемник, который до этой вероломной акции «ловил» радиоголоса всего мира, тут же превратился в заурядный репродуктор. Ради интереса я открыл заднюю стенку и, к удивлению своему, обнаружил, что внутри его поместилось всего пять-шесть радиолампочек. Все они были одного размера и никакого света, тем более загадочного, не излучали. Для меня это было огромным расстройством. Телевизора у нас еще не было, и я по вечерам любил крутить ручку настройки и слушать иностранную речь. А если при этом удавалось тайком от мамы налить в хрустальный бокал «крем-соду», можно было совершенно спокойно вообразить, что ты сидишь в кафе где-нибудь на Монмартре и под звуки парижского аккордеона потягиваешь из бокала какой-нибудь иностранный напиток, вроде загадочной кока-колы. После визита к радиомастеру я навсегда был лишен такой чудесной возможности – по вечерам бывать «за границей».

Но 9 марта нам было не до игр. С огромным интересом слушали мы трансляцию из Москвы. Что такое футбольный репортаж или репортаж с той же Красной площади в дни всенародных праздников 7-е Ноября или 1-е Мая, мы знали. Но репортаж с похорон!.. Сейчас бы про такое сказали: «Эксклюзив!..» Или еще круче: «Экстрим!..» Но в 53-м году мы таких словечек не знали, нам было просто жутко любопытно.

Самое сильное впечатление произвело на нас выступление на траурном митинге Лаврентия Берии. До сих пор у меня в ушах звучит рефрен его речи: «Кто не слеп, тот видит…» Увы!.. Грозному чекисту не суждено было провидеть свою собственную судьбу!.. Кто из нас тогда, промозглым мартовским днем, мог предположить, что менее чем через полгода человек, сгноивший в подвалах Лубянки не одну тысячу ни в чем не повинных перед советской властью людей, сам окажется в этом подвале и из лютого борца с «врагами народа» станет самым злейшим его врагом?..

Мы были далеко от Москвы и понятия не имели, какая ужасная трагедия совершается в этот день в самом центре столицы нашей Родины. 9 марта чудом избежал смерти сын маминой подруги, Галины Ивановны Землянской. Они жили возле Сретенских ворот, и Володя, движимый прежде всего мальчишеским любопытством, решил пробиться к Дому Союзов, где был установлен гроб с телом вождя. В обычные дни от их дома на улице Мархлевского до Пушкинской пятнадцать минут пешком. Всего лишь!.. Но это в обычные дни, а 9 марта мальчика не было дома больше суток. Представляю, что пережила за это время его несчастная мать. Володя ушел в девять утра, а вернулся на следующий день к полудню. Грязный, дрожащий, перепуганный насмерть, он еще долго не мог поверить, что остался жив. Когда зимой 54-го мы приехали с мамой в Москву, Володя все нам подробно рассказал.

Поначалу ничто не предвещало трагедии. Неразговорчивые, суровые люди, многие с траурными повязками на рукавах пальто, медленно двигались по Бульварному кольцу. Улица Дзержинского (по-старому Лубянка) была перекрыта грузовиками и милицейским кордоном. Поэтому вся эта масса людей пошла вниз по бульвару к Трубной площади. Никто из них не знал, что навстречу им со стороны Пушкинской идет такая же масса народу, желающих проститься с вождем. А справа, по Цветному бульвару, такая же многолюдная третья колонна. И было им также невдомек, что на Трубной проход к Охотному Ряду тоже перекрыт «полуторками» и милицией. Эти три потока неизбежно должны были столкнуться, и так получилось, что сравнительно небольшая по своим размерам площадь стала смертельной ловушкой для тысячи ничего не подозревающих людей. Постепенно движение идущих замедлилось, и вскоре все три колонны остановились… И тут началось!.. Задние не могли понять, почему встали передние, и напирали на них. Передние, стиснутые с обеих сторон напором людей, не могли двинуться с места. Повернуть назад они уже не могли, а впереди перед ними топталась на месте стена из живых людей. Гибель несчастных была только вопросом времени. Они могли лишь немного отсрочить свою смерть. Самые слабые не выдерживали этого напора и первыми падали прямо на брусчатку, под ноги своим соседям. Ворота во дворы и подъезды домов, прилегавших к бульвару, были по приказу какой-то кагэбэшной сволочи заперты. Деваться несчастным людям было некуда. Оставалось только молиться и уповать на Господа. Володе невероятно повезло: непредсказуемое движение толпы прижало его к стене какого-то дома. Напор был такой силы, что он сразу понял: пришел конец, его просто расплющат об эту стену, даже мокрого места не останется, как вдруг какая-то сильная рука схватила его за ногу и потянула куда-то вниз. Стиснутый людскими телами мальчишка был лишен возможности сопротивляться, он даже не мог посмотреть вниз, чтобы понять, кто и куда его тянет. А рука не отпускала и тянула все сильнее, все настырнее. Ему хотелось закричать что есть мочи, но только удушливый хрип вырывался из его распухших губ. Тут толпа в очередной раз непроизвольно качнулась, на какую-то секунду Володя потерял равновесие и, больно ударившись головой о камень, провалился куда-то вниз. Когда он пришел в себя, оказалось, что находится он в яме подвального окна, а рядом с ним мужчина лет сорока, прилагая невероятные усилия, накрывал эту яму металлической решеткой. «Ты думаешь, я тебя спасти решил? – неулыбчиво спросил он, когда закрыть решетку все-таки удалось. – Ни фига подобного. Мне надо было от людей как-то закрыться, а ты мешал, вот и пришлось мне тебя к себе затащить. Теперь нам с тобой сам черт не страшен!.. Гляди…»

Володя рассказывал, что первой на решетку упала молодая женщина в светлой заячьей шубке. Наверное, она была уже мертва. Потому что широко распахнутые глаза ее не моргали. Потом падали еще люди… И еще… И еще…

Они просидели в яме до следующего утра. Было душно, дышать нечем из-за наваленных сверху тел, но они-то остались живы. Чудом!.. Володя даже не догадался узнать, как зовут его спасителя и где он живет. Когда солдатики внутренних войск откопали их яму и выпустили счастливчиков наружу, те разбежались в разные стороны и больше никогда друг друга не видели.

Честно скажу, мне было по-настоящему жутко, когда я слушал его рассказ.

В киноленте Е. Евтушенко «Похороны Сталина» показан этот эпизод, но как-то картонно: тускло и неубедительно. И не потому только, что Е. Евтушенко не Феллини и не знаком с таким предметом, как кинорежиссура. В живом рассказе участника тех событий все выглядело намного проще и страшнее.

Хочешь не хочешь, а параллели напрашивались сами собой: была «Ходынка», а теперь вот «Труба»!.. Сколько еще горя предстоит пережить нашей несчастной стране? Бог весть…

Глеб Сергеевич – генерал, но не все то золото, что блестит

Летом 1953 года мы узнали, что отцу присвоено звание генерал-майора. Вот это был праздник! Меня всего распирало от гордости!.. Как же?.. Мой папа – генерал! В Житомире он был единственным, кто имел такое звание. А я – соответственно единственным сыном единственного генерала!.. Во как!.. Семилетнего брата я в расчет, естественно, не брал: он был слишком мал, чтобы понимать, какой чести удостоился.

В связи с повышением в звании, папе выдали новую форму, и я стал свидетелем первой примерки парадного мундира. Радости моей не было границ!.. Вы не представляете, какое это наслаждение – открывать картонные коробочки и извлекать оттуда генеральские погоны, лычки с пальмовой веткой, генеральский кортик, расшитый золотом пояс!.. Словом, все то, что отличает генерала от простого офицера, и я не понимал, почему отец, глядя на себя в зеркало и нервно теребя аксельбанты, что свисали с его плеча, недовольно бурчал под нос: «Нарядили словно клоуна в цирке!..»

Как он был красив!.. И что бы там ни бурчал, но лучше его не было на всем белом свете!..

Есть люди, которым идут фетровые шляпы, для других лучший головной убор – кожаная кепка или французский шерстяной берет. Глеб Сергеевич Десницкий был рожден для того, чтобы носить генеральский мундир!.. Те, кто знал его, наверняка поймут, почему я тогда, в сентябре 53-го года, испытал ни с чем не сравнимый восторг, глядя на него в парадной форме при всех орденах!..

Может, это покажется странным, но больше я никогда не видел его в этом наряде. Отец даже на праздники предпочитал надевать повседневный китель и вообще стеснялся всего, что подчеркнуто выделяло его из массы остальных людей, и, выйдя в отставку, предпочел бы ходить в штатском, но… Цивильного костюма у него не было. То есть был у него черный выходной костюм, который он пошил себе в ателье Генерального штаба в 58-м году, но с тех пор никаких обновок не приобретал. Я вообще не помню, чтобы в его гардеробе висело пальто или плащ. Куртка из модного в те годы материала «болонья» была, но, по-моему, отец ездил в ней только на дачу, а в городе я всегда помню его в серой генеральской шинели. Год от года она старела вместе с ним, но имела вполне приличный вид, потому что Глеб Сергеевич был необыкновенным «аккуратистом» и вещи свои содержал в идеальном порядке. Вообще носить форму папа любил, и я отлично помню, как он говорил, что лучше, удобнее одежды, чем гимнастерка, люди не придумали со дня сотворения мира. И в далеком 53-м я был с ним абсолютно солидарен.

Боже!.. Как я мечтал поступить в Суворовское училище!.. И главным побудительным мотивом этого желания была форма суворовцев. В своих мечтах я представлял, как я приезжаю домой на каникулы, и не только все училищные девчонки, но и самые шпанистые парни с завистью смотрят, как ладно сидит на мне черная гимнастерка с алыми погонами и как ловко я отдаю честь встречным курсантам и офицерам!

Как-то раз за обедом я робко заикнулся о своем заветном желании… Боже!.. Что сделалось с мамой!.. Она бросила ложку, выскочила из-за стола и с глазами, полными неподдельного гнева, закричала так громко, что, наверное, было слышно даже на улице: «Только через мой труп!..» Я никогда не понимал, как можно что-то сделать «через труп». Перешагнуть?.. Или сначала похоронить, а потом уже осуществить задуманное?.. Но материнская угроза подействовала: больше я никогда не заикался о суворовском училище. И, честно говоря, я ей бесконечно благодарен: ведь если бы она согласилась, а отец под большим секретом сказал мне, что устроит меня в Киевское суворовское училище, я бы всю жизнь тянул офицерскую лямку. А эта участь очень горька, и офицерская жизнь по разным гарнизонам через пару лет уже не казалась бы мне такой привлекательной. Разумеется, кроме возможности носить форму.

Мама оберегала меня ото всего, что касалось раздоров в нашей семье. И, странное дело: никто из моих сверстников даже не пытался намекнуть мне на то, что в отношениях между моими родителями не все гладко, а они это наверняка знали, потому что разрыв Веры Антоновны и Глеба Сергеевича был главной темой училищных сплетен и пересудов. Потому и жил я в счастливом неведении. Хотя… Как сказать: в счастливом ли?..

Первым приоткрыл для меня завесу нашей семейной тайны Николай Васильевич Овчинников. Этой осенью он во второй раз приехал в Житомир, чтобы навестить свою сестру, муж которой служил в училище. Для всех ребят его приезд стал самым настоящим праздником. Почему?.. О!.. Это была уникальная, замечательнейшая личность! Он работал в Арктическом институте в Ленинграде, и профессия у него тоже была необычная – полярник. И даже чисто внешне дядя Коля разительно отличался ото всех окружавших нас людей. Высокий, сутулый, с пухом редких волос на продолговатом черепе, очень близорукий, с вечной извиняющейся полуулыбкой на чуть припухлых губах, он производил впечатление человека, как говорится, «с приветом». Наверное, он действительно был немножко «не от мира сего», но именно эта «чокнутость» его нам всем очень нравилась. Его главными друзьями в Богунии были мы – все пацаны училища. Ни мало не смущаясь косых взглядов и змеиного шепота за своей спиной, он проводил с нами все свободное время. А мы, вернувшись из школы и наскоро сделав уроки, стремглав бежали на улицу к «дяде Коле», чтобы расстаться с ним уже затемно, когда разгневанные мамы загоняли нас домой.

Если бы вы могли услышать, как он рассказывал о том, как дрейфовал на льдине в Северном Ледовитом океане, как зимовал на полярной станции восемь месяцев!.. И мы вместе с ним любовались полярным сиянием, отгоняли белых медведей от лагеря, вместе с ним перетаскивали палатки и научное оборудование с одного куска расколовшейся надвое льдины на другой, и долгой полярной ночью, прильнув к приемнику, слушали голоса Большой земли. А на следующий день мы неожиданно из зимовщиков превращались в сыщиков и, отвергнув услуги Шерлока Холмса, самостоятельно пытались разрешить тайну Луисвильского замка на северо-востоке Британии. Не знаю, существует ли такой замок в действительности, но тогда он был реальнее училищной бани, что стояла рядом с курсантской столовой, и все загадочные события XVI века, случившиеся под его мрачными сводами, опять же происходили на наших глазах.

И еще… Кто из вас знает, как с помощью одного только компаса и сломанных веточек на кустах найти в осеннем лесу спрятанный под грудой опавшей листвы моржовый клык? Кто умеет «читать» следы зайца или косули… А мы все это «проходили» под мудрым руководством нашего учителя.

А какой массовый заплыв по речке Каменка дядя Коля устроил поздним октябрьским вечером! Вокруг темнота хоть глаз выколи. Вода такая холодная, что даже подумать страшно о том, что вот сейчас ты должен нырнуть с головой, и, еще не замочив пальцев ног, тебя уже колотит мелкая дрожь от чудовищного озноба. Но дядя Коля не обращает никакого внимания на наши страхи. С криком «За мной!..» он с разбега ныряет в реку. Мы не видим его, но уже через секунду из пугающей темноты слышим, как, отфыркиваясь и шлепая ладонями по поверхности воды, он тонким, но бодрым голосом подбадривает нас: «Хорррошшшо!!!» И мы, стыдясь своей «слабины», с пронзительным визгом горохом сыплемся с берега в жуткую ледяную черноту. В первую секунду вода обжигает тело так, что хочется тут же броситься назад, на берег!.. Но уже в следующее мгновение ты начинаешь ощущать, как по всем твоим жилкам потихоньку начинает разливаться тепло, и уже не хочется вылезать из этой ледяной купели, и удивительное чувство радости, бодрости, счастья само выплескивается наружу, и мы хохочем, бьем по воде руками, поднимая фонтаны редко вспыхивающих в ночной темноте брызг.

Господи!.. Сколько интересных, необыкновенных задач ставил перед нами этот чудесный человек! И с каким удовольствием мы все эти задачи пытались решить! Он сумел так сказочно разнообразить нашу унылую провинциальную жизнь, что память о нем живет во мне до сих пор!..

Не помню, как это получилось, но однажды мы с дядей Колей оказались на берегу Каменки одни. Обычно меньше четырех-пяти ребят рядом с ним не бывало, и вдруг – только он и я. Думаю, это он заранее решил поговорить со мной без посторонних ушей и нарочно все устроил так, чтобы рядом никого не было. Над нами опрокинулось черное безоблачное небо, а по нему рассыпались яркие южные звезды. Было так торжественно-красиво, что душа невольно сжималась перед этим космическим великолепием.

«Ты знаешь, – неожиданно признался мне Николай Васильевич, – никак не могу реально представить, что такое бесконечность». Я был искренне поражен: неужели такой умный человек может чего-то не понимать?! «А ты? – спросил он. – Думал когда-нибудь об этом?» Я растерялся. Никто никогда не говорил со мной… вот так… Не про школьные дела, не про коллекцию фантиков, а вообще… про мироздание… Причем взрослый человек, который втрое старше меня, говорил со мной, пацаном, очень серьезно, уважительно, и в голосе его даже слышались нотки, словно он хотел попросить у меня совета. Что сказать?.. Как ответить?.. И, когда дядя Коля, грустно усмехнувшись, спокойно сказал: «Не хочешь, не говори», я вдруг решился.

Думал!.. Конечно же думал!.. Только не про бесконечность Вселенной, а про время, то есть про вечность. Но ведь, в принципе, это одно и то же? «Конечно», – подбодрил меня дядя Коля, и меня словно прорвало: я ему все рассказал. Все то, о чем стеснялся говорить даже своим родителям.

Впервые мысль о неминуемой смерти обожгла меня в пять с половиной лет. Отец вместе с приятелями вернулся с футбольного матча. Как и все советские офицеры, они болели, конечно, за ЦДКА, в этот вечер их любимая команда выиграла что-то очень важное, по-моему, это был кубок СССР, и мужчины решили отметить столь выдающееся событие. Чтобы я не путался под ногами, меня уложили спать пораньше, мама поставила на стол графинчик с водкой, настоянной на лимонных корочках, и довольные болельщики принялись вспоминать перипетии матча, отмечая каждый забитый гол очередным тостом и закусывая его фирменным маминым винегретом с селедкой. Конечно, о том, чтобы спать, не могло быть и речи. Я лежал с открытыми глазами, не очень прислушиваясь к тому, что говорилось за столом, и думал о своем, сокровенном: как уговорить маму купить мне диапроектор… Как вдруг…

«А зачем он мне? – обожгла неожиданная мысль. – Ведь я умру!.. Нет, не сейчас, потом. Но я обязательно, обязательно умру, и никто меня не спасет!..»

Это было так страшно!.. Я крепко-крепко зажмурил глаза, натянул на голову одеяло и закричал. Мама испугалась, кинулась ко мне: «Сереженька!.. Что с тобой? Страшный сон приснился? Миленький мой!..» Я ничего ей не ответил, еще крепче зажмурил глаза и перевернулся на бок. Мама набросилась на мужчин: «Не можете шепотом разговаривать?.. Вот ребенка разбудили!..» Те тут же пристыженно замолчали и, как по команде, в полном составе ушли на кухню курить. Мама включила настольную лампу, погасила верхний свет, присела на краешек моей кровати, стала нежно гладить меня по голове. Я лежал, не разжимая плотно сжатых век, и хотел только, чтобы меня оставили одного. Мне почему-то казалось, никому нельзя говорить о том, что я узнал минуту назад. Это стало моей страшной тайной на многие годы.

При этом меня страшил не самый факт смерти. Что такое «небытие» в полном смысле этого слова, я, пожалуй, и теперь не очень-то понимаю. Ужас охватывал меня оттого, что это самое «небытие» не имеет конца. Ни через год, ни через сто, ни даже через тысячу лет оно не закончится. НИКОГДА!.. Вот чего я не понимал и с чем ни за что не желал примириться!.. Осенью 1946 года, в день победы ЦДКА в кубке СССР, передо мной, пятилетним мальчишкой, открылась бездонная пропасть вечности.

И вот теперь, через семь долгих лет, на берегу реки Каменка, глядя в усыпанное звездами небо, я открыл дяде Коле свою страшную тайну. Ни до, ни после этого вечера ни с кем я не был так откровенен. И тут случилось то, на что я втайне надеялся, но во что не слишком верил. Николай Васильевич понял меня!.. Я ждал в лучшем случае ироничной ухмылки, а вместо этого встретил серьезный, внимательный взгляд и услышал, как мой учитель горестно вздохнул: «Да, Сережа, это тебе тоже предстоит пережить. До конца свыкнуться с этой мыслью невозможно, но постарайся понять, что в смерти нет такого понятия – время. Та м, куда мы все рано или поздно уйдем, не существует ни завтра, ни послезавтра. Поэтому за гробом тысячелетие и секунда равны. И то и другое – всего лишь миг… Понимаешь?» Честно говоря, я не очень понял, что он имеет в виду, но от того, как он это сказал, на душе стало покойнее и мысль о смерти уже не казалась такой ужасной и безысходной. Утешить до конца дядя Коля меня так и не смог, потому что, как и большинство граждан Советского Союза, не верил в Бога, но я был благодарен ему и за эти несколько успокаивающих слов, которые он сумел найти для меня.

Потом мы долго сидели и молчали. О чем думал Николай Васильевич, я не знаю, но мне было гордо от сознания того, что этот взрослый, умный человек с таким уважением отнесся к тому, что ему открыл двенадцатилетний пацан.

«Сережа, – первым нарушил молчание дядя Коля, – а ты знаешь, что в семье у вас назревают серьезные перемены?..» – «Какие перемены?» – удивился я. «Неужели мама ничего тебе не говорила?..» – «Ничего. А что она должна была мне сказать?» Дядя Коля промычал что-то не слишком членораздельное. Видно было, ситуация, в которой он оказался, была достаточно щекотлива. «Прости… Дело в том… Как тебе объяснить?.. Одним словом, у Глеба Сергеевича есть другая женщина… Я думал, ты в курсе…»

Я был совершенно не в курсе, но одно могу сказать: сообщение это меня не очень-то удивило. В вопросах интимных отношений между мужчиной и женщиной мы, богунская пацанва, были образованны гораздо лучше, чем наши столичные сверстники, поскольку жизнь наших родителей протекала у нас на глазах. Что-либо скрыть в тесном пространстве военного городка невозможно, и неудивительно, что «романы» взрослых в нашей дворовой компании не являлись тайной. Частенько кто-нибудь из наших доморощенных остряков ехидно подзуживал одного из нас: «Вон, смотри, твой второй папа идет!» Или: «А тебя поздравить можно? У вас в семье, говорят, вторая мама появилась?..» Скандалы по части супружеской неверности случались крайне редко, и родительские измены считались в нашей среде чем-то обыденным и привычным. Большинство офицерского состава училища прошло войну, где вопросы высокой морали находились где-то очень далеко. Не на втором даже, а на каком-нибудь десятом или двадцатом плане. Ведь все они были очень молоды, и угроза быть убитым завтра или послезавтра освобождала ребят от необходимости хранить верность оставленным в тылу подругам. Много позже отец признавался, что на фронте любая возможность интимной близости воспринималась всеми как подарок судьбы, от которого грех отказываться. Может быть, именно поэтому лучший друг Толя Смоляницкий не счел нужным обсуждать со мной наши семейные проблемы. Зачем?.. Ведь это такая банальность!..

Но именно эта «банальность» ударила по моему душевному благополучию, и прежде всего по самолюбию «сына начальника училища», очень больно. В одночасье генеральский сынок превратился в обыкновенного мальчишку, которого бросил отец. Благодарю Провидение за то, что довелось мне испытать, что такое крушение жалкого честолюбия и каково это – падать с заоблачных высот на грешную землю. Удар был такой силы – на всю оставшуюся жизнь хватило.

Я уже писал, что в феврале 54-го года мы с мамой и Борей поехали в Москву. Мама подала апелляцию в Верховный суд СССР с просьбой отменить решение Верховного суда Украины о ее разводе с отцом. И в ожидании ответа из столь высокой инстанции мы проводили время в столице как туристы. Прежде всего сходили в цирк. Посетили бывший Английский клуб на улице Горького, который переименовали в Музей революции, и осмотрели выставку подарков И.В. Сталину в честь его семидесятилетия. Умилились искусству одной женщины, которая на пшеничном зерне сумела написать то ли письмо вождю, то ли Гимн Советского Союза. А чего стоил ковер, который выткала для любимого Иосифа Виссарионовича какая-то узбечка. У нее не было рук, и как она сумела при помощи пальцев ног сотворить подобную красоту, понять было трудно. В остальном же выставка подарков не произвела на нас сногсшибательного впечатления, и мы вышли оттуда разочарованными.

Во время визита к маминой подруге тете Зине я у ее соседей впервые сумел посмотреть телевизор. Назывался он «КВН-49», и экранчик у него был маленький, чуть ли не 10 см по диагонали, но фильм-то по этому волшебному ящику показывали настоящий. Через 10 минут ты забывал о размерах экрана и целиком отдавался интриге кинокартины. В тот вечер показывали «РВС» по повести А. Гайдара.

Но главное – мы совершили экскурсию в ГУМ, который открыли буквально накануне нашего приезда. Такого магазина я никогда прежде не видел. И не беда, что мы ничего там не купили, хотя Боря был готов устроить маме небольшой «концерт». Важно было то, что я гулял по улицам самого большого универмага мира. И вдруг, посреди этого счастья, на меня свалилась чудовищная новость: я перестал быть «сыном начальника училища»!.. Приятная прогулка по московским достопримечательностям моментально превратилась для меня в мучительное ожидание позора по возвращении в Житомир. Но это было еще не все!.. Вдобавок ко всему…

Не помню, от кого я узнал, что у отца есть еще один сын, которого тоже зовут Глеб и с которым Глеб Сергеевич живет на съемной квартире в городе и поэтому видится гораздо чаще, чем с нами – его родными детьми. Узнав эту чудовищную новость, я на себе испытал, каково это, когда на человека нежданно-негаданно обрушивается самое настоящее несчастье. Оказалось, отец не просто разводится с мамой, а бросает нас с Борькой ради какого-то Глеба, случайно прижитого им с любовницей, которая и мизинца маминого не стоит!.. Как!.. Почему? За что?!

Это несправедливо! Этого… не должно быть!

До сих пор отчетливо помню, какие душевные муки я тогда испытал.

Вечером, накануне отъезда в Ригу, я написал отцу прощальное письмо. В тот момент мне казалось, расстаемся мы навсегда, и я постарался выплеснуть на бумагу всю горечь, которая переполняла мою душу. И главной целью моей конечно же было сделать отцу больно, очень больно, когда он станет читать мое «послание». Я не помню дословно текст того письма, но одна фраза врезалась мне в память крепко-накрепко: «…и когда ты будешь целовать своего сына, постарайся вспомнить о детях, брошенных тобой». Я страшно обрадовался, придумав эту фразу, и с наслаждением представлял, как отцу станет не по себе и всякий раз, обнимая Глеба, он будет вспоминать ее и мучиться от сожаления и стыда.

Запечатав письмо в конверт и надписав на нем: «Папе от сына», я вдруг ясно осознал: беззаботное детство мое закончилось. Наступила пора, которую взрослые называют не слишком благозвучным словом… Отрочество.

Рига

Ранним мартовским утром, на дворе было еще темно, мы втроем – мама, Боря и я – сели в служебную «Победу» Глеба Сергеевича и поехали в Киев. Билеты у нас были на утренний рейс, поэтому выехали мы задолго до рассвета.

У кого не дрогнет сердце перед дальней дорогой и тревожные, сладкие ожидания не проснутся в душе? Несмотря на все переживания последнего времени, я был рад, что мы едем к Илечке. Едем в город, который пленил меня своей самобытностью и средневековой красотой почти год тому назад.

Сквозь чуть запотевшее стекло я глядел на пробегавшие за окном машины обшарпанные, забрызганные весенней грязью дома и прощался с Житомиром, ставшим для меня вторым родным городом.

Прощался навсегда.

В Рижском аэропорту нас встречала Иля. «Ну наконец-то!..» – были ее первые слова, когда она обняла и расцеловала маму, потом нас с братом. Дядя Карл прислал за нами свою машину, и мы, получив багаж, со всеми удобствами поехали в свой новый дом на роскошном ЗИМе. Товарищ Кетнер служил в Латвэнерго главным инженером, то есть фактически был в ранге замминистра, и ему полагался именно такой служебный транспорт.

Теперь настало время рассказать об этой удивительной семье, особенно о Карле Карловиче (старшем) и о том, какую важную роль он сыграл в моей жизни.

Порой диву даешься, какие причудливые повороты устраивает в нашей жизни судьба, так что ее удивительные зигзаги кажутся нам слишком невероятными. Мама и дядя Карл учились в латышской школе в одном классе. Это было в Харькове, куда в 14-м году эвакуировали завод ВЭФ. Как я уже писал, дед Антон к тому времени овдовел и один воспитывал двух дочерей – Эльзу и Веру. Конечно, ему нужна была помощница, ведь маме только-только исполнилось семь лет. Поэтому когда он встретил вдову Ольгу, у которой тоже была девочка на руках, то сделал одинокой женщине предложение, и они поженились. Звали сводную сестру его дочерей Эрика.

Мама рассказывала, что в школе Карлуша оказывал ей различные знаки внимания, и всем одноклассникам было ясно: к Верочке Апсе Кетнер неравнодушен. Однако мама отвергла его ухаживания, вышла замуж за человека, которого ни я, ни Боря не знаем, а после того, как ее первый брак оказался неудачным и она покинула Харьков, чтобы в Севастополе выйти замуж за нашего отца, их пути окончательно разошлись… Так им тогда казалось. Но!..

То ли от огорчения, то ли потому, что им действительно овладело настоящее чувство, не мне об этом судить, но, как бы то ни было, дядя Карл женился на Эрике, и, таким образом, мы стали близкими родственниками.

Незадолго до войны с Карлом Карловичем случилась беда. Боюсь соврать, но по одной версии он играл в волейбол и неудачно упал, по другой – колол дрова и нечаянно ударил себя обухом топора по колену. Но главное не то, отчего он травмировал ногу, а то, что врачи поставили неправильный диагноз (по-моему, перелом коленной чашечки, хотя на самом деле это был сильный, но обыкновенный ушиб) и неверно лечили дядю Карла. Ногу на долгие годы заковали в гипс, а когда сняли гипсовую повязку, выяснилось, что сустав окостенел и старший Кетнер на всю жизнь остался инвалидом. Из-за этого Карл Карлович не воевал, а после окончания войны оказался в Риге, поскольку был крупным специалистом в области энергетики и нужно было восстанавливать разрушенное войной хозяйство. К тому же в паспорте Карла Карловича в графе «национальность» стояло «латыш», и это обстоятельство стало решающим фактором. Он был, как тогда говорили, «национальный кадр».

Жить Кетнерам было негде, и Илечка, у которой пустовала огромная пятикомнатная квартира, предложила им поселиться у нее. Таким образом, дядя Карл, его жена Эрика, их сын Карлуша и бабушка Оля оказались нашими соседями в квартире № 14 в доме № 4 по улице Тербатас.

Для меня это было подарком судьбы, потому что с младшим Кетнером я подружился минувшим летом, и теперь наши отношения возобновились. Я обзавелся другом, как говорится, не выходя из дома. Правда, Кава (так звали Карла домашние) был на два года старше меня, но какое это имело значение, если ничто другое не разделяло нас?..

Но главным моим обретением в Риге был Карл Карлович. Сильно располневший из-за того, что роковая ошибка врачей заставила его фактически без движений провести нескольких лет, дядя Карл не утратил бодрости духа и неиссякаемого оптимизма. Громкогласный, остроумный, любящий застолье и хороший анекдот, он являл собой полную противоположность строгой и, честно говоря, несколько занудной жене. Даже став хромым, он любил танцевать, а летом после работы, приезжая на дачу в Авоты, первым делом отправлялся на пляж и купался в море в любую погоду. Представить тетю Эрику в купальнике, под моросящим дождем входящую в холодную воду Рижского залива, практически невозможно. Она никогда не работала, вставала поздно и целый день проводила в постели, читая запоем все, что попадалось ей под руку. Домашним хозяйством в их семье занималась баба Оля и домработница, поэтому Эрика Робертовна могла позволить себе подобную «вольность». Судя по старым фотографиям, в молодости она была очень симпатичной, если не сказать – красивой. Теперь же неподвижный образ жизни сделал с ней то, что обычно делает с человеком время: состарил сразу на добрый десяток лет, стерев с лица былую красоту.

Мама была совсем другой. Вечно активная, моторная, она и десяти минут не могла просидеть без дела. Помню, перед выходом на пенсию все мечтала, как сможет на досуге перечитать всего Тургенева. И что же? Перечитала?.. Куда там!.. Я спросил ее: «Почему?» – «Да как-то все некогда было…» И в этом ответе она вся.

И у дяди Карла юношеская симпатия к Верочке Апсе за годы разлуки не исчезла. Конечно, чувство стало иным – пылкость далекой молодости ушла, ее сменила тихая, едва заметная нежность. Это было заметно хотя бы по тому, как дядя Карл смотрел на маму, как оказывал ей, пусть даже пустячные, знаки внимания. Для Эрики Робертовны такое «коварство» мужа, конечно, не могло оставаться тайной, и она втихомолку стала ревновать его к сводной сестре. Нет, внешне все выглядело вполне благопристойно и придраться было не к чему, но все же тетя Эрика недолюбливала маму, и это не могло не сказаться на их отношениях. И если в первый год после нашего приезда все двери в доме были распахнуты настежь, все семейные праздники и Новый, 1955-й год мы встречали вместе с Кетнерами, то в дальнейшем дверь на их половину перекрыл громоздкий пузатый буфет, и на дни рождения мы отныне ходили друг к другу в гости: из одной половины квартиры № 14 в другую. Однако все эти сложности могли волновать только взрослых. Нас с Карлушей они не касались, и никакой буфет не мог стать препятствием для нашей дружбы.

А дядя Карл занял в моей жизни совершенно особое место. Так случилось, что с родителями я никогда не был до конца откровенен. Мама всегда казалась мне слишком суровой и недоступной, и, честно говоря, я ее боялся. Отца в детстве я видел всего лишь урывками, а его «предательство» и вовсе воздвигло между нами невидимую глазом, но весьма болезненную стену отчуждения, которая со временем ощущалась уже не так остро, как вначале, но все же окончательно не исчезла, хотя Глеб Сергеевич упорно стремился ее преодолеть. Высокомерие «сына начальника училища» мешало мне быть своим парнем среди дворовой пацанвы. (В какой-то степени это не касалось лишь Толика Смоляницкого.) Вот и выходило, что Сережа Десницкий в детстве был достаточно одинок и, признаюсь, даже привык к такому положению вещей. Поэтому всякое проявление заботы и мужского участия ощущалось мною как «нечаянная радость».

И с самого первого дня нашего переезда в Ригу я постоянно ощущал со стороны Карла Карловича эту «радость». Конечно, он не мог и не стремился заменить мне отца, но я благодарен ему, прежде всего за то, что он не позволял моему одиночеству превратиться в болезнь и очень осторожно, по-мужски занимался моим воспитанием. Так, например, по долгу службы время от времени он должен был посещать электрические подстанции по всей республике. Так вот, он брал Карлушу и меня с собой, и мы за время этих инспекционных поездок практически объездили всю Латвию. Именно благодаря дяде Карлу я узнал, какой сладкой бывает брусника в марте, когда руками разгребаешь колючий снежный наст и срываешь ярко-красные ягоды с почерневших от мороза веточек. Или вдруг остановимся по дороге, чтобы пописать, и застреваем в лесу на долгие полчаса, чтобы собрать торчащие из высокой травы подосиновики. Кому-то это, может быть, покажется смешным и недостойным упоминания, но именно дядя Карл втайне от мамы дал мне почитать Мопассана (он же не мог знать, что я уже знаком с творчеством этого француза, так как еще в Житомире вместе с ребятами на чердаке нашего дома вслух читал затрепанный до дыр его роман «Жизнь»). Это дядя Карл впервые в жизни привел нас с Карлушей вечером в ресторан. Во время поездок с мамой из Житомира в Киев мне доводилось бывать с ней в ресторанах. Но разве можно сравнить комплексный обед в полупустом ресторанном зале изнывающего от июльской жары города с вечерним посещением сего злачного места, куда «детям до шестнадцати» вход категорически запрещен. Никогда не забуду, как с замиранием сердца я переступил порог знаменитого на весь Советский Союз ресторана «Лидо» в Дзинтари. Где-то совсем рядом, за ресторанными стенами вздыхало и пенилось море, а тут, внутри, сладко пахло женскими духами, подгоревшим на кухне маслом, винным перегаром и вообще… тем особым ресторанным запахом, который так призывно волнует обоняние всякого любителя дружеского застолья и умеренных возлияний. В центре зала по истертому паркету томно двигались в танце пары отдыхающих, приехавших на модный прибалтийский курорт из самых отдаленных уголков нашей необъятной Родины!.. На крохотной эстраде под взвизги саксофона и барабанной россыпи лихого ударника тощая певица в длинном вечернем платье пела: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня? Самая нелепая ошибка, Мишка, то, что ты уходишь от меня!..» Звучал женский смех, звенел хрусталь, а мельхиоровые ножи и вилки так призывно стучали по фаянсовым тарелкам!.. И у тебя сладко сжималось сердце, потому что ты в эту минуту становился взрослым и невольным участником этого праздника жизни! Как хорошо!..

Дядя Карл, спасибо тебе и за этот вечер, и за многое-многое другое… Одним словом, спасибо тебе за все!..

В день нашего приезда в Ригу в доме, который отныне стал для нас родным, большой овальный стол был празднично накрыт, и за ним собрались не только Кетнеры и мы, но и наши новые рижские родственники. Во время выборов народных заседателей районного суда Иля среди кандидатов совершенно случайно наткнулась на фамилию Апсе. Оказалось, это ее двоюродный брат Эльмар, и вот теперь мы познакомились с ним, его женой Лидией и их детьми Гунтисом и Витой. Чуть позже мы также познакомились с младшим братом Карла Карловича дядей Францем и его женой Инной. Вот сколько новых родственников появилось у нас в одночасье!..

Остатки весенних каникул пролетели быстро, и 1 апреля мы с братом продолжили свое очень среднее образование. Боря в первом классе 40-й средней школы, где учился Карлуша и которая располагалась на той же улице Тербатас рядом с нашим домом; я – в шестом. Поскольку это был конец учебного года, для меня места в 40-й школе не нашлось, и пришлось довольствоваться семилеткой. В те далекие времена такие «неполноценные» учебные заведения были не редкость.

То, что мы уехали из Житомира, во многом облегчило нашу жизнь. Представляю, как было бы тяжело и маме, и мне, если бы мы остались. Каждый день встречаться с людьми, которые были в курсе наших семейных передряг, видеть либо злорадные, либо, что еще хуже, фальшиво сочувствующие лица, делать вид, что ничего особенного не произошло. Нет уж, увольте!.. Того, что мне довелось испытать в последние два месяца жизни в Житомире, с лихвой хватило на долгие годы.

А здесь, вдали от ставшего мне ненавистным военного городка ЖКЗАУ, среди новых родственников и новых приятелей горькие, мучительные переживания стали потихоньку отступать и уже не терзали мою душу так остро, как прежде. Я перестал плакать по ночам. Погасив свет, я долго не мог заснуть и мечтал, как жестоко я отомщу тому, кто так безжалостно меня предал. И с каждым разом месть моя становилась все более и более изощренной, а удовлетворение, которое я при этом испытывал, все более и более сладостным. Однако главным условием того, чтобы месть моя удалась, было одно: я должен стать знаменитым. На худой конец – удачливым и счастливым. Но знаменитым все-таки лучше.

Вскоре сбылось мое самое заветное желание: в середине мая я стал обладателем потрясающего фотоаппарата «Зоркий». Эту свою мечту я начал лелеять еще в Житомире. Один из подчиненных отца (к сожалению, не помню, как его звали) подарил мне старенькую немецкую камеру, которую в качестве трофея привез с войны. Наверное, когда-то давно это был неплохой аппарат, но к тому времени, когда он попал в мои руки, фотографии, сделанные с его помощью, получались, мягко говоря, не совсем удачными. Пленка по бокам засвечивалась, и при печати снимки выглядели довольно странно: изображение с двух сторон было окаймлено темными полосами. Я конечно же расстраивался, но про себя твердо решил: у меня будет самая настоящая фотокамера, чего бы мне это ни стоило!

И начал копить!..

Во-первых, экономил на школьных завтраках. Конечно, это были копейки, но все-таки!.. Во-вторых, уговорил маму, чтобы на все праздники, включая мой собственный день рождения, она дарила мне не какую-то пустяковую ерунду, а деньги. И таким образом мне удалось к маю 54-го года скопить больше четырехсот рублей!.. Представляете?

Честно признаюсь, с ценными подарками мне в жизни не везло. В раннем детстве на Новый год мама подарила мне диапроектор. Это – раз. В Житомире отец, уязвленный тем, что у Толика Смоляницкого появился велосипед, отстегнул мне шестьсот рублей, и я тоже смог приобрести двухколесного красавца, который назывался очень буднично и прозаично: ХВЗ (Харьковский велосипедный завод). Это – два. Что еще?.. Ах да!.. Вспомнил!.. На Новый год Мария Ильинична подарила мне авторучку. Вот, пожалуй, и все. Поэтому на щедрость родных и близких я не очень-то рассчитывал и с упорством Гобсека пытался накопить необходимую сумму. Каждый день, возвращаясь из школы, я заходил в магазин, что помещался на углу улиц Ленина и Карла Маркса. В нем продавались музыкальные инструменты и фотокамеры. Остановившись у прилавка, я вожделенно разглядывал сверкающие оптикой и никелированными деталями «ФЭДы» и «Зоркие», как братья-близнецы, похожие на американскую «Лейку», и роскошные, недоступные из-за своей дороговизны аппараты «Киев-2» и «Киев-3». Конечно, в те поры существовала дешевая камера «Любитель», но на ее широкой пленке помещалось всего лишь 12 кадров, и поэтому я решил терпеливо ждать. По моим расчетам, выходило, что максимум через шестнадцать месяцев необходимая сумма будет лежать в коробке из-под мармелада, которая служила мне банковским сейфом.

Как вдруг!

«Сколько ты сумел накопить?» – в одно действительно прекрасное утро спросила мама. Я открыл картонный сейф и выгреб из мармеладной коробки на свет Божий четыреста с лишним рублей. «Сколько тебе не хватает?» – спросила мама. Сердце мое тревожно забилось!.. Неужели? «Зоркий» или «ФЭД» стоили одинаково: семьсот с хвостиком. «Триста», – дрожащим голосом промямлил я. Мама открыла кошелек и протянула мне заветную сумму: «Пошли в магазин». А я?.. Чуть не умер от счастья! Ну где это видано, чтобы мечты сбывались так неожиданно и легко.

Примирение с отцом

Седьмой учебный год в моей жизни ознаменовался двумя чрезвычайно важными событиями. Во-первых, в марте в Ригу приехал Глеб Сергеевич. Однажды, вернувшись из школы, я c удивлением обнаружил на вешалке в коридоре серую генеральскую шинель. «Отец приехал», – коротко сообщила мама. Сердце у меня упало. Я простился с ним навсегда и был готов к тому, что мы с ним никогда уже больше не увидимся, и вот… Ну надо же!.. Свалился на мою несчастную голову!.. Его нежданное появление совершенно меня обескуражило: я начал лихорадочно соображать, как следует вести себя с ним, о чем говорить. Нарочито медленно разделся, долго и необыкновенно тщательно мыл руки в ванной и, наконец… Вошел в комнату…

В дальнем углу между шкафом и письменным столом в старом кожаном кресле сидел отец. Мы не виделись больше года. Он нисколько не изменился и по-прежнему был все так же импозантен и красив. Но в эту минуту мне вдруг стало безумно жаль его. Может, потому, что сиденье нашего мебельного ветерана было сильно продавлено и товарищ генерал буквально утонул в его кожаных недрах. В эту минуту он показался мне таким маленьким, таким беззащитным!.. Я чуть не заплакал… «Поздоровайся с отцом», – распорядилась мама. «Здравствуй… те», – еле выдавил я из себя. «Ведь раньше вы, кажется на „ты" были?» – удивилась мама. «А мы и сейчас на „ты", – не слишком естественно, но очень весело и бодро успокоил ее отец. – Ведь так?..» Я промолчал. «Ну ладно, вы тут пока беседуйте, а я пойду на кухню. Через десять минут обедать будем», – тоже бодро и тоже не слишком естественно сказала мама. Ей, как и нам, было не по себе, и она решила разрядить возникшую неловкость самым удобным для себя способом: поскорее вышла за дверь, оставив нас в комнате одних. Попросту говоря, сбежала, предоставив мне самому расхлебывать эту чудовищную ситуацию.

Я боялся посмотреть в сторону отца. Стоял набычившись, словно двоечник, который не знает урока, изо всех сил сдерживая выступающие слезы. Глеб Сергеевич тоже был явно растерян и мучительно соображал, с чего бы начать. Просто обнять и поцеловать меня он почему-то не решился. Очевидно, помнил мою знаменитую фразу из прощального письма: «Когда ты будешь обнимать своего сына, вспомни о детях, брошенных тобой!..» А я?.. Если честно, очень хотел, чтобы мы обнялись. Хотя, спроси меня, ни за что бы в этом не признался. Еще чего!

«Как дела?» Весьма глубокомысленный вопрос. «Нормально», – последовал не менее глубокомысленный ответ. И вновь мучительная долгая пауза. «Мама говорила, у тебя проблемы с русским?» – нашелся Глеб Сергеевич. «Сейчас все в порядке», – успокоил я его. «Беседа» наша текла легко и непринужденно. Мы или подолгу молчали, или обменивались ничего не значащими, пустыми фразами.

«Как здоровье, караси?»

«Ничего себе. Мерси».

«Как дела у вас в кино?»

«Ничего себе, говно».

«И недавно?»

«Нет. Давно».

Наконец пришла мама, позвала нас обедать, и мы оба с облегчением вздохнули.

Сближению нашему способствовало одно весьма пустячное обстоятельство. Приобретя весной фотоаппарат и отщелкав за лето две пленки, я не мог увидеть результаты своего «творчества». Дело в том, что в Риге невозможно было достать проявитель. Его просто не было ни в одном магазине. Каждый день я обходил все точки, гд е продавались фототовары, – безрезультатно. И две кассеты с отснятой пленкой лежали в ящике письменного стола, бесполезные и в принципе совершенно ненужные. И вот после обеда мы с папой вышли на прогулку, и… О чудо!.. В маленьком магазинчике канцелярских товаров под стеклянной витриной лежали квадратные пакетики, на которых было написано волшебное слово: «Проявитель». У меня в кармане на этот случай лежали специально приготовленные деньги, но папа не дал мне истратить ни копейки. Щедрость его была воистину царской: он купил для меня двадцать пакетиков проявителя и столько же закрепителя. Ну все!.. Этого мне теперь надолго хватит!..

В тот же вечер я проявил обе пленки и, к радости своей, обнаружил: в большинстве своем негативы оказались приличного качества. Ура!.. Перед отъездом отец вручил мне конверт, в котором лежали деньги на приобретение фотоувеличителя. Вот так-то!.. Мама добавила недостающую сумму, и буквально на следующий день я притащил домой огромную картонную коробку, в которой лежал роскошный по тем временам пузатый черный «Ленинград». Радости моей не было границ!.. Я стал полноценным фотолюбителем. Мне теперь не надо бегать в ателье проката! В любой момент я могу занавесить окно в ванной комнате и до одурения печатать собственные фотографии. После книг фотографирование стало моим вторым серьезным увлечением на долгие годы.

В следующий свой приезд отец подарил мне пневматическое ружье. Это тоже была одна из моих заветных мечт. На улице Дзирнаву, недалеко от нашего дома, находился тир, где за 5 копеек можно было купить один выстрел по мишеням, расставленным на полках противоположной стены. Как только у нас с Карлом появлялась «свободная» мелочь, мы бежали в этот тир и спускали весь свой капитал до копеечки за какие-то пятнадцать минут. Теперь же летом в Эрглях или зимой во время поездок с дядей Карлом за город мы могли стрелять сколько душе угодно, потому что маленькие свинцовые пульки в картонных коробочках продавались в спортивном магазине и стоили совсем недорого.

Так что приезды Глеба Сергеевича в Ригу оказались для меня весьма полезными.

В принципе каждому из нас надо совсем немного, чтобы изменить отношение к человеку, которого еще вчера ты считал своим злейшим врагом. Порой протянутая рука или дружеская улыбка могут сломать стену отчуждения гораздо быстрее, чем многочасовое «выяснение отношений». Как только отец проявил пустяковую заботу обо мне, сердце мое растаяло и от былого желания отомстить ему за то, что он так жестоко поступил со мной и братом, не осталось и следа. Почти не осталось… Для меня, не избалованного частыми подарками, хватило этого небольшого внимания и участия. И ведь стоило наше примирение совсем недорого: в общей сложности, рублей пятьсот.

Да, можно сказать, я с ним помирился. Точнее сказать, не «помирился», а примирился с теми взаимоотношениями, которые сложились между нами. Конечно, я по-прежнему любил его, но былого обожания уже не было, и к теплому сыновнему чувству примешивалась изрядная доля иронии. Я как бы защищался от возможности еще одного разочарования, еще одного удара, перенести который было бы гораздо труднее, и хотел интуитивно обезопасить себя. Так, на всякий случай. А в его письмах, наряду с отеческими наставлениями, между строк сквозила жалобная нотка: «Прости…»

После приезда Глеба Сергеевича в Ригу наше общение возобновилось. Отец регулярно, пару раз в месяц, писал мне. Я под нажимом мамы отвечал ему, а каждую осень в середине сентября папа в свой очередной отпуск брал путевку в военный санаторий в Лиелупе и приезжал на Рижское взморье не столько для того, чтобы отдохнуть и подлечиться, сколько для того, чтобы повидаться с нами.

Мама ревниво следила за тем, чтобы наше общение не прерывалось. Едва приходило письмо из Москвы, как начиналось!.. Каждый день одно и то же! «Ты ответил отцу?..», «Уже пять дней прошло, чего ты медлишь?..», «Как тебе не стыдно! Ведь он – твой отец!..». Матушка доставала меня по-крупному!.. И удивительное дело, она ни разу не сказала об отце ни одного плохого слова, ни разу не попыталась настроить меня против него.

Можно подумать, Верой Антоновной владел трезвый расчет: она не работала и единственным средством нашего скромного, но безбедного существования были только алименты, что присылал Глеб Сергеевич. Но ведь его обязательства передо мной заканчивались в день моего совершеннолетия. А что дальше?.. Мама была уверена: я продолжу свое образование после окончания школы, и понимала, что на студенческую стипендию прожить невозможно, и потому хотела спасти нас от полной нищеты. Кто знает, о чем думала моя бедная мамочка, но, когда папа умер, я понял: все эти годы, что Вера Антоновна провела в разводе с генералом Десницким, она любила его!.. Может быть, даже сильнее, чем в юности. На похороны отца приехал Боря, мама дала брату деньги и велела купить десять роз, чтобы положить в его гроб. Так она прощалась со своей любовью, которую пронесла через всю жизнь…

Эргли

Лето 55-го года мы опять проводили в гостях у Илечки в удивительно красивом месте, которое называлось тоже очень красиво – Ergli, что в переводе означает «Орлы». Дом Первого секретаря Эргльского райкома партии стоял на самом краю поселка у подножия холма, поросшего густым лесом, за которым находилось безымянное озеро. Там и рыба водилась, и дикие утки выводили в прибрежных камышах утят, но главное его достоинство заключалось в том, что в этом озере можно было купаться. Поросший мягкой травой берег полого спускался к воде, и на дне лежал не противный глинистый ил, как это часто бывает в таких водоемах, а мелкий желтый песок. Одним словом, благословенное место – самый настоящий курорт.

Эргли – одно из красивейших мест в Латвии.

Маленький поселок лежит в уютной ложбине, через которую протекает небольшая порожистая речушка, а по сторонам его вольготно разлеглись пологие холмы, сплошь поросшие лесом.

Тут на пути то вдруг вырастет густой подлесок и никому не позволит продраться сквозь свои колючие заросли; то прозрачно-солнечный сосняк разбежится перед глазами, упираясь в небесную синь прямыми гладкими стволами, по которым медленно стекают янтарные слезы; то густая дубовая дубрава освежит своей тенистой прохладой, а сумеречный ельник роскошно бросит под ноги рыжий ковер из опавших сухих иголок, разукрасив его разноцветными шляпками толстоногих сыроежек. Красота, да и только!..

А если по едва заметной тропинке пройти чуть дальше, то обязательно выйдешь к лесному озеру. Не к одному, так к другому; не к большому, так к маленькому. Их в округе наберется штук шесть, никак не меньше.

Кто хоть раз бывал на берегу такого озера, тот наверняка согласится со мной: волшебные сказки, знакомые с раннего детства, оживают на твоих глазах. Деревья вплотную столпились у самого края, и по ровной глади стоячей воды медленно плывут пушистые отражения ватных облаков. А в прозрачной глубине на самом дне из-под корявых коряг топляка бегут наверх длинные цепочки крохотных пузырьков воздуха из подводных ключей, и кажется, вот-вот – и красавица-русалка вынырнет на поверхность, обдав тебя прозрачным дождем ледяных брызг.

Однажды мы с Борей набрели на лесное озеро. И вдруг!.. Какое счастье! Возле берега стоял привязанный к едва заметному в густой траве колышку самый настоящий плот. Конечно, если бы мы сказали маме, что забираемся в такую даль, нам бы здорово влетело, но мы ничего не говорили, а ей в голову не могло прийти, что ее драгоценные чада уходят от дома так далеко: за несколько километров. Конечно, мы с братом рисковали, пускаясь в «морское» путешествие без спросу у хозяина этого роскошного плавсредства. Кто знает, какова была бы его реакция, если бы он увидел, как два пацана, изображая пиратов, гоняют по озеру на его плоту. Но отказать себе в таком удовольствии мы не могли! На наше счастье, в те несколько дней, что мы провели на лесном озере, никто здесь так и не объявился, и наше «преступление» благополучно сошло нам с рук.

Приятелей в Эрглях у меня не было, но вынужденное одиночество я переносил здесь довольно легко. Во-первых, в хорошую погоду мы с Борей могли купаться в озере, во-вторых, я подружился с личным шофером Илечки Иваном Александровичем, который потихоньку начал обучать меня премудростям сельского быта. Он и его жена Нина с двумя дочками-погодками жили на втором этаже в том же доме, что и мы; у них была корова, для которой надо было заготавливать сено на зиму, и дядя Ваня прежде всего научил меня косить.

Для людей, мало сведущих в вопросах ведения сельского хозяйства, должен сообщить, что косить можно либо рано утром на рассвете, либо сразу после заката солнца, пока на траве лежит роса. Сухую траву косить практически невозможно: коса лишь приминает ее к земле и после того, как пройдешь по лугу хотя бы один раз, за тобой остается уродливая полоса торчащих в разные стороны пучков травы, сильно смахивающая на стриженную испорченной машинкой голову первоклассника. Поэтому встать нужно было пораньше, в три часа, на ходу плеснуть в лицо ледяной водой из умывальника, галопом проглотить обязательную овсяную кашу, запивая ее горячим какао, и, прихватив узелок со снедью, заботливо приготовленный мамой накануне, поскорее бежать во двор, где Иван Александрович уже заводил свой неутомимый газик.

Кто не вставал в такую рань, тот не знает, какое это удивительное чувство – ожидание восхода солнца. За спиной небо все еще по-ночному темное, и даже слабый свет звезд пробивается сквозь его густую синеву. А впереди, на востоке, изломанная очертаниями лесистых холмов, уже протянулась оранжевая полоса утренней зари. Чуть повыше яркие краски растушевываются, переходя в нежно-розовый фон, который понемногу сереет, съедая ночную тьму. Наконец из-за холма медленно вытягивается узенький край солнечного диска, и в ту же секунду разноголосый птичий хор оглашает округу радостным щебетаньем. День обещает быть жарким, но сейчас утренняя прохлада заставляет меня зябкое житься: дядя Ваня снял брезентовую крышу, и встречный ветер бросает навстречу летящему газику горькие запахи полыни и сладкий аромат луговых цветов. На душе так хорошо и радостно, что хочется кричать во всю глотку, пугая кувыркающихся в упругом утреннем воздухе ласточек и стрижей.

Угнаться за дядей Ваней мне, конечно, было не под силу. Он трижды прошел луговую поляну из конца в конец, а я и трех четвертей не осилил. Но это меня совершенно не волновало. Главной целью моей было получить одобрение шефа, то есть Ивана Александровича. И когда он, придирчиво оглядев мою работу, чуть улыбнувшись, произнес: «Ну что ж, Сережа?.. Молодец!» – я был счастлив. Меня так и распирало от гордости.

Солнце поднималось выше и выше, становилось жарко. Пот ручьями стекал по моему лицу, руки налились свинцовой тяжестью, я изо всех сил старался не показать, что мне трудно, но, когда услышал: «Шабаш, перекур!» – с наслаждением рухнул на землю в только что скошенную траву.

Потом мы завтракали, и свежий хлеб с маслом, крутые яйца, холодное молоко и толстый шматок сыра с тмином никогда не казались мне такими вкусными, как этим жарким июньским утром. Домой мы вернулись после двух. Но прежде чем пообедать и лечь спать, отправились на озеро, чтобы смыть с разгоряченных тел полуденную пыль.

«Вечером косить пойдешь?» – спросил дядя Ваня. «Конечно, пойду», – без тени сомнения ответил я. Но когда часов в пять мама стала будить меня, я не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Жестокая крепотура сковала мышцы так, что, казалось, отныне я смогу передвигаться только на костылях.

«Ничего, отойдешь, – посмеиваясь, успокаивал меня Иван Александрович. – Завтра побежишь резвее прежнего». И ведь прав оказался: не назавтра, конечно, но через пару дней крепотура прошла, и я опять отправился с дядей Ваней на луг, но теперь уже не косить, а ворошить подсохшую траву.

Мне нравилось быть наравне со взрослыми, выполнять ту же работу, что и они, потому что в собственных глазах я сразу становился взрослее. А какому пацану в 14 лет не хочется выглядеть старше? И лишь однажды я должен был признать себя абсолютным «слабаком».

А дело было так.

Нелегкая занесла нашего неутомимого Первого секретаря в Соединенные Штаты. Там в Алабаме или Техасе Никита Сергеевич увидел кукурузу под три метра ростом, влюбился в длинноногую американку и возжелал, чтобы на полях нашей необъятной Родины тоже росла точно такая же. Вернувшись домой, наш кремлевский мудрец распорядился, чтобы на следующий год на полях всех союзных республик была посеяна «царица полей». Даже специальный мультфильм под названием «Чудесница» по этому поводу сняли, и в Москве у Красных Ворот открыли одноименное кафе. Эргльский район Латвии издревле считался животноводческим. Рельеф здесь был холмистый, поэтому выращивать пшеницу или рожь на холмах было не с руки, а вот пасти скот на богатых травяной смесью лугах – в самый раз. Никогда и нигде я не видел, чтобы трава вырастала по пояс взрослому человеку, как это было на эргльских лугах. Представляете, как жировали на таких кормах коровы и прочие парнокопытные?.. Но!.. «По хрущевскому велению, по Никитину хотению» эти роскошные луга были перепаханы и засеяны новомодной кукурузой. Невдомек было только кремлевскому «кукурузнику», а заодно с ним и партийным функционерам рангом пониже, в том числе и моей тетушке, что все эти травы – и клевер, и вика, и люцерна – многолетние растения. Партийным боссам это простительно: сельхозакадемий они не заканчивали и вообще отличались не слишком высоким уровнем знаний, кроме марксизма-ленинизма, естественно. Это поднимало их в собственных глазах над другими людьми, но в практической жизни частенько оборачивалось грандиозным конфузом. Так оно и в данном случае произошло.

Когда по расчетам малосведущих в кукурузных делах агрономов пришла пора бороздить кукурузные всходы, они вывели на поля технику и… обомлели. Там, где по весне чернела свежевспаханная земля и где теперь должны были зеленеть дружные всходы, вовсю бушевало прежнее разнотравье, так что всходы эти и при самом ближайшем рассмотрении найти было практически невозможно. Не захотел старина клевер, а вместе с ним красавица-вика и неженка люцерна идти на поводу партийной дури.

Что делать? Катастрофа!..

Но недаром еще Владимир Ильич прокартавил: «Большевики перед трудностями никогда не пасуют». Директиву ЦК хочешь не хочешь, а выполнять надо. Поэтому, посовещавшись немного, решило партийное начальство все эти заросшие «сорняками» поля… прополоть. Вручную!.. Спецтехнику для этого еще не придумали. А ведь это не огородная грядка, а поля в сотню гектаров!.. Колхозники в открытую стали над ними издеваться. И вот, чтобы чуть умерить народное недовольство, решил районный партактив на собственном примере показать, как с этой напастью следует бороться.

В одно солнечное воскресное утро весь аппарат Эргльского райкома партии под руководством «вождя районного масштаба» с песнями на двух машинах выехал на поля ближайшего совхоза, чтобы начать общерайонную кампанию по прополке «царицы полей». Я, естественно, увязался за «вождем», то есть за тетей Илей.

То, что мы увидели, когда прибыли на место, превзошло все самые пессимистические ожидания. Во-первых, кукурузы никто не увидел. Даже те, кто знал, как она выглядит. Трава чуть ниже пояса, и все. Приехал директор совхоза и показал, где и как следует искать кукурузные росточки. Глядя на них, нам всем хотелось плакать. Честное слово! Такими они были жалкими, несчастными.

Технология прополки была такова: во-первых, найти кукурузный росток и по возможности не спутать его с каким-нибудь другим растением; во-вторых, постараться выдрать вокруг него в радиусе хотя бы 15 сантиметров кормовую траву и сорняки и, в-третьих, подгрести к основанию драгоценного растения побольше земли, чтобы взошедшая кукурузинка из-за отсутствия опоры не сломалась под напором природных стихий – ветра или дождя. Я видел, как помрачнело лицо моей тетушки и глубокая складка крайней озабоченности прорезала ее лоб возле переносицы. «Ну что ж, – сказала она. – Начнем!» И первая встала на колени, скрывшись за стеной травяных зарослей. Остальные потянулись за ней.

Помню, день был солнечный, жаркий, и часа через полтора я, во-первых, обгорел, а во-вторых, совершенно выбился из сил. Выдирать многолетнюю траву из земли оказалось делом очень и очень трудным. Оглянувшись назад, я увидел, что прополз всего метров десять, не больше. Двигаться дальше не было сил, я упал в тень райкомовского газика, и даже если бы мне, как Степе Лиходееву у М.А. Булгакова, сказали бы: «Вставай, а не то мы тебя расстреляем!» – я бы ответил точь-в-точь как Степа: «Стреляйте!»

У взрослых дела шли получше, хотя я собственными глазами видел, как некоторые, по ошибке выдрав кукурузный росток из земли, поспешно закапывали его опять в надежде, что никто не узнает.

К обеду стало ясно: чтобы прополоть все поле, потребуется несколько дней. Никогда я не видел Эльзу Антоновну такой взбешенной. Тут же на поле она провела заседание бюро райкома, которое постановило: «Полоть кукурузу руками бесполезно!..» После чего весь аппарат райкома сел в машины и поехал домой. Песен, правда, уже не пели.

За этот самовольный поступок моей тетушке на парткомиссии ЦК сурово погрозили пальчиком и «поставили на вид». Но именно благодаря Э.А. Кругловой в нашем районе о кукурузе больше никто даже не заикался. А годика через полтора вслед за оппортунистами из Эрглей вся наша необъятная страна примирилась с тем, что алабамская красавица в наших климатических условиях не прижилась. И хотя я никогда не слышал, чтобы Илечка непристойно выражалась, хотя она боготворила Никиту Сергеевича за то, что своим докладом на ХХ съезде партии тот вернул честное имя ее мужу, в данном, конкретном случае она ругнулась по полной программе. И ведь за дело. Слава Богу, никто из ее коллег не стал доносить в КГБ, какие новые звания присвоила моя тетя Генеральному секретарю ЦК КПСС, а не то бы загремела Эльза Антоновна из своего райкомовского кресла так, что и костей не собрала бы ни в жисть.

Дом, в котором жила Иля, отапливался печами, и на зиму нужно было заготовить дрова. Я с готовностью взялся за это нелегкое дело. Прежде всего необходимо было распилить здоровенные куски березовых стволов на чурбаки нужного размера, а затем уже расколоть их на поленья. Пилить дрова двуручной пилой одному – дело совершенно безнадежное, поэтому в помощники я взял брата Борю. О чем в дальнейшем сильно пожалел.

Конечно, он был не виноват в том, что, когда мы стали поднимать березовый ствол, чтобы положить его на козлы, братишка не выдержал такой тяжести и уронил свой конец. Я попытался удержать свой, в области поясницы у меня что-то противно хрустнуло, и с детских лет я стал страдать старческим недугом, а именно – радикулитом. Но это еще не все. На указательном пальце левой руки у меня на всю жизнь остался шрам от злополучной пилы. Очень трудно начать распил полена, особенно если пильщики не слишком опытны, а мы с Борей занимались этим впервые в жизни. Пила постоянно прыгала у нас из стороны в сторону и в один злосчастный момент соскочила с полена и прошлась своими острыми зубьями не по дереву, а по моему указательному пальцу, содрав кожу до кости. Засунув пораненный палец в рот, я побежал в дом, чтобы мама залила его йодом и перебинтовала. В принципе травма была пустяковая, но, когда я вынул палец изо рта и увидел выступившую из ранки кровь, все поплыло у меня перед глазами, и я благополучно грохнулся в обморок, вдобавок ко всему больно ударившись головой об угол кухонного стола. Оказалось, я не могу выносить вида собственной крови. Я был страшно раздосадован этим обстоятельством: подобная инфантильность приравнивала меня к слабому полу. Позор!..

В Эрглях я впервые в своей жизни ездил с Иваном Александровичем на ночную ловлю раков. В Житомире мы с пацанами ловили раков в Каменке. Борис, брат Толика Смоляницкого, знал рачьи места, и мы, забравшись по пояс в воду, шарили голыми руками под прибрежными корягами и валунами, лежащими на дне. Результатом такой «охоты» была пара-другая раков и прокусанные до крови острыми клешнями наши беззащитные пальцы. Потом, уже в Риге, я с дядей Эльмаром как-то ездил на станцию Баббите (это по дороге в Юрмалу). Там мы в канале ловили раков на приманку. К самодельной сетке на длинной палке он привязал куски чуть подгнившего мяса и опустил это хлипкое сооружение в воду. Потом мы долго сидели и уныло ждали, когда же наконец кто-нибудь из бестолкового рачьего семейства прельстится столь неаппетитной, на мой взгляд, закуской и залезет в сетку. Когда какой-нибудь чудак решался на подобное безумие, надо было осторожно, но быстро вытащить сетку из воды. Случалось, добыча уходила из-под самого нашего носа: почуяв неладное, рак отпускал протухшее «лакомство» и плюхался обратно в воду. А бывало, ему удавалось оторвать от привязанного к сетке мяса изрядный кусок и невредимым уползти восвояси. Незадачливые раколовы опять оставались ни с чем. Таким образом, за целый день мы с дядей Эльмаром наловили штук двадцать разнокалиберных особей: и тех, которые «за 5 рублей», и тех, которые «за 3».

Совсем другое дело ночная ловля!.. Оказывается, в темное время суток раки выползают на берег. Не знаю, чем вызвана эта их миграция, но, по-моему, они совершают самую большую глупость в своей недолгой жизни. Намотав на палки ветошь, смоченную бензином, мы с пылающими факелами ходили вдоль берега и голыми руками, но ничуть не рискуя осторожно брали их за спинку и бросали «мигрантов» в цинковое ведро. При этом, само собой, выбирали только самых крупных, самых упитанных. В эту ночь мы собрали полтора мешка самых отборных раков. Тут же на берегу развели костер и сварили первую порцию… Потом вторую… С перчиком, лавровым листом и душистым укропом… Пальчики оближешь!..

А вернувшись рано утром домой и вывалив свой улов в чугунную ванну, мы воочию убедились в преимуществе ночной «охоты» на раков перед всеми прочими способами добычи этого деликатеса. Ванна наполнилась более чем наполовину. Ни раньше, ни потом мне не доводилось видеть их сразу в таком количестве.

Реабилитация дяди Саши

Летом 56-го года, когда мы всей семьей, как обычно, отдыхали в Эрглях, произошло еще одно чрезвычайно важное для всех нас событие. Реабилитировали дядю Сашу. Произошло это так.

Однажды Иля вернулась с работы раньше обычного, как говорится, сама не своя. Они с мамой закрылись в дальней комнате и что-то долго обсуждали. Потом вышли, обе с заплаканными глазами. Мне хотелось спросить: «Что случилось?» – но я почему-то не решился. После ужина мы обычно играли в карты. «Кинг», «девятка», переводной «дурак» помогали коротать вечера и в каком-то смысле заменяли нам телевизор. Но в этот вечер Иля сразу ушла к себе, а мама молча принялась мыть посуду. Я довольно долго сидел с ней на кухне и тоже молчал. Понимал, любопытство мое сейчас неуместно. Наконец мама вытерла руки и, кажется, только тут заметила мое присутствие. Села напротив и впервые в жизни завела со мной разговор не об отметках или моем не всегда примерном поведении, а о вещах куда более серьезных.

«Сережа, я должна тебе сказать: мы с Илей обманывали тебя».

Вот те раз! Услышать от мамы такое признание!.. Чего-чего, а этого я никак от своей родительницы не ожидал. Но она, не обращая внимания на мое удивление, продолжала: «Дядя Саша не погиб на фронте, как мы тебе говорили. Осенью 37-го года его арестовали, а весной выдали справку, что Ланда Александр Михайлович осужден на десять лет без права переписки. После этого никто из нас не знал, где он и что с ним. Только через десять лет Иля получила официальное извещение, что он умер в лагере от тифа. Но она никому не верила и ждала его все эти годы».

В рижской квартире в комнате, которая до нашего переезда служила тетушке спальней, на стене висел большой портрет мужчины в армейской форме довоенного образца. Густые темные волосы, озорные, веселые глаза. Мы с Борей были уверены, что это Илечкин муж, который погиб в 41-м под Москвой. А оказывается…

«Сегодня Иля получила официальное извещение о его смерти, – продолжала мама, – а завтра должна ехать в военкомат, чтобы оформить нужные бумаги. Я прошу тебя поехать с ней, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Завтра ей будет очень тяжело. Ты меня понимаешь?..»

Впервые в жизни мне не хотелось никуда ехать. Я не очень представлял себе, как должен себя вести, что говорить… Вообще не умел и не умею утешать. Мне всегда казалось, что, когда человеку плохо, никакие слова не помогут и лучше остаться одному. Но отказаться от этой поездки не мог.

Военкомата в Эрглях не было, поэтому мы должны были ехать в поселок Мадона, что находился от нас примерно в пятидесяти километрах. Выехали рано, чтобы к девяти часам уже быть на месте. Иля взяла с собой свой потрепанный кожаный портфельчик, с которым ходила на работу в райком, поставила к себе на колени и всю дорогу не выпускала из рук. В этот портфельчик она сложила все, что удалось сберечь после ареста дяди Саши: медаль, почетную грамоту с каких-то спортивных соревнований, поздравление с праздником Октября какого-то значительного лица и еще что-то в этом роде. Зачем ей понадобилось брать с собой все эти дорогие ей пустяки, которые в настоящее время не имели никакой ценности, не знаю. Может быть, она хотела ими подтвердить невиновность мужа и значимость его вклада в дело революции? Пока мы ехали, в машине царила напряженная, гнетущая тишина. Дядя Ваня никогда не отличался особой говорливостью, я затаился на заднем сиденье и хотел только одного: чтобы эта поездка поскорее закончилась. Иля была необыкновенно сосредоточенна и за все время до Мадоны не проронила ни слова.

Наконец приехали.

Тетушка зашла в здание, где размещался военкомат, мы с Иваном Александровичем остались ждать ее. Кому приходилось ждать кого-нибудь в машине, тот знает, как томительно тянутся эти минуты ожидания. Про себя я решил, что оформление документов займет не более получаса, и действительно, буквально через двадцать минут Иля вышла из военкомата. Дядя Ваня завел машину, собираясь в обратный путь, но она, открыв дверцу газика, остановила его: «Простите, ребятки, но это надолго. Думаю, освобожусь не раньше пяти. Так что чувствуйте себя совершенно свободными: погуляйте, сходите в кино, а к пяти подъезжайте. Договорились? – И, не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, сунула мне в руку сотенную купюру. – Пообедайте где-нибудь в кафе или ресторане».

Мы опять остались одни. До пяти часов вечера была целая вечность.

«Ты, пожалуй, сходи в кино, – предложил дядя Ваня. – А я покемарю маленько». Он достал из багажника специально припасенную на этот случай подушку, уютно устроился на заднем сиденье и буквально через минуту стал тихонько посапывать и посвистывать носом. Уснул. А я со ста рублями в кармане (поверьте, в то время для пятнадцатилетнего пацана это было огромное богатство) остался предоставленным самому себе. Куда идти?.. Чем заняться?.. В обычное время я счел бы эту абсолютную свободу внезапно свалившимся на меня счастьем, но сегодня… Я не понимал, что со мной происходит: в кино мне совершенно не хотелось, бесцельно болтаться по незнакомому городу тоже было неинтересно. Даже предстоящее посещение ресторана не вызвало во мне никаких эмоций. Я понимал: в стенах военкомата сейчас происходит что-то очень значительное, имеющее непосредственное отношение не только к родной сестре моей матери, но и ко мне самому, ко всей нашей семье. Понимал не умом, нет. Мне было ужасно тоскливо, на душе скребли кошки, и по непонятной причине было реальное ощущение, что вот-вот должно случиться что-то недоброе.

Мы прождали Илю до самого вечера.

Извелись страшно!.. Доели все, что прихватил с собой из дома Иван Александрович, в ближайшем магазине купили две бутылки невкусного лимонада и кулек пряников, которыми можно было убивать крупный рогатый скот. С большим трудом мне удалось уговорить дядю Ваню, что расплачиваться за все это «великолепие» буду я. Только где-то в половине седьмого бедная моя тетушка наконец-то вышла из дверей военкомата. От счастья я готов был прыгать до небес. Но, увидев ее лицо, мигом осекся, и вся моя радость моментально улетучилась. Никогда ни прежде, ни потом я не видел Илечку в подобном состоянии. В ее глазах застыла такая мука, что мурашки поползли у меня по спине. Иван Александрович тоже все понял, ни о чем не спрашивая, завел машину, и мы поехали домой. Коричневый портфельчик она по-прежнему не выпускала из рук, но, странное дело, в результате визита в военкомат старина заметно располнел.

Мама, дожидаясь нашего возвращения, тоже страшно волновалась и, когда мы подъехали к дому, встретила нас так, словно мы отсутствовали целую вечность. После ужина Боря, как обычно, принес карты, но играть в тот вечер мы опять не стали: Иля решила рассказать нам, что произошло с ней сегодня в военкомате. Братик мой устроил скандал, но его тут же, без долгих разговоров отправили в кровать, а мы с мамой, устроившись за кухонным столом, стали слушать тетушкин рассказ.

Принял Эльзу Антоновну майор КГБ – очень вежливый, предупредительный, с колючим бобриком рыжих волос на голове. (Почему-то именно этот бобрик мне особенно врезался в память.) Он вышел навстречу из-за стола, пожал руку и произнес шаблонную, давно выученную им фразу по поводу того, что он, мол, искренне сожалеет, и так далее, и тому подобное. Короче, официально попросил прощения за то, что Александр Михайлович Ланда был репрессирован, в результате чего погиб. Как у него повернулся язык, чтобы извиниться за смерть ни в чем не повинного человека?! Конечно, вполне возможно, что сам он никого не убил, но служит в том учреждении, которое совершало это не одну тысячу раз. «Простите, мы вашего мужа расстреляли. Не сердитесь, пожалуйста, ошибочка вышла» – так, что ли?.. Не знаю, но, наверное, приблизительно так. Рассказывая, Иля просто сказала: «Попросил прощения». После чего усадил за стол и, раскрыв перед ней пухлую папку, предложил ознакомиться.

Первое, что она увидела на картонной обложке: «Дело №…», а ниже, под этим самым номером с дробью, синими чернилами чья-то рука каллиграфическим почерком вывела: «Ланда-Круглов»… «Стало нестерпимо душно, – призналась Илечка. – Разноцветные круги поплыли перед глазами, и, ей-богу, мне стоило большого труда, чтобы справиться с тошнотой». Майор это заметил, открыл пошире форточку, налил из граненого графина с такой же граненой пробкой-рюмочкой стакан воды и, сочувственно покачав головой, проникновенно сказал: «Читайте. А я часика через полтора загляну к вам». И, беззвучно ступая по мягкому ковру, вышел из кабинета, тихо, без стука прикрыв за собой дверь.

Поначалу Иля не могла читать. Буквы расползались в разные стороны, перед глазами стоял мутный туман. Чтобы привести себя в порядок, она вышла на улицу и предупредила нас, чтобы мы ее не ждали скоро. Только после этого, вернувшись в кабинет, собрала всю свою волю в кулак и буквально заставила себя тщательно, не торопясь, прочитать каждую бумажку. А их в папке под №… собралось достаточно много. Иля решила прочитать все, от начала до конца. И даже такие формальные документы, как постановление о задержании и ордер на обыск в квартире на Чистых прудах, список вещей, отобранных при аресте, медицинская справка и тому подобное, она прочитала два раза, чтобы ничего не пропустить. Главные «сюрпризы» ждали ее впереди.

Оказалось, арестовали дядю Сашу, основываясь на показаниях его сослуживцев. Большинство этих людей, как говорила Иля, были их друзьями. Но одно дело – ходить друг к другу в гости, и совсем другое – выдержать пытки и не сломаться. Фамилий, имен я, естественно, не запомнил, поскольку все описываемые события происходили до моего рождения. Но мама знала всех, кто бывал в доме ее сестры, и всякий раз, когда Иля называла кого-нибудь из этих людей, сокрушенно повторяла: «Не может быть!.. Он всегда производил впечатление порядочного человека…» Впечатление впечатлением, но реальность оказалась намного примитивней и страшнее любого впечатления. Согласно версии следствия, в Политуправлении РККА созрел заговор: партийное руководство Красной армии, а точнее – самая ее верхушка, намеревалось убить товарища Сталина и захватить власть в стране. Александр Круглов был одним из «главарей» этой банды «предателей».

Во время многочасовых допросов, на очных ставках он все с негодованием отрицал, не назвал ни одной фамилии, а о тех, кто оклеветал его, отзывался исключительно как о людях честных, беззаветно преданных делу коммунизма. Наивность дяди Саши может вызвать только восхищение. Кроме того, читая протоколы допросов, Илечка поразилась еще одному обстоятельству: необыкновенному терпению мужа. Выходец из Одессы, товарищ Ланда всегда отличался бешеным, неукротимым темпераментом. Горячее южное солнце бурлило в его еврейской крови.

«Он ненавидел несправедливость, ложь, предательство! – со слезами на глазах говорила моя тетушка. – И, если сталкивался с человеческой нечистоплотностью, моментально закипал, и укротить его было невозможно! И вдруг… Такое смирение!.. Я не узнавала Сашу. Читая эти жуткие протоколы, я видела перед собой совершенно другого человека. Терпеливый, вежливый, он все время пытался объяснить тупому майору, что произошла чудовищная ошибка, что никакого заговора не было и в помине, а все обвинения в его адрес и в адрес его товарищей – самая настоящая нелепость. Как жаль, что этого терпения хватило ему всего на две недели. Если бы он сумел вытерпеть до конца, может, сейчас был бы жив».

По прошествии двух недель после ареста следователь застрелил Александра Михайловича Ланду в собственном кабинете. В деле находилась объяснительная записка, в которой дознаватель подробно описал все произошедшее в тот трагический день.

Можно предположить, что чекиста заводило ангельское терпение и несгибаемое упрямство подследственного, и в конце концов он первый не выдержал. Во время последнего в жизни дяди Саши допроса в сердцах заявил ему, что «вообще все жиды предатели и всех их, от мала до велика, надо вытравить из нашей жизни, как клопов-паразитов, дустом». (Я постарался передать только смысл сказанного, избегая обычных в таких случаях трудно переводимых идиоматических выражений.)

Такого оскорбления одесский еврей вынести не смог. Он набросился на своего мучителя, оба упали на пол, и подследственный голыми руками стал душить майора. Товарищ Ланда смолоду был очень сильным человеком, к тому же ярость придала ему еще большие силы, и он наверняка задушил бы чекиста-антисемита, если бы тот, уже хрипя и дергаясь в предсмертных конвульсиях, каким-то невероятным усилием не сумел бы вытащить из кобуры на боку свой служебный револьвер. Пуля попала в самое сердце дяди Саши, он умер мгновенно.

А Илечке только через десять лет после его смерти выдали официальную справку, что «Ланда Александр Михайлович умер от тифа в мордовском лагере №…».

Закончив свой рассказ, тетушка моя застыла как каменная, сцепив руки на столе и глядя прямо перед собой. Она не плакала, но в глазах ее уже не было той страшной муки, которую я заметил, когда она вышла из военкомата. Мама тихо всхлипывала и утирала глаза краешком кухонного полотенца, висевшего у нее на плече.

Потом мы пили чай и обсуждали уже конкретные проблемы нашей будущей жизни. Во-первых, Иле полагалась материальная компенсация за утраченное в 37-м году имущество. Точно не помню, но сумма была примерно 30–40 тысяч рублей. По тем временам деньги очень приличные, если не сказать – большие. Куда они в результате ушли, не могу сказать, потому что не помню, чтобы у нас в доме появились какие-либо дорогостоящие приобретения. Мне кажется, тетушка отдала всю эту сумму Герману.

Но самое главное – ей предложили вернуть квартиру, из которой выгнали на улицу осенью 37-го года. Конечно, не ту же самую на Чистых прудах, но равноценную по площади в новом спальном районе Москвы. Тогда-то я впервые услышал слово «Черемушки». Мама была на седьмом небе от счастья: ей очень хотелось вернуться в Москву. Здесь, в Риге, у нее совершенно не было подруг, и она жила в полной изоляции. Родственники в данном случае не в счет. А в Москве – и Галина Ивановна, и Зинаида Семеновна, и Надежда Михайловна. Она скучала без своих подруг. Ни Иля, ни мы с братом не могли ей их заменить. И вдруг такой шанс!.. Но Иля сразу охолонила мою бедную мамочку. «Никуда я из Риги не поеду! – решительно заявила она. – Что я там не видела?.. Здесь у меня любимая работа, положение, налаженная жизнь. А в Москве? Ничего у меня там нет. Начинать жизнь заново в пятьдесят с лишним лет?.. На это я не способна». И маме пришлось смириться. Ведь новую квартиру предлагали не ей, а сестре.

В ту ночь я долго не мог заснуть. Лежал, глядя в потолок, и, наверное, впервые в жизни думал «о взрослом». ХХ съезд партии и доклад Хрущева на нем прошли как-то мимо меня. Из разговоров взрослых я, естественно, знал, что «развенчан культ личности Сталина», что повсюду началась реабилитация невинно осужденных, но меня эти новости мало задевали. Даже сообщение в прессе о том, что «приговор в отношении Берии приведен в исполнение», меня совершенно не взволновал. Ну, приведен так приведен. Слишком много было у меня своих, личных проблем, чтобы тратить внимание и нервы на какую-то ерунду. И вот впервые политика и все то, что творилось за пределами моих личных интересов, непосредственно коснулись нашей семьи, а стало быть, и меня самого. Я вспомнил, как горько плакал в Житомире на траурном митинге 9 марта 1953 года в 5-й гвардейской, и вдруг мне стало жутко обидно. Ведь тогда я переживал смерть вождя, как переживают уход очень близкого, родного человека. Ощущение одиночества, страшной покинутости не оставляло ни на секунду, и я не представлял, как же мы теперь будем жить? Без него!.. Потеря казалась страшной, невосполнимой… А он оказался двуличным, фальшивым человеком. И все эти годы лгал!.. Причем лгал не только мне, но всей стране, то есть миллионам людей, которые беззаветно верили ему, а во время войны с его именем на губах грудью ложились на доты, с винтовкой Мосина наперевес шли на вражеские танки и практически голыми руками сумели остановить фашистов в двух шагах от Москвы. «За Родину! За Сталина!» Этот призыв с малолетства звучал в ушах каждого пацана. А он?.. Не только не склонил голову перед подвигом и памятью героев, но, более того, уже не на фронте, а в мирное время, в мирной стране тысячами гноил в тюрьмах и лагерях ни в чем не повинных людей.

Да, той бессонной ночью летом 56-го года мое отношение к «вождю всех народов» изменилось самым кардинальным образом. И мое потрясение его предательством было гораздо большим, чем то, что я испытал два года назад, когда узнал об измене родного отца. Отныне моим героем стал тот, кто открыл глаза нам всем, кто вернул честное имя дяде Саше, кто освободил из советских лагерей бывших «врагов народа». В ту ночь я, конечно, не мог предположить: пройдет всего лишь семь лет и героический ореол вокруг лысины Н.С. Хрущева сильно потускнеет, а спустя еще несколько лет и кристальная чистота Ф.Э. Дзержинского утратит свой первозданный блеск. Но что самое фантастичное для бывших пионеров-ленинцев, каковым, без сомнения, является ваш покорный слуга: даже человечность Владимира Ильича будет поставлена под сомнение и подвергнута самой жесточайшей ревизии.

Никогда не забуду: однажды, во времена перестройки, моя старшая дочь Вера случайно увидела какую-то телепередачу, в которой рассказывалось, как в Шушенском «самый человечный человек» убивал прикладом охотничьего ружья беззащитных зайчиков, спасавшихся во время половодья на редких островках суши, торчащих посреди разлившейся реки. Это так потрясло семилетнюю девочку, что она тут же с каким-то торжествующим злорадством выбросила в форточку свой октябрятский значок. Не захотела примириться с тем, что на ее школьном фартуке будет красоваться кудрявая ангельская головка будущего изувера.

Тараканий цирк Антона Антонишкиса

Реабилитация дяди Саши была для меня первым настоящим уроком политграмоты. Второй я получил следующей весной, в марте 1957 года. И этот урок оказался гораздо более серьезным, чем наша поездка в Мадона и рассказ Или о последних днях моего дяди.

Это случилось именно в конце марта, потому что я отлично помню: в школу я не ходил. Кто же добровольно станет посещать занятия, если по всей стране объявлены весенние каникулы? Так случилось, что в тот момент, когда в нашей квартире раздался звонок, Боря с приятелями гулял во дворе, мама ушла на курсы кройки и шитья, и я был дома один. Открыв дверь, я увидел на пороге совершенно незнакомого мне человека. Среднего роста, чрезвычайно худой, с глубоко запавшими светло-серыми глазами под выпуклыми стеклами очень сильных очков, он производил впечатление больного человека. Редкая трехдневная небритость покрывала его щеки и острый, с глубокой ямочкой подбородок. Землистого цвета лицо незнакомца было испещрено частой сеткой морщин. Темно-серое пальто было явно ему не по росту: из рукавов высовывались только самые кончики пальцев. Коричневая фетровая шляпа по той же причине съехала набок и держалась на голове благодаря сильно оттопыренному уху, седая щетина коротко стриженных волос была на удивление густой и, по всей вероятности, колючей.

«Только попрошаек мне не хватало, – с досадой подумал я. – Неужели деньги будет просить?» – «Скажите, пожалуйста, Эльза Антоновна Круглова здесь живет?» – густым, приятным баритоном спросил «нищий». Я опешил: «Да, здесь». На его лице появилось некое подобие улыбки: «А я могу ее увидеть?» Признаюсь, я растерялся: как объяснить этому странному человеку, что Иля прописана здесь, но работает и живет за сто с лишним километров отсюда? И вообще, с какой это стати я должен докладывать ему, где в данный момент находится моя тетушка. «Простите, а вам она зачем понадобилась?» Может быть, с моей стороны это прозвучало не слишком деликатно, но я должен был выяснить, кто стоит передо мной, прежде чем объяснять человеку с улицы подробности нашей семейной жизни. Нежданный гость понимающе улыбнулся: «Видите ли, молодой человек, я троюродный брат Эльзы. А вы, насколько я понимаю, тоже ее родственник? И, если интуиция меня не подводит, племянник?» Час от часу не легче: еще один ясновидящий братик объявился!.. «Да! – с вызовом ответил я. – Племянник!..» Мол, ваше родство, уважаемый товарищ, более дальнее, чем мое, и его еще доказать надо. «В таком случае, давайте знакомиться, – предложил он. – Меня зовут Антон Антонишкис, а вас?» И протянул мне свою худую, обтянутую пергаментной кожей руку. «Вообще-то Сергей, но через порог знакомиться нельзя! Дурная примета». Учить меня правилам этикета было излишне: мама хорошо меня воспитала. В ответ Антонишкис переступил порог нашей квартиры, и я, таким образом, нарушил строжайший запрет мамы пускать в дом незнакомых людей. Меня оправдывало одно: незнакомец объявил себя нашим родственником. Никогда бы не подумал, что рукопожатие хилого и с виду больного человека может быть таким крепким: пальцы мои в его кисти громко хрустнули.

Я вскипятил чайник, достал из буфета сливовое варенье. Прошлым летом мама наварила его в таком избытке, что, казалось, этих запасов нам на несколько лет хватит. Нашлись также ванильные сухарики и каменные сушки, которые для того, чтобы разгрызть, надо было размачивать в чашке с чаем. Поэтому, когда мама вернулась со своих курсов, мы сидели за столом и вовсю чаевничали. Дядя Антон в общении оказался легким, приятным собеседником, и за то время, что мы были одни, он рассказал мне, что сидел в лагере, но два месяца назад его реабилитировали. С момента ареста он ничего не знал о судьбе своей жены, тещи и дочери, которой в июле 37-го года исполнилось десять лет, но втайне надеялся, что кто-нибудь из них остался жив. Поэтому после освобождения дядя Антон сразу поехал в Москву, но за два месяца упорных поисков так и не сумел отыскать хоть какой-нибудь след. И вот теперь приехал в Ригу, надеясь, что здесь ему повезет больше. На его счастье, в адресном столе ему сразу дали наш адрес, и он посчитал это добрым знаком. А вдруг кто-то из нас случайно знает, где теперь живут его жена и дочь? Со своей стороны, я поделился с ним своей главной новостью. Так, между прочим, сообщил, что в школьном драмкружке буду играть роль Незнамова в пьесе А.Н. Островского «Без вины виноватые». Роль главная, очень трудная, но тем интересней работать над ней. Репетиций, к сожалению, пока было мало – всего две, но премьера уже назначена на конец апреля – начало мая. По-моему, я весь закипал от чувства гордости и значимости своей персоны. Конечно, я постарался это скрыть, только вряд ли мне удалось сохранить легкий, бесшабашный тон.

Мама не сразу узнала нашего гостя, но, когда поняла, кто перед ней (выяснилось, что мать Антонишкиса приходилась двоюродной сестрой Антону Апсе), тут же стала звонить в Эргли, чтобы сообщить поразительную новость сестре. Около одиннадцати часов вечера Иля на машине примчалась в Ригу.

Она страшно нервничала, боялась, что не успеет узнать все подробности ареста и лагерной жизни троюродного брата: рано утром она должна была вернуться в Эргли на работу. Наскоро перекусив, Иля усадила нашего гостя за стол, и он начал рассказывать. Рассказ этот длился всю ночь.

Антонишкиса взяли в Большом театре в первом антракте спектакля «Спящая красавица». Он оставил жену в ложе бенуара, а сам вышел покурить. В «курилке» к нему подошли два очень вежливых человека в штатском и, взяв его под руки, предложили, во-первых, не шуметь, а во-вторых, выйти на улицу вместе с ними. Дядя Антон сразу понял, кто эти люди и что означает данное предложение. Сопротивляться не стал, только попросил у вежливых чекистов разрешения отдать жене гардеробный номерок, который лежал у него в верхнем наружном кармане пиджака. Получить ответ на свою просьбу ему не удалось.

«Я пару раз был свидетелем того, как ГПУ задерживало людей, – рассказывал дядя Антон. – Мой арест был ни на что не похож. Я ждал, меня запихнут в „воронок“ или, в лучшем случае, посадят на заднее сиденье черной эмки, стиснув с двух сторон крепкими бицепсами молодцов в штатском. Ничего подобного!.. Возле подъезда театра не было ни одной машины, похожей на „спецтранспорт“. Может, бензин пожалели, но, скорее всего, решили, зачем суетиться?.. От Большого театра до Лубянки рукой подать, не велик барин: ножками дотопает. И мы пошли вверх по Кузнецкому, мимо сияющих витрин, в толпе веселых, нарядно одетых людей: страна отмечала великий праздник – двадцатилетие Октябрьской революции. Наверное, наша троица производила странное впечатление: посреди жизнерадостной публики, не глядя по сторонам, плечом к плечу, двигались три молчаливые фигуры, абсолютно безучастные к бурлящему вокруг них веселью».

Первый допрос в мрачном здании на Лубянке занял немного времени – минут пятнадцать. Не больше. После чего дядю Антона вывели во внутренний двор и на сей раз отправили к месту заключения, а именно в Бутырку, с подобающим комфортом: в «воронке».

В тюрьме Антонишкис попал в четырехместную камеру, что по тамошним порядкам считалось проявлением наивысшего уважения к персоне арестованного и недостижимой для простых смертных привилегией. (Наверное, он в жизни занимал какую-то важную должность, но какую именно, я не знаю.) Кроме него, в тесном пространстве камеры находились: профессор биологии из Тимирязевского института, довольно известный поэт-песенник и крупный партийный функционер. О его принадлежности к партийной элите говорило брезгливое выражение сытого лица и отвисший живот, с которого постоянно падали брюки, лишенные отобранного при аресте ремня. Несмотря на внушительные габариты, этот зэк производил самое жалкое впечатление.

Он безостановочно ходил по проходу между нарами и произносил страстные, темпераментные монологи, в которых гневно обличал всех трусов, подлецов и предателей, которые оклеветали заслуженного человека и обманом запихнули его в тюрьму!.. И что в результате? Молодая Советская республика лишилась бесценного работника, преданного делу революции пламенного борца за народное счастье, что, безусловно, нанесло Советскому Союзу непоправимый ущерб. Каждый свой монолог он начинал со слов: «Дорогой Иосиф Виссарионович!..» Это имя пламенный борец произносил тихо, с такой проникновенной, с такой пронзительной интонацией, что можно было подумать, обращается он к верному другу своего далекого детства. Но постепенно голос его креп, звучал все громче и наконец переходил на крик. Функционер начинал размахивать руками, брюки, лишенные поддержки, падали на пол, что приводило оратора в совершенное неистовство. В такие мгновения остановить его мог только надзиратель, который заходил в камеру и мощным хуком снизу посылал борца с врагами революции на пол. После чего трое его сокамерников укладывали «нокаутированного» на койку и могли хоть ненадолго перевести дух. Но стоило «верному другу вождя» прийти в себя, как все повторялось сначала. На удачу его сокамерников, через три или четыре дня его вызвали на допрос, и больше он в свою Бутырскую обитель не вернулся. На его место поместили молодого человека, совсем еще мальчика, который почти безостановочно плакал, все повторял, что он ничего не знает, и звал маму.

Поэт-песенник производил тоже довольно странное впечатление. Был молчалив, сдержан, в разговоры с соседями старался не вступать. Но как только в камере появлялось какое-либо постороннее лицо, как то: надзиратель, уборщик, следователь или кто-то еще рангом повыше, – поэт преображался. Звенящим от восторга голосом он начинал читать стихи собственного сочинения, в которых прославлялся вождь всех времен и народов. А когда его уводили на допрос, еще долго можно было слышать его удаляющийся по коридору голос, выплевывающий под мрачные своды Бутырки здравицы в честь великого Сталина. Кончил поэт тем, что был отправлен в тюремную психушку. Что с ним стало потом, история умалчивает.

В этой «компании» только профессор более всего походил на нормального человека. Он первым делом ознакомил дядю Антона с тюремными порядками и преподал ему самый главный урок поведения на допросах: «Не пытайтесь вести себя, согласно нормальной человеческой логике. Не пытайтесь доказывать очевидное и не думайте, что вам удастся достучаться до их разума. Ни в коем случае!.. Заставьте их играть в свою игру. Они – в шашки, вы – в шахматы; они – в домино, вы – в лото. И так без конца. В конце концов им это надоест, и они отвяжутся. Вот я, к примеру. Меня обвинили в шпионаже, и я, чтобы не мучить ни себя, ни их, тут же согласился: да, я – шпион. Как они ликовали!.. Чуть не лобызали в уста!.. Но я их пыл тут же охладил. Согласился, что шпионил в пользу… Лихтенштейна, и все тут. Если бы вы видели, как они огорчились! Лихтенштейн их совсем не устраивал. Слишком карликовое государство, и шпионаж в его пользу звучит как-то по-детски, несерьезно. Попробуй рапортовать начальству, мол, диверсанта из Лихтенштейна разоблачили! Сам за такие шутки в места не столь отдаленные загреметь можешь. Меня ни расстрелять, ни в лагерь отправить нельзя: весь ГУЛАГ со смеху помрет. О!.. Они были очень щедры: предлагали на выбор чудесные страны. Одна лучше другой! Германия, Франция, Италия, Греция, наконец!.. Но я стоял на своем: Лихтенштейн. Хоть ты тресни!.. И что вы думаете?.. Они от меня отстали, уже три недели никуда не вызывают. Советую вам последовать моему примеру. В нашем с вами положении это единственный выход».

И так получилось, что урок профессора не прошел для Антонишкиса даром. На первом же серьезном допросе он интуитивно повел себя так, как советовал ему профессор. «Когда следователь попросил меня назвать свое имя, отчество и фамилию, мне вдруг стало так скучно, что я решил про себя: на дурацкие вопросы отвечать не буду. Они ведь и так знают, кто сидит на табуретке перед ними». Однако оказалось: соблюдение всех формальностей имеет в «органах» очень важное значение. Без ответа на этот вопрос дознаватель не мог двинуться дальше, а подследственный словно язык проглотил. Часа полтора бился бедняга над тем, чтобы извлечь из гортани арестованного хоть какой-нибудь звук. Бесполезно. Тот сидел, глядел прямо ему в глаза и молчал. Следователь так и не дождался ответа. А когда в конце единственного в своей практике безмолвного допроса предложил арестованному подписать протокол, выяснилась еще одна пикантная подробность. Оказалось, подследственный совершенно безграмотен и писать не умеет. Это окончательно вывело следователя из себя. Чтобы хоть как-то отвести душу, он избил Антонишкиса тут же в кабинете до потери сознания. В камеру его вернули на носилках и несколько дней не трогали, давая возможность немного подлечить разбитые всмятку губы и опухшие от ударов сапогами глаза. Больше он своего первого следователя ни разу не видел.

«Вообще-то наши доблестные чекисты самые настоящие виртуозы по части избиения без следов, – признал, отдавая им должное, дядя Антон. – Вероятно, они достаточно хорошо знакомы с анатомией человека и знают, куда и как можно бить. Я просто достал своим молчанием беднягу, и он уже не соображал, что делает. Следующий мой следователь был более достойным противником. Не получив ответа на поставленные вопросы, он развернул газету и, казалось, забыл о моем существовании. Мы оба молчали, сидя друг против друга, и ждали. Неизвестно чего. Это одна из самых мучительных пыток, какие мне довелось испытать. Примерно через полчаса неподвижного сидения на жестком табурете в районе крестца возникает острая боль, которая с каждой минутой усиливается, пронзая раскаленным прутом весь позвоночник снизу до основания черепа. Вставать не разрешается, и единственное, что ты можешь делать, – это переносить тяжесть тела с одной ягодицы на другую. Но подобные ухищрения почти не помогают. Я поначалу не понял, что все это не случайно, и только спустя несколько часов до меня дошло: это – пытка. Позже, уже в камере, я узнал, как она называется. «Конвейер». Мой первый «конвейер» продолжался сравнительно недолго – двадцать часов. За это время трижды сменялись следователи, а я продолжал сидеть на табурете, пока не упал в обморок. Меня облили водой, дали понюхать ватку, смоченную аммиаком, и отвели в камеру».

У А.И. Солженицына в «Архипелаге ГУЛАГ» обо всем этом рассказано достаточно подробно, поэтому я не стану утомлять вас тем, что лучше и талантливее передано великим писателем. Скажу одно: дядя Антон прошел через все круги гэпэушного ада. И зажимание пальцев в дверях, и «пятый угол», когда четверо здоровенных бугаев бьют тебя, не давая упасть на пол, и методичные удары резиновым шлангом по печени, и подвешивание на крюке таким образом, чтобы пола касались только кончики больших пальцев на ногах, и лишение на сутки и более питьевой воды, и булавки под ногти… Одним словом, все, что удалось изобрести бесстрашным чекистам, используя также прежний опыт царской охранки. Правда, у тех фантазия была слишком допотопной и не отличалась такой изощренностью, как у наших, советских.

Чего они добивались от Антонишкиса? Признания в несовершенных преступлениях?.. Новых имен и связей?.. Клеветы на своих товарищей?.. Главным для них было одно: заставить этого упрямого латыша заговорить. Ведь дядя Антон на все время следствия сделался немым и совершенно безграмотным. Это спасло ему жизнь, но обрекло на долгие муки одиночного заключения в одной из камер подвала мрачного здания на Лубянке. Произнеси он хоть одно слово, подпиши хотя бы один протокол допроса или даже поставь любую закорючку на чистом листе бумаги, все! Он – погиб!.. У м е л и отважные ребята из «органов» выжимать максимум из ничего. Смешно, но при всем разгуле бесправия, что накрыл собой всю страну, ученики Железного Феликса были жуткими бюрократами. Чтобы расстрелять безвинного человека, им непременно требовались формальные основания. А признание подследственным своей вины было краеугольным камнем, лежавшим в основе советской юстиции. Своим молчанием на допросах Антонишкис лишил их удовольствия уничтожить упертого большевика-ленинца «на законных основаниях».

Тогда они отомстили ему способом, который был пострашнее вырывания ногтей и «конвейера». Его отвели в камеру и «забыли» там на целых девять лет. Под зловещим зданием на Лубянской площади и по сей день существует многоэтажная подземная тюрьма. Сколько всего имеет она этажей и на каком именно сидел дядя Антон, он не мог сказать, но сути того, что они с ним сделали, это не меняет.

Пол в камере и в коридоре затянут толстым войлоком, на ногах у надзирателей войлочные тапочки, так что практически создано идеально беззвучное пространство. Заключенному запрещается разговаривать, петь, смеяться, рыдать, декламировать стихи – короче, издавать любые звуки. За нарушение полагалось наказание: надзиратель избивал заключенного почти до бесчувствия, и у того надолго пропадала охота нарушать режим.

Но это были еще цветочки. Для Антонишкиса в самом начале его одиночного заключения главной мукой был… свет. В тесной камере размером 3×2 м круглые сутки под ярко выбеленным потолком горела двухсотсвечовая лампочка.

«Даже когда я крепко зажмуривался, – рассказывал дядя Антон, – избавиться от жуткой рези в глазах мне никак не удавалось. Казалось, веки стали почти прозрачными, от этого яркий свет проникал прямо в мозг, череп раскалывался от жуткой боли, хотелось кричать, выть, биться головой об стенку… И это страшно изматывало. Самое высшее наслаждение в то время – это редкие моменты, когда лампочка перегорала. Я не верил своему счастью, замирал, боялся лишний раз вздохнуть, чтобы продлить этот блаженный миг и хоть ненадолго побыть в темноте. Но всякому наслаждению приходит конец, и, как ни старайся откусывать от пирожного кусочки поменьше, приходит миг, и от эклера остается только сладкое воспоминание и тревожный привкус во рту. В замочной скважине поворачивался ключ, щелкала задвижка, надзиратель выводил меня на три минуты в коридор, электрик с лестницей под мышкой заходил в мою «обитель», чтобы ввернуть новую лампочку, и я с горечью понимал: следующее блаженство наступит не скоро. Правда, через какое-то время я привык даже к этой пытке светом и уже не воспринимал ее так болезненно и остро.

Другим, мягко говоря, «неудобством» было то, что очень скоро я потерял ощущение времени. С самого начала я решил: буду очень внимательно следить за тем, чтобы знать, какое сегодня число и какой день недели. Но, поскольку ни карандаша, ни даже проволочки, чтобы оставлять царапины на штукатурке, у меня не было, приходилось полагаться только на память, а она оказалась очень ненадежной. Меня кормили два раза в сутки, и я решил отмечать «про себя» время таким образом: после каждого второго кормления наступает следующий день. Но оказалось, это самый ненадежный «календарь». Уже через пару недель я не мог сказать себе, какая это кормежка. Первая или вторая?.. Только выйдя из подвала Лубянки, в теплушке, набитой такими же зэками, как и я, мне довелось узнать, что на дворе 1947 год. Стало быть, я провел в одиночке без малого девять лет. Там же в теплушке мне рассказали, что была Отечественная война с фашистами и что мы в этой войне победили. В мой подвал не доносились ни взрывы бомбежек, ни залпы салютов. Громадный кусок мировой истории умудрился пройти мимо меня».

В рассказе дяди Антона это обстоятельство потрясло меня больше всего. Я не мог представить себе, как это возможно – напрочь выключить человека из жизни так надолго?!

Лишенный возможности читать и писать, Антонишкис сначала начал вспоминать все стихи, какие когда-то давно учил в школе. Потом перешел к самостоятельному творчеству. Сочинял целые поэмы и старался запомнить их наизусть, но выяснилось, это невозможно. Оказывается, чтобы стихотворение накрепко засело в твоей памяти, необходимо несколько раз произнести его вслух. Только тогда память срабатывает по-настоящему и сочиненное запоминается надолго. А так как говорить в камере не разрешалось, все попытки сохранить для потомков свою поэзию окончились для дяди Антона крахом. Из шести поэм и нескольких десятков стихов он помнил только отдельные строки.

Очень выручала гимнастика. Он придумал для себя целый комплекс физических упражнений, которыми занимался практически постоянно с небольшими перерывами на сон и еду. В результате тело его настолько окрепло, что, несмотря на внешнюю худосочность, он стал очень сильным человеком и потом уже в лагере считался одним из тех, кого блатные не решались трогать. Авторитет его в уголовном мире был непререкаем.

«Но физическая сила, лишенная возможности мыслить, была не в состоянии полностью удовлетворить все мои потребности. Я же не мог приказать себе: «Перестань думать!.. Перестань чувствовать!..» Но найти точку приложения своего интеллекта никак не удавалось.

Помог случай.

Однажды во время очередного приема пищи ко мне на стол выполз таракан. Рыжий, огромный. Выполз и замер, поводя в разные стороны длиннющими антеннами своих усов. Он мне сразу понравился. Тараканы и раньше появлялись в моей камере, но этот чем-то выделялся из общей массы своих собратьев. Была в нем… эдакая значительность, я бы даже сказал – величавость, и я тут же дал ему имя – «Людовик»!.. Чувствовалось, это насекомое благородных кровей.

Он не суетился, не пытался панически бежать в ближайшую щель, а, как мне показалось, с любопытством и даже с некоторой иронией разглядывал меня.

Осторожно, чтобы не спугнуть, я черенком ложки пододвинул поближе к Людовику несколько крошек хлеба. Тот секунду помедлил, затем выбрал самую большую из них и, прихватив добычу, спокойно, с поразительным тараканьим достоинством ушел восвояси.

Так началось наше знакомство.

С того дня Людовик стал появляться на моем столе каждый день, а со временем, по всей вероятности, уговорил некоторых из своих товарищей, что я не представляю никакой опасности и со мной можно дружить. Таким образом, у нас образовалась недурная компания, а у меня появилось пятеро новых друзей».

Признаюсь, кроме Людовика, я запомнил имя только самого шустрого и забавного из этой компании: Ванечка. Он был самым маленьким и своими повадками очень напоминал клоуна. Как звали остальных, я забыл, но, абсолютно уверен, все они были мужского рода. Дядя Антон признавался, что так и не научился различать этих насекомых по половому признаку, ну а поскольку слово «таракан» мужского рода, то и остальные его друзья получили соответствующие клички.

«Идея организовать тараканий цирк возникла у меня спонтанно, – рассказывал дядя Антон. – После очередной уборки я обнаружил на полу веточку от самого обыкновенного веника, и она стала для меня первым реквизитом «тараканьего представления». С помощью этого прутика я заставлял тараканов двигаться в том направлении, куда хотел. Поначалу они пугались и стремглав разбегались в разные стороны, но я был терпелив, за каждое удачно выполненное задание награждал их лучшими крохами с моего скудного арестантского стола, и через какое-то время они уже послушно выполняли мои желания. Ходили цепочкой за Людовиком или по кругу, замирали на месте и даже играли в «пятнашки». Это было вершиной моей дрессуры. Как они понимали, что нужно делать, для меня так и осталось загадкой, но что было, то было. Поверьте, я нисколько не преувеличиваю. Недаром тараканы появились на Земле задолго до человека, и за миллионы лет, наверное, смогли развить свой интеллект до такой степени, что глупый гомо сапиенс может только поражаться их сообразительности и недоумевать. Сейчас я не могу сказать, как долго продолжалось мое «тараканье счастье», но всему на этом свете приходит конец, и однажды наступил момент, когда оно закончилось. Поморили в нашей тюрьме всех тараканов вообще, а с ними заодно и мою замечательную труппу. Их гибель для меня была одной из самых страшных потерь в жизни».

Рассказ дяди Антона про тараканий цирк потряс меня. И вовсе не мастерство дрессировщика поразило мое воображение, хотя само по себе оно заслуживает только восхищения, но, главным образом, то, насколько изобретательным может быть человек, попавший в экстремальную ситуацию. Не знаю, как бы я повел себя, очутившись в таком положении. Хватило бы у меня смелости, воображения, выдержки?.. Не уверен.

Таким образом, задолго до того, как была написана и опубликована великая книга А.И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», я в подробностях узнал, как работала репрессивная машина КГБ в Советском Союзе. Помню, как после бессонной ночи, когда мы сидели за столом и завтракали, я не удержался и заявил, что после окончания школьных каникул подам заявление о выходе из рядов ВЛКСМ. Что тут началось!.. С мамой сделалось дурно. Иля на секунду онемела, а потом набросилась на меня: «Мальчишка! Щенок! Даже думать не смей!.. Ты что, хочешь всех нас под монастырь подвести?!» – кричала она. Я вовсе никого не хотел никуда подводить, особенно «под монастырь», тем более что не понимал, что сие выражение означает в переводе на нормальный, человеческий язык. «Не могу! Не хочу быть в рядах насильников и убийц!» – пробовал защищаться я. «А тебя никто не спрашивает, чего ты хочешь! – бушевала Эльза Антоновна. – Ишь чего выдумал!» Сестру поддержала мама: «Только о себе! Только о себе!.. Ты о нас, о семье подумал? Ты знаешь, чем подобные выкрутасы заканчиваются? В одиночку, в подвал захотелось?!»

Я понял, объясняться и что-то доказывать перепуганным насмерть сестрам – занятие бесполезное, и замкнулся в себе.

Попросту замолк. Дядя Антон не участвовал в этой публичной экзекуции, сидел себе и тихонько попивал чай из фаянсовой кружки, на которой был изображен Рижский театр оперы и балета. А когда женщины наконец-то выдохлись, спокойно предложил: «Пойдем прогуляемся».

Мы вышли на свежий воздух. Было раннее весеннее утро. Улицы непривычно пустынны, и только неутомимые дворники шаркали метлами по сырому асфальту. Еще не рассвело, и уличные фонари светили на фоне сереющего неба тускло, неуютно. Мы перешли улицу Кирова и направились по центральной аллее Верманьского парка в сторону вокзала. Снег уже повсюду сошел, и обнаженная земля пахла прелыми листьями и тем особым весенним запахом, который обещает скорое тепло и первую зелень на влажных ветках нагих кустов и деревьев.

«Значит, ты считаешь, зря я девять лет в одиночке отсидел, а потом почти столько же в лагере лямку тянул?» – спросил дядя Антон. По всему получалось, действительно зря, но обижать такого удивительного человека очень не хотелось, и я ответил вопросом на вопрос: «Почему зря?» – «Раз ты решил из комсомола выйти, стало быть, напрасно мы с дядей Сашей революцию делали, напрасно на Гражданской кровь проливали?.. Напрасно Эльза столько лет мужа ждала… Напрасно в 41-м во второй раз в партию вступила, напрасно теперь все свои силы и здоровье партийной работе отдает?.. Или все-таки был в этом хоть какой-нибудь смысл? Был?» Я смутился, не знал, что ответить. Конечно, был, но согласиться с тем, что все репрессии оправданны, тоже не мог.

Выручил меня, как это ни покажется дико и странно, товарищ Сталин.

Удивительно, но в столице Латвийской Советской Социалистической Республики за все время ее существования не было памятника вождю всех народов. Вдумайтесь в этот парадокс!.. Лишь перед проходной фабрики «Zasulauksmanu-faktura» высилась его четырехметровая алебастровая фигура в полный рост, выкрашенная серебряной краской. Но фабрика располагалась на другом берегу Даугавы почти у городской черты. А в самом городе решение соорудить достойный великого Сталина монумент было принято лишь незадолго до его смерти. С этой целью откуда-то издалека привезли гранитный монолит соответствующих размеров, поставили на экспланаде за Академией художеств, обнесли дощатым забором и не спеша принялись исправлять чудовищную политическую ошибку – ваять бессмертный образ нашего дорогого вождя. В марте 53-го года стук молотков каменотесов за этим забором внезапно прекратился, и то, что было скрыто от глаз горожан приходившими в негодность досками, простояло без всякой надобности несколько лет. Однако в один прекрасный момент веселый перестук молотков возобновился, и через несколько месяцев на экспланаде состоялось торжественное открытие памятника… великому латышскому поэту Янису Райнису. Как ваятелям удалось превратить усатого тирана в доброго дедушку с бородкой, до сих пор остается тайной, «покрытой мраком неизвестности». А в те времена, о которых идет речь, в Кировском парке посреди цветника на мраморном постаменте скромно ютился маленький бронзовый бюстик Иосифа Виссарионовича в парадном кителе при всех орденах, что по замыслу городских властей должно было компенсировать скромные размеры памятника. При жизни вождя за стерильной чистотой самого бюста и цветочной клумбы вокруг него следила целая бригада дворников и садоводов. Как известно, в Риге испокон веку очень много голубей, и эта не слишком чистоплотная птица почему-то любит опорожнять свой желудок, находясь на каком-нибудь возвышении. В Верманьском парке самым популярным местом для этой цели пернатым служила аккуратно причесанная голова великого Сталина. Каждое утро дворники тщательно соскребали голубиные экскременты с волос и маршальских эполетов вождя, и некоторое время бронзовый бюст радовал глаз рижан и гостей латвийской столицы первозданной чистотой. К обеду это сияние изрядно блекло, и на следующее утро все повторялось сначала: дворники вновь принимались драить самую мудрую голову двадцатого столетия. Разоблачение культа личности перевернуло все с ног на голову. И первой – увы! – пострадала голова Иосифа Виссарионовича. Ее перестали ежедневно приводить в порядок, и теперь, обгаженный голубями от макушки до нагрудных карманов кителя, он являл собой жалкое зрелище.

Мы как раз проходили мимо этой достопримечательности, и я указал на нее дяде Антону: «Вот посмотрите, еще пять лет назад вся страна молилась на этого человека, а что теперь?! Даже Длинную Лизу (так в просторечии называли памятник «Отечеству и свободе») содержали все годы советской власти в большем порядке». Пришел черед смутиться товарищу Антонишкису. «Пойми, Сережа, – сказал он после довольно продолжительной паузы. – Мы были первыми… Ведь до нас никто даже не пытался построить новую общность людей… Опыта не было никакого… Словно в потемках, на ощупь двигались. Вот и наделали кучу ошибок». Меня такое объяснение страшно возмутило: «Значит, по-вашему, получается, двадцать лет из жизни можно одним росчерком пера вычеркнуть?! Мол, плохо видно было, а очки надеть мы не удосужились… Невелика беда!.. Простите, ошибочка вышла, но вы не обижайтесь, товарищ Антонишкис!.. Подумаешь, одним человеком больше, одним меньше – не все ли равно?! Та к, что ли?» Я видел, в глазах дяди Антона застыло немое страдание, но остановиться уже не мог: «Лес рубят, щепки летят!.. Это мы еще в пятом классе проходили. Неужели такого человека, как вы, можно со щепкой сравнить?! Это же унизительно! Так не должно быть!»

Сказал, и самому стыдно стало. Какое я имел право обижать пожилого человека? А тем более учить его! Да еще в таком наглом тоне!..

Потом мы долго шли молча, свернули на боковую аллею. Слева от нас за ровно подстриженными кустами темнели окна Консерватории, Дома офицеров, Университета…

«Понимаешь, Сережа, не мне, конечно, давать оценку тому, что за последние двадцать лет у нас в стране произошло, но факты говорят сами за себя. – Дядя Антон как бы заново начал разговор со мной. – Сам посуди, отсталую крестьянскую страну в мощную индустриальную державу превратили… Своим примером заразили другие страны, и сейчас на планете не одно социалистическое государство, а добрый десяток уже. Создали свою атомную бомбу. Попробуй кто-нибудь тронуть нас. Даже всесильная Америка язык прикусила… И наконец, выиграли самую страшную, самую беспощадную войну, какая была в истории человечества».

«Я, дядя Антон, не дурак и отлично понимаю. – После того, как полчаса назад у нас дома за обеденным столом он потряс меня своим рассказом о тараканьем цирке, подобная лекция показалась скучной и, честно говоря, ненужной. – Мы все это и на уроках истории, и на политинформациях не один десяток раз слышали, и, простите, я вам так скажу: никакие, даже самые высокие цели не могут оправдать, что вы столько лет в подвале на Лубянке просидели. А главным виновником того, что они с вами сделали, я считаю одного человека – Иосифа Виссарионовича Сталина. И напрасно его в Мавзолей к Владимиру Ильичу положили, не стоит он этого. Как любой другой преступник, он должен ответить за то, что по его воле или капризу столько людей пострадало. Простите, но я сказал то, что думаю». Дядя Антон ответил не сразу, но, когда заговорил, в глазах его появился озорной блеск: «Вот скажи мне, что вы с ребятами кричали, когда мальчишками в войну играли и в атаку шли? «За Родину! За Сталина!»?.. Я не ошибаюсь?» Такого поворота я от него не ожидал: «Ну и что! Дураками несмышлеными были, потому и кричали… Мы тогда вообще мало что понимали». Мой оппонент завелся: «Ошибаешься, тут дело совсем в другом!.. Тут не головой, тут сердцем понимать надо было!.. И вы, и миллионы тех, кто на фронте голыми руками танки немецкие в Москву не пустили, правильно все понимали. Вас всех одно чувство объединяло!.. Любовь! Да, да, не смейся!.. Любовь к Родине! А Сталин и Родина на войне были неразделимы! Понимаешь?.. За одно это я готов ему все простить».

Этот довод его хотя и не убедил меня целиком, но все же выглядел среди всех его аргументов серьезнее остальных.

«Дай мне слово, что, когда придет срок, ты станешь членом нашей партии. Как Эльза, как дядя Саша, как твой отец, как я, наконец». Он говорил негромко, но в голосе его было столько внутренней силы, столько убежденности, что это поневоле вызывало уважение, если не сказать больше – восхищение.

До сих пор поражаюсь, как эти люди смогли через все чудовищные испытания, которые выпали на их нелегкую долю, через нагромождения ошибок, совершенных вождями революции, через непрерывающуюся цепь нелепых угроз и несправедливостей сохранить душевную чистоту и веру в партию и коммунистические идеалы? Воистину необходимо обладать наивностью младенца и силой Геракла! Тут же, на аллее парка, я дал слово товарищу Антонишкису, что продолжу дело своих несгибаемых родичей, и в 1969 году стал членом КПСС. Как радовались моему решению Илечка и конечно же мама. К сожалению, дядя Антон не дожил до этого дня. Жену свою он так и не нашел и умер вскоре после нашей единственной встречи, по-моему, осенью того же 57-го года.

Средняя школа № 23

В сентябре 1955 года я пошел в восьмой класс. Но школа была для меня новая. Семилетка осталась позади, и аттестат зрелости мне предстояло получить в 23-й средней школе. Солидное четырехэтажное здание, еще дореволюционной постройки, выгодно отличалось от помещения, которое занимала 82-я семилетка. К тому же эта школа имела в городе очень хорошую репутацию, хотя, если честно, уровень преподавания в ней мало чем отличался от подавляющего большинства образовательных учреждений Советского Союза. Единственное исключение – Нина Павловна Приходько, учительница английского языка.

Худенькая, маленькая, юркая, она совсем не подходила к традиционному образу советского педагога. Нина Павловна не входила в класс – влетала и на протяжении всего урока ни секунды не сидела за учительским столом, а порхала между партами, успевая при этом кому подзатыльник дать, а кого и по головке погладить. Она могла накричать, обозвать «безмозглым идиотом», и никто из нас не обижался, не роптал. Мы прощали ей все, потому что любили. А ведь была наша «англичанка» отнюдь не ангелом.

В наших дневниках в графе «Англ. яз.» красовался весь набор отметок – от пятерок до единиц. Нина Павловна старалась спросить на каждом уроке всех. При этом учебники чаще всего были нам совсем не нужны. Вместо унылых текстов, что предлагало нам на страницах этих бездарных пособий Министерство образования, мы читали на уроках Джером К. Джерома в подлиннике, учили наизусть стихи Бернса и монологи из пьес Шеридана. Сами сочиняли диалоги на разные случаи жизни: в магазине, на вокзале, в музее, просто на улице. Нина Павловна говорила: «Моя задача – сделать из вас не лингвистов, а обыкновенных культурных людей, которые, оказавшись в другой речевой среде, не сгорают от стыда, потому что ни слова не понимают, а свободно могут объясниться с любым собеседником». И надо сказать, в значительной степени ей это удалось. После школы я мог довольно сносно общаться на разговорном английском. Помню, на первом курсе Школы-студии к нам приехала делегация студентов из Оксфордского университета, и, представьте себе, для своих сокурсников я оказался неплохим переводчиком. Как жаль, что в дальнейшем я не стал продолжать занятия языком. Банальная лень надолго отлучила меня от английского, и только в 94-м году, оказавшись в США, я старательно вспоминал все то, чему меня учила в школе любимая «англичанка».

Об остальных своих учителях я не могу сказать ничего дурного. И математичка Бася Семеновна, и химик Лев Давидович (страстный болельщик рижской «Даугавы), и мой классный руководитель Мария Ивановна (преподаватель русского языка и литературы) остались в моей памяти как очень милые, симпатичные люди, но Нина Павловна была вне каких бы то ни было сравнений.

Класс у нас был довольно дружный. Конечно, случались и размолвки, и ссоры, но все они носили сугубо локальный характер, и я с теплым чувством вспоминаю и Алика Махинсона, и Эдика Париянца, и Сережу Амельковича, и Мишу Домбровского, и Юру Лапина, и Галю Захарченко, и Сережу Долгополова, и Таню Белошицкую, и Сару Корт, и Валеру Скултана, и Додика Штубрина, и Диту Айзикович, и Фросю Алексееву, и особенно Вадика Генкина, с которым просидел за одной партой весь десятый класс!.. На 7-е Ноября, 8-е Марта или 1-е Мая мы обязательно собирались вскладчину у кого-нибудь дома, а Новый, 1958 год встречали на квартире у Сережи Долгополова и разошлись только под утро, часов в пять.

В 23-й школе я вспомнил театральный опыт своей ранней юности, когда блистал в роли Бабы, и на вечере, посвященном А.П. Чехову, тряхнул стариной: сыграл доктора Астрова в двух отрывках из «Дяди Вани». Ночную сцену с Соней из второго действия и сцену с Еленой Андреевной из третьего. Партнершами моими были Женя Солдатова (Соня) и Ада Стельмах (Елена Андреевна). Ада была необыкновенно красивой девочкой: жгучая брюнетка с бездонными черными очами. Да, да!.. Именно про такие глаза поется в знаменитом цыганском романсе «Очи черные». Ей все прочили блестящее актерское будущее, но она почему-то выбрала для себя другое поприще и актрисой не стала. Женя особенной красотой не отличалась, была на год старше нас и, наверное, поэтому выступала в нашем трио не только в качестве Сони, но и как режиссер. Окончив школу, она уехала в Москву и с первого раза поступила на актерский факультет в Школу-студию МХАТ, а через год, когда я пошел по ее стопам, стала моим добровольным репетитором. После окончания Школы-студии Женя вернулась в Ригу и до сих пор работает в Театре русской драмы.

Не знаю, каким образом, но наша троица оказалась участником Вселатвийского конкурса школьной самодеятельности. На наш чеховский вечер пришла комиссия из четырех человек, и мы неожиданно заняли в этом конкурсе второе место. Первое получила латышская школа. Ребята поставили этнографический спектакль с песнями и танцами – настоящее музыкальное представление. Или, как бы сказали сегодня, шоу. На заключительном вечере в Театре юного зрителя они показали свою работу, и ни у кого из зрителей не возникло сомнения в правильности выбора конкурсной комиссии. Я от них был просто в восторге. Но мы-то!.. Мы-то стали вторыми! И даже получили приз – радиолу «Даугава»! Ни мы сами, ни наши учителя, ни директор школы, никто не ожидал от нас такой прыти! И с этого момента к нашему увлечению театром все стали относиться уважительно. В следующем учебном году у нас появился официальный руководитель драмкружка. Я забыл, как его звали, забыл, как он с нами репетировал, что говорил. Вероятно, это был один из тех неудавшихся артистов, которые ни в одном театре не числятся, но имеют о себе такое высокое мнение, что куда там Ефремову или Эфросу. Таланта с гулькин нос, а апломб – до небес. Он тут же, с места в карьер, замахнулся ни много ни мало на… «Без вины виноватые» А.Н. Островского. Уж если что-то делать, как говорил один умный человек, то делать «по-большому». Я в этом смелом проекте получил роль Незнамова.

Играл я – увы! – ужасно. Об этом мне честно и откровенно сказала мама, которая вообще относилась к моим актерским способностям с огромным скептицизмом. Да я и сам это сознавал. Ничего в моем исполнении не было естественного, ничего живого, и выходил я на сцену зажатый, преодолевая мучительное внутреннее сопротивление. И уже пьеса не нравилась, и роль представлялась ходульной, и я ощущал себя абсолютно бездарным, и мечты о театре становились призрачными, недостижимыми.

«Железный занавес» поднят!

1957 год должен был стать весьма знаменательным годом в жизни всей нашей страны: впервые в Москве предполагалось провести Всемирный фестиваль молодежи и студентов! Мы узнали об этом годом раньше, и с тех пор желание поехать на фестиваль стало для меня главным желанием всей моей жизни. Казалось бы, что особенного? Садись в поезд и поезжай, но!.. Осуществлению моей мечты мешали две проблемы: во-первых, деньги на поездку, а для нашей семьи деньги немалые: билет до Москвы и обратно, питание, карманные расходы. Выходило где-то под тысячу рублей. Даже перейдя на режим жесточайшей экономии, мама не могла себе позволить выбросить на ветер странствий своего сына такую огромную сумму. А во-вторых, необходимость найти в столице нашей Родины бесплатное жилье. Так что приходилось смириться с тем, что мечта моя нереальна. Однако!.. Как это ни покажется странным, но вторая проблема разрешилась быстрее первой. Осенью 56-го года в Юрмалу на отдых приехал брат дяди Саши Леон Михайлович с женой Евгенией Михайловной. Они навестили нас в Риге, за чаем случайно зашел разговор о моем несбыточном желании, и тут же за столом тетя Женя предложила, что если я все-таки поеду на фестиваль, то могу остановиться у них. Замечательно, не правда ли?.. Но предложение родственников не могло решить главную проблему – полное отсутствие материальных средств на эту поездку. И тут совершенно неожиданно мне помогло наше государство!.. Представьте себе, оно тоже иногда может быть добрым. Это случилось в первый, и последний, раз, но как кстати!..

Специально к фестивалю была выпущена первая денежно-вещевая лотерея. Ажиотаж вокруг нее поднялся страшный: распространителей буквально разрывали на части, каждый хотел приобрести как можно больше лотерейных билетов. У нас в школе их выдавали строго по списку – один билет в одни руки. И надо же было такому случиться, чтобы именно на мой билет выпал выигрыш: женские золотые наручные часы «Заря»! По условиям лотереи обладатель счастливого билета мог получить выигрыш как в натуральном, так и в денежном выражении. Конечно, я выбрал последнее. Так у меня появилась материальная база моего будущего путешествия, и летом 57-го года я на поезде отправился на Московский фестиваль молодежи и студентов. Урррааа!!!

Как волновалась мама, когда провожала меня на вокзале! Еще бы! Ее сын впервые уезжал от нее один!.. Представляете, что могло с ним случиться по дороге?! Его наверняка обманут, ограбят, он отстанет от поезда, он потеряет все свои документы! Одним словом, все мыслимые и немыслимые несчастья должны были свалиться на голову ее непутевого сына. На мою нижнюю майку мама пришила с внутренней стороны карман, куда были спрятаны деньги. В кошельке лежала только десятка на постельное белье и мелочь на чай. Паспорт мама зарыла в чемодане так тщательно, что уже в Москве я долго не мог отыскать его. «Немедленно телеграфируй, как приедешь!» – были ее напутственные слова, произнесенные трагическим шепотом. В ее глазах стояли слезы, готовые вот-вот пролиться неудержимым потоком.

А я?.. Так, наверное, чувствует себя птица, которую долго держали в клетке, а теперь распахнули дверцу: ты свободна, лети!.. И жутко, и здорово!

Но вот поезд тронулся, перрон сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее стал убегать назад, и мое первое путешествие в самостоятельную жизнь началось!

Дядя Лева и тетя Женя, у которых мне предстояло прожить в Москве почти целый месяц, были удивительной парой. Он – большой, застенчивый человек с добрыми голубыми глазами, напоминавший чем-то моего плюшевого мишку; она – маленькая, худенькая, с густой шапкой выкрашенных хной вьющихся волос, с острым колючим взглядом красивых карих глаз. Казалось, они совершенно не подходили друг другу, хотя на самом деле были неразлучной парой и, глядя на то, как Женечка сурово отчитывает своего мужа, было ясно: эти двое не смогут и дня прожить врозь. К тому же тетя Женя сильно хромала, и на долю Леона Михайловича выпала нелегкая обязанность ходить по магазинам, относить белье в прачечную и вообще выполнять по дому всю совсем не мужскую работу. Он к этому относился спокойно и даже, как мне казалось, испытывал гордость, когда ему удавалось принести домой дефицитные продукты. В нем отчетливо выразилась вся еврейская скорбь и доброта, в ней – боль и обида за тяжкую участь всего еврейского народа.

Когда много лет спустя тетя Женя умерла, дядя Лева совершенно растерялся. Он перестал выходить из дому, забывал побриться, не думал о еде и, если бы не нашлась одинокая женщина, которая приняла на себя все хлопоты по уходу за старым и больным вдовцом, Леон Михайлович Ланда тихо скончался бы от голода в малогабаритной двухкомнатной квартирке в Бабушкино.

Но это случится гораздо позже, а в 1957 году они, совсем еще не старые люди, жили в маленькой комнатушке на НовоБасманной улице, возле Красных Ворот.

Мог ли я тогда предположить, что с этим районом будет связана моя жизнь в Москве на протяжении почти четверти века?.. Со своей первой женой я познакомился в 1959 году на Садово-Черногрязской в помпезном сталинском доме, до которого от Ново-Басманной пять минут ходу прогулочным шагом. Там же мы сыграли свадьбу, а в Хомутовский тупик, что был еще ближе, я принес своего первенца Андрюшу. И моя вторая и окончательная жена Елена жила в высотке у Красных Ворот, и в эту самую высотку въехала после своего рождения моя старшая дочь Верочка. Да, воистину «пути Господни неисповедимы». Но все это будет потом, а пока…

Ланда жили в полуподвале двухэтажного дома, построенного задолго до Октябрьской революции, который от старости, казалось, наполовину врос в землю. Когда я переступил порог их жилища, то, честно сказать, пришел в некоторое смятение: а где же я буду спать? На тесном восьмиметровом пространстве стояла двуспальная кровать, старый шифоньер, тумбочка, обеденный стол, секретер и четыре стула. Свободного места, чтобы поставить раскладушку, здесь просто не было. Но оказалось, тетушка моя все предусмотрела. Рядом с ними, буквально в десяти шагах, помещалась квартира главного художника Московского цирка Леонида Александровича Окуня, вход в которую был прямо со двора. Меня очень насмешила эта фамилия, ничего подобного я в своей жизни не слыхал. «Как тебя зовут?» – «Окунь». Почему не Карась и не Сом? Но я, конечно, виду не подал: Окунь так Окунь. Как мне объяснила тетя Женя, по случаю летнего времени, все семейство Окуней выехало на дачу в Подмосковье, и квартира эта была предоставлена в мое полное распоряжение. О таком подарке судьбы я даже мечтать не мог!.. Еще менее я мог предположить, что с младшим Окунем, Сашей, мы станем друзьями и дружба наша продолжится до сих пор.

Конечно, я, как и большинство приезжих провинциалов, выполнил обязательную программу: побывал и в Третьяковке, и в Пушкинском музее. Затем, уже по собственной инициативе, смотрел в помещении Зеркального театра сада «Эрмитаж» специально поставленную к фестивалю оперетту «Поцелуй Чаниты». Тут в роли героини блистала актриса-дебютантка, несравненная Шмыга. А незабываемый Ярон до колик в животе веселил публику в роли незадачливого полицейского. Он взял потрясающую характерность: у его героя была вставная челюсть, которая в самый неподходящий момент выпадала изо рта, и бедняга вынужден был очень серьезно, с трагическим выражением на почти клоунском лице искать не преступников, а свои искусственные зубы. Чаще всего он находил пропавшую челюсть в самых неожиданных местах: например в мусорной корзине или в кармане своего напарника. А случалось, она застревала у него во рту, отчего речь полицейского превращалась в набор очень смешных, но совершенно лишенных всякого смысла звуков – «ахрамагитрапантука» и тому подобное. Публика хохотала до слез.

Дядя Лева заранее, к моему приезду, договорился со своим соседом Леонидом Александровичем Окунем, и я получил контрамарку на представление в Московском цирке на Цветном. По-моему, называлось оно «Водная феерия» и поразило меня своей фантастической необыкновенностью. Вместо привычных опилок цирковая арена была заполнена водой. И даже великая дрессировщица Маргарита Назарова свободно плавала в этом импровизированном бассейне со своим любимцем Пуршем. Они не были отгорожены от восхищенной публики обычной клеткой, которую, как я знал еще с младенческих лет, обязательно устанавливают вокруг арены в целях безопасности зрителей.

И еще один удивительный подарок преподнесло мне семейство Окуней. Не знаю, каким образом, но им удалось достать два билета на открытие фестиваля. Саша почему-то не смог приехать с дачи в Москву, поэтому его мама Мария Яковлевна взяла меня с собой, чтобы билет не пропал даром. А может быть, Саша добровольно отказался от билета в мою пользу, чтобы дать незнакомому провинциалу увидеть это грандиозное мероприятие. С самим Сашей я познакомился чуть позже, когда он все-таки приехал с дачи в Москву и мы отправились с ним и его друзьями в Парк им. М. Горького, где проходил очередной бал по случаю фестиваля молодежи и студентов. По-моему, это был конкурс фейерверков, потому что я запомнил, как мы на лодке катаемся по пруду, а над нашими головами темное небо расцвечивается разноцветными всполохами салюта.

В день открытия фестиваля мы с Марией Яковлевной доехали по Садовому кольцу до улицы Пирогова на троллейбусе. Дальше нам пришлось идти пешком, так как милиция перекрыла всю Пироговку: от кольца до стадиона в Лужниках.

Это короткое путешествие было незабываемо!..

Во-первых, по дороге мы встретили знаменитого клоуна Олега Попова. Не знаю почему, но он шел не к стадиону, а от него, нам навстречу. Очевидно, не захотел или раздумал присутствовать на открытии фестиваля. Я был потрясен тем, что этот великий артист стоит всего в двух шагах от меня, одетый в обычные холщовые брюки, сандалии на босу ногу, полосатую тенниску, и запросто беседует с Сашиной мамой. Правда, выражение лица у «солнечного клоуна» было далеко не солнечное, что-то его явно раздражало. Кислая, недовольная мина изменила вечно улыбающееся лицо, к которому привыкли все зрители не только у нас в стране, но и далеко за ее пределами. Однако тогда я не обратил на это особого внимания: мало ли от чего у человека может испортиться настроение. Я в восторге смотрел на этого необыкновенного артиста! Ведь совсем недавно он на моих глазах жонглировал на раскачивающейся из стороны в сторону проволоке над заполненной водой ареной Московского цирка!.. А сейчас я мог протянуть руку и дотронуться до него! Фантастика!..

Расставшись с Поповым, мы с Марией Яковлевной по дороге в Лужники зашли на Новодевичье кладбище. Ей очень хотелось посмотреть на могилу Вертинского, который скончался совсем недавно, в мае. Мне тоже было страшно любопытно, потому что я слушал песни, записанные на рентгеновские снимки: моя мама была его верной почитательницей. В фильме «Садко» восхищался какой-то неземной красотой его молодой жены, слышал многочисленные легенды о его жизни в эмиграции, о приключениях, случившихся с ним и его маленькими дочерьми по дороге домой. Не помню, кто-то рассказал мне о том, как, вернувшись в Россию, Вертинский поставил на вокзальный перрон свои заграничные чемоданы, чтобы полной грудью вдохнуть воздух любимой Родины, которую он не по своей воле оставил много лет назад, а когда, надышавшись, нагнулся, чтобы забрать свою поклажу, обнаружил, что чемоданы бесследно исчезли. Любой другой на его месте тут же истошно заорал бы: «Караул!.. Ограбили!..» – но только не Александр Вертинский. Обнаружив пропажу чемоданов, он весело рассмеялся и сказал с облегчением: «Ну вот я и дома, наконец!..» Недаром роль старого князя, сыгранного им в кинокартине «Анна на шее», привела меня в совершеннейший восторг. Глядя на экран, я видел перед собой самого настоящего князя, настолько в нем чувствовалась порода и подлинный аристократизм. Это сыграть невозможно. С этим надо родиться.

Все это вспомнилось мне, пока мы стояли с мамой Саши у скромной надгробной плиты, на которой были выбиты даты бурной жизни Великого Артиста: «1889–1957». Могилу мы нашли сразу: она была недалеко от входа, справа от главной аллеи. Я очень жалел, что у меня не было даже скромной гвоздики. По случаю открытия фестиваля цветочный магазин при входе на кладбище был закрыт на учет. Мы пробыли там совсем немного, минут пять, а, может, и того меньше, и пошли дальше, туда, где уже слышался легко узнаваемый шум трибун переполненного стадиона.

День открытия фестиваля выдался жаркий. Наши места были на Восточной трибуне, то есть на самом солнцепеке. Хорошо, что мама Саши уговорила меня прихватить с собой на стадион белую кепочку Леонида Александровича, а не то бы я испекся от полуденного зноя. Открытие было назначено на 12 часов, но вот стрелки часов на Северной трибуне показали 10 минут первого… 15… 20, а на стадионе ничего не происходило. Публика начала волноваться. В правительственной ложе, как раз напротив нас, кресла тоже были пусты, и это говорило об одном: что-то случилось. Но что? Наконец в половине первого диктор бодрым голосом возвестил, что колонна автомобилей с делегатами фестиваля из-за огромного скопления людей, вышедших на улицы, чтобы приветствовать молодежь всего мира, движется по Москве с черепашьей скоростью. Изнывая от невыносимой жары, нам пришлось прождать сверх срока еще часа два с половиной, прежде чем в правительственной ложе появился Хрущев со своими соратниками, что означало: кортеж автомобилей прибыл к месту назначения. Кремлевские куранты пробили 12 раз, что в половине третьего звучало достаточно оригинально, но так было написано в сценарии открытия, и отменять утвержденный на самом «верху» порядок никто не посмел. Грянул марш, и парад начался!..

Признаюсь, вернувшись в Ригу, я рассказывал ребятам в школе, какая это была грандиозная церемония! И все смотрели на меня, восхищаясь и завидуя, а я был горд сознанием того, что стал участником такого события. На самом же деле мозги мои от долгого сидения под палящим солнцем настолько расплавились, что мной владело только одно желание: лишь бы все это поскорее закончилось.

Выбор сделан

Учебный 1957/58 год прошел под знаком бескомпромиссной борьбы за мое светлое и независимое будущее. У мамы было два главных аргумента против того, чтобы я стал артистом. Первый: «Тебя не примут в театральный вуз. Ты сам говорил, какой там страшный конкурс». Конкурс действительно был огромный: свыше ста человек на место. И я имел глупость рассказать об этом своей маме. Но ведь Женя Солдатова безо всякого блата поступила в Школу-студию МХАТ с первой попытки и стала для меня не только живым примером творческой отваги, но и главным доводом в пользу того, что «не боги горшки обжигают». Второй мамин аргумент: «Артист – это не профессия, способная обеспечить безбедное будущее. Сначала получи нормальное человеческое образование, а потом становись кем угодно. Даже артистом».

Так с переменным успехом мы воевали вплоть до Нового года, но, несмотря на неутихающие сражения, я продолжал потихоньку, исподволь готовиться к поступлению в театральный институт. Прежде всего надо было подобрать подходящий репертуар для чтения на приемных экзаменах, а это дело очень непростое. На мое счастье в конце января Женя Солдатова приехала домой на зимние каникулы и занялась моими проблемами. Поскольку она целый семестр проучилась в лучшей театральной школе на планете, она стала в моих глазах безоговорочным авторитетом. Именно Женя посоветовала мне читать отрывок из повести Ф.М. Достоевского «Игрок» и стихотворение А. Блока «Превратила все в шутку сначала…». Я ее послушался, и в результате именно эти два названия сослужили мне добрую службу: благодаря им я поступил в Школу-студию МХАТ. Но главное, за что я бесконечно благодарен Жене, – она сумела уговорить Веру Антоновну дать сыну пусть маленький, но все-таки шанс: «Пусть Сережа в дни весенних каникул приедет в Москву, а я устрою ему прослушивание у педагогов Школы-студии. Если они скажут, что ему не стоит поступать на актерский факультет, вопрос отпадет сам собой». И, что самое удивительное, на маму этот довод подействовал.

Кроме того, я получил солидную поддержку от отца. Глеб Сергеевич убедил Веру Антоновну, что, со своей стороны, тоже организует для меня прослушивания у знаменитых московских артистов. И мама сдалась!.. 24 марта 1958 года я сел в поезд и отправился на недельку в Москву, где должна была решиться моя судьба.

Тетя Саша, как я уже говорил, имела знакомства в театральном мире, поскольку в сороковых годах работала приемщицей заказов в ателье ВТО. По просьбе отца она позвонила Алле Константиновне Тарасовой и упросила ее прослушать племянника. Та великодушно согласилась. Поэтому буквально на следующий день после моего приезда мы втроем – тетушка, отец и я – отправились в знаменитый серый дом на улице Немировича-Данченко. Это был один из первых жилищных кооперативов, его построили сразу после войны и заселили творческой интеллигенцией, большей частью артистами МХАТа. Сейчас он сплошь увешан мемориальными досками, но в 58-м году все знаменитости были еще живы, и среди них отнюдь не последнее место занимала великая Тарасова.

Глеб Сергеевич всегда отличался особой пунктуальностью, поэтому на место мы прибыли за пятнадцать минут до назначенного срока, три раза прошлись по переулку вверх-вниз и в дверь квартиры на четвертом этаже позвонили с пятиминутным опозданием. Нам открыла пожилая женщина в платке, из-под которого выбивались жиденькие прядки волос, а на фасаде ее совсем не идеальной фигуры красовался яркий фартук, на котором пышно цвели розы. Было заметно, что цветастый фартук давно нуждается в том, чтобы его выстирали… «Они отдыхают, – неприветливо пробормотала домработница. – Погодите, сейчас выйдут». И мы, раздевшись, еще минут пятнадцать простояли в прихожей, ожидая хозяйку дома. От нечего делать я почему-то принялся разглядывать голубую генеральскую шинель мужа Тарасовой, рядом с которой висело мое пальтишко. Отец тоже был генералом, но сукно на его шинели почему-то выглядело серым, в то время как на этой оно явно отливало голубизной. Может, оттого, что муж Аллы Константиновны служил в авиации?.. Кто знает…

Наконец одна из многочисленных дверей, выходивших в коридор, открылась, и к нам в прихожую выплыла… царица. Иного сравнения я подобрать не могу. На ней был роскошный фиолетовый халат (тетя Саша позже объяснила нам с отцом – «панбархатный»), в ушах сверкали бриллиантовые сережки, в глубоком вырезе на груди в такт дыханию великой актрисы поднимался и опускался кулон на золотой цепочке, тоже украшенный каким-то драгоценным камнем. На ногах – шерстяные носки домашней вязки и шлепанцы без задника. Несочетаемость украшений с халатом и особенно шерстяными носками была вопиющей, но тогда я об этом не думал. Передо мной стояла живая легенда советской сцены, актриса, в которую была безумно влюблена моя мама. Легенда царственно кивнула мне и тете Саше, протянула отцу руку, которую тот галантно поцеловал, и повела нас в гостиную.

Там хозяйка села на диванчик, обитый гобеленовой тканью, возле которого стоял торшер под розовым абажуром с белыми кистями, а нас рассадила напротив на стулья. И Глеб Сергеевич, и Александра Сергеевна сидели, как послушные первоклашки, сложив руки на коленях, и мучились. Сиденья у стульев оказались очень неудобными: пружинное нутро каждого из них страшно горбатилось и ни за что не хотело принимать форму задней части наших тел. Получалось, сидишь на бугре и все время сползаешь с него то в одну, то в другую сторону. Никогда прежде не думал, что мебель способна на такую подлость. Самое сильное впечатление на меня произвел торшер: бронзовая наяда в вытянутой руке держала обыкновенный электрический патрон, в который была вкручена обыкновенная электрическая лампочка, но ее изящное обнаженное тело было прекрасно!.. И так резко контрастировало с пышной роскошью помпезной обстановки генеральского дома.

Как и что я читал, не помню. То и дело глядел на шерстяные носки Тарасовой и на голый торс бронзовой наяды. Судя по всему, чтение мое было ужасающим, актерское дарование Сережи Десницкого в этот вечер сладко почивало! Ни отрывок прозы, ни стихотворение Алла Константиновна не дала мне дочитать до конца. Единственное, что она прослушала целиком, – это басню. Вероятно, знала: басни длинными не бывают. А когда я наконец закончил: «Ай, моська, знать, она сильна, что лает на слона», прочитала нам всем краткую лекцию о том, что актерская профессия дается не каждому, что для этого надо иметь не просто способности, но талант, и что вообще молодой человек должен в жизни выбрать тот путь, который способен осилить. Короче, Сережа, послушайся маму и займись своим делом, то есть учи или лечи. Одним словом, не годишься ты в артисты, хоть тресни!..

Для меня это означало одно – конец! Рухнули мечты, разбились все надежды.

«Не переживай, – успокаивал меня отец, когда мы вышли на улицу. – Завтра тебя послушает Астангов, и, может статься, его приговор не будет таким суровым».

Следующим вечером мы с папой поехали к нему. Михаил Федорович жил на Ленинском проспекте, как раз напротив Академии наук. На метро мы доехали до «Октябрьской» и, поскольку времени до назначенного часа у нас было много, пошли пешком по вечерней Москве. О чем говорили, не помню, но настроение у меня было боевое. После приговора Тарасовой я страшно разозлился. Не на нее, на себя, конечно! Ночь почти не спал, все ворочался с боку на бок и думал, думал, думал… «Зачем, вместо того чтобы готовиться к предстоящему прослушиванию, я забивал свою голову разной ерундой?! Почему меня волновали шерстяные носки на ногах великой актрисы? Какое мое собачье дело, свежий маникюр на ее руках или прошлогодний?» И в полудреме, которая изредка наваливалась на меня, я видел обнаженную наяду с лампочкой в поднятой руке, и она издевательски смеялась надо мной, а горбатые стулья, вторя ей, исполняли какой-то немыслимый танец… Проснулся злее вчерашнего и дал себе слово: больше такое не повторится!.. Кроме того, я дозвонился до Жени Солдатовой, и она дала мне рекомендацию, с какого отрывка начинать, что читать далее и как эффектно закончить программу. Одним словом, на этот раз я был вооружен гораздо основательней.

На дверь квартиры (к сожалению, я забыл ее номер) была привинчена бронзовая табличка. От времени она слегка позеленела, но мы смогли прочитать: «Ружников М.Ф.». Вот те раз! И, если бы не инициалы, можно было подумать, что мы ошиблись адресом. Ни папа, ни тем более я не знали, что «Астангов» – это актерский псевдоним.

Я нажал кнопку звонка. Почему-то мне казалось, что я с бо́льшим основанием смогу рассчитывать на успех, если позвоню сам. Что делать! Актеры – суеверный народ, и я не исключение. Дверь нам открыла не домработница, не хозяин дома, а его жена – Алла Владимировна. Весьма привлекательная блондинка до сорока, приветливо улыбнувшись, извинилась и сказала, что у Михаила Федоровича концерт, он немного задерживается, но будет буквально через несколько минут. Как эта встреча была не похожа на ту, что нам довелось пережить днем раньше. Ждать в прихожей и разглядывать одежду на вешалке мне не пришлось, потому что очаровательная хозяйка тут же провела нас в столовую, усадила за овальный стол и предложила чай с вареньем. Мы с папой дружно отказались. Согласитесь, пить чай в ожидании хозяина и таким образом готовиться к предстоящему экзамену по меньшей мере странно. Алла Владимировна села напротив, достала из непрезентабельной серой пачки под названием «Север» короткую папироску и закурила. Выпуская дым в потолок, она стала расспрашивать меня о школе, о моих увлечениях и, главное, почему мама против того, чтобы я стал артистом. И это были не настырные расспросы любопытной кухарки, а дружеский разговор давно знакомых людей. Я начал рассказывать и сам не заметил, как напряжение, сковавшее всего меня, потихоньку стало ослабевать, а к приходу Михаила Федоровича растаяло совершенно.

Он не пришел, а прибежал, запыхавшись, как после быстрого бега. Красивый, элегантный, с атласными лацканами на черном пиджаке и с черным галстуком-бабочкой, прямо с порога стал оправдывать свое опоздание тем, что ему пришлось пропустить вперед Ивана Семеновича Козловского, который торопился на следующий концерт, а выйдя из ЦДРИ, долго не мог поймать такси. Концерт… ЦДРИ… Козловский… От этих фантастических слов у меня сладко закружилась голова, но я вовремя спохватился и дал себе команду нюни не распускать. Папа принялся успокаивать Михаила Федоровича и убеждать, что с Аллой Владимировной нам было отнюдь не скучно и что прождали мы его совсем недолго. Я хранил молчание и готовился к предстоящему испытанию так, как, наверное, парашютист к первому прыжку. Еще раз извинившись, он что-то тихо сказал жене на ходу и скрылся в другой комнате. Она тоже извинилась и тоже вышла, оставив нас в столовой одних. Хозяева этого дома все время перед нами извинялись!.. Чудеса, да и только!.. А ведь наш сегодняшний хозяин был тоже народным артистом СССР, как и вчерашняя… Ну да ладно, оставим гордую женщину в покое.

Через пару минут Астангов вновь появился, но уже в домашней одежде: синий спортивный костюм ладно сидел на его поджарой фигуре, и сам он излучал удивительную для его лет бодрость. А ведь ему было уже под пятьдесят!.. Возраст для шестнадцатилетнего паренька если и не древний, то, уж во всяком случае, пожилой. Потрепав меня по плечу, он повел нас в свой кабинет, усадил меня на диван, сам сел рядом. Глеб Сергеевич утонул в большом кресле, что стояло сбоку от письменного стола.

«Ну, давай знакомиться», – предложил Михаил Федорович. Поскольку я буквально десять минут назад уже многое рассказал его жене, повторить «историю моей бурной жизни» было совсем не трудно, и я даже успел подумать, что репетиция – очень полезное изобретение. Любопытно, что этого замечательного артиста прежде всего интересовали мои отношения с родителями. Много позже я пойму, чем был вызван этот его интерес, но в тот момент мне было не до того, чтобы анализировать и делать какие-то выводы.

«А какая роль в твоей жизни была первой?» – неожиданно спросил Астангов. Я покраснел и, не зная, куда деваться со стыда, чуть слышно пролепетал: «Баба в Золотой рыбке». Я ждал, что Михаил Федорович начнет хохотать, но он даже не улыбнулся, а очень серьезно, глядя мне прямо в глаза, сказал: «Очень хорошо. Даже герой-любовник должен уметь играть характерные роли. Если артист лишен этого дара, ему лучше на сцене не появляться». В кабинет вошла Алла Владимировна, коротко кивнула мужу, тот понимающе прикрыл глаза и спокойно произнес: «Начнем, пожалуй. Готов?» Я собрался, как перед прыжком в холодную воду, и решительно ответил: «Готов». Астангов улыбнулся: «Сначала почитай нам что-нибудь тихое, спокойное, чтобы ты поменьше волновался, а мы все привыкли друг к другу».

Я слегка опешил. Свой репертуар я наметил заранее и собирался без раскачки, сразу, «взять быка за рога» – начать с яркого, темпераментного отрывка из романа Ф.М. Достоевского «Игрок». Просьба Михаила Федоровича ломала все мои планы. Как быть?..

Как-то в журнале «Юность» я случайно наткнулся на короткий не то рассказ, не то эссе Анатолия Алексина под названием «Письмо к другу». Написанное от первого лица, это было обращение молодого человека к своему приятелю, который бросил больную мать на произвол судьбы, и вот автор письма обращается к нему со словами укоризны. Страшно сантиментальный, этот рассказ почему-то задел меня за живое, и я решил начать именно с него. Вопреки советам Жени Солдатовой.

И я начал!..

В жизни каждого человека бывают моменты, когда ему все удается. Так и мне в этот вечер все удавалось. Я читал, не заботясь о том, остановят меня или нет, совершенно не думал о том, как я выгляжу, нравится ли то, что я делаю, или не очень. Я читал и получал огромное удовольствие. Да, представьте себе!.. Удовольствие от самого себя. Это может показаться бахвальством? Пусть! Но большинству актеров в своей творческой жизни удавалось испытать это, когда ты не умом, а кожей чувствуешь: все зрители или слушатели целиком находятся в твоей власти и ты можешь делать с ними все, что тебе заблагорассудится. Захочешь, чтобы они заплакали? Заплачут! Захочешь, чтобы рассмеялись? Будут хохотать до слез. К сожалению, такие моменты выпадают на долю актера крайне редко, мне в моей актерской судьбе удалось всего лишь пять или шесть раз испытать это упоительное чувство. И вечер в доме Астангова был первым.

Когда я закончил, то заметил, как отец, не стесняясь, вытирает платком заплаканные глаза, а Алла Владимировна серединой указательного пальца поправляет намазанные тушью ресницы. «Ничего себе, спокойное начало!» Астангов слегка покачал головой, но в голосе его слышалось явное одобрение. Мог ли я ожидать большей похвали? И полетел дальше, как на крыльях. Читал все: и Достоевского, и Блока, и Горького, и Тютчева, и Маяковского, и Беранже. Михаил Федорович ни разу не остановил меня, а когда я напоследок прочитал монолог Скупого из «Маленьких трагедий» Пушкина, весело рассмеялся, обнял меня за плечи и предложил: «Обсуждение только что услышанного я предлагаю продолжить за столом», – и, не обращая ни малейшего внимания на слабые протесты со стороны Глеба Сергеевича, повел нас в столовую.

Так вот о чем перемигивались хозяева, перед тем как я начал читать!.. Клетчатую скатерть сменила белоснежная, и стол был сервирован на четырех человек!.. Пузатые графинчики и четырехугольные штофы дружно столпились в самой его середине. Судя по количеству и разнообразию цветов и оттенков прозрачных жидкостей, что заключали в себя эти сосуды, можно было понять: в этом доме очень уважительно относятся к старинному русскому напитку, а именно – к водке.

«Глеб Сергеевич, вы какую предпочитаете? – обратился Астангов к совершенно ошарашенному отцу. – Вот рекомендую: „На березовых почках", „Калгановая", „Зубровка", „Цитрусовая", „На земляничном листе", „Чесночная"… Какую вам налить?» Папа никогда не отличался пристрастием к алкоголю. Выпить на праздники любил, но никогда не терял человеческого облика и в гурманах спиртных напитков не значился. Поэтому он промычал что-то нечленораздельное и беспомощно пожал плечами. Михаил Федорович все понял и пришел Глебу Сергеевичу на помощь: «Я лично предпочитаю сегодня вот эту. – Он взял со стола графинчик, в котором плескалась не слишком аппетитная жидкость сероватого цвета. – „На черносмородиновых почках"! Вы только нюхните. Какой аромат!» Отец послушно нюхнул и, возвращая хозяину графинчик, невнятно промямлил: «Да… Аромат!..» Хозяин страшно обрадовался: «Значит, с нее-то мы и начнем!..» Он разлил настойку по рюмкам: «Вы, Глеб Сергеевич, на Аллочку внимания не обращайте. Она всегда пьет только «Столичную». Ее мои алкогольные экзерсисы совершенно не интересуют». Потом обратился ко мне: «А тебе, Сережа, могу предложить вот этот замечательный клюквенный морс. Или ты тоже от водочки не откажешься?» – «Что вы! Что вы!.. Я ее еще никогда не пил!» – замахал я руками. Астангов одобрительно закивал головой: «И правильно!.. Водочку надо начинать пить только тогда, когда ты способен ощутить ее истинный вкус, а это умение, доложу я тебе, приходит с годами. Ну, дорогие товарищи! – Он поднял рюмку. – За вашего сына, Глеб Сергеевич! Он действительно одаренный парень, и я желаю ему всяческого благополучия на этом трудном, скользком поприще, каким – увы! – является театр!..»

Взрослые выпили водки, я отхлебнул из стакана немного морсу. Закуска, что стояла на столе, была достаточно скромная: селедка с холодным картофелем, красная рыба, маринованные огурчики, свежая ветчина и… Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, в тот вечер я впервые попробовал заморскую колбасу, которую не то что никогда не ел, но даже видел впервые. Называлась она «салями».

Мы просидели в этом гостеприимном доме довольно долго: до половины двенадцатого. За первым тостом последовал второй, за графинчиком с черносмородиновыми почками был открыт штофчик с «Калгановой», и так далее, и так далее… Ведь надо было отведать все сорта водочных чудес народного артиста СССР. Так что, когда мы вышли на улицу, Глеба Сергеевича слегка пошатывало. «Сынуля, родной! – проговорил он, слегка запинаясь. – Я так рад за тебя!» Если бы он только мог представить, как я был рад!.. Сам за себя!.. Еще за столом Михаил Федорович довольно решительно распорядился: «Поезжай домой, сдавай экзамены, получай аттестат зрелости и возвращайся в Москву. Я поговорю, с кем надо, и, думаю, в сентябре ты, Сережа, станешь студентом нашего училища. Согласен?» И он еще спрашивал меня, согласен ли я!.. «Но, Михаил Федорович, вы не сделали мне ни одного замечания. – Я искренне удивился. – Неужели у меня не было ни одной ошибки?» Астангов рассмеялся: «Как это не было? Конечно, были. Но ты лучше читай со своими ошибками, чем с моими. Поверь, так лучше будет. Одним словом, приедешь в Москву, звони». И поцеловал меня в лоб!.. Мог ли я еще пару часов назад мечтать о подобном?!

Через день состоялось еще одно прослушивание. Теперь уже в Школе-студии МХАТ. Женя Солдатова договорилась об этом со своим любимым педагогом Е.Н. Морес. К этому испытанию я отнесся с некоторой прохладцей. На Евгению Николаевну мой талант почему-то благоприятного впечатления не произвел, но, в отличие от Тарасовой, она не стала убивать меня безапелляционным приговором, сказала только, что я недостаточно хорошо подготовился, и посоветовала поступать на следующий год. Смешно. «На следующий год»! Мне? Которого похвалил сам Астангов!.. Как иногда даже уважаемые люди бывают слепы и недальновидны!

Школа, прощай!

Вернувшись к маме в Ригу, я ничего не рассказал ей о визите к Тарасовой, о Е.Н. Морес упомянул вскользь, заявив, что она дала мне несколько весьма полезных советов, а вот вечер у Астангова описал во всех деталях. Правда, мама уже давно все знала, потому что отец буквально на следующий день позвонил ей и все рассказал. Конечно, не так красочно, как я, но достаточно подробно. И моя бедная мама смирилась с неизбежным. Спорить с таким безусловным авторитетом, каким в ее глазах был Михаил Федорович, она не могла и горько сожалела только об одном: не надо было соглашаться на мою поездку в Москву. Теперь же я мог совершенно открыто и спокойно готовиться к поступлению в театральный институт.

Выпускных экзаменов было много. Ни о каком ЕГЭ мы тогда ведать не ведали. Мы сдавали каждый предмет отдельно. Русский язык и литература (сочинение), математика (устно и письменно), физика, химия, история, английский, латышский язык – итого восемь штук! И продолжались эти экзамены больше трех недель!..

Все экзамены, на радость маме, я сдал на «пять»!.. И вот наконец наступил день, когда мы должны были сдавать латышский язык. Это был наш последний экзамен. Я вытянул билет, сел за парту, чтобы подготовиться к ответу, и тут ко мне подошел наш директор школы. «Смотри, если сдашь на пятерку, получишь медаль», – тихо сказал он. Собственно, медаль мне была не нужна, но, чтобы порадовать родительницу, стоило постараться. Однако это было не так просто: с латышской грамматикой у меня всегда были проблемы, и на этот раз я споткнулся именно на ней. Пятерки не вышло, но и четверке я был несказанно рад, потому что, выйдя из класса, я закончил среднюю школу. Сразу осознать грандиозность этого события так и не смог. Первый раз нарушил установившуюся традицию: не поехал с ребятами на взморье. Пришел домой, рухнул на кровать и проспал больше двенадцати часов. Видно, вымотался за экзаменационную сессию.

Как я ждал выпускной! Мне казалось в этот вечер, 23 июня 1958 года, в моей жизни должно свершиться грандиозное, незабываемое событие. А на самом деле…

Специально к этому событию мама сшила для меня в ателье новый выходной костюм. Он служил мне очень долгое время, поскольку надевал я его только по большим праздникам. Темно-синий, однобортный, на двух пуговицах, со шлицами по бокам, тонкими лацканами, что было в те годы модно, и глубоким вырезом на груди, он был первым и, пожалуй, самым красивым выходным костюмом в моей жизни. Когда я его впервые надел и посмотрел на себя в большое зеркало нашего платяного шкафа, то впервые в мою голову закралась шальная мысль: «А что… Если взглянуть непредвзятым оком, то я, ей-богу, неотразим!» И благодаря этому умозаключению успел заметить, что во всем внешнем облике зеркального отражения появилась доселе мне неведомая расхлябанная бесшабашность истинного «денди». Так, как я его себе представлял по романам английских классиков. А в довершение всего из верхнего наружного кармана пиджака «красавца» чуть-чуть торчал край батистового платочка, который мама отыскала в своих закромах, что придавало особый шарм облику выпускника 23-го среднего учебного заведения города Риги. Жесткий воротник свеженакрахмаленной рубашки приятно сдавливал свежевымытую шею, не позволяя голове без толку вертеться из стороны в сторону. Все девчонки должны были попадать от восторга, увидев перед собой эдакую красотищу!.. Но именно сегодня моя обновка не слишком радовала меня. Почему?..

Только теперь я понимаю, отчего у меня в тот день было такое непраздничное настроение. Дома меня ждал билет на самолет. В 8 часов утра 24 июня я должен был вылететь из Центрального аэропорта. Сверкающий лайнер «ИЛ-14» в какие-то четыре часа на своих крыльях доставит меня в Москву, где начнется мое восхождение к славе. Да, не смейтесь!.. Для Сережи Десницкого начнется новая счастливая жизнь, потому что еще через день, 25-го, он должен покорить весь педагогический состав Щукинского училища. Мундир отца и тут произвел свое неотразимое впечатление. Секретарь приемной комиссии не смогла устоять перед обаянием Глеба Сергеевича, ее безусловно ослепил золотой блеск генеральских погон, и меня «вне очереди», без предварительного прослушивания, внесли в список абитуриентов, допущенных ко второму туру. Я считал это хорошим знаком, предвкушал свой будущий успех и всеми мыслями был уже там, на улице Вахтангова в доме № 12а.

После «вручения» нас повели на первый этаж, где в спортзале уже ждали накрытые столы. Наши родители расстарались вовсю. Меню праздничного ужина было составлено исключительно из блюд, приготовленных нашими мамами. Знаменитые мамины пирожки с корейкой – rausi – смели со стола в какие-то пять минут. Мои одноклассники были отлично осведомлены, каковы достоинства кулинарного искусства Веры Антоновны.

Вслед за торжественным ужином последовали танцы в актовом зале. А в 4 часа, когда совсем рассвело, мы обязаны были совершить пешую прогулку по безлюдным улицам Риги. Бесцельно дошли до набережной Даугавы, зачем-то умылись ее не слишком чистой водой и разбрелись по домам.

Спать в эту ночь мама не ложилась, глаза у нее были заплаканные, но на меня это особого впечатления не произвело. Сейчас я горько сожалею о том, что не нашел в это утро добрых, ласковых слов для нее, но тогда я еще не знал, что значит прощаться со своим ребенком, который вдруг стал взрослым. Наскоро проглотив свой любимый «крестьянский завтрак», который мама заботливо приготовила для меня на прощанье и, с трудом дождавшись звонка из таксопарка, подхватил чемодан и с легким сердцем покинул дом № 4 по улице Петра Стучки. Покинул навсегда.

18 июля 2010 года.

Праздник обретения мощей прп. Сергия Радонежского

Елецкое Маланино

Из второй книжки воспоминаний

«По коням!»

(июнь 1958 г. – сентябрь 1962 г.)

Крах и восстание из пепла

В аэропорту Внуково отец встречал меня на служебной машине. К этому времени жизнь его совершила крутой разворот. Глеба Сергеевича назначили главным редактором журнала «Вестник противовоздушной обороны». И хотя до этого он никогда не занимался литературной работой, сумел успешно проработать на этой должности вплоть до ухода в отставку. Отца даже приняли в члены Союза журналистов СССР.

Весь июль 1958 года отец целиком и полностью посвятил моему поступлению в институт. Дела журнала сами собой отошли на второй план. Из аэропорта отец отвез меня к Галине Ивановне Землянской, у которой мы с мамой должны были остановиться и в этот наш приезд в Москву. Мама собиралась приехать через неделю.

Сколько было жильцов в необъятной коммуналке на третьем этаже, не могу сказать, потому что забыл сосчитать количество кнопок звонков на входной двери, но в этой квартире можно было устроить двустороннее велосипедное движение. Чтобы дойти из кухни до двери комнаты Галины Ивановны, требовалось потратить несколько минут. Сама ее комната была треугольной формы: от входной двери стены расходились в разные стороны к огромному окну под углом не менее 45 градусов. Было удивительно, как в этом неудобоваримом пространстве мог поместиться даже концертный рояль.

Отдавая ключи от квартиры, отец распорядился: «Сейчас же позвони Астангову и только после этого ложись спать.

Надеюсь, ты не забыл: он ждет твоего звонка. Я освобожусь к обеду, – продолжал Глеб Сергеевич. – Как только пройдешь второй тур, немедленно звони. Вот номер телефона, а это пятнашки. – Он протянул мне листок бумаги и горсть монет. – Специально для тебя наменял, чтобы всегда были под рукой. Ну, отдыхай. Завтра очень ответственный день». И, расцеловав меня, стремительно исчез.

Меня ждали. Постель была застелена чистым бельем, а на столе лежала записка: «Еда в холодильнике. Ложись спать. Буду дома после шести. Г.И.». Стало быть, в моем распоряжении было целых пять часов, чтобы выспаться после бессонной ночи. Но как только я почистил зубы, принял душ и сел у телефона в раздумье, звонить Михаилу Федоровичу или нет, дома появился Володя. Он нарочно удрал с работы, чтобы встретить меня раньше родительницы и поболтать. Естественно, начались расспросы, разговоры…

Сам Володя был заядлым театралом, и думаю, в глубине души тоже мечтал о театральной карьере. Но его интересовала опера. В те времена на сцене Большого выступали два выдающихся тенора: С. Лемешев и И. Козловский. Их поклонники, среди которых преобладали лица женского пола, делились на два враждующих лагеря: «козловки» и «лемешевки». Володя принадлежал к «лемешевцам» и яростно спорил с моей мамой, которая конечно же была «козловкой». Поклонницы солистов Большого театра носили неблагозвучное прозвище «сырих», поскольку их «штаб-квартирой» была площадка на улице Горького возле магазина «Сыры».

Когда у мамы с Володей заходил спор о том, кто лучший Ленский, страсти закипали нешуточные. Его увлечение музыкой было очень серьезным. В 1969 году мы пришли в гости к Землянским. Они получили многокомнатную квартиру в старом доме на Арбате, в одной из комнат размещалась коллекция пластинок и классный проигрыватель. Помню, там было полное собрание всех опер Дж. Верди, не говоря уже о П.И. Чайковском, С. Рахманинове и других корифеях российской музыки. Володя утверждал, что может продирижировать с оркестром любую оперу Верди.

В шесть часов пришла Галина Ивановна, следом за ней Глеб Сергеевич, который первым делом спросил, звонил ли я Астангову. «Звонил, – соврал я, – но к телефону никто не подошел. Завтра позвоню». Я действительно решил позвонить на следующий день и похвастаться, что я прошел на третий тур в Щукинском училище. В том, что это будет именно так, я ни секунды не сомневался. Галина Ивановна накрыла стол, и тут уж совсем стало не до сна. Пришлось подробно рассказывать о нашей жизни в Риге, о моих планах, и в этот вечер я лег спать далеко за полночь. Утром проснулся с тревожным ощущением: что-то произошло! Посмотрел на часы и понял: катастрофа!.. До начала второго тура в Щуке оставалось чуть больше получаса. Я просто не услышал звонок будильника. Как ошпаренный вскочил с постели и, даже не почистив зубы, стремглав бросился к станции метро «Кировская».

В училище вбежал, когда тур уже начался. Пришлось врать секретарю приемной комиссии, что я только что прилетел из Риги. На мое счастье, меня допустили к прослушиванию. Почему я решил читать «Нунчу», до сих пор не понимаю. Мы с Женей Солдатовой договорились, что это не мой материал, и вдруг на вопрос: «Что будете читать?» – я, не задумываясь, выпаливаю: «Горький, из „Сказок об Италии", „Нунча"!..» За длинным столом комиссии кто-то саркастически хмыкнул. Понимаю, делаю что-то не то, но остановиться уже не могу, меня несет…

«Достаточно! – слышу я устало-равнодушный голос. – Басню, пожалуйста». Как – «басню»? Ведь я прочитал всего два абзаца!.. Ощущение надвигающейся катастрофы охватывает меня все сильнее и сильнее. «А может быть, я прочитаю вам…» И устало-равнодушный голос превращается в угрожающий: «Вы не слышали, о чем мы вас попросили? Басню!..» Это означает только одно: провал! Не с треском – с грохотом! Ни Блок, ни Достоевский, ни тем более Сережа Десницкий их в данном случае не интересовали.

Что я наделал!..

Значит, зря весь последний год я готовился к поступлению, зря ночами учил отрывок за отрывком, стихотворение за стихотворением, зря так бесчестно и подло ввел в заблуждение Михаила Федоровича, зря доводил маму до слез. Все зря!..

Впервые в жизни я ощутил такое отчаяние. Сидел на банкетке, уставившись в одну точку, ни о чем не думал, ничего не чувствовал, кроме одного – глухой безысходности. Надо было встать, поехать на вокзал и купить обратный билет в Ригу… Сколько я так просидел, не знаю. По-моему, целую вечность.

«Что грустишь? Прокатили? – услышал я над собой звонкий мальчишеский голос, поднял голову и увидел вихрастого паренька небольшого роста с веселыми голубыми глазами. – Меня тоже бортанули. Пошли во МХАТ, там сегодня последняя консультация перед первым туром».

Меня поразило не то, что он без тени смущения заговорил совершенно с незнакомым ему человеком, а то, как он обратился ко мне. Неужели можно вот так легко говорить о несчастье, что обрушилось на наши головы?! «Прокатили, бортанули…» Уничтожили! Убили!

«Кончай киснуть! Не удалось здесь, в другом месте прорвемся! Пошли!..» Парнишка весь светился оптимизмом и невольно заразил и меня.

Как ни странно, абитуриентов в Школе-студии было немного. Мы подошли к столику, за которым сидела молоденькая девушка. Она заполняла консультационные листы. «Бабятинский Валерий», – назвал себя мой новый знакомый. Следом за ним представился я. Так мы и познакомились.

Когда нашу «пятерку» завели в 7-ю аудиторию, я ахнул от неожиданности. Напротив двери за столом, покрытым зеленой материей, сидела моя старая знакомая – Евгения Николаевна Морес. Она меня тоже узнала и вызвала читать первым. Теперь-то я знаю, что читать или играть лучше всего «с устатку» и голодным, а тогда поразился, откуда во мне такая легкость и свобода. У голодного и уставшего человека нет сил наигрывать, что-то изображать. «Ну, вот теперь вы готовы несравненно лучше, – сказала Евгения Николаевна после того, как я закончил, и огласила приговор: – На первый тур».

Это была крохотная, но победа! И день 25 июня, начавшийся для меня так ужасно, все же закончился небольшим успехом. Выйдя из Школы-студии, я вспомнил, что забыл позвонить отцу, и кинулся к телефону-автомату. На том конце провода никто трубку так и не взял. «Ох и влетит же мне!» – подумал я и позвонил на квартиру Землянским. «Не пытайся оправдаться! – прозвучал в трубке суровый голос Галины Ивановны. – Немедленно домой!»

На Мархлевского меня уже ждали. Оказывается, Глеб Сергеевич сам поехал в Щукинское училище и узнал, что сын его на третий тур не прошел. Мое исчезновение всполошило всех Землянских не на шутку.

«И где ты пропадал? – набросилась на меня Галина Ивановна, едва я переступил порог. – Мы тут с ума сходим, а он шатается неизвестно где!.. Мать три раза звонила, места себе не находит!.. Что молчишь?»

«Есть хочу», – пролепетал я. Со вчерашнего вечера у меня во рту не было ни крошки.

Меня усадили за стол, и я рассказал о своих злоключениях, не преминув прибавить, что мое чтение очень понравилось Е.Н. Морес.

Когда я пошел провожать отца на троллейбус, мы заговорили о том, как быть дальше: звонить М.Ф. Астангову или погодить? И пришли к выводу, что сейчас звонить глупо: в Щуке я произвел неблагоприятное впечатление, и просить Михаила Федоровича, чтобы он упросил кого-нибудь из педагогов прослушать меня еще раз, просто некрасиво. Посмотрим, как у меня сложатся дела во МХАТе.

На следующее утро я позвонил Жене Солдатовой. Она тут же примчалась ко мне, и началось!.. Наша репетиция перед завтрашним первым туром во МХАТе длилась пять часов без перерыва! Так долго я никогда еще не работал. В половине шестого мы решили закончить, и я в знак благодарности повел Женю обедать. Денег на ресторан у меня, естественно, не было, пришлось угощать ее в столовке у Сретенских ворот.

Мы прошли с Женей всю мою программу от начала до конца, выбрали репертуар, который следует читать, а также запасные варианты на случай, если комиссия попросит прочитать что-либо еще. «Хорошо бы тебя к Карлычу определить», – в задумчивости проговорила Женя, допивая яблочный компот. «Какому Карлычу?» – дрожащим голосом спросил я. «Есть у нас такой педагог – Виктор Карлович Монюков, – объяснила Женя. – Мне кажется, ты в его вкусе… Ладно, там видно будет». Она поставила пустой стакан на стол. «Встречаемся завтра в Школе-студии в 12 часов!..»

Народу на этот раз в Школе-студии было не протолкнуться. И на третьем этаже, где проходили прослушивания, и на втором – возле раздевалки, и даже на лестнице гудел, шумел встревоженный абитуриентский улей. Я с трудом разыскал Женю. «Все в порядке, – успокоила она меня. – Я договорилась, пойдешь к Карлычу». Это был добрый знак.

Ждать пришлось довольно долго, прежде чем я услышал свою фамилию и вместе с остальными членами «пятерки» направился в уже хорошо знакомую мне 7– ю аудиторию. За столом экзаменатора сидел импозантный, красивый мужчина средних лет. За его спиной, у окна, человек пятнадцать студентов. Любовь к педагогу проявляется у студентов в том, что они с удовольствием присутствуют на всех занятиях мастера, даже если это всего-навсего первый тур приемных экзаменов. Карлыча в Школе-студии любили. Попытался найти среди зрителей Женю, не нашел и от этого страшно разозлился. На кого? Не знаю. Разозлился, и все!

Монюков мне понравился: строгий, серьезный, без тени позерства или самодовольства. Он принялся просматривать экзаменационные листки, изредка коротко взглядывая на дрожащих абитуриентов. Была в нем эдакая барская стать, в каждом движении ощущалась порода.

Я читал четвертым. Тех, кто читал до меня, я слушал вполуха, стараясь не глядеть в их полные ужаса глаза. Наконец Монюков назвал мою фамилию: решительный момент наступил.

«С чего хотите начать, Сергей Глебович?» – никто еще не называл меня по имени-отчеству, и я смутился, а смутившись, разозлился опять. «С Достоевского!» – с вызовом ответил я. «Весьма похвальная дерзость, – успокоил меня Виктор Карлович. – Прошу».

Я заранее решил, что моим основным партнером в «Игроке» будет игровое поле рулетки – в данных условиях стол экзаменатора, тем более что покрыт он был зеленой скатертью. Прежде чем начать, мысленно нарисовал на этой скатерти все сектора, как тому следует быть в настоящем сasino, и, когда все цифры и надписи встали на свои места, начал: «Прямо передо мной, на зеленом сукне начертано было слово „Passe"…» И рукой указал туда, где, по моим представлениям, оно должно было находиться. Получилось это у меня довольно реалистично: кто-то из студентов за спиной Карлыча даже привстал, чтобы получше разглядеть, куда я указываю. Это меня воодушевило, и я понял: «Серега, ты на верном пути!»

По темпераменту и по натуре своей я не игрок, но понять, что такое азарт, кажется, могу. Конечно, этот мальчишеский азарт не идет ни в какое сравнение с той болезненной страстью, которую испытывают настоящие игроки, но я был искренен, и этого оказалось довольно. Лихорадочное состояние, по-моему, довелось испытать каждому, мне-то уж точно, поэтому никакого насилия над своей психикой я не совершал.

«Я тогда ощущал какое-то непреодолимое наслаждение хватать и загребать банковские билеты, нараставшие кучей предо мной…»

Я вспомнил, как, играя с Виталиком в «фантики», я однажды обобрал его до нитки. Какое же фантастическое удовольствие я тогда испытал!..

«…Я бросился на билеты, скомкал их в карман, не считая, загреб все мое золото, все свертки и побежал из вокзала…»

Я закончил и осторожно взглянул на Карлыча. Он сидел, чуть подавшись вперед, и, как мне показалось, с интересом разглядывал меня. «Так… А сейчас давайте послушаем в вашем исполнении басню. У вас, я надеюсь, Крылов?» И далась им всем эта басня! «У меня, конечно, Крылов, но предупреждаю заранее: басни я читать не умею, – решил я стоять до последнего. – Давайте, я вам лучше Блока почитаю». – «Блока мы обязательно послушаем, но басню, Сергей… – Монюков заглянул в бумаги, – Глебович, вам все равно прочитать придется. Прошу».

«Эх!.. Двум смертям не бывать, одной не миновать», – сказал я сам себе и набросился на Крылова с таким остервенением, что во рту даже оскомина появилась.

«По улицам слона водили, как видно, напоказ…»

Прочитав первую строчку, я, вероятно, скроил такую постную рожу, что среди студентов послышались смешки. А что? Так мог бы читать эту басню человек, который принципиально не одобряет вождения слонов по городу и бездомных собак на улицах оного. И если бы у меня хватило ума прочитать в этом ключе всю басню, мог бы родиться интересный актерский ход. Но тогда я бубнил слова Крылова, не слишком вдаваясь в житейские проблемы Моськи. Карлыч сразу понял это. «Достаточно, – остановил он меня. – Вы правы, басня не ваша стихия». Я вздохнул с облегчением и, даже не дав педагогу предложить мне продолжить, объявил: «Александр Блок. Без названия».

Тут я чувствовал себя как рыба в воде. Читал и получал удовольствие от Блока, от стихов, от самого себя. Да, вот каким наглецом я был!.. Все благополучно катилось к концу, как вдруг после последней фразы: «Неужели и жизнь отшумела? Отшумела, как платье твое…» – в аудитории раздался смех. Виктор Карлович даже обернулся к студентам, давая понять: такая реакция ему не нравится. Те тут же смолкли.

Я решил обидеться, но, поразмыслив, пришел к выводу, что подобная реакция вполне правомерна. Такие суровые, горькие слова может говорить человек, много испытавший на своем веку, а не семнадцатилетний пацан, у которого только позавчера молоко на губах начало обсыхать. Они правы – это смешно.

После меня читала еще одна девочка. Маленького роста, со вздернутым носиком, она изо всех сил пыталась доказать, что ей всего лет пять, не больше. У нее это не очень получалось, и, чтобы прекратить муки исполнительницы и зрителей, Монюков произнес: «Благодарю вас. Все свободны». Девочка с носиком заплакала и выскочила из аудитории, мы встали со своих мест и направились к выходу. «Десницкий, задержитесь!» – раздался за моей спиной голос Виктора Карловича. Я с сильно бьющимся сердцем подошел к столу.

«Я направляю вас на второй тур, но хочу, чтобы там вы читали комиссии, в которой буду присутствовать я. – Он показал мне мой консультационный лист. – Видите, я написал: «Ко мне». Накладки не должно быть, но все же… Если вас направят к другому педагогу, напомните об этой надписи. Желаю успеха!»

Я поблагодарил и, не чуя под собой ног от радости, направился к двери. «Об одном прошу, басню больше никому и никогда не читайте. Вы правы, это не ваша стихия». Я осторожно закрыл за собой дверь 7-й аудитории.

Женя поджидала меня в холле возле доски объявлений. Я было собрался наброситься на нее с упреками, почему она не пошла слушать меня, но не успел. «Молчи, я все знаю, – остановила она меня. – Читал ты сегодня на крепкую четверочку. Значит, есть, куда расти». – «Откуда ты знаешь? Ведь тебя там не было». – «Ошибаешься, была! Просто боялась помешать тебе и спряталась за ширмой».

В учебной части мне сказали, что второй тур будет где-то в середине следующей недели, о дне прослушивания я сам должен справляться по телефону Б-9-39-36. Ну надо же!.. До сих пор номер телефона помню.

И наступили дни томительного ожидания. Каждый день я звонил по указанному номеру и слышал один и тот же ответ: «День прослушивания пока неизвестен». Между тем из Риги приехала мама. Семья отца уехала в Киев к родственникам, Глеб Сергеевич обрел свободу, и впервые за очень долгие годы мы проводили время втроем: папа, мама и я. Это было замечательно. Не передать как!..

Постепенно рана, нанесенная мне провалом в Щукинском училище, стала затягиваться, и я обрел душевный покой, который мне был так необходим. Мы ходили по музеям, на выставки, ездили на ВСХВ и обедали однажды в тамошней «Чайхане», пошли на футбол в Лужники: играл мой любимый «Спартак» и «Кайрат». Наши выиграли, и мама радовалась вместе со мной, как девочка. Жизнь была прекрасна и удивительна, если бы не одно тревожное обстоятельство: прошла неделя, а второй тур по-прежнему маячил где-то вдали, в туманной неизвестности.

С Женей все это время я не виделся: решил сделать перерыв в наших занятиях. Иногда излишек репетиций хуже, чем если бы их совсем не было. Я боялся «заболтать» свой репертуар и избегал встреч с Солдатовой и разговоров по телефону. Решил: буду терпеливо ждать.

И дождался. Второй тур назначили на 11 июля.

Женя поджидала меня в проезде Художественного, возле стеклянных дверей дома под номером 3а. «Напрасно ты избегал встреч со мной. Я только хотела кое-что поправить». В ее голосе звучала неподдельная обида. «Прости. Очень не хотелось тебя беспокоить. Я и так отнял у тебя слишком много времени», – начал я оправдываться. «Ладно, пойдем. – Она была само великодушие. – Посмотрим, как ты без меня справишься».

Еще накануне я загадал: если второй тур будет проходить в 7-й аудитории, успех мне обеспечен. И как вы думаете, в какую аудиторию нас повели? Правильно. В 7– ю. Я ликовал. А рядом со мной шла красивая девушка, которая дрожала мелкой дрожью и без устали повторяла: «Я провалюсь!.. Вот увидите, я обязательно провалюсь!..»

На этот раз за экзаменационным столом рядом с Монюковым сидели Е.Н. Морес и молодой человек с круглым добродушным лицом и веселыми глазами. Как я узнал значительно позже, это был начинающий критик Б.М. Поюровский, с которым у нас позже сложились очень добрые отношения.

Когда мы вошли в аудиторию, Виктор Карлович что-то тихо сказал на ухо Евгении Николаевне, шепнул два слова Борису Михайловичу и вышел за дверь. Вот те раз! Он же хотел, чтобы на втором туре я читал именно ему, а сам взял и… покинул меня в самый ответственный момент.

Расстроился я ужасно и уже представлял, как мы с мамой поедем на вокзал, чтобы покупать обратные билеты в Ригу.

Евгения Николаевна вызвала читать какого-то мальчика из нашей пятерки, а я сидел, уставившись в щербатые паркетины у себя под ногами, и… страдал. Я все понял: за две с лишним недели, что мы не виделись, Карлыч успел разочароваться во мне, и в Школе-студии меня ждет такой же грандиозный провал, как и в Щуке.

Мальчик закончил читать, а Монюков в аудитории так и не появился. Следующей читала девочка с длинной тощей косой и таким же длинным тощеньким голосом. «Бедные люди» Достоевского выходили у нее такими несчастными, что хотелось сказать ей: «Отпусти бедолаг на волю!.. Быть может, на свободе, без твоего участия, им станет чуточку легче…»

Вдруг дверь в аудиторию отворилась, и Карлыч пропустил вперед невысокого человека с совершенно круглой головой, наподобие баскетбольного мячика. Лишь светлая тонзура обрамляла череп необыкновенно правильной формы. Студенты, сидевшие у окна в качестве зрителей, вскочили как по команде. Сразу стало ясно: в аудиторию вошел очень важный человек. «Садитесь, товарищи. Садитесь». Вошедший мягким движением руки усадил всех на места. И вообще все движения у него были какими-то плавными, успокаивающими. Как будто он хотел нас всех обласкать, утешить. «Мне продолжать?» – робко спросила несчастная девочка. Монюков вопросительно взглянул на Евгению Николаевну. Та, в свою очередь, обернулась к пришедшему. «Почитайте нам, пожалуйста, басню», – попросил тот тихим, вкрадчивым голосом. Ну вот! Опять! Чуть что, сразу басню!.. Как будто все они сговорились!

И тут на наших глазах случилась невероятная метаморфоза: тощий дистрофик ожил. Девочка подпрыгнула на своих ножках-палочках и закричала так, что, наверное, ее услышали случайные прохожие в проезде Художественного театра: «Стрекоза и Муравей!» Прокричав название, она стала прыгать по аудитории на одной ножке, как будто играла в «классики», потом сделала фуэте и стала танцевать, словно заправская балерина… «Попрыгунья стрекоза… лето красное пропела…» Она остановилась, сложила руки и… запела! Это был самый настоящий вокализ! Зрители от хохота легли вповалку!..

«Спасибо! Достаточно… – Виктор Карлович не мог говорить, только утирал глаза клетчатым платком. – Вениамин Захарович, – обратился он к важному гостю, которого привел с собой, – может быть, хотите еще что-то послушать?» То т тоже достал из кармана платок: «Я думаю, и так все ясно». Казалось, несчастная девочка комиссии понравилась, но в списке допущенных на третий тур я ее почему-то не нашел.

Карлыч вызвал читать девушку, которая убеждала нас, что обязательно провалится. «Простите, как вы сказали? – спросил таинственный Вениамин Захарович. – Я не расслышал». – «Вуркина», – громко и даже с вызовом ответила девушка. «Что?! – удивился Карлыч. – Вуркина?» – «Да не Вуркина, а Вуркина!..» – поправила его девушка и покраснела. О-о-о!.. Оказывается, у этого прелестного создания очень серьезные проблемы с дикцией. Таких, насколько я знаю, в театральные институты не принимают. «Врач-логопед уверен: дефект моей речи легко устраним. Я уже две недели с ним занимаюсь. И принесла справку… Она должна быть у вас!..» – заволновалась Лиля. «Не волнуйтесь, пожалуйста. – Монюков протянул какую-то бумажку Вениамину Захаровичу. – Вы нам лучше скажите, что будете читать».

«Роберт Бернс», – звонким, дрожащим голосом ответила то ли Журкина, то ли Вуркина, и мне стало страшно: а вдруг она сейчас опозорится? В свои неполные девятнадцать Лиля была так хороша, что у любого представителя сильного пола возникало труднопреодолимое желание защитить ее, помочь этой слабенькой, беззащитной, но такой очаровательной женщине.

Ты свистни, тебя не заставлю я ждать!

Ты свистни, тебя не заставлю я ждать!

Пусть будут браниться отец твой и мать,

Ты свистни, тебя не заставлю я ждать!..

Она читала потрясающе!.. Огромные, широко распахнутые глаза звали любимого, молили его, обещали столько радости, столько счастья!.. И никаких дефектов речи я, например, не услышал. А если они и были, то придавали ее облику какую-то дополнительную прелесть! Чистый, хрустальный голос звучал под сводами 7-й аудитории звонко и уверенно. Браво, Лиля Вуркина! То есть, Журкина!

Так я познакомился со своей будущей однокурсницей.

Никогда еще я не волновался так страшно, как в этот раз: коленки мои ходуном ходили, а во рту появился противный металлический привкус. Не хватало еще, чтобы я здесь в обморок грохнулся. Однако, как оказалось, это лихорадочное состояние очень помогло мне, когда я начал читать Достоевского. Пожалуй, это было мое лучшее исполнение «Игрока». Даже Женя меня похвалила. «А кто этот человек, которого Карлыч привел с собой?» – спросил я. «Ты что! Это наш ректор, Вениамин Захарович Радомысленский. Ему твой «Игрок», по-моему, понравился». Это было приятно слышать, но… К сожалению, больше читать мне этот отрывок не довелось.

Мы были последней «пятеркой». Мастера довольно долго совещались при закрытых дверях, а когда вышли, Монюков сам подошел ко мне: «На третьем туре начинай с Блока. Даже если кто-то попросит читать Достоевского или Беранже, никого не слушай. Ты меня понял? Если надо будет, я тебя поддержу». Конечно, я все понял и страшно обрадовался. Значит, я прошел на третий тур, который должен был состояться послезавтра. Оставался последний рубеж, который я должен во что бы то ни стало преодолеть.

«Теперь ты просто обязан позвонить Астангову, – даже не сказал, а распорядился отец. – Нехорошо столько времени держать человека в неведении».

И я позвонил.

Михаил Федорович сразу же набросился на меня: «Сережа, куда вы пропали? Мы с Аллочкой специально отложили отъезд в Рузу, ждем вашего звонка, а вас все нет и нет!.. Поймите, может быть, вы уже опоздали!» Я с трудом смог вклиниться в негодующий словесный поток великого артиста и рассказать ему все с самого начала. И о том, как прилетел в Москву сразу после выпускного бала, и о том, как проспал и как помчался в училище и все же опоздал, и о том, как ни с того ни с сего решил читать «Нунчу» и потом долго сидел в коридоре, понимая, что случилась катастрофа, что я навредил не только себе, но и подвел такого замечательного человека, как Михаил Федорович… И о том, наконец, как с отчаяния пошел на консультацию во МХАТ и вот завтра должен читать на третьем туре. Астангов молча выслушал меня, как-то странно хмыкнул и уже спокойно произнес: «Замечательный урок!.. Ну что же, дорогой мой, если завтра провалишься во МХАТе, звони.

Я все-таки попробую тебе помочь. Ну а если победишь мхатовских монстров, значит, так тому и должно было быть. Поверь, мхатовская школа ничуть не хуже вахтанговской. Желаю успеха и жду завтра твоего звонка. Когда начало тура?» – «В семь часов вечера», – ответил я. «Ничего. Мы ложимся поздно. Звони!» И повесил трубку. Слушая короткие телефонные гудки, я вдруг сообразил, что впервые Михаил Федорович говорил со мной на «ты»!.. Для меня это тоже стало событием.

Третий тур проходил в Большом зале. Так называлось не слишком просторное помещение на втором этаже, где проходили дипломные спектакли выпускных курсов. И где, кстати, родился театр «Современник», первые спектакли его ставились именно на этой сцене. Но сейчас занавес был закрыт, все стулья для зрителей убраны, а у входа вытянулся стол для приемной комиссии, И вот сверху по широкой лестнице начали спускаться вершители наших судеб: В.З. Радомысленский, В.О. Топорков, В.Я. Станицын, П.В. Массальский, А.М. Карев, Г.А. Герасимов, С.С. Пилявская, Д.Н. Журавлев, Е.Н. Морес, В.П. Марков, А.А. Скрябин, И.М. Тарханов, К.Н. Головко, В.Н. Богомолов, конечно же мой «талисман» В.К. Монюков и педагоги-стажеры Е. Радомысленский, О. Герасимов и иже с ними.

Это сейчас я могу назвать каждого из них, а тогда эти важно шествующие люди казались мне сонмом корифеев Художественного театра. Эдаким Ареопагом. Точь-в-точь полное собрание Брокгауза и Эфрона на театральный манер.

Нас завели в зал и рассадили на стулья. Момент торжественный.

«Десницкий Сергей Глебович, 17 лет, окончил школу в этом году», – возглашает Вениамин Захарович.

Вот те раз! Выхожу на середину зала к одиноко стоящему стулу, берусь за его спинку правой рукой и, следуя совету Карлыча, объявляю: «Александр Блок. „Без названия"». Набираю в легкие воздух, чтобы начать читать, как неожиданно в зал с грохотом врывается человек. Опрокидывает стул, чуть не сбивает с ног студентку с кипой бумаг в руках, но при этом крадется на цыпочках, пытаясь остаться незамеченным.

И комиссия, и мы, абитуриенты, как по команде, поворачиваем головы в сторону двери.

«Александр Михайлович!.. Мы уже начали!..» В голосе Радомысленского столько осуждения и справедливой укоризны, что вошедший весь скукоживается и свистящим шепотом умоляет: «Извините, опоздал!..» Ну, конечно же это он! Небольшого роста с прической, которая так и не решила, с какой стороны у нее пробор: слева или справа?.. А волосы на затылке встали дыбом. Комиссаров! Мое поколение кинозрителей помнит, как смешно Александр Михайлович играл в кинофильме «Цирк» роль Скамейкина.

Наконец все успокаивается. «Можно начинать?» – не слишком уверенно спрашиваю я. «Да, да… Конечно, начинайте», – великодушно разрешает Вениамин Захарович, но я вижу, что он недоволен. «А позвольте спросить вас, уважаемый Сергей Глебович, – вдруг раздается из-за стола вальяжный барский голос Массальского (его я тоже узнал по кинофильму «Цирк»), – как вы закончили среднюю школу?» – «Нормально», – отвечаю я. «А что сие „нормально" означает?» – не отстает от меня Павел Владимирович. Зачем ему понадобилась моя успеваемость? Бред какой-то. «У меня в аттестате четыре четверки», – отвечаю я, почему-то разозлившись. «А остальные тройки?» – не унимается Массальский. «Нет, пятерки!» Я раздражаюсь все больше. «Вот как! Отличники в артисты подались. Страшновато!»

Я понимаю, это острота, но никто вокруг не смеется, и мне, признаюсь, становится тошно и обидно. Надо мной тут просто потешаются. «Надеюсь, больше у вас нет вопросов?» В голосе Радомысленского звучит явное недовольство. «Нет, нет… Благодарю вас. Я удовлетворен», – не меняя вальяжной осанки, отвечает Павел Владимирович. «Друг мой, – обращается ко мне Вениамин Захарович, – надеюсь, вы не сердитесь, что возникла такая ненужная пауза?» Только этого не хватало, чтобы я сердился! Я!.. «Вот и хорошо. – Голос ректора все так же покоен и ласков. – Если вы готовы, можете начинать».

Это было поразительно! Вениамин Захарович обладал удивительным даром подбодрить, поддержать, вселить уверенность, и он проделал это со мной после такого неуместного допроса. Кстати, за все время нашего общения на сцене и за кулисами между мной и Массальским ни разу не возникло чувства хотя бы издали напоминающего человеческую приязнь. Друг к другу мы были холодно-равнодушны.

Я вдруг совершенно успокоился и начал читать. Не знаю, как это выглядело со стороны, но чувствовал я себя… хорошо. А в зале стояла плотная напряженная тишина. Не сочтите за похвальбу, но ведь из-за чего-то меня все-таки приняли в студию Художественного театра?..

«Неужели и жизнь отшумела, отшумела, как платье твое?..» – закончил я читать и посмотрел прямо в глаза Радомысленскому. Он сидел точно напротив меня. Возникла пауза, в которой я не знал, что делать. Продолжать свою программу или дождаться пожелания кого-то из комиссии? Меня выручил А.М. Карев. «А как у нас обстоят дела с голосом? – рявкнул он. – Есть у вас что-нибудь не такое интимное?» – «Маяковский. „Разговор с товарищем Лениным"», – громко отрапортовал я. Об этом мы с Женей договорились заранее: если попросят послушать голос, буду читать Владимира Владимировича. «Давайте Маяковского!» Бас у Карева был знаменитый. «Но я не с начала начну, потому что там начало тоже не очень…» Договорить он мне не дал: «Начинайте, откуда хотите! Не тяните кота за хвост!»

И прямо в лицо Александру Михайловичу я гаркнул, что есть мочи: «Товарищ Ленин! По фабрикам дымным, по землям, покрытым и снегом, и жнивьем, вашим, товарищ, сердцем и именем думаем, дышим, боремся и живем!..»

Карев даже отпрянул. Лицо его искривила гримаса, которая выражала все, что угодно, но только не восторг, и он прогремел: «Молодой человек, я не глухой!» А потом добавил, но уже гораздо тише: «Я думаю, довольно. Все ясно». – «По-моему, тоже, – поддержал его Вениамин Захарович. – Спасибо. Садитесь».

Как! А Достоевский? А Беранже? А Тютчев? А Пушкин?..

Я сел на свой стул, не понимая ничего… Хороший это знак или дурной?.. Понравилось мое исполнение или нет, хорошо я читал или ужасающе?.. Началась самая настоящая мука: набраться терпения и ждать окончательного приговора после того, как прочитают все мальчики, все девочки. Сколько это продлится по времени? Бог весть.

Других ребят из нашей «десятки» я слушал вполуха. Как вдруг… «Владимир Привальцев!» – вызвал Радомысленский. На площадку вышел невысокий парень: волосы «дыбиком», брови «домиком», в печальных небесно-голубых глазах застыло недоумение: а я сюда как попал и зачем? «Сергей Есенин. „Песнь о собаке"», – просто сказал он и начал читать. Тихо, спокойно, как говорится, без выражения, но с таким содержанием, с таким спрятанным глубоко под сердцем настоящим чувством, что все, сидевшие в зале, притихли, боясь пропустить в этом негромком чтении малейший нюанс. А когда он так же невыразительно произнес: «И так долго, долго дрожала воды незамерзшая гладь…» – я не выдержал и заплакал. Ничего не мог с собой поделать, только вытирал ладонями слезы, ползущие по щекам.

Так я познакомился еще с одним будущим моим однокурсником Володей Привальцевым. Потом, уже в театре, он станет для меня настоящим другом.

Благодарю Господа, что Он распорядился так, чтобы я читал в этой «десятке» первым. После Привальцева, я бы не смог произнести ни слова.

Мы покинули зал, и началось мучительное ожидание. Ждать пришлось долго. Результаты мы узнали только где-то около одиннадцати.

Родители волновались ужасно, и мне приходилось каждые полчаса бегать на первый этаж и звонить из телефона-автомата, чтобы сообщить: ждите, пока ничего не известно.

Наконец из дверей Большого зала потянулись уставшие, но довольные собой, исполнившие долг педагоги, а за ними с заветной бумагой в руках заведующая учебной частью Школы-студии Наталья Григорьевна. Мы все гуртом побежали за ней по лестнице на третий этаж. В холле она остановилась и, чуть грассируя, прочитала то, чего все ждали с таким нетерпением: «К общеобразовательным экзаменам допускаются…»

Я не ослышался? Она назвала фамилию Десницкий! Значит, я прошел! Но это невероятно! Этого не может быть!.. Первой поздравлять меня бросилась Женя. Она обнимала, целовала меня, кричала в ухо какие-то слова… А я, совершенно ошалевший, не мог до конца понять, что же произошло. Открыто выражать свой восторг было неудобно, да и сил, честно говоря, для этого не осталось. И, странное дело, самого восторга я почему-то тоже не ощущал. Была только страшная усталость и… пустота. Я сам удивился своему состоянию. Все вокруг стало неважным, и волна полного равнодушия накатила на отупевший мозг.

Из телефона-автомата позвонил сначала на Мархлевского, чтобы сообщить радостную новость. Потом набрал номер Астангова. Алла Владимировна тут же сняла трубку. «Простите, что так поздно, но нам только что объявили…» – начал я заранее заготовленную речь, но договорить она мне не дала: «Прошел?». – «Да!» – выпалил я. «Ну, слава Богу!» Даже по телефону я услышал, как она обрадовалась. Трубку выхватил Михаил Федорович: «Молодец! Ведь ты сам… Понимаешь, сам! Стать студентом с чьей-то помощью просто, а вот стать хорошим артистом по протекции – невозможно. Поздравляю! Что молчишь?!» Я растерялся и промямлил: «Спасибо вам большое… За все». Астангов расхохотался: «Ты представляешь, Аллочка, он не понимает, что выиграл миллион!» Умом-то я понимал, но поверить в реальность свершившегося не было сил. «Ну, все!.. Завтра мы уезжаем в Рузу, до осени уже не увидимся. В сентябре, как приедешь, звони. Обнимаю тебя, будь здоров, студент!..»

«Кому это ты звонил?» – поинтересовалась Женя. «Астангову», – скромно ответил я, испытывая огромное наслаждение при виде вытаращенных от изумления карих глаз моей добровольной помощницы.

Мы пошли на Мархлевского пешком. Была теплая июльская ночь, и звезды на безоблачном небе едва пробивались сквозь мутный свет уличных фонарей. Вот бы и моя будущая жизнь в театре была бы такой же безоблачной… Ах, если бы!..

Нас с Женей ждали: стол в комнате Галины Ивановны был празднично накрыт. Глеб Сергеевич успел до нашего прихода на четверть опустошить бутылку коньяка. Мама сидела на диване под высоким торшером и… плакала. «Мамочка! Что ты? – удивился я. – Радоваться надо, а ты слезы льешь!» Мама громко всхлипнула и, вытирая намокшие глаза, виновато посмотрела на меня: «Прости, но я только что, вот в эту самую минуту, поняла, что в сентябре ты уедешь от меня…» Иногда родители капризничают хуже младенцев.

Галина Ивановна была вне себя: «Веруня! Ты хотя бы понимаешь, что говоришь?! Твой сын поступил в лучший из всех театральных вузов. А она нюни распустила!.. Глеб, открывай шампанское! Ох и напьюсь же я сегодня!..» Мама попыталась сопротивляться: «Тебе же завтра с утра на работу». – «Плевать! Ну, Сережка, за тебя!.. И за твою мать – дуру набитую!»

Утром следующего дня я проснулся со странным ощущением: вчера произошло что-то очень хорошее. Но что?.. В голове шумело от выпитого накануне шампанского. Три бокала на пустой желудок оказались для меня суровым испытанием. Потому я не сразу вспомнил подробности вчерашнего вечера и слова, сказанные Натальей Григорьевной: «К общеобразовательным экзаменам допускается Сергей Десницкий». Перевожу на нормальный человеческий язык: «Товарищ Десницкий, мы принимаем вас на первый курс актерского факультета Школы-студии им. Вл. И. Немировича-Данченко при МХАТ СССР им. Горького». Ура!!! Тупая боль в затылке заставила меня умерить телячий восторг. И мне вдруг стало казаться, это случилось не со мной, а с кем-то другим, а я наблюдаю за этим другим как бы со стороны.

Лишь через три дня, когда я ехал на консультацию по литературе, ко мне пришло реальное осознание. Я стоял в вагоне метро и от нечего делать разглядывал свое отражение в стекле. И вдруг!.. В голове мелькнула мысль: человека, которого я вижу в отражении, три дня назад приняли в Школу-студию. Счастливчик! Но ведь это же я отражаюсь, этот счастливчик – я!..

И счастье вдруг нахлынуло на меня и стало заполнять всего, так что я даже испугался: как бы оно не выплеснулось наружу.

С этого мгновения каждый день стал для меня праздником. Кто хоть раз в жизни испытал радость осуществленного желания, тот наверняка поймет меня.

Оба экзамена я сдал на «5», оформил какие-то бумажки в учебной части, написал заявление с просьбой принять меня в Школу-студию. 24 июля, то есть ровно через месяц после того, как я сошел с трапа самолета во Внуково, мы с мамой уже на поезде поехали домой, в Ригу, чтобы подготовиться к окончательному переезду новоиспеченного студента в Москву.

Здравствуй, новая жизнь!

В ночь на 1 сентября 1958 года я спал крепко, без снов, проснулся бодрым, готовым «на труд и на подвиг». Быстро проглотил ненавистную овсянку и пошел первый раз на первый курс. По Малой Бронной, мимо Патриарших прудов, переулками до Пушкинской площади и по улице Горького вниз к телеграфу, напротив которого находится самое заветное место в Москве – Художественный театр.

И хотя я пришел задолго до девяти часов, на улице возле дверей Школы-студии уже толпился веселый гомонящий народ. В день сбора труппы любого театра перед началом нового сезона артисты с нечеловеческим восторгом обцеловывают дружка дружку чуть ли не с ног до головы. В студии этой откровенной фальши еще нет, но все же будущие артисты в чем-то напоминают старших товарищей. Все чувства выражаются искренне, но с изрядным перебором и чуточку напоказ. Я этого никогда не умел и не любил и потому протиснулся сквозь перевозбужденную массу будущих звезд и поднялся на третий этаж, чтобы посмотреть расписание занятий.

В графе «1-й курс» было напечатано: «10 час. Мастерство. Весь курс. № 7». Непонятная радость вдруг охватила меня. Звучит-то как!.. «Ма-стер-ство! Это вам не фунт изюма!» – подумал я. К тому же первое занятие будет проходить в 7-й аудитории. На все годы учебы в Студии и вообще на все времена эта аудитория стала для меня самой любимой: в ней со мной уже случилось и случится еще много хорошего.

«Вот он где! – услышал я за своей спиной. – А я тебя повсюду ищу!» Это был голос моей благодетельницы Жени Солдатовой. Она схватила меня за руку и потащила на лестницу: «Скорее в Большой зал!.. Надо места получше занять!» Перепрыгивая через ступеньки, мы бегом спустились на второй этаж. И вовремя. Студенческая братия стала подтягиваться с улицы, и нам достались места только где-то после десятого ряда.

Гомон не прекращался ни на секунду, но что началось, когда длинной цепочкой в двери зала под водительством Вениамина Захаровича вошли педагоги! Уму непостижимо!.. Рев, визг, истошные крики оглушили меня. Захваченный общим энтузиазмом, я орал вместе со всеми. И такое поведение студентов явно нравилось педагогам. Они снисходительно улыбались, а некоторые даже помахивали ручкой, как это во дни торжеств народных любили делать члены Политбюро на Мавзолее.

Наконец по знаку Радомысленского все успокоились, и он начал: «Друзья мои!..» Сколько раз за время учебы в Школе-студии я слышал это его обращение к нам и никогда не забуду характерный жест – правой рукой, зажатой в кулачок и развернутой в сторону слушателей, он как будто отводил в сторону от себя что-то неприятное, злое и нехорошее. Как правило, свои выступления Вениамин Захарович начинал тихо, спокойно, но потом голос его постепенно крепчал, интонации становились резкими, решительными, и заканчивалась речь нашего ректора всегда на высокой ноте. Ораторским искусством ВэЗэ владел в совершенстве.

«ВэЗэ» – одно из подпольных имен Радомысленского, но суть этого замечательного человека и педагога отражало нежное, ласкательное «папа Веня». Он был настоящим «папой» для всех без исключения воспитанников, включая давно покинувших стены родной Школы-студии. Если посчитать, у папы Вени окажется не одна сотня детей.

Так вот, 1 сентября 1958 года ВэЗэ говорил очень серьезно о предстоящем юбилее: в октябре МХАТу должно было исполниться 60 лет. Мне повезло: я застал Художественный театр в ту пору, когда еще не все «старики-основатели» покинули этот мир и традиции, заложенные его создателями в основание творческого метода, театральной этики и организации дела, были еще живы.

И вот прозвучало знаменитое: «По коням!» – так папа Веня всегда отправлял в новый учебный год и студентов, и педагогов вот уже четырнадцать лет подряд, и мое обучение актерской профессии началось.

Не сговариваясь, все первокурсники потянулись к 7-й аудитории. Только Володя Привальцев и Лиля Журкина были мне знакомы больше остальных. Я чувствовал себя очень неуютно: просто так подойти к человеку и сказать: «Давай знакомиться. Меня зовут Сергей Десницкий» – я не мог. Стеснялся. Ко мне тоже никто не подходил. Думаю, по той же причине. Только ребята, живущие в общежитии, держались отдельной группой. Они успели перезнакомиться и общались друг с другом свободно, без нашего интеллигентского зажима.

Пришла Наталья Григорьевна и объяснила нам, что на занятиях по актерскому мастерству стулья должны быть расставлены полукругом лицом к окну. Для педагогов два стула слева от стола и в центре, а для художественного руководителя – два стула справа. Но один лицом к нам, а второй повернуть так, чтобы на него можно было опереться, как на подлокотник кресла. «Он так любит сидеть во время занятий», – пояснила она.

Пришло время рассказать о наших мастерах.

Руководил курсом Георгий Авдеевич Герасимов, артист Художественного театра. Он не был знаменит, играл небольшие и эпизодические роли, но педагогом был замечательным. Это нам рассказали его вчерашние ученики Юра Ершов и Владимир Заманский, когда через несколько дней пришли к нам на занятия. Хотели посмотреть, кто занял их место в Студии. В справедливости их слов мы очень скоро убедились. Георгий Авдеевич поразительно походил на своего однофамильца – кинорежиссера Сергея Аполлинариевича. Когда Женя Солдатова еще в Риге показала мне фотографию нашего будущего худрука, я решил, что они братья. Тем более что вторые инициалы тоже совпадали – Г.А. и С.А.

Вторым педагогом был Владимир Николаевич Богомолов, выпускник Школы, получивший актерское образование, но ставший режиссером. Долгое время все афиши Художественного театра были подписаны следующим образом:

«Художественное руководство театра:

народный артист СССР М.Н. Кедров,

народный артист СССР Б.Н. Ливанов,

народный артист СССР В.Я. Станицын

и режиссер В.Н. Богомолов».

Мне это очень напоминало антипартийную группировку «Маленков, Булганин, Молотов и примкнувший к ним Шепилов». Глядя на афишу театра, я никак не мог отделаться от мысли, что Владимир Николаевич – «примкнувший» к первой троице. По правде сказать, именно так и было. «Старики» относились к Богомолову, мягко говоря, иронично, при случае гнобили и не давали делать то, что он хотел. Он стоически переносил такое отношение и работал. Когда мы поступили в Студию, он затевал новую, очень интересную работу – «Три толстяка» Ю.К. Олеши. Однако прошел не один год, прежде чем она состоялась. Для репетиций «Толстяков» даже не хватило места в театре, и, когда пришло время выхода на сцену, дирекция арендовала помещение клуба КГБ на Лубянке. Богомолову пришлось выпускать спектакль «на стороне» под недремлющим оком чекистов.

Владимир Николаевич был очень талантливый человек и мог бы добиться гораздо большего, чем ему удалось сделать. Постоянно находясь под прессом «народной» троицы он слишком часто шел на компромисс, а это всегда чревато изменой творческим да и человеческим принципам тоже. Какой другой режиссер всерьез стал бы хвалиться тем, что его обругали в печатном органе ЦК КПСС? А Богомолов хвалился: «Те бя „Правда“ ругала? Нет? А мне вот, пожалуйста, целый подвал посвятила». Ему всегда не хватало чуть-чуть. Чуть-чуть смелости, чуть-чуть нахальства, чуть-чуть удачи, чуть-чуть бескомпромиссности. Пожалуй, лишь о его первом спектакле «Три толстяка», о «Селе Степанчикове» и о трилогии по романам Валентина Распутина можно говорить как о работах режиссера состоявшегося, а не только «примкнувшего». Если оглянуться назад, прошлое МХАТа хранит много историй о несостоявшихся личностях, о загубленных судьбах, о человеческих и актерских трагедиях. Можно считать, что Владимиру Николаевичу еще повезло.

И наконец, третий педагог курса, вернее, педагог-стажер Е.В. Радомысленский. Евгений Вениаминович приходился Вениамину Захаровичу сыном.

Евгений окончил училище им. Щукина, но вскоре оставил актерское поприще и посвятил себя преподавательской деятельности. Наш курс был первым, на котором он пробовал свои силы в данном качестве, и нам предстояло прожить вместе все четыре года.

Мы расставили стулья, как указала Наталья Григорьевна, и уселись полукругом в ожидании педагогов. В дальнейшем каждый из нас сидел на том месте, которое занял в первый день занятий.

Увидев, как поставлены для него стулья, Георгий Авдеевич удовлетворенно ухмыльнулся и сел на приготовленное для него место. В.Н. Богомолов, подложив под себя правую ногу, устроился на правом стуле. Потом мы убедились, что это его любимая манера сидеть. Самый молодой из наших учителей Евгений Радомысленский оказался в центре. Как будто самый главный здесь он, а двое, что по бокам, – его ассистенты. Кто-то из нас хмыкнул, но под строгим взглядом Герасимова мгновенно смолк. «Прошу», – барским движением руки Георгий Авдеевич предложил нам сесть. С шумом и вразнобой мы расселись по местам. «Ну-у!.. Это никуда не годится!.. – недовольно проворчал наш художественный руководитель. – Постарайтесь запомнить, дорогие мои: вы будущие актеры, а не стадо бизонов. Вставать со стула, равно как и садиться на него, следует тихо, не елозя ножками по паркету. В приличном доме вас за дверь могут выставить, если будете вести себя подобным образом».

Занятия по мастерству актера начались! Реплика Герасимова оказалась кратким вступлением к четырехлетнему практическому курсу. «Плечи расправить и опустить!.. Трусы к спинке стула!..» Не все сразу сообразили, что он имеет в виду, а поняв, рассмеялись. «Шутки в сторону! – сурово оборвал смех Георгий Авдеевич. – Сделали, как я сказал!» Курс расправил плечи, придвинул арьергардную часть своих тел к спинке и… преобразился неузнаваемо: перед педагогами сидела не «куча биндюжников с Привоза», а стройный полукруг красивых молодых людей. Нам самим понравилось. Осанка – великая вещь.

«Теперь учимся вставать, – распорядился руководитель курса. – Я покажу, как это делается». Он поставил стул посередине аудитории и, комментируя свои действия, поднялся со стула: «Одну ногу тихо задвигаем под стул, тяжесть тела переносим чуть вперед и, не торопясь, выпрямляемся». Это вышло у него легко, грациозно, а ведь он был весьма грузным человеком. Мы проделали тоже самое раз десять, но добиться того изящества, с которым Георгий Авдеевич продемонстрировал нам такое простое задание, не смогли. После этого наш мастер показал нам, как надо садиться на стул, и мучения наши продолжились. Потом мы учились без малейшего звука поднимать стул с пола и так же беззвучно ставить его на место. Выяснилось, что это тоже совсем непросто, через 15 минут все взмокли от жуткого напряжения. Не ожидали мы, что обучение мастерству актера начнется с подобной ерунды.

После перерыва мастера решили поближе познакомиться с нами. Герасимов попросил, чтобы каждый из нас прочитал что-нибудь из того репертуара, с которым поступал в Школу-студию. Я прочитал то, что принесло мне успех на третьем туре – Блока.

«А вам не кажется, что это стихи?» – спросил меня Георгий Авдеевич, когда я закончил. «Конечно, стихи, – ответил я. – А что же еще?» – «Почему же вы читаете стихи, словно прозу? У поэзии свои законы – ритм, мелодика, цезура после каждой строки…» – не сдавался мастер. «Не могу же я читать Блока, как это делают поэты». – Я пытался сопротивляться. «А как они это делают?» – поинтересовался Герасимов. «Завывая». И я показал, что имею в виду. Все засмеялись, и это меня приободрило: «Я старался передать смысл». – «Похвально, – улыбнулся Георгий Авдеевич. – Благодарю вас, можете сесть на место». И вызвал следующего студента из списка. Я сел на место, не понимая, зачем он при всех… Нет, не то чтобы унизил, но дал понять, что гордиться мне особенно нечем. Но ведь я для того и поступил в Студию, чтобы меня научили играть на сцене, читать стихи… И вообще… Никого я не собирался поразить своим «немыслимым» талантом, а сделал все так, как понимаю, как умею на данный момент. И уж если меня приняли на 1-й курс, значит, я не так уж плох. Честно сказать, я обиделся. В молодости я частенько обижался. А зря.

Прозвенел звонок. «Что ж, завтра продолжим», – заключил наш мастер, и педагоги встали, чтобы уйти. Мы с шумом, как обычно, поднялись с мест. «Это что такое?! – остановил всех Богомолов. – Чему вас учил Георгий Авдеевич? Столько времени потратил!» Мы замерли в недоумении: урок-то закончился. «Ну-ка, сели на места! – Оказывается, Владимир Николаевич рассердился не на шутку. – Встали!.. Сели!.. Все вместе, одновременно, а не вразнобой!.. Встали!.. Сели!..» Он повторил с нами это упражнение раз десять и лишь после этого улыбнулся и умиротворенно сказал: «Если когда-нибудь увижу, что сегодняшний урок не пошел вам впрок, можете быть уверены, годовая отметка по мастерству будет снижена на балл!» Конечно, он пугал нас, но месяца два мы даже в столовке садились за стол и вставали, как по команде. Посетители с недоумением смотрели на нас, а мы гордились своей необыкновенной выучкой.

После мастерства у нас был часовой перерыв на обед.

В 1958 году Камергерский не был нашпигован заведениями общепита, как теперь, но недостатка в них и тогда не было. Во-первых, поесть можно было на первом этаже, не выходя на улицу. Там, где сейчас учебная сцена Школы-студии, размещалась столовая самообслуживания с довольно разнообразным меню. Она считалась дорогой, далеко не все студенты могли питаться в ней регулярно. Ближе к улице Горького, в нынешнем помещении банка «ВТБ», была другая столовая, но она считалась «невкусной», и мы туда не ходили.

На другой стороне проезда, напротив дверей дома 3а – кафе «Артистическое». Или, попросту говоря, «Артистик». Но до поры до времени переступать порог этого заведения нам было нельзя, это было место для преподавательского состава Студии. Многие педагоги, особенно рано утром или вечером после занятий, забегали туда и вскоре выходили, сладко пахнущие коньяком, шампанским или тем и другим одновременно. Студентам не полагалось быть свидетелями того, как их мастер выпивает как минимум 50 граммов коньяка и закусывает кружком лимона или карамелькой. Нехорошо, неэтично. К тому же меню этого кафе не отличалось разнообразием. Там подавали блинчики с мясом и бульон с крутым яйцом, которое свободно плавало в большой широкой чашке с двумя ручками. Интересно, как и когда полагалось есть это яйцо? После того, как бульон выпит, «на закуску»? Или в процессе поглощения оного? Однажды я попытался столовой ложкой разделить загадочное яйцо на кусочки и страшно оконфузился. Белый снаряд, как регбийный мяч, вылетел из-под моей ложки, проделал в воздухе дугу, упал на пол и покатился к двери. Пришлось мне вскочить из-за стола и на глазах у всех ловить его в ногах у швейцара. Посетители кафе веселились вовсю. Может быть, воспоминания об этом позоре заставляли меня обходить заведение стороной. За всю жизнь я был в «Артистике» раз пять, не больше. И то не по собственной воле, а подчиняясь обстоятельствам или желанию друзей.

И наконец, налево вниз по проезду находилась «Закусочная», куда мы наведывались чаще всего. Здесь подавали пельмени и сосиски с зеленым горошком. Но нас привлекали не кулинарные изыски, а доступные цены. А после того, как я начал копить на поездку в Ригу на Первомай и Октябрьские праздники, я купил абонемент на обеды в студенческой столовой МГУ. Винегрет, жиденький борщ, котлетка с макаронами и компот стоили всего 36 копеек, и меня это вполне устраивало. Другое дело, что выходил я из этой столовой не с легким чувством голода, как рекомендуют французы, а с ощущением, что меня надули и пообедать мне так и не удалось. Скоро у меня начались проблемы с желудком, и я понял: продолжать издеваться над ним за 36 копеек в день не стоит.

Кроме того, по заданию мамы я посетил всех ее московских подруг – с тайной надеждой: сердобольные женщины накормят несчастного студента. И ни разу в своих ожиданиях не обманулся.

Но 1 сентября я был настолько переполнен счастьем и непрекращающимся ощущением праздника, что обедать не стал и даже, насколько помню, не вышел на улицу, словно опасался: вдруг выяснится, что приемная комиссия совершила чудовищную ошибку и я занимаю в Школе-студии чужое место, вследствие чего мне укажут на дверь. Это ощущение зыбкости моего положения продолжалось до тех пор, пока нам не выдали студенческие билеты.

Когда занятия в тот «исторический» для меня день закончились, мне было жаль покидать стены дома 3а в проезде Художественного театра и зачем-то идти в Кудрино. Как-то сразу он стал для меня родным и долгие годы таковым оставался – вплоть до переезда Школы-студии в новое помещение, которое уже не вызывает у меня былого трепета и кажется чужим.

Ощущение того, что ты находишься дома, в семье, возникало еще и потому, что старшекурсники относились к нам, «первоклашкам», уважительно и тепло. Выпуск 1959 года был воистину великолепен. Назову имена тех, кто учился тогда на 4 курсе: Алла Покровская, Татьяна Лаврова, Елена Миллиоти, Наталья Журавлева, Маргарита Жигунова, Нина Веселовская, Юрий Гребенщиков, Алик Филозов, Владимир Кашпур, Вячеслав Невинный, Евгений и Александр Лазаревы, Геннадий Фролов, Анатолий Ромашин… Подобного курса на моей памяти больше не было и вряд ли когда-нибудь будет. И всякий раз, сидя в зрительном зале и глядя, как они играют, я думал: «Как мне повезло, что я провалился на втором туре в Щуке». Только великая театральная Школа могла выпускать таких замечательных актеров, какими уже были… Да!.. Безусловно были, несмотря на свой не очень солидный возраст, студенты четвертого курса!

Как я их всех любил!.. Они были для меня тем идеалом, о котором я мечтал в своих театральных грезах. И первый их дипломный спектакль «Огни на старте» по пьесе Т. Раттигана стал моим любимым спектаклем в Студии на все времена. Если я был свободен от занятий, я бежал на спектакль и всякий раз получал огромное удовольствие. Как они играли!.. Нет, не играли, а жили на сцене по-настоящему, без скидок на неопытность и не слишком роскошные декорации. Действие происходило в Англии на авиабазе в годы Второй мировой. И когда Саша Лазарев в своем костюме цвета спелой вишни выходил на сцену, я верил: передо мной известный английский киноактер. А какой трогательной была Аллочка Покровская! Или Гизо Гамреклидзе! Да все без исключения. Их курс отличался удивительным чувством ансамбля, а ведь это были яркие, незаурядные личности!.. Ради общего дела они способны были свои личные амбиции спрятать в самые отдаленные уголки своей души или просто оставить за кулисами.

Даже студенты, не выходившие на сцену, помогали своим товарищам, как могли. Действие пьесы происходило в доме рядом с аэродромом. Найти запись шума авиационных моторов ребята не смогли, и тогда на выручку постановщику А.М. Кареву пришел не занятый в этом спектакле Слава Невинный. Он придумал трюк, который своей простотой и гениальностью потряс меня. Никто из зрителей не догадывался, что натуральный гул турбовинтовых моторов создает Слава при помощи студийного рояля, стоящего за кулисами. Пальцами он нажимал на клавиши самого нижнего регистра, создавая абсолютную иллюзию пролетающих над головами тяжелых бомбардировщиков. Голь на выдумки хитра! При этом Слава как настоящий художник импровизировал, и звуки взлетающего и садящегося самолета у него отличались друг от друга. Невинный никому не доверял этой ответственной работы и был полноправным участником каждого спектакля, хотя на сцене так ни разу не появился.

На примере этого курса я понял, что такое «сверхзадача» и какой поразительный эффект возникает, когда все и все на сцене подчинены осуществлению этой сверхзадачи в каждую секунду сценического времени. Мы учились не только у своих педагогов, но и у старшекурсников тоже.

Третий курс под руководством П.В. Массальского тоже был богат яркими актерскими индивидуальностями. Имена говорят сами за себя: Марина Добровольская, Гена Ялович, Валя Буров, Леночка Ситко, Валя Попов, Гена Портер, Роман Вильдан, Валя Никулин и конечно же самый знаменитый впоследствии студент этого курса Володя Высоцкий.

Один из дипломных спектаклей этого курса до сих пор сохранился в моей памяти – «На дне» М. Горького. Пройдет всего семь лет, и на сцене Художественного театра я сам буду играть Актера в знаменитом спектакле К.С. Станиславского. Эта роль станет моей самой любимой на долгие годы. С 1966 года и до тех пор, пока спектакль не снимут с репертуара, я сыграю ее больше двухсот раз. А в дипломном спектакле Школы-студии, поставленном П.В. Массальским, Актера играл Никулин, и играл замечательно. Я вообще считаю, что Валя – недооцененный артист. Он обладал уникальной индивидуальностью. Бывало, подойдет, положит руку тебе на плечо и эдак многозначительно, словно от того, что ты скажешь, зависит его дальнейшая судьба, спросит: «Ну что, старичок?..» А услышав в ответ такое же многозначительное: «Ничего, старичок…» – покачает головой и отойдет от тебя с таким видом, будто только что выяснил для себя что-то очень значительное, жизненно важное. Совсем как у Гоголя в «Ревизоре»: «Бывало, спросишь его: „Ну, что, брат Пушкин?" – „Да так, – отвечает, бывало. – Так как-то все…" Большой оригинал!»

И хотя многие считали, что большую часть своей оригинальности Никулин играет напоказ, мне кажется, что, даже если это и так, лучше подобный наигрыш, чем скучное, однообразное пребывание на сцене. Рассказывают, что однажды О.Н. Ефремов запретил Никулину его «штучки». И что же? Валя стал таким неинтересным и потерянным, что Олег Николаевич смирился: «Ладно, продолжай… выпендриваться». Последнее слово, как утверждает источник, было иным, но Валя обрадовался так, словно выиграл миллион: его «штучки» стали его органикой. Без них он уже не мог существовать.

Блистательно играл Барона Роман Вильдан. В кино я видел Качалова в этой роли, на мхатовской сцене – Массальского и Владлена Давыдова, и должен сказать: исполнение Романа ничуть не уступало игре знаменитых актеров. Посмею предположить, что в нем было больше истинного драматизма, чем, скажем у В.И. Качалова, который восхищал прежде всего яркой характерностью. Вильдан же вызывал в зрительном зале сопереживание. Настену играла Аза Лихитченко, хорош был Жора Епифанцев в роли Васьки Пепла. А Володя Высоцкий в роли Бубнова, как живой, стоит у меня перед глазами, и его знаменитая реплика: «А ниточки-то гнилые…» – до сих пор звучит у меня в ушах.

Высоцкий еще не был знаменит на всю страну, но уже начал писать стихи и перекладывать их на музыку. Первая песня, которую я услышал в его исполнении, была: «На Тишинском на базаре шум и тарарам…» Осенью во всех театральных вузах устраиваются вечера первокурсников. На этих вечерах каждый курс должен показать свой «капустник». В «капустнике» 58-го года 3-й курс Школы-студии сыграл театрализованный вариант именно этой песни. Мы не знали, кто автор музыки и стихов, впечатление было такое, будто третьекурсники исполняют какую-то блатную песню.

Но самое большое удовольствие мы получали, когда в Школу-студию приходил ее недавний выпускник Женя Урбанский. Приходил с одной-единственной целью – попеть. К нему присоединялась потрясающая компания: Гена Фролов, Валя Никулин и Володя Высоцкий. Укрывшись от любопытных глаз на черной лестнице между вторым и третьим этажом, а точнее, между мужским и женским туалетом, они пели. Но как!.. Сердце замирало от восторга. Пели русские народные песни, негритянские блюзы и первые песенные опыты Высоцкого… Я вспоминаю об этом и сам себе завидую: неужели я живьем слушал этот уникальный квартет? Невероятно!

И еще одно объединяло всех студентов в одну семью независимо от порядкового номера курса – ЧИКИ-РОМА! Это был любимый вид спорта всего мужского населения Школы-студии. Правила и инвентарь были просты. В аудитории расчищалось от мебели игровое пространство, ставились два фанерных ящика, в которых по почте совграждане пересылали из города в город продуктовые и галантерейные посылки. Две команды, по два спортсмена в каждой, старались при помощи ног забить теннисный мячик в эти импровизированные ворота. Силовые приемы, кроме подножек и ударов по ногам, были разрешены. Эдакая смесь нынешнего мини-футбола и хоккея без клюшек.

Долгое время чики-рома находилась под запретом. Если кто-то из ответственных лиц заставал студентов за этим занятием, начиналось выяснение отношений с завхозом, руководителями курсов и, наконец, с ректором. На доске объявлений появлялись суровые приказы папы Вени с предупреждениями, что, «в случае повторного нарушения дисциплины, будет поставлен вопрос о дальнейшем пребывании в стенах Школы-студии». Далее шел список провинившихся. Но предупреждения не помогали. В чики-рому играли и, казалось, будут играть вечно последующие поколения будущих актеров. Но, как говорил А.П. Чехов: «Все на этом свете пропадало и будет пропадать». И чики-рома ушла в небытие, как и те, кто стоял у ее истоков: народный артист СССР В.М. Невинный, народный артист РСФСР Анатолий Ромашин, заслуженный артист Юрий Гребенщиков и многие-многие вошедшие в историю советского театра люди.

Наступил момент, когда положение стало нестерпимым. Нужно было либо уволить почти весь мужской состав Школы-студии, либо разрешить недозволенное. Комитет комсомола обратился к ректору с просьбой придать увлечению студентов официальный статус. После споров и препирательств Вениамин Захарович разрешил-таки провести 1-й чемпионат по чики-роме. Официальными чемпионами стали студенты 2-го курса В. Шибанков и И. Соловьев.

Мастерством мы занимались утром с 9 до 12 часов или с 19 до 22. В 12 – часовой перерыв на обед, потом лекции, а с 14.30 до 18 часов – занятия по сценической речи, сцен-движению и танцу. Педагоги у нас были замечательные. Вениамин Захарович обладал даром собирать вокруг себя людей талантливых, в своем роде выдающихся.

Представить Школу-студию конца 50-х – начала 60-х годов без Веры Юлиановны невозможно. Хотя для меня так и осталось тайной, какую должность она занимала. Эта маленькая женщина была в курсе всех наших дел. Когда на третьем курсе я решил жениться, но, насколько помню, ни с кем этой новостью не успел еще поделиться, она завела меня в «Парткабинет» (так называлась маленькая тесная комнатка, в которой была ее штаб-квартира и где проводились занятия по сценречи и мастерству) и сурово осудила мое намерение. Откуда она узнала о нем, не знаю, но факт ее удивительной осведомленности налицо. Вера Юлиановна была эдаким сборщиком информации о студенческом житье-бытье, но я не помню ни одного случая, когда бы из-за нее кто-нибудь пострадал. Скорее наоборот. Бывало, что она выступала в качестве защитницы и ходатая, как это случилось с моим однокурсником Аликом Маланьиным.

Мария Степановна Воронько – наш первый педагог по танцу и ее аккомпаниатор Антонина Селиверстовна. Более непохожих друг на друга людей трудно себе представить. Одна – взрывная, темпераментная, земная. Другая – лиричная, все время уносящаяся в заоблачные выси своих девических грез с вечной папиросой в углу рта. Когда Мария Степановна объясняла нам то или иное движение, в работе аккомпаниатора наступал перерыв. Антонина Селиверстовна пользовалась возникшей паузой и закуривала очередную беломорину. Объяснив и показав, что и как надо делать, например «батман-тандю», Мария Степановна возглашала: «И!..» – ожидая, что тут же последуют музыкальные аккорды, но… Ни звука в ответ. Все поворачивали головы в сторону рояля, и тишина взрывалась дружным хохотом. Антонина Селиверстовна, подперев подбородок кулачком, попыхивая папироской и устремив глаза куда-то далеко в безоблачную синеву осеннего неба, тихо улыбалась чему-то своему, потаенному. «Антонина Селиверстовна!» – грозно взрывалась Мария Степановна, и тут же без всякой паузы начинали звучать аккорды вступления. Иногда, правда, окрик Марии Степановны был настолько грозен, что Антонина Селиверстовна смертельно пугалась, и мундштук папироски предательски соскальзывал в рот, так что из сложенных в трубочку губ торчал только тлеющий кончик «беломорины».

Мы ее не просто любили, мы ее обожали. Еще и потому, наверное, что Антонина Селиверстовна обладала одним из основных достоинств всякого мало-мальски интеллигентного человека – самоиронией. Женскую привлекательность она потеряла давным-давно, но это не мешало ей подтрунивать над собой с обезоруживающей откровенностью. «Бывало, лежу я в ванне, – рассказывала она, – во рту у меня папироса. Заходит муж, чтобы спинку мне потереть, и говорит: «Ты у меня, Антонина, как жаба!..» А я отвечаю ему: «Никакая я не жаба. Я – тихоокеанский пароход!» Мы хохочем, а она улыбается, довольная, что сумела нас развеселить. И не испытывает при этом ни капли смущения.

Мария Степановна была полной противоположностью своей мечтательной, рыхлой подруге. Всегда аккуратно одетая и причесанная, натянутая, как струна, она потрясла нас уже на первом занятии. Показывая танцевальные позиции, Мария Степановна для пущей наглядности подняла юбку значительно выше колен, почти полностью обнажив стройные, красивые ноги. В те далекие годы еще не было нынешней «свободы нравов», и многие густо покраснели. Я в том числе. Заметив наше смущение, Мария Степановна сокрушенно произнесла: «Да, милые мои… Ножки, как у девочки, морда, как у лошади!..» Ну, разве можно было после такого признания ее не полюбить?!

Быстро переодевшись, не успев остыть после занятия танцем, я побежал в «Парткабинет» на первый урок по сценической речи. Эту дисциплину нам преподавала молоденькая, очень хорошенькая А.Н. Петрова, вечно румяная, будто она стесняется чего-то. Это сейчас Анна Николаевна – ведущий специалист по своему предмету у нас в стране и за рубежом, а пятьдесят с лишним лет назад мы были ее первыми воспитанниками. Как выяснилось несколько позже, она была беременна и стеснялась своего растущего живота. Вторым педагогом была женщина, как говорится, «в возрасте»: строгая, прямая, с тугим пучком седых волос на затылке, очень похожая на классную гимназическую даму. И даже фамилия у нее была какая-то ненашенская – Леонарди!.. Временами казалось, она нечаянно заглянула в Школу-студию из прошлого века. Но пробыла она с нами недолго.

А пока мы начали заниматься орфоэпией и скучными упражнениями, которые должны были исправить нашу дикцию.

Уж коли я начал рассказывать о педагогах, следует прежде всего познакомить вас с самым главным из них – В.З. Радомысленским. О папе Вене можно говорить без конца, и все равно всего не расскажешь. Первым ректором был В.Г. Сахновский. Но через полтора года после открытия Студии, в феврале 1945 года, Василия Григорьевича не стало, и школу возглавил Вениамин Захарович. И с тех пор на долгие 35 лет стал ее душой, ее любящим, нежным сердцем.

Рассказывают, что впервые он появился в доме № 3а в форме офицера флота с кортиком на боку. Кортик поразил воображение будущих гениев. «Ну, все! – решили они. – Свободная жизнь закончилась, пришло время военной муштры. Будем на занятия ходить строем!» Но вскоре даже ярые «злопыхатели» убедились: в Школу-студию пришел человек, влюбленный в Художественный театр, яркая творческая личность, не понаслышке знакомый с системой К.С. Станиславского, а получивший ее из первых рук. Сохранились фотографии, на которых молодой и еще не окончательно лысый папа Веня запечатлен рядом с Константином Сергеевичем.

Представить Школу-студию без Вениамина Захаровича, а Вениамина Захаровича без Школы-студии невозможно. Радомысленский для нас, студентов, был строгим отцом и любящей матерью в одно и то же время. А сама Школа-студия была его невестой, с которой он обручился на вечные времена.

Теперь расскажу о его соратниках – наших педагогах.

Лекции по зарубежной литературе читал нам Александр Сергеевич Поль. Это была замечательная личность. Несмотря на свою полноту (острословы сочинили про него двустишие: «Глянешь вширь и глянешь вдоль – одинаков Саша Поль»), он не ходил, а летал между нашими столами. Лекцию он начинал прямо с порога аудитории. Дверь распахивалась, и все мы, вскочив со своих мест, слышали громовой возглас: «На щите Ахилла были изображены следующие сюжеты…» И через всю аудиторию над нашими головами летел снаряд, пущенный его сильной рукой. С громким шлепком приземлившись точно на середину стола, он оказывался видавшим виды кожаным портфелем педагога. И лекция начиналась!.. Это означало, что на следующие полтора часа мы с головой окунемся в атмосферу Троянской войны.

Зная суровый нрав нашего педагога, я набрал кучу книжек в Театральной библиотеке и каждый день прочитывал не менее сорока страниц. Такую норму я для себя определил. Бывало, веки слипаются, голова норовит поскорее коснуться подушки, а я, не слишком вдаваясь в смысл расплывающихся перед глазами строчек, с упорством обреченного на эту невыносимую пытку древнегреческим эпосом раба пытаюсь читать: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса Пелеева сына грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал. Многие души отважные смелых героев низринул в мрачный Аид, а самих распростер бездыханных…»

Александр Сергеевич объяснил нам, почему именно гекзаметр использовал Гомер, когда создавал свою эпопею. Разве можно говорить о подвигах Ахилла или Агамемнона языком торговцев с Тишинского рынка?! Им подобает только неторопливая величавость с обязательной цезурой в середине каждой строки. Окончательно я уверовал в правоту своего педагога, только услышав исполнение эпоса Гомера со сцены.

Александр Сергеевич был очень азартным, увлекающимся человеком. Он любил французских классиков и однажды предложил нам прослушать, как звучит монолог Сида из одноименной драмы Корнеля. Мы, естественно, согласились. И Поль начал!.. Произношение у него было прекрасное, стихи звучали восхитительно, и мы согласно кивали головами, подтверждая колоссальное удовольствие, которое получали, слушая своего педагога. Но постепенно наш энтузиазм пошел на убыль, в то время как энтузиазм педагога возрастал с каждой новой строкой. Через десять минут все откровенно заскучали, потому что познания наши во французском языке ограничивались лишь несколькими словами. «Je suis malad» – была самая распространенная в нашем обиходе французская фраза. Остановился Александр Сергеевич, только когда прозвенел звонок. Он с изумлением посмотрел на откровенно зевающий курс, понял, что слишком увлекся, страшно смутился, покраснел и больше не предлагал нам прослушивать творения классиков на их родном языке.

Старшекурсники предупредили нас: на экзаменах Александр Сергеевич зверствует. Однако слухи были явно преувеличены. Рассказывают, как однажды на экзамене студент послал своим товарищам записку: «Срочно напишите краткое содержание „Дон Кихота"». Поль перехватил это послание и, когда студент вышел отвечать, спросил его: «Вы успели прочитать „Дон Кихота"?» Студент понял, врать смысла нет, и признался, что не читал. «Как я вам завидую! – воскликнул Поль, проставляя в его зачетке тройку. – Вам предстоит фантастическое удовольствие!..» И отпустил честного студента с миром.

Миниатюрная, кокетливая, несмотря на весьма приличный возраст, В.П. Россихина преподавала нам музыкальную грамоту. Не помню, познакомила она нас с нотной грамотой или нет, но, даже если и познакомила, не это являлось главным на ее уроках. Прежде всего мы узнали, что она неоднократно была замужем, причем за людьми достаточно известными. «Когда мой второй муж, Андрей Белый…» – начинала она очередной свой рассказ. А заканчивала его фразой: «Владик Ходасевич предупреждал меня: Андрюшка очень ненадежный человек». Кроме выслушивания этих рассказов о личной жизни Веры Петровны мы целый год разучивали романс «Снился мне сад в подвенечном уборе». И все. Однако вспоминаю я Веру Петровну с глубокой нежностью. Что бы там ни говорили злые языки, она была очаровательна и необыкновенно женственна.

Был в программе первого курса предмет, который назывался загадочно и высокопарно – «Манеры». Преподавала его нам Елизавета Григорьевна Волконская – самая настоящая княгиня, удивительная, необыкновенная женщина. Высокая, статная, очень худая, сумевшая сохранить, несмотря на возраст – а было ей в ту пору, когда мы с ней познакомились, никак не меньше 65 лет, – стройную фигуру и гордую, поистине княжескую осанку. В то же время вела она себя необыкновенно естественно, органично. Да, ее движения порой бывали слишком резкими, а изломы стройной фигуры чересчур острыми, однако во всех своих проявлениях она была необыкновенно грациозна. Например, когда Елизавета Григорьевна садилась на стул, ее любимой позой была «нога на ногу», и всякий раз она заплетала одну ногу вокруг другой два, а то и три раза. Никто из наших девочек не мог повторить этот трюк, как ни старался. Княгиня курила только папиросы «Север», точь-в-точь как жена Астангова, Алла Владимировна, пальцы на ее правой руке пожелтели от табака – но какое это имело значение?! Когда она показывала, как надо подавать кавалеру руку для поцелуя, в этом движении было столько изящества и красоты, что мы не замечали ни морщин, ни следов плохого табака на этой руке.

Никто из нас не знал правил повседневного этикета. Мы не умели ходить под руку с дамой, не знали, кто должен идти впереди, когда вдвоем с партнершей ты поднимаешься или спускаешься по лестнице, как следует целовать руку женщине, как приглашать ее на танец… Мы не умели ходить, садиться и вставать, не умели сидеть за столом, не умели здороваться и приветствовать друг друга, приподняв шляпу. Какими корявыми и нелепыми мы были! Спасибо Елизавете Григорьевне. Она, конечно, не могла за год сделать нас светскими людьми, но все же сумела привить нам основы культуры поведения.

Нам выдали студенческие билеты, которые давали право всем студентам театральных вузов бесплатно посещать все театры Москвы. В тот же вечер, бережно положив в карман пиджака плохо гнущуюся «корочку», источавшую волшебный запах типографской краски, я побежал во МХАТ. На основную сцену меня не пустили: лимит контрамарок на этот вечер был исчерпан. И я бегом помчался в филиал на улице Москвина.

На ступенях бывшего театра Корша народу было немного, и это обнадеживало. Администратор (а это был Александр Александрович Черняк, с которым впоследствии у нас сложатся добрые, приятельские отношения), мельком взглянув на мой студенческий, выписал мне пропуск на 1-й ярус. В тот вечер шла пьеса М. Себастиана «Безымянная звезда». После первого звонка я первым поднялся на отведенный мне ярус, в надежде занять самое удобное место: на ступеньках. Старшекурсники объяснили нам, что самые удобные студенческие места в любом театре – именно ступеньки. Но, странное дело, за мной никто не пошел, и даже после второго звонка на 1-м ярусе, кроме меня, не было никого. Пожилая, усталая женщина-капельдинер, наверное, пожалела меня: «Молодой человек, спуститесь в бельэтаж, там сегодня много свободных мест». – «А можно?» – робко спросил я. Женщина рассмеялась: «Можно, когда так мало зрителей». И в самом деле, зрительный зал был заполнен едва ли наполовину. Я ее послушался и весь спектакль смотрел, как и подобает настоящему театралу, из первого ряда бельэтажа.

Это было чудо!..

В антракте я пошел на незапланированную трату и купил программку спектакля, чтобы навсегда запомнить имена актеров, которые перевернули все в моей душе. Я пережил не так много театральных потрясений. «Безымянная звезда», увиденная мною в филиале Художественного театра, была одним из них.

Неизвестную играла молодая и фантастически красивая актриса Р. Максимова. Она была так хороша в длинном белом платье с ниспадающими на плечи белыми шелковистыми волосами, что оценивать ее игру я не взялся бы ни за что. Ею можно было только любоваться.

Но главным чудом этого спектакля был Ю.Э. Кольцов в роли учителя Мирою. Одним из главных достоинств каждого актера даже в школьной самодеятельности считалась его способность быть органичным и естественным на сцене. Я это знал и всякий раз страшно переживал, когда чувствовал, что теряю органику и простоту. Но то, что я увидел в исполнении Юрия Эрнестовича, невозможно назвать казенным словом «органика». За всю свою театральную жизнь я не встречал такого совершенного, полного проникновения в то, что мы называем образом. И результат оказался фантастическим: я радовался вместе с учителем, когда он показывал Неизвестной красавице открытую им безымянную звезду, и, не стесняясь, плакал, когда богатый любовник увозил ее из дома этого потрясшего все мое нутро звездочета.

После спектакля я брел пешком по притихшим улицам Москвы и горевал, и отчаивался, и был по-настоящему счастлив.

Как скучно было бы жить без сюрпризов

В сентябре 1958 года я был убежден: у русской литературы для меня нет никаких тайн и секретов. До чего же наивен и самонадеян может быть молодой провинциал из Риги! Когда в аудиторию мелкими шажками быстренько вошел маленький человечек с большим портфелем и остреньким птичьим профилем, когда он начал читать свою первую лекцию (кажется, это был то ли Сумароков, то ли Тредиаковский), окружающий мир стал для меня другим. Мои представления о том, что являла собой русская литература XVIII века, перевернулись вверх тормашками. Даже скучнейшее «Путешествие из Петербурга в Москву» обрело совершенно новый смысл и оказалось вдруг первым диссидентским литературным произведением, которыми стал так богат наш ХХ век.

Абрам Александрович Белкин – так звали нашего педагога. Сегодня, спустя более полувека со дня его первой лекции на нашем курсе, я с уверенностью могу утверждать: в моей жизни он занял место самого лучшего педагога. И дело не в том, что он сумел образовать меня. Белкин приучал нас мыслить самостоятельно, полагаясь только на свои знания и собственный опыт, пусть даже совсем ничтожный, но свой, личный. Для меня это было так ново, так неожиданно, что я порой задыхался от ощущения предоставленной мне свободы. Абрам Александрович исподволь приучал нас к необходимости чувствовать себя в этом мире, полном условностей и запретов, по-настоящему свободными людьми. Словно говорил нам: запомните, каждый из вас – личность.

Белкин разрешал приносить на экзамен все: шпаргалки, конспекты лекций, первоисточники, любую критическую литературу… Главное – имей собственное мнение и сумей его выразить и отстоять. А точное знание дат и умение шарахнуть педагога знаменитой цитатой были для него неинтересны.

В конце первой рабочей недели в субботу вечером я опять позвонил Астанговым и на этот раз услышал в трубке знакомый голос Аллы Владимировны: «Сережа, вы обладаете уникальной способностью исчезать без следа. Мы с Михаилом Федоровичем голову сломали – куда вы запропастились? – Она ругала меня всерьез, но в голосе ее я слышал ласковые, добрые нотки. – Чтобы завтра к трем вы были у нас. Никаких отговорок и возражений мы не потерпим!..»

Я поблагодарил и, повесив трубку, испытал ни с чем не сравнимую радость. Перед отъездом в Москву мама всучила мне огромную коробку конфет, которую я должен был передать Астанговым в знак благодарности за все, что они для меня сделали. Официальное приглашение и завтрашний визит к ним был прекрасным поводом, чтобы избавиться от этой проблемы максимально элегантным способом. Этот кондитерский изыск фабрики «Laima», который мама купила в кондитерском отделе «Гастронома», был знаменит тем, что, во-первых, стоил очень дорого, а во-вторых, ни одна конфета в этом наборе ассорти не повторялась: каждая существовала в единственном экземпляре. А конфет в коробке помещалось штук сорок, никак не меньше.

Но не это было самое главное, а то, что меня, мальчишку, пригласили на обед к народному артисту СССР! Надо ли говорить, как я волновался на следующий день, когда при полном параде, прижав к груди коробку с конфетами, не успев перевести дыхание и не уняв колотье сердца в груди, остановился перед знакомой дверью с медной табличкой, на которой было выведено: «Ружников М.Ф.». Дверь открыла Алла Владимировна.

Первым делом я буквально всучил ей злосчастную коробку. «Ну, вот это уже совсем ни к чему!» – сурово укорила меня Алла Владимировна, но коробку взяла, и я увидел, что она польщена. «Честное слово, это не я! Это вам от мамы!» – открестился я от выражения нашей благодарности таким сладким способом. «Зачем было тратиться?!» – не сдавалась Алла Владимировна. «Ну что ты на него набросилась? – остановил жену Михаил Федорович. – Сережа здесь ни при чем». Он обнял меня за плечи и повел в кабинет. «Сережа, ничего ему не рассказывай! – крикнула нам вслед хозяйка дома. – Я тоже хочу послушать. Через десять минут будем обедать!»

Этот день в доме на Ленинском проспекте пролетел как один миг. Обед был очень вкусным и обильным. Опять посреди стола стояли графинчики и штофчики с настойками, но Михаил Федорович уже не предлагал мне выпить, хотя, если честно, если бы предложил, я бы не отказался. Но главное, я испытал настоящее блаженство от того душевного тепла, которым окружили меня хозяева. С ними было так покойно и хорошо, будто нахожусь я дома, среди родных. Пришлось рассказать им всю эпопею моего поступления в институт: от провала в Щуке до мук ожидания приговора после третьего тура. Одним словом, все. Михаил Федорович расспрашивал о педагогах. Оказалось, Астангов дружен с Комиссаровым, очень тепло отзывался о Пилявской, особенно хвалил Кедрова и Топоркова. «Ты с ними еще встретишься, – заключил он и поднял рюмку с калгановой настойкой. – За новоиспеченного студента и за его учителей!»

Время пролетело быстро, Алла Владимировна принесла из кухни кипящий самовар, мамина коробка оказалась на середине стола, и тут выяснилось, что в семье Астанговых всего лишь один сладкоежка, а именно – Михаил Федорович. Сладострастно причмокивая губами, он поглощал одну конфету за другой. Продукция фабрики «Laima» ему так понравилась, что он тут же стал звонить в Ригу, чтобы лично отблагодарить Веру Антоновну за доставленное удовольствие. В половине десятого я, сославшись на то, что завтра мне рано вставать, чтобы ехать в Сокольники на занятия по физкультуре, откланялся.

…Забыл познакомить вас еще с одним замечательным человеком, который в Школе-студии преподавал изобразительное искусство, – Б.Н. Симолиным. Я навсегда запомнил его с зажатой в правую щепоть сигаретой. Докурив одну, он тут же доставал из пачки другую. Пальцы его на правой руке навсегда обрели желтовато-коричневатый оттенок, и было ясно: даже если долго и упорно тереть их наждачной бумагой, налет этот все равно сохранится.

Как и Александр Сергеевич Поль, он начинал лекцию прямо с порога аудитории, и каждый раз она превращалась в увлекательный, почти детективный рассказ о художнике и его творениях. Если надо было, Симолин пускал в ход имеющуюся в аудитории мебель, чтобы мы получили представление, что такое Акрополь в Афинах. И все это невероятно красочно, темпераментно, с фантастической отдачей и артистическим талантом. На лекциях Симолина скучать не приходилось.

Борис Николаевич был одинок, жил в Сокольниках в коммуналке старого бревенчатого дома, где делил свое одиночество с книгами и альбомами по искусству, которые занимали все пространство его «убогого жилища» и которые составляли главное богатство его жизни. Те из ребят, кто удостоивался «неуда», приходили пересдавать экзамен к нему домой. Они рассказывали, с какой неожиданной стороны предстал перед ними Симолин в быту.

То, что он жил очень скромно, можно было угадать заранее. Я, например, ни разу не видел Бориса Николаевича в костюме и при галстуке. И в комнате ничего лишнего: кровать, стол и книжные полки от пола до потолка. Более всего поражала ребят его обширная библиотека. Каждый том, каждый альбом был обернут в газету, и на корешке поверх газетного текста аккуратно фиолетовыми чернилами выведено название тома. Симолин так берег свои книги, что полагал: газета лучше всего защитит их от пыли и солнца.

Не могу сказать, что Симолин сделал из меня знатока живописи. И поныне я остался профаном в этой области. Но Борис Николаевич объяснил мне, что такое цветовая гамма, что представляет из себя пространственная композиция и перспектива. Все это помогло в моих режиссерских работах и в конечном счете сформировало мой художественный вкус. И за это одно я ему благодарен.

Одного не могу понять: почему признанный всеми И.Е. Репин вызывал у него такое резкое неприятие. Когда мы вместе с Борисом Николаевичем посетили Третьяковскую галерею и вошли в зал, на стенах которого были развешаны картины Ильи Ефимовича, Симолин, не скрывая своего брезгливого отношения, резко сказал: «Пошли дальше! Здесь смотреть нечего!..» Чем великий художник провинился перед нашим педагогом и почему так раздражал его, до сих пор понять не могу. Зато у картин Серова, Левитана, Куинджи, Ге и особенно Врубеля мы задерживались надолго. Этих художников Борис Николаевич не просто любил, он их боготворил. Никогда не забуду его рассказ о том, как в ночь перед открытием выставки в зал, где висел «Демон поверженный», тайком пробрался Врубель и заново переписал картину. У лежащего человека голова должна быть откинута назад, а на полотне Врубеля она поднята вверх и находится под прямым углом к распростертому телу. Эта физическая несуразность создает какое-то жуткое ощущение надлома, катастрофы, которая в то время на самом деле случилась в жизни художника. Недаром вскоре после написания этой картины Врубель попал в сумасшедший дом.

Благодаря Симолину в Москве я стал ходить по музеям не для того только, чтобы сочинять удивительные истории из жизни людей и связанных с ними предметов мебели. Меня стали интересовать произведения живописи сами по себе. Я несколько раз ходил в Третьяковку только затем, чтобы досыта насмотреться на картину Иванова «Явление Христа народу».

Осенью 1958 года в Манеже проходила выставка московских художников. Войдя в помещение Манежа, я удивился тому, что большинство посетителей, не обращая внимания на полотна Грекова, Кукрыниксов и прочих гигантов советского изобразительного искусства, чуть ли не бегом стремились куда-то дальше, в недра огромной выставки. Подхваченный общим порывом, я к ним присоединился.

Оказалось, все спешили в маленький закуток, где были выставлены запрещенные прежде официальной цензурой работы идейных последователей Малевича, Крученых и Кандинского, то есть наших доморощенных советских модернистов. Тут споры вокруг картин, развешанных по стенам, закипали нешуточные. Доходило до того, что полковник-отставник, увешанный орденами и медалями, готов был своей инвалидной палкой хрястнуть по голове желторотого юнца, который с пеной у рта доказывал, что «Черный квадрат» Малевича – великое произведение. Полковник доходил до исступления, и слова «пачкуны» и «дармоеды» были самыми нежными в его лексиконе.

Хотя бы издали прикоснуться к живой истории

В Школе-студии существовала традиция: «новобранцы», то есть студенты первого курса, обязательно должны встретиться с одной из основательниц Художественного театра Ольгой Леонардовной Книппер-Чеховой. Георгий Авдеевич предупредил нас, что буквально через неделю-другую мы пойдем к ней на квартиру, и весь курс с трепетом душевным ждал этого волнующего события. Но время шло, а встреча все время откладывалась, и в результате побывать в доме у жены А.П. Чехова нам так и не удалось.

Сначала педагоги объяснили нам, что для Ольги Леонардовны 60-летие театра, в котором она проработала с первого дня его создания, очень важное и волнительное событие, все мысли ее заняты только предстоящим юбилеем, и наш поход к ней состоится в ноябре. Но после юбилея, который театр отметил в конце октября, она простудилась, и наш визит опять отложили на неопределенное время. Все надеялись на ее скорое выздоровление, но великой актрисе становилось хуже: начались осложнения после гриппа, и 22 марта 1959 года она умерла в своей квартире в знаменитом мхатовском доме, на улице Немировича-Данченко. В том самом доме, порог которого я впервые переступил год назад, когда вместе с отцом и тетей Шурой шел к А.К. Тарасовой, чтобы та вынесла мне безжалостный приговор: «Молодой человек, у вас нет данных, чтобы поступать в театральный институт!..»

Мы оказались первым курсом, который не побывал в гостях у жены А.П. Чехова, и я горько об этом сожалею. В марте Художественный театр хоронил великую русскую актрису – свою гордость и славу. Ольга Леонардовна в последний раз побывала на своей любимой сцене. Занавес открыт, и несколько сотен зрителей, собравшихся в зрительном зале, пришли поклониться той, которую любили, которой поклонялись несколько поколений истинных любителей русского театра. И не только Художественного. А она, величественная и красивая, лежала в гробу с чуть заметной улыбкой на плотно сомкнутых устах, как будто говорила всем: «Какую замечательную жизнь я прожила!..» Честно говоря, в молодые годы я не любил и даже побаивался покойников, и вот впервые, сидя на ступеньках бельэтажа, я любовался этим прекрасным лицом и испытывал не привычный страх, а трудно объяснимый восторг.

В рассказе «Студент», который сам Чехов ценил выше других своих рассказов, говорится: «И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. Прошлое, – думал он, – связано с настоящим непрерывной цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой… думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле; и чувство молодости, здоровья, силы, и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладели им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла».

Суть происходившего со мной в тот мартовский день 1959 года поразительно похожа на переживания студента в Страстную Пятницу 1894 года.

И все же мне довелось увидеть эту великую женщину живой: на юбилейном вечере в Художественном театре. Студентам Школы-студии раздали входные пропуска без места на верхний ярус. Мы уже были достаточно опытны и с комфортом устроились на ступенях бельэтажа. Когда под звуки Скобелевского марша из «Трех сестер» открылся занавес, зрительный зал взорвался аплодисментами. Справа от нас по диагонали на ступенях, уходящих почти к самым колосникам, сидела труппа театра. В первых рядах тузы, увешанные правительственными наградами, повыше – чины рангом пониже, а на самом верху – совсем мелкая рыбешка. А на авансцене, слева от нас, в отдельном кресле сидела она!.. Царица!.. Императрица!.. Называйте, как хотите, но это была Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. Возникало ощущение, что весь этот праздник устроен исключительно в ее честь. А она в длинном вечернем платье, величественная и счастливая, должна была чувствовать себя именинницей.

Не знаю, кто режиссировал этот вечер, но кто бы он ни был, одного не учел, выстраивая эту юбилейную мизансцену. Все выходившие на мхатовскую сцену с папками адресов, приветствий и поздравлений, естественно, обращались к Ольге Леонардовне, предоставляя остальной части труппы любоваться аръергардными частями своих фигур.

Задник сцены был украшен золотыми цифрами, которые составляли число 60, их обрамляла изогнутая ветвь благородного лавра, листья которого также были выкрашены золотом. По бокам висели портреты К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко, а внизу, на полу, буйно цвел бутафорский вишневый сад. Оформление было скромным, но не лишенным художественного вкуса. Когда наконец наступил черед ответного слова, Ольга Леонардовна поднялась с кресла, сказала несколько формальных слов, обязательных в таких случаях, и вдруг, протянув руки к цветущим вишневым деревьям у задника, она залпом выдохнула из себя:

«О мое детство, чистота моя! В этой детской я спала, глядела отсюда на сад, счастье просыпалось со мною каждое утро, и тогда он был точно таким, ничто не изменилось. Весь, весь белый! О сад мой! После темной ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастья, ангелы небесные не покинули тебя… Какой изумительный сад!..»

Она закончила, уронив руки вдоль тела и низко опустив голову, но все увидели: в конце этого крохотного монолога Раневской из первого акта в глазах Книппер стояли самые настоящие слезы. Похоже было, актриса прощается со своим любимым театром, со своей молодостью, со своими зрителями, прощается с жизнью. Наступила короткая пауза, но уже через несколько секунд зал буквально взорвался бурей восторга. Аплодисменты не прекращались несколько минут. Многие зрители плакали не таясь. Я был в их числе.

Это было последнее выступление великой актрисы на сцене родного театра. И я стал свидетелем этого исторического события.

После официальной части празднования юбилея был объявлен антракт, причем довольно продолжительный. Как только закрылся занавес, я побежал в фойе. Артисты, только что сидевшие на сцене и принимавшие поздравления товарищей, вышли из-за кулис и смешались с оставшимися на концерт зрителями. В фойе, в зрительном зале, в нижнем и верхнем буфетах, в курилке то и дело звучал смех, раздавались радостные возгласы: «Миша!.. Боря!.. А ты располнел, брат! Как Ляля? Я же тебя сто лет не видел!..» Поцелуи, хохот, объятия!.. Никогда еще я не видел столько знаменитостей одновременно. Чтобы не слишком выделяться из массы празднично настроенных людей, я купил в нижнем буфете сок и скромно стал в сторонке, интеллигентно, маленькими глотками, отхлебывая из стакана сильно разбавленный виноградный нектар, дивясь собственному счастью и стараясь навсегда запечатлеть в памяти эту фантастическую картину театрального карнавала. В двух шагах от меня с бокалом шампанского в руках стоял барственный М.И. Царев и своим красивым, бархатным голосом уверял маленькую, забавную А.П. Зуеву, что она лучшая характерная старуха, каких ему довелось видеть на своем веку. А чуть поодаль совсем еще мальчишка Леонид Харитонов о чем-то азартно спорил с Алексеем Баталовым. Моя старая знакомая А.К. Тарасова снисходительно принимала восторженные комплименты от какой-то древней старушки. Знаменитый граф Потемкин из любимого мной фильма «Адмирал Ушаков», то есть Борис Николаевич Ливанов, хохотал так, что, казалось, звенели стекла в окнах домов на противоположной стороне проезда Художественного театра.

Едва прозвенел второй звонок, я пулей взлетел на бельэтаж, чтобы не потерять удобное место на ступеньках. Но оказалось, значительная часть зрителей или разошлась по домам, или осталась в буфете, чтобы продолжить празднование юбилея с друзьями и бокалами горячительного в руках. В зале свободных мест было довольно много. Я с комфортом устроился слева в первом ряду и приготовился смотреть продолжение праздника.

Выступали сплошь одни знаменитости. Всех припомнить я уже не смогу, но то, что на сцену Художественного театра выходили И.С. Козловский, Д. Ойстрах и С. Рихтер, несомненно. Больше всего меня потряс заключительный номер этого сказочного гала-концерта. Представьте себе, открывается знаменитый мхатовский занавес с «Чайкой», а на сцене одиноко стоит ударная установка, и ведущий объявляет: «Выступает Лацци Олах!..» Публика взорвалась бурными аплодисментами, даже из буфета потянулись в зал подвыпившие артисты. Очевидно, все ждали этот номер. Для меня, человека из провинции, было дико, как обыкновенные барабаны из джаз-банда могут соседствовать с вишневым садом Раневских и домом сестер Прозоровых?.. Не знал я тогда, что сейчас на сцену выйдет самый знаменитый в Москве барабанщик-виртуоз, на выступления которого в ресторане «Аврора» специально приезжали любители джаза даже из Ленинграда. Что он начал проделывать, уму непостижимо! Барабанные палочки взлетали вверх, он перебрасывал их из одной руки в другую, умудрялся стучать одновременно на нескольких барабанах или вдруг, низко склонившись над одним из них, рассыпал по воздуху непостижимую для человеческого уха бешенную дробь. Это было почти как в цирке. Артиста долго не отпускали со сцены, раза три он исполнял короткие импровизации на бис. Могу сказать точно: в этот вечер во МХАТе Лацци Олах имел самый ошеломляющий успех. Куда там Козловскому или Рихтеру!..

С Новым, 1959 годом, товарищи!.

Зимнюю экзаменационную сессию я сдал без проблем. По мастерству весь курс без исключения получил зачет. А по общеобразовательным дисциплинам у меня были только «отлы», что обещало в будущем семестре повышенную стипендию. Факт весьма существенный. Помимо добавки в мой ежемесячный бюджет небольшой суммы, я мог с гордо поднятой головой продемонстрировать матушке, что сын ее учится «не за страх, а за совесть». Для нее это было крайне важно.

И точно так же, как четыре месяца назад я торопил время, чтобы поскорее покинуть родительский дом, теперь я считал дни и часы до отъезда в Ригу на каникулы. И наконец долгожданный день настал!.. Я сел в поезд и уже следующим утром обнимал на перроне Рижского вокзала маму, Илечку и братика Боречку, который вдруг стал намного взрослее и даже чуть выше ростом!

Как приятно было лечь в свою постель и утонуть в белоснежном хрусте накрахмаленного и отутюженного белья, пахнущего материнской заботой, вновь очутиться среди родных мелочей, наедине со своими книгами. Казалось, я вовсе не уезжал из дома, а если и отсутствовал, то самое короткое время. А мамочка не знала, чем еще меня ублажить! Готовила только мои самые любимые блюда, все время спрашивала: «Сереженька, что тебе хочется?» Или молча смотрела на меня, и грустные глаза ее наполнялись слезами и светились любовью. Теперь я понимаю, как мало я возвращал маме нежности и заботы, и горько об этом сожалею, а тогда мне было не до «телячьих нежностей», потому что на улице ждали друзья-одноклассники, с которыми я не виделся полгода, ждала Женя Солдатова, с которой мы репетировали каждый день.

Во время моих первых студенческих каникул состоялось событие, которое на многие годы определило мою личную жизнь, хотя на первый взгляд в нем не было ничего, что предвещало бы подобное развитие событий. Мы с Женей пошли в гости к актрисе Русского театра, которая в прошлом году закончила Школу-студию и тоже училась на курсе у Георгия Авдеевича. Карина Филиппова – так звали эту актрису – весной 1958 года вышла замуж за своего однокурсника Владимира Пронина. И хотя его пригласили работать во МХАТе, а Карина уже играла в первом спектакле будущего «Современника» «Вечно живые», муж ее рассудил по-своему, и они уехали работать в Ригу. Жили они в театральном общежитии, зарплата, как и у всех молодых актеров, была мизерная, поэтому мы попили чайку и съели по куску торта, что принесли с собой.

Проболтали мы допоздна: вспомнили Студию, педагогов. Расходиться не хотелось, Карина оказалась очень интересным, веселым человеком, и я ушел из актерского общежития, испытывая легкую грусть. Вряд ли мы еще увидимся когда-нибудь…

Не знал я тогда, что этот вечер станет первым в длинной цепи наших встреч и общений на протяжении почти сорока лет. И уж совсем не мог предположить, что нас свяжут родственные узы.

Каникулы пролетели быстро, и опять меня потянуло в Москву. Я уже был отравлен абсолютной самостоятельностью и той атмосферой, которая царила в Школе-студии. Прожить почти две недели без занятий, без Георгия Авдеевича и Владимира Николаевича, без Марии Степановны, без лекций Абрама Александровича, Александра Сергеевича и Бориса Николаевича было очень тяжелым испытанием.

Не знаю, кто первый предложил приглашать по понедельникам к нам на общестудийные вечера известных людей, но идея эта была замечательная. Никто бы из студентов не пошел специально на концерт Кочаряна в библиотеку им. Ленина слушать «Одиссею» Гомера, а на его вечере в Школе Большой зал был набит до отказа. Пригласили молодых поэтов, и благодаря этому мы услышали живое исполнение стихов Б. Ахмадулиной, Р. Рождественским, Е. Евтушенко, А. Вознесенским. Булат Окуджава пел в 5-й аудитории почти полтора часа. А чтецкий концерт Юрия Эрнестовича Кольцова?! Скромный сутулый человек с необыкновенно грустными глазами до колик в животе смешил нас рассказами Антоши Чехонте, а в заключение прочел новеллу Мопассана. Его неброская, скупая чтецкая манера подкупала своей глубиной и подлинностью переживаний. «Вот как надо!» – думали мы, слушая великого актера. А то, что Юрий Эрнестович Кольцов был великим русским артистом, несомненно.

Второй семестр начался с того, что наши мастера объявили: в марте мы должны будем показать самостоятельные отрывки. На подготовку нам дается чуть больше месяца. Это сообщение вызвало самую настоящую панику. Во-первых, надо было найти подходящий отрывок, во-вторых, партнера, затем уговорить его, что тоже порой было непросто, и, наконец, отрепетировать выбранную сцену. Но когда? Дни под завязку были забиты занятиями и лекциями. И где? С аудиториями в тесном пространстве Школы-студии и без наших отрывков проблема была крайне острой. Но мастера о наших сложностях ничего слышать не хотели. Выкручивайтесь, как можете.

На мое счастье, отрывок я нашел достаточно быстро: сцену Жадова и Полины из пьесы А.Н. Островского «Доходное место». С партнершей возникли некоторые проблемы. Я, конечно, задумал, что Полину будет играть моя любовь Наташа Никонова, но у нее уже был другой отрывок с другими партнерами. Было обидно, что не я попал в поле ее внимания, но переживать я долго не мог, время поджимало. Лиля Шарапова колебалась, но в конце концов дала свое милостивое согласие. И мы начали репетировать. Урывками, кое-как: то на черной лестнице, то в коридоре. Но иногда удавалось на полчаса или сорок минут захватить аудиторию, и это было настоящим везением.

От других предложений сокурсников я отказался, решив сосредоточить все силы на «Доходном месте». И оказался прав. Нас с Лилей на обсуждении показанных работ похвалил и Георгий Авдеевич, и Владимир Николаевич. Я был на седьмом небе от счастья!

Первым делом я поделился своей радостью с Астанговыми. Они к моему успеху отнеслись весьма сдержанно. «Тебе, Сережа, предстоит пройти еще очень длинный путь, прежде чем добьешься настоящего успеха», – остудил мой пыл Михаил Федорович. Я даже слегка обиделся, хотя и понимал правоту его слов. Но так хотелось уже теперь получить признание!.. Не потом, где-то в туманном будущем, а именно теперь.

Наши отношения укреплялись с каждым следующим моим посещением их гостеприимного дома. И однажды случилось чудо. Мы засиделись допоздна, и Алла Владимировна распорядилась: «Останешься у нас ночевать. И никаких возражений!..» Какие там возражения! Это был такой подарок судьбы!

Мне постелили на диване в кабинете и разрешили покопаться в книгах, которые помещались в огромном книжном шкафу. Не знаю, был ли Михаил Федорович библиофилом, но книги в его библиотеке попадались редкостные. Чтобы не утонуть в этом книжном море, я сразу выбрал томик А.А. Блока «Снежная маска» издания 1907 года и потому заснул только под утро. Представьте себе: лежу я на диване, сработанном еще в XVIII веке, над головой старинная лампа под оранжевым шелковым абажуром с кистями, а в руках – томик любимого поэта. И вдруг показалось мне: какая-то неведомая сила подняла меня на свои крылья и перенесла далеко назад, в то туманное прошлое, когда эта книга спокойно лежала на книжном прилавке и не являлась библиографической редкостью.

И вот, лежа на старинном диване и перелистывая пожелтевшие страницы, я реально – понимаете, реально! – услышал обратный ход времени. И стук колес рессорного экипажа по брусчатке мостовой, и цоканье копыт; чуть дальше звуки шарманки, а совсем рядом – такие знакомые, такие волнующие женские голоса; и шуршание вечерних платьев по натертому до зеркального блеска паркету, и звуки вальса, проникающие откуда-то из глубины дома через полузакрытую дверь… Ощущение фантастическое…

4 апреля 1959 года мне исполнилось 18 лет. Я стал совершеннолетним!.. По этому торжественному случаю в Москву приехала мама, чтобы мы могли вместе отметить этот знаменательный день, который пришелся на субботу. Это было очень кстати, так как по субботам мы, как правило, занимались только утром. В конце первого курса из-за конфликтов с хозяйкой комнаты, которую мне снимал отец, я переехал в студенческое общежитие на Трифоновке. Для этого пришлось даже соврать самому Вениамину Захаровичу. Поскольку мне исполнилось 18 лет, Глеб Сергеевич автоматически освобождался от необходимости выплачивать алименты на содержание старшего сына. На это я и напирал в разговоре с Радомысленским. Мол, алименты мы с мамой больше не получаем, денег даже на еду не хватает, поэтому не могу я больше снимать комнату. На самом деле папа каждый месяц аккуратно выдавал мне 400 рублей «на пропитание». Соврав, я не только получил койку во втором корпусе, но и отеческую ласку папы Вени, который искренне пожалел меня. Да простится мне эта ложь…

Через два дня я переехал со своим чемоданом на Трифоновку и стал полноправным членом общежитейского братства на целых полтора года.

Первый курс позади!

Все экзамены я опять сдал на «отлично», а по мастерству Георгий Авдеевич всему курсу поставил «хор.». Было несколько «удов», но «отлами» не мог похвастать никто. Мы понимали: сделано это в педагогических целях, чтобы никто не смог почувствовать свою исключительность в сравнении с остальными. А для «троечников» оценка была довольно серьезным предупреждением. Старшекурсники предупредили нас: обычно нерадивых студентов просят покинуть Школу-студию в конце четвертого семестра. Так что я на законных основаниях мог считать, что первый учебный год закончил успешно, хотя мама была очень недовольна моей четверкой по мастерству. Что поделаешь?

Наступившее лето мы впервые провели на взморье, в Ассари. Огромная двухэтажная дача, в которой мама сняла две комнаты, стояла практически на берегу моря. Надо было пройти двор, затем заросли хозяйской клубники, и ты оказывался на пляже. А поскольку Ассари был достаточно далеко от центра Юрмалы, здесь отдыхающих было гораздо меньше, чем, скажем, в Дзинтари или Майори. Лето 59-го года в Прибалтике было очень жарким, вода в заливе сравнительно теплой, электричка до Риги идет всего полчаса. О чем еще может мечтать студент-второкурсник, впервые отпущенный на летние вакации?!

Почти одновременно со мной в Ригу на гастроли приехал Театр им. В. Маяковского. Еще в Москве я узнал, что Николай Павлович Охлопков пригласил Сашу Лазарева в свой театр и сразу же взял его на гастроли. Так получилось, что места в гостинице молодому артисту не нашлось, и администрация театра поселила его в съемной частной квартире. Это я выяснил, когда нагло явился в Театр оперы и балета, где проходили спектакли театра, и, предъявив свой студенческий билет, попросил сообщить мне, где проживает артист Лазарев, к которому у меня якобы очень важное и срочное дело. Мне дали адрес, и я ахнул от изумления. Саша вместе с артистом Юрием Ершовым жил на квартире моего бывшего одноклассника Алика Махинсона. На лето вся семья Махинсон выехала на дачу, и, чтобы квартира зря не простаивала, ее сдали московскому театру. Я бывал здесь десятки раз, но, когда входную дверь мне открыл Саша, сердце мое екнуло и я долго не мог поверить в реальность происходящего. Чуть позже выяснилась еще одна любопытная подробность: оказалось, что Юрий Ершов является одним из самых близких друзей Карины Филипповой, у которой мы с Женей Солдатовой зимой были в гостях. Юрий сообщил, что муж ее Володя уехал на гастроли, а сама она здесь и я в любой день могу ее навестить. Причем актерское общежитие и квартира, где они квартировали, находились всего в пяти минутах ходьбы друг от друга.

Моему приходу Саша обрадовался. Они с Ершовым еще не завтракали, решено было, что я поведу их в недорогое, но приличное кафе. Я питался исключительно дома и не был знатоком рижского общепита, но заострять на этом внимание гостей из Москвы не стал, а повел их в кафе, которое помещалось на улице Кирова возле молочного ресторана.

Пока мы шли, встречные прохожие с плохо скрываемой иронией смотрели на нас. Лазарев был под два метра ростом, Ершов едва дотягивал до 170 см, и получалось, если не принимать в расчет мою персону, по улицам Риги шли Пат и Паташон. К тому же Саша на первую зарплату в театре купил немыслимую летнюю рубашку. Представьте, на черном фоне между высокими пальмами в немыслимых позах кувыркались обезьяны. Впечатление сногсшибательное.

В кафе Саша удивил меня еще раз. Когда официантка, не глядя, положила на столик меню, он свистящим шепотом попросил меня: «Поговори с ней по-латышски». – «Зачем?» – удивился я. «Ну, пожалуйста!.. Чего тебе стоит?» И я попросил официантку, когда она подошла к нам с блокнотиком в руках: «Ludzu, аnesiet mums tris Zemnieku brokastis un kafi ju ar krejumu un bezpienamaizites». Саша был в полном восторге: «Ну, точно! Совсем как за границей!» В те времена Прибалтика многим казалась настоящим зарубежьем.

Узнав о том, что в Риге живут несчастные молодые артисты, мама буквально потребовала, чтобы я пригласил их к нам в Ассари на обед. Приглашению больше обрадовался Ершов. Сашу пришлось уговаривать. Он все отнекивался, говорил, «что как-то неудобно, ведь мы совсем не знакомы». Пришлось объяснять ему, что мама у меня очень хлебосольный, гостеприимный человек, что его она знает по моим рассказам, так же, как и я, влюблена в их курс. В конце концов, Лазарев согласился.

Я уже говорил, что лето 59-го года было жарким. Костюм Юры не отличался изысканностью, но был весьма практичен: светлые летние брюки и рубашка навыпуск. А вот Александр… Он был в шерстяном костюме и при галстуке. О!.. Это был знаменитый костюм!.. Дело в том, что во время выпуска дипломного спектакля «Огни на старте» в запаснике Художественного театра для Саши не нашлось подходящего костюма. Слишком нестандартной была его фигура. И тогда Вениамин Захарович распорядился специально пошить Лазареву роскошную «тройку» в мастерских театра. Случай в те поры для Студии беспрецедентный. Лучший закройщик МХАТа Александр Титыч Перцев (о нем я расскажу немного позже) постарался на славу. Темно-вишневый костюм сидел на молодом артисте как влитой.

Я знал, что Лазарев приехал в Москву из Ленинграда, но кто были его родители, мне неведомо. Наверняка простые представители питерской интеллигенции. Во всяком случае, люди с не очень большим достатком, а точнее – с очень небольшим. Сын их жил в общежитии на Трифоновке и одевался очень скромно. Поэтому после окончания Студии папа Веня подарил Саше его сценический костюм. По всей видимости, наш ректор, совершая это благое дело, справедливо полагал: вряд ли в обозримом будущем в Школе появится студент с такой же уникальной фигурой. Так у молодого артиста Театра имени В. Маяковского появился выходной костюм. Отправляясь в гости к Вере Антоновне, он просто обязан был одеться наилучшим образом. И оделся!.. В этом весь Саша!.. Необыкновенно интеллигентный и поразительно застенчивый, деликатный.

Когда мы приехали, обед был еще не готов, и мы отправились на пляж, благо он находился в двух шагах от дома. Обычно мы переодевались в доме и короткий путь к морю преодолевали по двору в купальных костюмах. Саша не мог себе этого позволить. По его представлениям, это было бы неприлично. Он вышел на пляж в своем вишневом костюме. Единственным аксессуаром, который мы уговорили его снять, был галстук.

За столом Александр Лазарев опять принял официальный вид: вновь надел галстук и ел так мало, что матушка моя страшно огорчалась. Ей казалось, ее еда не нравится. Меню у нее было простое, но вкусное и сытное. Мама сварила борщ, а на второе сделала целю гору вкуснейшего картофельного пюре и на своей самой большой сковородке изжарила штук двадцать котлет. Как ни просила, как ни умоляла Вера Антоновна Сашеньку взять добавку, артист Лазарев съел один половник борща, одну котлету и маленький плевок картофельного пюре, который посреди большой тарелки смотрелся так тоскливо, что, честное слово, плакать хотелось. За своего товарища постарался Ершов. Несмотря на его субтильные размеры, в нем поместилось две тарелки борща, двенадцать котлет и целая гора пюре. Поверьте, я не преувеличиваю. Аппетит Юры примирил маму с суровым аскетизмом Саши. Прощаясь, тот поцеловал ей руку и сказал, что давно уже не ел так вкусно, как сегодня. Матушка моя вконец растерялась.

Проводив гостей на станцию, я вернулся домой и битый час объяснял маме, что Лазарев совсем не хотел ее обидеть. Просто деликатность его бывает иногда чрезмерной. Ей очень трудно было в это поверить, так как она накрепко вбила себе в голову одно убеждение: все артисты – наглецы и правила хорошего тона применяются ими только на сцене в старомодных спектаклях. Хотя, если честно, Саша ей очень понравился.

В эти дни произошло еще одно знаменательное событие, непосредственным участником которого я стал. 9 июля 1959 года Карине Филипповой исполнилось 23 года, а так как в Театре Маяковского работали многие выпускники Школы-студии, народу в общежитии Рижского театра русской драмы собралось довольно много. Ваш покорный слуга оказался в числе приглашенных. Было шумно, весело, закуска практически отсутствовала, зато каждый из гостей принес бутылку, которая являлась своеобразным пропуском на товарищеский ужин. Одного не хватало – музыки. Танцевать под гитару как-то не получалось. Тогда один из гостей сказал, что у него дома есть самодельный магнитофон, но с одним недостатком: он без динамика. Поэтому, если нам удастся раздобыть радиоприемник, музыка будет. Помочь жаждущим танцев артистам вызвался я. В столовой у нас стоял трофейный радиоприемник «Телефункен», который папа привез из Австрии. Он-то и мог стать тем динамиком, которого так не хватало дефективному магнитофону. Мамы и тетушки дома в этот вечер не было, поэтому риск быть схваченным за руку был не слишком велик: день рождения закончится, и «Телефункен» окажется на своем месте. Мы с таинственным радиолюбителем поймали такси и доставили необходимые для танцев приборы на угол улицы Виландас и Кирова. А еще через пять минут в комнате у Карины уже вовсю гремела музыка, и хмельные артисты отплясывали модную тогда румбу «Из Стамбула в Константинополь» и танго «Ночной извозчик». Правда, я несколько удивился, что за такси пришлось расплачиваться мне, но сегодня деньги не имели никакого значения. Первый раз я был в настоящей актерской компании, меня приняли за своего, отчего я чувствовал себя легко и свободно. Карина даже произнесла тост в мою честь. Все со мной чокались, со всеми я был на «ты» и ощущал себя на вершине блаженства.

Саша Лазарев весь вечер проявлял повышенное внимание к актрисе Немоляевой. Она была необыкновенно хороша, к тому же очень популярна: год назад на экраны страны вышел фильм-опера «Евгений Онегин», где она снялась в роли Ольги. Лазарев танцевал только с ней, не отходил ни на шаг, а потом вдруг неожиданно исчез и появился с охапкой покрытых утренней росой душистых роз. Как истинный джентльмен, он преподнес несколько роскошных цветков имениннице, но оставшаяся часть охапки предназначалась Светлане. Я не знаю, в этот ли вечер начался роман этих двух замечательных людей, но то, что я присутствовал при самом его начале, несомненно.

К пяти часам утра праздник закончился, все разошлись. Я подхватил «Телефункен» под мышку и отправился восвояси.

Вернувшись в Москву, я позвонил Карине, она сразу пригласила меня в гости, и уже через сорок минут я звонил в дверь квартиры огромного помпезного дома послевоенной постройки на Садово-Черногрязской. Мы встретились так, словно расстались только вчера на ее дне рождения. И сразу выяснилось, что они с мужем, Володей Прониным, ушли из Рижского театра и уезжают в Барнаул. Это известие меня ошарашило. В моих глазах Рига по сравнению с Москвой, конечно, была провинцией, но столичной провинцией, а вот Барнаул…

К вечеру у Карины собрались ее друзья-однокурсники: уже хорошо знакомый мне Юра Ершов, Влад Заманский, который как-то приходил к нам на занятия, и, наконец, Нина Веселовская. Оказалось, Нина три года училась на курсе у Георгия Авдеевича, но из-за съемок в кинофильме «Хождение по мукам», где она замечательно сыграла Дашу, пропустила год и заканчивала Студию на курсе В.Я. Станицына. Дружная четверка гордо именовала себя «ВНЮК». Владик, Нина, Юра, Карина. Когда все собрались, мне был показан настоящий внюковский концерт. К примеру, они исполнили старинную русскую строевую песню «Соловей, соловей пташечка…». С телодвижениями!.. Звучала их интерпретация приблизительно так: «Соловей, соловей, пташечка жалобно поет!.. Раз поет! Два поет! Три поет!.. Перевернется и поет задом наперед!..»

При этом эмоциональная отдача исполнения была колоссальной, а телодвижения настолько отточены и синхронны, что вызывали у зрителя, то бишь у меня, абсолютный и полный восторг. Володя Пронин, однако, восторгов не выказывал и отнесся к исполнителям с изрядной долей иронии. А когда мы, напившись чаю с сушками, вышли на улицу, уже для более широкого числа зрителей, поскольку любопытствующие прохожие расширили зрительскую аудиторию, был исполнен внюковский танец «Ляпупер»! Передать вам впечатления, которые он вызвал не только у меня, но и у наблюдавших этот номер москвичей и гостей столицы, не берусь. Я понимаю, совершенству не бывает предела, но «Ляпупер» близок к идеалу хореографического эталона.

Несколько дней в компании ВНЮКа пролетели незаметно, наступила грустная минута расставания. И тут в моей жизни произошло еще одно чрезвычайно важное событие: я познакомился со своей будущей женой. Буквально в день отлета Карины в Барнаул на Садово-Черногрязскую из Трускавца приехала ее мама (моя будущая теща) и младшие сестры – Светлана и Юля. Анна Сидоровна, живая, энергичная женщина, тут же взяла с меня слово, что я буду бывать у них запросто, потому что друзья Карины и Володи – ее друзья. Я, конечно, возражать не стал, и мы расстались как очень хорошие знакомые. А тут и 1 сентября подоспело, и начался для меня…

Второй год счастья

Начало нового учебного года в точности повторило прошлогоднюю церемонию: те же объятия и поцелуи у дверей Школы-студии в проезде Художественного театра, тот же телячий восторг студентов в Большом зале, то же непременное: «По коням!..» И какое-то светлое, возвышенное настроение, ожидание праздника и непременно сбывающегося счастья!..

Георгий Авдеевич сообщил, что нам предстоит работа над отрывками, и на курсе появятся новые педагоги. Перемены в нашей жизни мы почувствовали сразу: больше не надо было ходить по кругу со стульями в руках и играть в детские игры. «Колечко на крылечке!» осталось далеко позади. Так мы поняли, что взрослеем. И началось мучительное ожидание распределения ролей и отрывков.

На Трифоновке тоже произошли существенные перемены. Нас перевели в самую большую комнату, которую годом ранее занимал 4-й курс. Жить там, где обитали Лазаревы, Невинный, Фролов, Кашпур, мы сочли высокой честью и переезду очень обрадовались.

Нынешние студенты могут не поверить, но то, что я рассказываю, – сущая правда. В комнате стояло восемь кроватей с металлической сеткой, четыре тумбочки, стол, платяной шкаф и два стула. Если в проходе между кроватями и столом сталкивались двое, один должен был уступить дорогу. Одна тумбочка была на двоих, а без стола мы вполне могли обойтись, потому что питались исключительно в общепите, а занимались в Театральной библиотеке или сидя на кроватях. Здесь квартировали восемь человек: с нашего курса – Шахов, Тарасов, Маланьин, Холодняков и я. С третьего – Перов, Шибанков, Родионов.

Мы торопили открытие нового здания, поскольку условия жизни там должны были быть царскими: в комнате всего лишь четыре человека, на каждом этаже две кухни с двумя газовыми плитами в каждой и четыре кабинки душа – по две в каждом крыле здания. На старой Трифоновке тоже был душ – две кабинки на все театральные вузы Москвы. Будущие звезды театра и кинематографа должны были довольствоваться малым. Конечно, скромность украшает человека, но подобное состояние общественной гигиены скорее напоминает жестокий аскетизм первобытных людей.

…Наступил день, когда вместе с нашими мастерами в аудиторию, куда был вызван весь курс, вошли еще два педагога: Софья Станиславовна Пилявская (ее я знал по рассказам Карины) и неизвестная женщина, ее суровый облик и строгий взгляд из-под сдвинутых бровей говорили о непростом характере и не обещали тем, кто попадет к ней в отрывок, ничего хорошего. Она мне не понравилась. «Валентина Алексеевна Гузарева, – представил суровую даму Георгий Авдеевич. – Актриса Художественного театра». Вот кого он имел в виду, когда говорил, что у нас на курсе будут новые педагоги!

После короткого вступительного слова началось объявление распределения ролей и отрывков. «Только бы не попасть к этой Гузаревой! – молил я про себя руководителя курса. – К кому угодно, только не к ней!» Я очень хотел поработать с Пилявской.

«Ремарк. „Время жить и время умирать", – прочел Герасимов. – В отрывке заняты Пешкин и Десницкий. Педагоги – Михаил Николаевич Кедров и Евгений Вениаминович Радомысленский». Почему в отрывке на двух студентов назначены два педагога, я пойму позже, а пока жутко обрадовался – пронесло.

Однако Георгий Авдеевич продолжал читать список, и через короткое время я услышал: «Антон Павлович Чехов, рассказ „Супруга". Ольга Дмитриевна – Ерохина, Николай Евграфович – Десницкий. Педагог – Гузарева Валентина Алексеевна». Вот что значит – влип так влип! Я так расстроился, что остальное распределение слушал уже вполуха.

Следующим утром состоялась первая репетиция отрывка из романа Ремарка. Этот немецкий писатель был в то время очень популярен.

Прошу простить мою дерзость, но я позволю себе немного отвлечься и порассуждать на тему «Система Станиславского и ее применение в Художественном театре». Конечно, все актеры второго поколения мхатовцев молились на гениального старика, имя его произносилось как заклинание: «Станиславский!..» Того гляди, человек в обморок от экстаза хлопнется. Но, уверен, больше половины из них ни разу не брали в руки ни «Работу актера над собой», ни «Работу актера над ролью». Я, например, как-то обнаглел и задал этот вопрос Софье Станиславовне. И услышал в ответ: «А зачем мне читать? Все, что он написал, я из его уст собственными ушами слышала». Уверен, нечто подобное ответили бы мне и Ливанов, и Грибов, и Зуева, и Степанова, и Тарасова, и Массальский, и все остальные. Для них система была не догма, а живой процесс, в котором они участвовали не как послушные школяры, а как художники.

Если бы Станиславский изобрел универсальный способ актерской игры, грош цена была бы такой системе. Она превратила бы артиста в ремесленника, у которого все работы сделаны под копирку и похожи одна на другую, как близнецы. Умение, безусловно, необходимо, но, помимо умения, существует в каждом творчестве нечто эфемерное, непостижимое, что нельзя определить словами и что отличает одного художника от другого, одну работу от другой. Может быть, теоретик искусства способен разъять поэму Пушкина или симфонию Рахманинова на составные части и придумать им точные, наукообразные определения, но художник – никогда!.. Да ему это и не нужно. Кто из вас способен рассказать, как возникает шедевр? Я, например, не берусь.

Точно так же в театре. Посмотрите, какие все разные: Ливанов и Грибов, Зуева и Степанова. Недаром Станиславский сказал однажды: «Зуеву не надо учить моей системе. Она сама – система!..» Как мне кажется, свои работы Константин Сергеевич написал в помощь артисту, чтобы тот знал, как подготовить себя, свою психофизику к творческому процессу, в который даже такой гениальный человек, как он, не смел вмешиваться. А его знаменитое: «Не верю!» – не что иное, как корректировка пути, по которому идет творец. В этой связи я вспоминаю, как оценивал наш труд Василий Александрович Орлов. Он никогда не употреблял таких слов, как «хорошо», «замечательно». Или «плохо», «ужасно». Если он хотел похвалить, то говорил: «Верно». А если артист слышал от него: «Нет, не так. Неверно», значит, плохо сыграл. И не спорь. Или вспомните рассказ В.О. Топоркова про то, как во время репетиции «Мертвых душ» ему не давалась сцена, где Чичиков пытается подслушать через полуоткрытую дверь разговор в соседней комнате. Как ни старался он – то так подойдет к двери, то эдак, – из-за режиссерского столика слышалось одно и то же: «Не верю!» И вдруг кто-то за дверью что-то шепнул Топоркову, тот не расслышал и, чуть подавшись вперед, шепотом переспросил: «Что-что?..» И в ту же секунду раздался радостный возглас Константина Сергеевича: «Вот-вот!.. Верю!..» И сколько бы меня ни убеждали, что Станиславский был зануда, который не столько помогал артистам, сколько мешал им, ни за что не поверю. Человек, поставивший «Женитьбу Фигаро» и те же «Мертвые души», не способен на занудство. Он просто не терпел фальшь и актерский наигрыш, а это уже совсем другое дело. Тут надо предъявлять претензии исполнителю, а не режиссеру.

Совсем другое дело Михаил Николаевич. Как-то раз один режиссер, узнав, что я репетировал с Кедровым, воскликнул с завистью: «Как тебе повезло!.. Представляю, как это было интересно!» Ах, если бы он только знал!.. Нигде никогда и ни с кем я не репетировал с ощущением такой нескончаемой муки, какую познал только в работе с ним. Безусловно, Кедров талантливый человек. Даже очень талантливый. Беда его в том, что он был не только хранителем верности системе Станиславского, но и самым настоящим догматиком. Малейшее отклонение от буквы того, о чем говорил или писал К.С., не давало ни ему, ни актерам возможности двинуться дальше. Массовую сцену «Суда» в спектакле «Зимняя сказка» он репетировал целый сезон! Представляете?! Десять месяцев два десятка актеров каждый день приходили на репетицию и повторяли одно и то же… одно и то же… Свихнуться можно!

Когда я из «Современника» перешел во МХАТ, ввод в эту массовку стал моей первой работой в Художественном театре. Поэтому я знаю сцену «Суда», что называется, изнутри. Она произвела на меня убийственное впечатление. Особенно после того, как я два сезона проработал в самом живом по тем временам московском театре. Все реакции актеров были настолько пусты и формальны, что оторопь брала: разве так можно?! Оказывается, не только можно, но и нужно, потому что в противном случае ты будешь резко выделяться из общей массы и твоя живая реакция разоблачит мертвечину остальных. Все живые реакции были убиты Кедровым еще во время репетиций.

Перед гастролями в Японию в 1968 году, чтобы сократить количество артистов и сэкономить валюту, Михаил Николаевич вводил меня на роль Свистунова в свой спектакль «Ревизор». Роль эпизодическая, без единого слова, и, казалось, особых сложностей у меня не будет, тем более я самым внимательным образом посмотрел, как ее играет основной исполнитель А. Семенов. Как бы не так! На репетиции по вводу в Новреппоме (Новое репетиционное помещение) я со скрупулезной точностью повторил рисунок Анатолия, и… началось!.. «Вы считаете, что справились с поставленной задачей?» – спросил меня Кедров. Я понял: пришел мой конец. Скажешь «да», и твои мучения закончатся не раньше чем через три часа. Начнется длинный разговор про систему, про «предлагаемые обстоятельства», «сквозное действие», «сверхзадачу» и тому подобном. Поэтому я решился на неслыханную в общении с мэтром дерзость. «Простите, Михаил Николаевич, – понурив покаянную голову, сказал я. – Можно, я попробую еще раз?» – и, не дожидаясь ответа, выскочил за дверь. Сыграв сцену во второй раз, я тут же, не переводя дыхания, попросил Кедрова: «Опять не то!.. Еще раз попробую. Можно?» – и, не дав режиссеру опомниться, опять скрылся за дверью. Короче, на этой репетиции я показал ему шесть или семь вариантов исполнения этого эпизода. Михаил Николаевич был умный человек и сразу понял, что я сознательно веду себя таким хамским образом, и, когда я наконец выдохся, он, к моему удивлению, не стал меня распекать или унижать в отместку, а, чуть помедлив, улыбнулся и тихо произнес: «Пожалуй, оставьте первый вариант». Репетиция на этом закончилась. Я, весь красный от стыда, вздохнул с облегчением.

Ремарка мы репетировали три раза в неделю. Во вторник с Кедровым, а в четверг и субботу с Евгением Вениаминовичем. Не думайте, что только Михаил Николаевич мучил нас. С Радомысленским мы тоже намаялись. Будь здоров! Это была его первая педагогическая работа, и бедняга зачастую просто не знал, что нам подсказать, какие замечания сделать. Поэтому предпочитал длинные разговоры о творчестве Ремарка, о Первой мировой, о пацифизме, о гражданском долге, так что на практическую работу у нас оставалось всего полчаса, а порой и того меньше. К тому же Евгений Вениаминович репетировал только по утрам: с 9 до 12. Мы с Володей всякий раз мучительно боролись со сном, и репетиция превращалась для нас в пытку.

Смешно, но я не помню содержания нашего отрывка. Только две фразы. Первая: «Вам привет от Фрезенбурга». И последняя. На вопрос Пешкина: «Почему вы не кричите?» – мой герой отвечал: «Я кричу, только вы не слышите». И все. После экзамена ребята еще долго издевались надо мной: стоило мне появиться в Студии, как кто-нибудь обязательно спешил порадовать меня: «Сережа, тебе привет». Первое время я покупался на эту приманку и наивно спрашивал: «От кого?» – «От Фрезенбурга», – следовал ответ и телячий восторг всех, кто был в это время рядом.

Михаил Федорович, узнав, что одним из педагогов у меня будет Кедров, очень обрадовался: «Я его не знаю, но это один из учеников Станиславского, так что, считай, тебе крупно повезло». Почему все, кому бы я ни сказал, что я целый семестр репетировал с Кедровым, многозначительно кивают головами, и в их глазах я читаю одну и ту же реакцию: «Как тебе повезло!»? Как будто среди учеников Константина Сергеевича не может быть второгодников.

Я не стал разочаровывать Астангова, и на расспросы, как идет работа, старался ответить однозначно, не вдаваясь в подробности. К счастью, он не пытался их из меня вытянуть.

На первую репетицию к Гузаревой я шел, как на плаху. Я был уверен, что на зачете в январе меня ждет чудовищный провал и даже отчисление из Студии. От Ремарка ничего хорошего ожидать не приходилось, а с грозной дамой, которую нам представил Георгий Авдеевич, я вряд ли найду общий язык. И вдруг!.. Ах, если бы почаще в нашей жизни случались такие неожиданности.

Несмотря на свою суровую внешность, Гузарева оказалась мягким и даже в каком-то смысле беззащитным человеком. На первой репетиции она предупредила нас: «Я никогда прежде педагогикой не занималась и очень прошу вас обоих помочь мне». Вот те на!.. Я мог чего угодно ожидать от нее, но только не этого. Но чем я, ничего еще не умеющий студент, могу помочь этой немолодой и, судя по всему, немало повидавшей на своем веку женщине? «Не стесняйтесь, – просила она, – и, если почувствуете, что мы что-то делаем не так, тут же мне говорите».

Таким подходом к работе Валентина Алексеевна купила меня с потрохами. Конечно, не мог я ей что-либо подсказать или поправить, но ощущение подобной сопричастности учебному процессу создавало удивительное чувство свободы и снимало внутренний эмоциональный зажим. После первой нашей репетиции я уходил из Студии окрыленный и почти уверенный в конечной победе. Как же я был наивен!.. Такую полную и безоговорочную радость я испытал только при самом начале нашей работы. Дальше, как и полагается в любом творчестве, начались проблемы.

Обладая незаурядной, сильной индивидуальностью, Валентина Алексеевна невольно пыталась навязать ученикам свои представления, свою манеру существования на сценической площадке. И тут неизбежно возникал конфликт между актером и режиссером. Необыкновенно эмоциональная, с обнаженными нервами, готовая каждую секунду зарыдать, вспыхивающая моментально, как спичка, она требовала такого же исполнения от других. Но у меня темперамент совсем иной. Я тоже могу взорваться, но иначе, по-своему. И, может быть, не так ярко, не так сильно, не так душераздирающе, как она. А это, по мнению Валентины Алексеевны, никуда не годилось. Она сокрушалась: неужели я не в состоянии хотя бы на половину воплотить ее видение роли?! Сначала пыталась убедить в своей правоте, потом искала приспособления, которые могли бы довести меня до нужного ей градуса. Все тщетно. Я бился как рыба об лед, из кожи вон лез, пыхтел от натуги – ничего не получалось. Вернее, получалось, но не по-моему, а как-то коряво и, главное, очень неестественно, жутко фальшиво. А Гузарева требовала все решительнее, все настойчивее и отступать была не намерена. Какое это было мучение!.. Беда Гузаревой и моя, естественно, состояла в том, что она уже видела готовый портрет, а я еще не опустил листок фотобумаги в проявитель.

Как я хотел порадовать Валентину Алексеевну!.. Ведь по-человечески она была мне удивительно симпатична. А на поверку выходило: я приношу ей одни огорчения. После репетиций я часто провожал ее домой. Жила Гузарева на улице Кирова в том же доме, где и Вениамин Захарович, и многие другие артисты Художественного театра. По дороге мы много говорили о вещах посторонних. Я рассказал ей о своем детстве, а она о своей юности. Во время войны Валентина Алексеевна по льду Ладожского озера доставляла на «полуторке» продукты в осажденный Ленинград, а обратно везла на Большую землю женщин, тяжелораненых и детишек. Однажды попала под бомбежку фашистских самолетов, левое заднее колесо ее машины провалилось в полынью. Каждую секунду машина могла уйти под лед, а в кузове десятки перепуганных насмерть ребятишек!.. «Я везла целый детский дом. Это были дети тех, кто умер во время блокады. И когда я услышала, как трещит подо мной лед, у меня появились первые седые волосы. А ведь было мне тогда всего 19 лет», – просто сказала Валентина Алексеевна. Ее спасли шоферы других машин, которые под бомбежкой на буксире вытянули и «полуторку», и ее пассажиров, и поседевшего водителя на твердый лед. Этот ее рассказ ошеломил меня. Оказалось, мой педагог – самый настоящий Герой Отечественной войны. Правда, на груди у Гузаревой сверкала всего лишь скромная медаль «За оборону Ленинграда», но это не имело для меня никакого значения. Героями люди становятся не по распоряжению из Кремля, а потому, что по велению сердца выполняют свой долг перед людьми и перед Богом, не жалея жизни.

После этого рассказа Валентины Алексеевны какое могло быть сопротивление ее режиссерским требованиям с моей стороны?! С утроенным усердием я пытался выполнить все, что она требовала, и пусть не всегда у меня это получалось, но педагог остался мной доволен, и на зачете по мастерству нас даже слегка похвалили, хотя я сам считал: меня хвалить было не за что. Эта работа стала для меня предметным уроком того, как надо пробиваться к существу роли даже в том случае, когда твои представления о ней не совпадают с желаниями режиссера.

Мне очень понравилась одна из сестер Карины – Светлана. Наверное, я испытывал к ней, как говорили раньше, любовную приязнь. Кроме того, примите во внимание, что в апреле мне стукнуло восемнадцать, а среди моих сверстников считалось позором, если у такого великовозрастного балбеса, каким был ваш покорный слуга, нет девушки, за которой он бы ухаживал. Светлана принимала знаки внимания с моей стороны спокойно, но я видел, что нравлюсь ей, и это мне льстило.

Летом 1959 года в Сокольниках открылась первая Американская национальная выставка, ажиотаж вокруг нее был необыкновенным. В сентябре она еще работала, и я упросил отца достать мне два билета, потому что купить их в открытой продаже было невозможно, и в один прекрасный день мы со Светланой отправились в Сокольники.

Честно скажу, выставка не произвела на меня того сногсшибательного впечатления, какое я ожидал. По-моему там было всего три-четыре павильона и открытые площадки, на которых стояли автомобили и сельскохозяйственная техника. В главном павильоне непрерывно шел фильм об Америке, снятый очень здорово и с технической, и с художественной точки зрения, но очень уж напоминавший наши советские «агитки». Только на заморский манер.

Но что по-настоящему неудержимо притягивало всех посетителей выставки, так это длинная очередь к киоску, где в картонном стаканчике советским людям совершенно бесплатно давали попробовать заморский напиток под названием «пепси-кола». К тому же мне ужасно хотелось узнать наконец, что представляет собой напиток, который пили противные янки в спектакле Детского театра «Я хочу домой». Но, к сожалению, на этот раз фортуна повернулась ко мне своей арьергардной частью, и таинственную кока-колу я попробовал лишь через девять лет на гастролях в Японии.

В двадцатых числах ноября произошло знаменательное событие: мы переехали в новое общежитие. Был радостный, солнечный день. Над Москвой раскинулась звенящая синь безоблачного неба, легкий морозец пощипывал щеки. К нашему бараку пришла машина, в которую мы погрузили свои чемоданы, и налегке, пешком отправились к новому месту жительства, которое располагалось метрах в пятистах по той же Трифоновской улице. В глубине двора стояло пятиэтажное здание из серого кирпича в форме буквы «П». Мхатовцев поселили на третьем этаже. Мужчины получили левую часть этой буквы, женщины – правую.

Все комнаты были рассчитаны на четырех человек и оригинальностью планировки друг от друга не отличались. Четыре стенных шкафчика, кровати, у каждой из них тумбочка. То ч ь – в-точь как в больнице. Посреди комнаты – четыре стула и стол. В старом общежитии подобная роскошь была немыслима. К тому же мама из Риги прислала мне занавески на окно, скатерть на стол и салфетки на все четыре тумбочки. Отец подарил старую настольную лампу из черного эбонита. В нашей комнате стало даже уютно.

Моими соседями стали третьекурсники Донат Родионов и Владимир Анисько, а также однокашник Слава Холодняков.

Почему нас решили перемешать, мне неведомо, но никто из руководства не спрашивал меня, с кем я хочу жить. Так что мне предстояло целый год прожить вместе с этими ребятами. Хотя определение «ребята» не очень к ним подходит. Слава, например, служил в армии, а Донат вообще до поступления в Школу-студию был офицером. Вот ему-то и пришла в голову мысль: жить коммуной. Анисько сразу наотрез отказался. Вообще, он был очень странный, как я тогда думал, человек. Очень красивый, он считался на своем курсе героем и, может быть, потому был замкнутым, даже высокомерным. Вскоре, правда, он чуть не вылетел из студии, и спеси у него слегка поубавилось, но я так и не сумел найти с ним общий язык. Так что «коммуна» наша состояла из трех человек, потому что мы с Холодняковым приняли предложение Родионова. С каждой стипендии сдавали ему в «общий котел» по 200 рублей и старались прожить на эти деньги целый месяц. Заранее закупали сахар, чай, макароны, крупы. По утрам варили кашу, а по вечерам макароны или вермишель, которые два раза в неделю сдабривали тушенкой или какими-нибудь рыбными консервами. В день стипендии покупали шесть сосисок, что, по нашим понятиям, считалось непозволительной роскошью. Не могу сказать, что желудок мой ликовал от такого рациона, но я приучил его довольствоваться малым, и он вынужден был с этим примириться и умерить свои желания. Надо сказать, идея коммуны себя оправдала: когда наши товарищи из других комнат голодали, у нас была еда. Скромная, однообразная, но была.

Узнав, что мы переехали в новое общежитие, Астанговы очень обрадовались. Особенно Алла Владимировна: «Наконец-то, Сережа, вы будете жить по-человечески. Но имейте в виду, это отнюдь не означает, что вам будет отказано от дивана в кабинете Михаила Федоровича».

Новый, 1960 год я встретил без особой радости, хотя никаких видимых причин для такого настроения у меня не было. Влюбленность в Наташу Никонову как-то сама собой утихла. Скорее всего, причиной тому стала Светлана, о которой я думал все чаще.

Прощай, моя «любовь на первом курсе»! Прощай навсегда…

Наше расставание прошло легко, никакой тяжести на сердце я не испытывал, никакой душевной смуты не было и в помине. Конечно, было грустно, но постепенно радостное ожидание чего-то непременно светлого и счастливого, которое вот-вот должно случиться, овладевало мной. Ведь впереди долгая и непременно счастливая, как мне тогда казалось, жизнь, и лить слезы оттого, что она может сложиться неудачно, когда тебе всего лишь 18 лет, нормальный человек не способен.

Буквально накануне моего отъезда на каникулы в общежитие на Трифоновку пришли в гости две очаровательные девушки – Марьяна и Настя. Вы спросите: а чего тут особенного? Мало ли хорошеньких девушек приходило к студентам театральных вузов и прежде, и потом?.. Что верно, то верно. Но этих девушек я ни за что не смог бы отнести к разряду обычных гостей, потому что фамилия у них была слишком необычная – Вертинские!.. Да, представьте себе, дочери того самого Александра Вертинского, у могилы которого я стоял всего два с половиной года назад и песни которого на рентгеновских снимках пользовались такой популярностью в середине 50-х годов. Судя по всему, девочки убежали из дому. Одеты они были в школьную форму, которая в советские времена представляла собой мрачную модель коммунистического монашества: темно-коричневые, закрытые под самое горлышко платья и черные фартуки. Лишь на манжетах и воротничке узенькие полоски белых кружев. В таком наряде не то что в гости, просто по-соседски посидеть у подруги за чашкой чая не каждая барышня решится.

Последней женой Вертинского была актриса Лидия Владимировна, женщина необыкновенной, какой-то загадочной, мистической красоты. В фильме «Садко» она играла волшебную птицу Феникс и одной своей внешностью производила убийственное впечатление. Мне поначалу даже казалось, что это не живой человек, а искусно сделанная кукла. Поговаривали, что она любительница спиртного и что отношения с дочками у нее, мягко говоря, натянутые. Думаю, сплетни эти не лишены оснований, поскольку ни разу не слышал, чтобы Настя, вспоминая отца, упоминала рядом с его именем имя матери. Девочки пришли в общежитие страшно голодными. Володя Шибанков, однокурсник Жени Солдатовой, в комнате которого Вертинские нашли приют, заглянул к нам, чтобы разжиться чем-нибудь съестным для Насти и Марьяны. Помню, я предложил сварить кашу. «Геркулеса» у нас было навалом. «Ты что?! – возмутился Володя. – Чтобы Вертинские и… «Геркулес»? Ну ты даешь!» Пришлось ограничиться чаем с белым хлебом.

Я смотрел, как эти две очаровательные девчонки, обжигаясь, пили чай, жадно поглощали не очень свежие куски хлеба из нашей столовой на первом этаже, и думал: «В Риге я мечтать не мог о том, что познакомлюсь с дочерьми Александра Вертинского, и вот – на тебе! Сижу с ними за столом и угощаю чаем».

С Настей я спустя полтора десятка лет буду работать во МХАТе, но почему-то ни разу не напомню ей эту нашу первую встречу в общежитии на Трифоновке.

Во время одного из моих визитов к Астанговым Алла Владимировна отвела меня в сторонку и спросила: «Сережа, неужели вам не хочется посмотреть Михаила Федоровича в „Гамлете"?..»

Честно говоря, я боялся идти на этот спектакль. Мне казалось, Астангов уже не может играть эту роль, ведь принц Датский – студент Виттенбергского университета, а Михаилу Федоровичу под шестьдесят, трудно представить себе даже закоренелого второгодника в таком зрелом возрасте. Я невнятно пробормотал что-то вроде того, что администраторы Вахтанговского театра не очень благосклонны к студентам из Школы-студии. И это частично было правдой: мхатовцам давали пропуска на верхний ярус в самую последнюю очередь. Алла Владимировна понимающе кивнула: «А вы попросите Михаила Федоровича. Я думаю, вам он не откажет. Больше скажу, ему будет приятно».

И в самом деле, он искренне обрадовался: «На ближайший спектакль я свой лимит у администратора выбрал. А посему могу пригласить на следующий. Позвони мне через неделю».

На спектакль я позвал Диму Гаврилова. В директорской ложе мы с ним оказались в гордом одиночестве, и я ловил на себе недоуменные взгляды из партера: мол, что это за молодые наглецы, которым оказана такая честь?.. К слову сказать, смотреть спектакль из ложи не слишком удобно: сцену ты видишь под углом и в основном все артисты повернуты к тебе в профиль. Зато почетно.

Дима, напротив, чувствовал себя комфортно и был очень доволен нашим исключительным положением. Наконец свет в зале погас, и спектакль начался.

С самой знаменитой пьесой Шекспира и ее воплощением на театральных подмостках я уже был знаком. Помимо того незабываемого «Гамлета», случайным свидетелем которого я стал перед отъездом Театра им. В. Маяковского на гастроли в Таллин, мне удалось весной 1959 года на сцене мхатовского филиала посмотреть гастрольный спектакль мемориального шекспировского театра «Глобус». Заглавную роль в нем играл Майкл Рэдгрейв. Он произвел на меня очень сильное впечатление, хотя тоже был далеко не молод: ему исполнилось 50 лет. Двумя годами ранее Москву посетил знаменитый Пол Скофилд, который произвел фурор в среде нашего театрального бомонда, но его я видел только на фотографиях. Возраст Скофилда во время его московского триумфа был 34 года. А самым «юным» Гамлетом был 25-летний актер Маяковки Михаил Козаков. Но подходящий для студента возраст был главным достоинством его исполнения, во всем остальном Михаил явно уступал своему английскому тезке Майклу, который отличался простотой исполнения и глубиной проникновения в противоречивый характер своего героя. Гораздо позже я видел в этой великой роли на сцене Театра на Таганке В. Высоцкого (33 года), а в кино И. Смоктуновского (39 лет) и Мэла Гибсона (34 года). В скобках я отметил возраст актеров в тот момент, когда они начали играть Гамлета. В день премьеры спектакля в Театре им. Вахтангова Михаилу Федоровичу было 58 лет.

Я так подробно говорю о возрастной шкале, потому что исполнение Астангова вызывало оживленные дискуссии. Горячие головы будущих Мочаловых и Сальвинии были убеждены, что «старики» должны наконец посторониться и уступить дорогу молодежи!.. И первым среди них был Дима Гаврилов.

Не смущаясь тем обстоятельством, что сидит он в ложе, как «фон-барон», только благодаря Михаилу Федоровичу, Дмитрий в антракте, не понижая голоса, критиковал и постановку, и исполнение. Больше других, естественно, досталось от него главному герою. Я краснел и в который раз ругал себя за то, что я пошел в театр не один, а с товарищем.

Но что бы там ни говорил мой однокурсник и прочие «смельчаки», Михаил Федорович играл Гамлета замечательно. Я не говорю «гениально» только потому, что боюсь таких громких слов. Самый подходящий возраст для исполнения этой роли, судя по той шкале, которая у меня получилась, – промежуток между тридцатью и сорока годами. Но все же смею утверждать, что самое большое впечатление произвели на меня Редгрейв и Астангов. Иннокентий Михайлович был изысканно ненормален, и порой казалось, его Гамлет все время находится на грани безумия. Для Мэла Гибсона главным в роли была измена матери и, вследствие этого, поруганная семейная честь, за которую он вступался со всей страстью своего темперамента. А Владимир Семенович даже в Шекспире умудрился остаться парнем с гитарой с Большого Каретного, его Гамлет восстает не против вселенского зла, а воюет с нашей советской несправедливостью и ложью.

Совсем другим был принц Датский у Астангова. Для своей статьи «Мысли о Гамлете» Михаил Федорович взял эпиграфом слова Ромена Роллана: «Как только начинаешь думать – жить невозможно». Та к он и играл – на краю бездны. Я не знаю другого актера, у которого мысль на сцене была бы такой реально ощутимой и такой испепеляюще страстной. Астангов в Гамлете не размышлял, а метался от одного края бездны к другому, прекрасно понимая: искоренить торжествующее на земле зло ему не дано. Но чем ярче эта мысль обжигала его воспаленный мозг, тем яростнее был его протест! «Мир расшатался, и страшней всего, что я рожден восстановить его!..»

Позже я спросил Михаила Федоровича, почему он решился сыграть эту роль только сейчас? Он ответил коротко и просто: «Раньше я к ней был не готов». Помолчал немного и добавил: «Были, конечно, и сугубо практические причины внутри театральной жизни. У меня ведь не было своего театра, где я был бы полновластным хозяином. Но главная – все-таки эта… Не готов». Тогда я не очень понял, как это такой замечательный артист может быть не готов сыграть роль. Пусть даже такую непростую. А вот сейчас, кажется, начинаю понимать. В конце сезона 1959/60 года Астангов подарил мне свою фотографию в роли Гамлета, сопроводив ее надписью: «Сереже Десницкому. Пусть прекрасный принц тоже станет твоей творческой мечтой». Кому-то это покажется странным, но я никогда не мечтал сыграть эту роль, и не потому, что боялся «конкуренции» со стороны предшественников, начиная с Михаила Чехова и кончая Эдуардом Марцевичем. Наверное, я так и не сумел за всю свою актерскую жизнь подготовить себя к тому, чтобы сказать со сцены устами принца Датского что-то свое, новое, способное взволновать зрительный зал так, как это сумел великий русский артист Михаил Федорович Астангов.

Конец безоблачного счастья

Третий год моего пребывания в Школе-студии был, пожалуй, самым сложным периодом моей студенческой жизни. Но начался он с общестудийного праздника: 21 сентября 1960 года руководителю нашего курса Георгию Авдеевичу Герасимову исполнилось 60 лет.

Мы приготовили поздравительный капустник, который начинался с шуточной демонстрации нашего курса. Специально к этой дате переписали слова «Марша энтузиастов» и с песней на устах, подняв над головами транспарант: «Лет до ста расти вам без старости!», прошли через зал на сцену, где в кресле сидел смущенный юбиляр. Девчонки окружили его со всех сторон и принялись целовать в щеки, в лоб и даже в блестящую лысину. Когда девичий круг распался, вся голова нашего любимого педагога была сплошь усеяна следами от этих поцелуев. Барышни специально густо накрасили губы помадой, и любовь их к худруку стала для всех очевидной. Все смеялись, включая самого виновника торжества.

В этот счастливый день мы предположить не могли, что скоро расстанемся со своим художественным руководителем навсегда. Где-то в середине ноября Георгий Авдеевич лег в больницу, где врачи объявили ему приговор: рак. А летом 1961 года, когда все разъедутся на каникулы, его не станет. Замечательный человек уйдет из жизни тихо, никого, кроме родных, не обременяя. Уйдет так, как жил. А мы, его ученики, не сможем даже проститься с ним.

Но до этих трагических событий было еще далеко, и мы с нетерпением ждали распределения ролей в новом семестре. Теперь мы должны были делать уже не отрывки, а целые акты, что приближало нас к выпускным спектаклям. Часто работа над ними начинается как раз на третьем курсе. А там не за горами диплом и счастливая жизнь в профессиональном театре. Всем очень хотелось верить: непременно счастливая!..

На третьем курсе у нас появился новый предмет, а педагог А.Д. Синявский, который читал нам «Русскую литературу ХХ ве ка», очень скоро под псевдонимом Абрам Терц станет известен всему миру.

Андрей Донатович очень хотел, чтобы мы стали образованными, а главное, думающими людьми. Он читал лекции с каким-то азартом, увлекаясь, и как бы звал нас за собой в тот мир, где знание делало человека свободным от предрассудков, превращало мыслительный процесс из обязанности в потребность, обогащало интеллект, воспитывало чувства. В этом смысле он действительно был диссидентом. Программа русской литературы ХХ века включала «Жизнь Клима Самгина» Горького, и Синявский, начав читать лекции по этому роману, сразу сказал: «Уверен, читать эту толстенную книжку вы не станете, поэтому будьте внимательны на моих лекциях: я постараюсь дать вам по возможности максимально полное представление о том, что такое сей труд». Однако я не поленился и как-то вечером на сон грядущий открыл роман. А открыв, уже не смог отбросить его в сторону. Мне «Клим Самгин» очень понравился. Вообще к творчеству «буревестника революции» я всегда относился с предубеждением. Мне кажется,

Горький изначально не способен на искреннюю, живую интонацию. В его пьесах, романах и повестях всегда проглядывает конструкция, им придуманная, и герои чаще всего живут, подчиняясь воле автора. «Самгин» на этом фоне выделяется. Потому-то роман зачастую написан очень коряво. Автор торопился высказать личное, сокровенное и боялся, что ему могут помешать. Даже самого себя боялся. Потому-то он так многословен и велеречив. А как же? Ведь надо все объяснить, чтобы не возникало лишних вопросов.

Все это я вывалил из себя на экзамене. Сдавал я его досрочно, не в Студии, а дома у Андрея Донатовича. Жена педагога была тут же в комнате, жили они в коммуналке, и второй комнаты у Синявских просто не было. М. Розанова выслушала мои откровения и сказала: «Андрей, думаю, ты не станешь мучить человека. Если он роман прочитал, то уже за этот подвиг заслуживает пятерки. Давайте чай пить!»

Потом мы пили чай с клюквенным вареньем, и Андрей Донатович рассказывал, какое интересное путешествие по Русскому Северу они с женой совершили в этом году, и показывал иконы, которые им удалось спасти из разоренных храмов. Младшей из черных досок было «всего лишь» триста лет.

В театральных вузах говорят: на первом курсе все – гении, на втором – таланты, на третьем – способные ребята, а после четвертого – ни на что не способные цыплята, которые за четыре года так ничему и не научились.

Пройдя все эти стадии, должен признать, что в этих словах есть свой смысл. По-настоящему я стал обретать профессию уже в театре, находясь на сцене рядом с такими актерами, как Грибов, Ливанов, Кторов, Евстигнеев, Кваша, Табаков, Ефремов. Я, например, очень любил играть массовку в «На дне». В первом акте входил в ночлежку, изображая замерзшего босяка, затем ложился на нары в глубине и только в самом конце, когда начинался скандал, убегал за кулисы. Зато, лежа на нарах, я мог наслаждаться сценическим пиршеством!.. Следить за А.Н. Грибовым (Лука), или за С.К. Блинниковым (Бубнов), или за В.А. Орловым (Актер) было жутко интересно и чрезвычайно полезно. И пусть по возрасту они давно уже не подходили к своим ролям, кроме Грибова, конечно, но играли так здорово, что от восторга дух захватывало. Я понимал: вот он, урок актерского мастерства. Не зевай, а хватай на лету то, что свершается перед твоими глазами, и прячь в свою актерскую кладовую. Мне очень повезло: моими учителями были великие актеры. И одним из первых в этом списке стоит М.Ф. Астангов.

Утром 3 ноября 1960 года на Рижском вокзале я встречал поезд «Рига – Москва». Мама переслала с проводником традиционную корзиночку с ландышами для Михаила Федоровича, который родился в этот день 60 лет тому назад. Мой благодетель в день своего юбилея был достоин более дорогого подарка, но мы с мамой не смогли придумать ничего лучшего. И с деньгами у нас по-прежнему были проблемы, а ландыши в прошлый раз произвели на Астанговых достаточно сильное впечатление.

С вокзала я поехал прямо в Студию, оставив корзиночку на время занятий в учебной части, чем вверг Наталью Григорьевну в состояние шока. «Для кого это чудо?!» – воскликнула она, как только я развернул бумагу, в которую были завернуты цветы. Под большим секретом я рассказал ей о предстоящем юбилее. «Как вы думаете, не стыдно дарить в такой день столь скромный подарок?..» – «Скромный? Если бы мне в ноябре подарили ландыши, я была бы… – Она на секунду запнулась и добавила, от чего-то смутившись: – Просто счастлива. Увидишь, сегодня вечером тебя ожидает фурор!..»

И в самом деле на гостей Астанговых мамина корзиночка произвела сногсшибательное впечатление. Они ахали, охали, вздыхали, восклицали и нюхали по нескольку раз, чтобы убедиться, что это не обман зрения.

А я впервые в жизни оказался в обществе знаменитых людей. Мартинсон, Герцог, Плотников, Орочко и другие известные артисты, были гостями Михаила Федоровича. Сейчас этот вечер вспоминается сквозь какую-то дымку. Слишком фантастичным представлялось мне то, что со мной происходит. Только эпиграмма Сергея Мартинсона на Художественный театр накрепко врезалась в память.

Стоял в цвету вишневый сад,

Он был чудесным садом МХАТ.

Теперь осталась лишь от сада

Орденоносная рассада,

А МХАТ с Константин Сергеичем

Перебрался на Новодевичье.

Я остался доволен ролями, которые получил. В «Любови Яровой», которую должен был ставить Георгий Авдеевич, мне достался белогвардеец-предатель. Эту пьесу я никогда не любил, но, к счастью, моя роль была эпизодическая, и это обстоятельство примиряло меня с К. Треневым. Зато в следующей работе я получил главную роль: Либеро в пьесе Эдуардо де Филиппо «Ложь на длинных ногах». Роль замечательная, о которой многие актеры могут только мечтать. Разорившийся аристократ живет под одной крышей со своей вечно недовольной сестрой, продает марки, чтобы не умереть с голоду, и влюблен в прекрасную Грациеллу. В характере Либеро есть что-то от Дон Кихота, что-то от князя Мышкина, а острая, порой эксцентрично развивающаяся интрига придает всему происходящему особую прелесть. По интонации Георгия Авдеевича можно было угадать, что он хотел бы увидеть эту пьесу в качестве дипломного спектакля. Во всяком случае, мне так показалось. Режиссер-педагог – В.А. Гузарева.

Я уже говорил, что найти общий язык с Валентиной Алексеевной мне было весьма сложно. К тому же Эдуардо де Филиппо написал комедию, а темперамент нашего педагога был иным. Со свойственным ей драматизмом восприятия жизни она прежде всего искала коллизии. Там, где другой режиссер видит смешное, Валентина Алексеевна находила если не трагическое, то, по крайней мере, грустное. Например, у нас на курсе она сделала прекрасную работу «Супруги Орловы» М. Горького. Драматизм ее восприятия жизни нашел благодатную почву для блистательного воплощения. Об итальянском неореализме я судил по фильмам, которые шли в нашем прокате («Рим – открытый город», «Похитители велосипедов», «Полицейские и воры»), и мне казалось, что их героям чужд душевный надлом, трагическое восприятие жизни. Они ироничны, оптимистичны, обожают юмор.

Я инстинктивно начал сопротивляться попыткам Валентины Алексеевны придать истории Либеро драматическую окраску, но делал это робко, потому что сам не мог объяснить, чего хочу. Мой вялый внутренний конфликт с педагогом ни к чему хорошему не привел. В январе на зачете по мастерству я потерпел жестокое фиаско, заседание кафедры практически было посвящено вопросу: «Как студенту Десницкому удалось провалить такую замечательную роль?» Действительно, как?! Признаюсь, мне и сейчас до слез обидно, что именно в роли Либеро я с треском провалился. Ведь за всю мою дальнейшую актерскую жизнь мне так и не довелось сыграть что-либо подобное.

Горечь неудачи усугублялась еще и тем, что Астангов был свидетелем моего провала. Как он узнал о дне зачета по мастерству на нашем курсе, для меня так и осталось загадкой. Я ничего Михаилу Федоровичу не говорил, отлично зная, что хвастать мне особенно нечем. Но в урочный час Алла Владимировна и он появились в коридоре возле 5-й аудитории, где через четверть часа я должен буду пережить свой первый творческий позор. Какой переполох это вызвало среди педагогов и студентов! Больше всех суетился А.М. Комиссаров, хотя никакого отношения к предстоящему зачету он не имел. «Миша! Аллочка! Проходите сюда! Здесь, я думаю, вам будет удобно!..» – казалось, в Школу-студию приехал не его коллега по актерскому цеху, а по меньшей мере министр культуры. Как почетных гостей, Астанговых усадили в первый ряд, потеснив преподавателей кафедры. В зале и за кулисами пополз ядовитый слушок: «Это Десницкий их пригласил». Я готов был сквозь землю провалиться, сгореть заживо от стыда.

Можете представить себе, в каком состоянии я выходил на сцену. Кожей, нервами, всем существом своим я постоянно ощущал присутствие в зале артиста, которому поклонялся, – и с каждой новой репликой все отчетливее сознавал, что играю ужасно…

Я не пытаюсь оправдаться за этот провал. Ни Валентина Алексеевна, ни тем более Михаил Федорович к нему не причастны. В случившемся прежде всего виноват я сам.

А в дополнение к этой неудаче случилась еще одна беда: у моего соседа по общежитию Славы Холоднякова врачи обнаружили открытую форму туберкулеза легких.

Я решил изменить свою жизнь

Как только мама Светы узнала о случившемся, она тут же в самой категоричной форме потребовала, чтобы на время карантина я пожил у них. И хотя с ней в 18-метровой комнате жила еще 13-летняя Юля, Анна Сидоровна почти насильно оставила меня ночевать. Если честно, я принял ее приглашение не без удовольствия. Наш роман со Светланой счастливо развивался, и постоянно находиться рядом с любимой мне было совсем не в тягость. Думаю, что, помимо искреннего желания помочь, Анной Сидоровной руководили и другие мотивы: ей безумно хотелось выдать свою дочь замуж. Она конечно же была, как говорится, в курсе наших отношений, я ей нравился, а тут вдруг представился такой прекрасный случай: и доброе дело сделать, и слегка подтолкнуть нас к решающему шагу. Это ей с блеском удалось. Две недели, которые я провел в доме Анны Сидоровны, решили нашу судьбу.

Не помню, кто из нас первый заговорил о женитьбе, скорее всего – я, но, как бы там ни было, к приезду мамы в конце декабря мы со Светланой уже знали день нашей свадьбы. В то время будущим молодоженам официально предоставлялся двухмесячный срок для проверки подлинности их чувств. Строгая тетенька в районном ЗАГСе, замотанная крест-накрест пуховым платком, оглушительно чихая и надрывно кашляя, приняла от нас заявление с таким видом, будто это мы виноваты в эпидемии гриппа, поразившей Москву. Однако помешать нам совершить столь безрассудный поступок то ли не посмела, то ли не захотела и назначила бракосочетание Светланы Филипповой и Сергея Десницкого на 26 февраля.

Для мамочки моей сообщение о предстоящей свадьбе стало жестоким ударом. До сих пор не понимаю, почему с ее стороны последовала такая реакция. Когда я сказал ей о грядущей перемене в нашей семейной жизни, мама заявила, что этого она «ни за что не допустит», «ляжет костьми», «только через ее труп» и так далее, и тому подобное. Было видно: Вера Антоновна настроена весьма решительно. Она обратилась за помощью к Глебу Сергеевичу, который тоже встретил мое желание стать женатым человеком в штыки. «Тебе и двадцати нет!» – был его главный аргумент. Даже Астанговы, когда мы с мамой пришли к ним с визитом, узнав, «какую ужасную глупость намерен совершить ее сын», встали на ее сторону. Вера Антоновна всем рассказывала о своем горе, и у всех получала поддержку. Больше того, меня вызвал в свой кабинет Вениамин Захарович, и тут я на собственной шкуре испытал, что такое настоящий отцовский гнев! Разве можно сравнить его грозное негодование с тем брезгливо-равнодушным выговором, который я выслушал от своего родного отца. Никогда, ни до, ни после этого, я не получал от папы Вени такой нагоняй. Куда девалась его мягкость, кротость, участие? «Мальчишка!.. Молокосос!.. – гремел в кабинете его голос. – Ты сначала на ноги как следует встань, а потом уже заводи семью! Такую гениальную роль провалил! А все отчего?! Да потому, что главными для тебя стали амурные дела! О творчестве забыл! Театр мстит тем, кто предает его!..»

По правде говоря, я не очень хорошо помню, какие еще доводы он гневно бросал мне в лицо. Молча стоял перед ним, опустив голову, как провинившийся первоклассник, и боялся взглянуть на разгневанного ректора. Во-первых, я был поражен такой его реакцией на то, что, как я полагал, касалось только меня. А во-вторых, не соглашаясь с Вениамином Захаровичем, все-таки в глубине души понимал: он прав. Особенно в том, что касалось моей работы над ролью Либеро. Конечно, о репетициях я думал в самую последнюю очередь. Все мои помыслы были заняты Светой и предстоящей свадьбой.

Наконец гнев папы Вени постепенно начал стихать. Он замолчал и отвернулся к окну. Мучительная пауза затягивалась.

«Я могу быть свободен?» Мне жутко хотелось поскорее покинуть ректорский кабинет. Не оборачиваясь, Вениамин Захарович ледяным тоном проговорил: «В следующий раз, когда будешь приглашать в Школу знаменитых артистов, поставь меня об этом в известность. Этого требует элементарная вежливость. И вообще… На твоем месте я не стал бы хвастаться знакомством с Михаилом Федоровичем. Не думай, что присутствие на экзамене Астангова смягчит реакцию кафедры. Ты провалил роль, и тебе должно быть стыдно. Иди…»

Я вышел из кабинета как оплеванный. Было стыдно, горько, обидно. Как объяснить, что никаким знакомством я не хвастался, никого на зачет не приглашал, ни на какое снисхождение не рассчитывал?! Что Михаил Федорович разругал мою работу в пух и прах, что он тоже против моей женитьбы. Что я все понимаю и считаю упреки в свой адрес справедливыми… Впрочем, зачем оправдываться? Папа Веня все равно бы мне не поверил!..

Да-а-а!.. Против несчастного Сережи Десницкого ополчились все!..

Но надо знать мой характер. Чем больше было сопротивление, тем упрямее я становился. Заставить меня сделать то, чего я не хотел, было невозможно. Тем более отговорить или заставить поменять свое решение. В результате этого противостояния получилось то, чего так добивался В.И. Ленин в 1918 году на переговорах с немцами в Бресте – «ни мира, ни войны». Каждый остался при своем: мама – «против», мы со Светой – «за». Все остальные решающего права голоса не имели. Даже Вениамин Захарович Радомысленский.

Новый, 1961 год после большого перерыва я встречал вместе с мамой. По заведенному в семье Светланы обычаю, вся ее родня собиралась в новогоднюю ночь в доме Михайловых. Эля вышла замуж за Олега, отец которого, Виктор Васильевич Михайлов, был изобретателем «предварительно напряженного бетона». Никогда не пытался понять, что сие словосочетание означает, скажу одно: без этого изобретения было бы невозможно построить московские небоскребы. Поэтому свекр Эли состоял членом нескольких Академий наук в разных концах света и был знаменит на весь мир. Его супруга Софья Александровна – грузинская баронесса немецких кровей – ничего в своей жизни не изобрела, кроме изысканных блюд, вроде фаршированных яиц или телятины под соусом бешамель в раковинах. Ее гостеприимный дом возле Курского вокзала славился хлебосольством, а праздничный стол всегда ломился от яств.

За этим праздничным столом моя бедная мама чувствовала себя крайне неуютно. Все вокруг были рады нашей предстоящей женитьбе, пили за здоровье и процветание будущей молодой семьи, чуть ли не кричали «горько», одна она сидела грустная, покинутая, целиком погрузившись в свои невеселые думы. Мое упрямство она сочла чуть ли не предательством и, наверное, потому не приехала в феврале на нашу свадьбу, сославшись на отсутствие денег. Потом Боря рассказал мне, что вечером 18 февраля мама гладила постельное белье и тихо плакала, роняя слезы на белоснежный накрахмаленный пододеяльник. Под горячим утюгом они, шипя, тут же превращались в тонкие струйки пара.

Мамочка, прости своего упрямого сына.

Зимнюю сессию я сдал на удивление успешно. Честно говоря, мне было не до занятий: все мои мысли были связаны с предстоящей свадьбой, и усидеть за книжкой было очень трудно. Но вот наконец все экзамены остались позади, и я впервые поехал в Ригу на каникулы не один, а со своей невестой. Я боялся, что мама с Илечкой устроят нам обструкцию, но приняли они нас хотя и сдержанно, но вполне дружелюбно. Более того, подарили нам на свадьбу 200 рублей в новом исчислении. По тем временам царский подарок.

1 января 1961 года в Советском Союзе прошла денежная реформа: рубль подорожал в 10 раз. На смену большим серым сотенным банкнотам пришли компактные красненькие десятки, которые прослужили нам довольно долго – 30 лет. Лишь перестройка «добила» эти дензнаки.

На подаренные деньги мы купили обручальные кольца в ювелирном на улице Ленина. Светлане просто золотое, а мне – двухслойное. Сверху золото, внутри платина. Поэтому мое кольцо стоило в два раза дороже. Я отказывался, не понимал, зачем мне такая роскошь, но Света слушать ничего не хотела: «Деньги твоих родных, значит, ты имеешь право, чтобы твое кольцо было дороже моего». Пришлось смириться. А в магазине напротив Оперного театра приобрели два сервиза – чайный и кофейный на шесть персон. Почему мы купили чайный, объяснить нетрудно: надо же будущим гостям молодоженов из чего-то чай пить. Но зачем кофейный? – понять и тогда было трудно. Скорее всего, нас прельстила низкая цена продукции Рижского фарфорового завода. А кофе из этого сервиза мы, по-моему, так ни разу и не выпили.

А по возвращении из Риги меня ждал неприятный сюрприз. За время отсутствия в общежитии в моих вещах кто-то покопался. На третий или четвертый день я случайно обнаружил, что из моего шкафчика исчезли подарки отца – старинный серебряный портсигар с рельефной картинкой на крышке «Охота на медведя», фронтовая трубка Глеба Сергеевича и кисет к ней. А также подарок Светланы к нашей свадьбе – изящные серебряные запонки с горным хрусталем. Украл эти вещи человек, который отлично знал, что именно спрятано у меня в коробке из-под «Зефира в шоколаде». Все остальные вещи оставались на своих местах, и я не сразу заметил пропажу. Конечно, мне не удалось схватить вора за руку, поэтому не стану называть его имени, но я предполагаю, кто это сделал: ныне покойный народный артист России. Бог ему судья. Думаю, «драгоценности» эти не принесли ему счастья.

Для меня это было еще одно звенышко в цепочке обрушившихся на меня неприятностей: провал на зачете по мастерству, негативная реакция М.Ф. Астангова, обструкция родных и знакомых по поводу предстоящей женитьбы… Я не стал говорить Светлане, что запонки украли, поскольку знал, она купила их в ювелирном магазине у Красных Ворот, и первым делом, помчался туда. На мое счастье, в витрине лежали точно такие же.

Честно говоря, я надеялся, что Глеб Сергеевич будет солидарен с нами. Ничего подобного! Он был не то что недоволен, а страшно зол на меня, и не скрывал своего отношения к предстоящему бракосочетанию сына. В результате 26 февраля на нашей свадьбе со стороны жениха присутствовала только студентка третьего курса Школы-студии МХАТ Нина Марушина, так как была официальным лицом – свидетелем в ЗАГСе. Пригласить остальных однокурсников я не мог, так как, во-первых, они бы не поместились за свадебным столом в комнате на Садово-Черногрязской, а во-вторых, праздничный ужин устраивала Анна Сидоровна, и я счел для себя неуместным распоряжаться в ее доме. Со стороны невесты были родственники и две институтские подруги Светланы.

Признаюсь, начинать совместную жизнь в обстановке обструкции, которую устроили мне родные, ужасно обидно. И когда нам кричали «Горько!», у меня на душе кошки скребли и было на самом деле очень горько.

Наше бракосочетание проходило в районном ЗАГСе, который помещался в старом доме на площади Журавлева, бок о бок со зданием, где в те времена располагался Театр им. Моссовета. Дом с облупившейся на фасаде штукатуркой, облезлыми стенами, вымазанными зеленой масляной краской, деревянной лестницей, которая пронзительно визжала под ногами посетителей, мало подходил для торжественного акта бракосочетания. Мы со Светой предвидели, в какой обстановке будет проходить свадебная процедура, поэтому она не надела платья, которое специально сшила к этому дню, и взяла с собой не роскошные каллы, присланные мамой из Риги, а скромный букетик белых гвоздик.

Когда мы со Светой вошли в комнату ЗАГСа, нас встретил знаменитый марш Мендельсона. Щелкнула кнопка, и музыка смолкла. Сзади нас, в углу, сидел молодой человек и перематывал пленку на магнитофоне «Комета». Далее последовал ритуал, который сохранился, по-моему, до сих пор. «Свидетельство о браке» нам вручал депутат. Прохрипев: «Поздравляю!» – он крепко пожал мою руку и протянул заветную бумажку. Опять зазвучал Мендельсон и… Свершилось! Я стал женатым человеком.

Прекрасную церемонию венчания в Советском Союзе превратили в уродливую карикатуру «брачевания» или «бракования». Как верно подметил в связи с этим один умный человек: «Хорошую вещь браком не назовешь».

Однако на этом неприятности для меня не закончились. В начале марта, когда я заехал к отцу, чтобы получить причитающиеся мне деньги, которые он выплачивал мне каждый месяц, вдруг выяснилось, что Глеб Сергеевич решил изменить данному Вере Антоновне слову. Вместо 40 рублей, как это было до сих пор, он протянул мне 25-рублевую купюру. Я спросил: «Почему так мало?» Ответ ошеломил меня: «Я вообще не обязан платить тебе. Ни копейки. Так что бери то, что дают, и скажи „спасибо"». Я не стал благодарить и деньги не взял. Конечно, отец был прав: 18 лет мне исполнилось без малого два года назад, и по закону я не имел права на алименты, но я также понимал: причина отцовского решения урезать «денежное довольствие» совсем иная. Глеб Сергеевич мстил мне за непослушание. За то, что я женился вопреки его воле. Я встал, оделся и молча покинул его квартиру. После этого мы не общались больше года.

Не очень счастливое начало

А сейчас я должен рассказать, как умудрился совершить один из самых неблаговидных поступков в своей жизни. И причиной тому опять же стала моя женитьба на Светлане. Зима 1961 года вообще прошла у меня под лозунгом: «Не хочу учиться, а хочу жениться!» С тех пор полвека минуло, а меня и поныне гложет чувство вины, раскаяния и стыда.

…Из-за своей чудовищной дурости я разорвал отношения с Астанговыми.

Я знал, что они не одобряют моего решения стать женатым человеком. Но я обязан был познакомить их со своей женой. И в один не самый счастливый день мы со Светой отправились на Ленинский проспект с визитом. Астанговы приняли нас вежливо, корректно, но очень сухо. И хотя пригласили к столу, но в каждом взгляде, в каждом слове чувствовалось какое-то жуткое напряжение. Общий разговор за обедом не клеился. Михаил Федорович предложил выпить за нашу счастливую семейную жизнь, но тост получился скомканным и формальным. Алла Владимировна демонстративно не замечала мою будущую жену, будто ее здесь не было вовсе. Я понимал, происходит что-то нехорошее, неправильное, но ничего изменить в этой ситуации не мог. А бедная Света почти не притронулась к еде, сидела, опустив голову, и молчала. Мне хотелось, чтобы обед поскорее закончился, и, когда мы наконец-то вышли на улицу, испытал ни с чем не сравнимое облегчение.

По дороге в метро Светлана решительно заявила: «Больше я к ним ни за что не пойду». Я молча кивнул: ответить ей мне было нечего. Утешать? Не имело смысла. В доме, где я пережил столько счастливых мгновений, она, бедная, совершенно незаслуженно была унижена.

После того злосчастного визита я ни разу не видел Астанговых. Порядочные люди никогда добра не забывают и на любовь и заботу не отвечают черной неблагодарностью!..

Я выбрал простейший выход из этой непростой ситуации. Перестал звонить, и все. Больше скажу: когда в апреле 65-го года Михаил Федорович скоропостижно скончался, я совершил самую настоящую подлость: у меня не хватило мужества прийти на панихиду в Театр Вахтангова, чтобы проститься с ним. Жгучий стыд совершенно обезволил меня и не позволил сделать это.

Итак, моя семейная жизнь началась. Наш медовый месяц проходил в доме у моей тещи, хотя, конечно, спать в одной комнате с ней и ее младшей дочкой Юлей молодоженам было не очень уютно. Но денег у нас практически не было, и мы не могли снять комнату «на стороне». Вот и приходилось терпеть.

Очень скоро наше положение осложнилось еще и тем, что из Ростова приехала Карина с полуторамесячной дочкой Ириной. Дело в том, что муж ее, Владимир Пронин, страдал одним широко распространенным в нашей Отчизне пороком – был неравнодушен к алкоголю. Сразу ли после рождения дочери Иришки или до этого дня, не помню, но он запил и довел жену до того, что она, бросив театр, оставила его и без копейки денег убежала к маме в Москву. Так в комнате моей тещи появились еще две жилицы и еще один голодный рот. Слава Богу, молока у Карины было много, и моя новорожденная племянница не испытывала недостатка в еде. Я видел, каково Анне Сидоровне терпеть такое нашествие родни, безропотно стирал пеленки и подгузники Иришки и страдал оттого, что не в силах помочь ей чем-то более существенным.

Не берусь никого осуждать, но пробыла Карина в Москве недолго, недели три и… улетела обратно в Ростов. Анна Сидоровна настояла на том, чтобы дочь вернулась к мужу. Актерская карьера Карины Филипповой была сломана. За тот недолгий срок, что она пробыла в Москве, ей удалось пройти кинопробы на «Мосфильме». Алов и Наумов утвердили ее на роль в свой фильм «Мир входящему». Карина была очень хорошей актрисой, с яркой индивидуальностью, и думаю, если бы она снялась в таком знаменитом фильме, получившем премию на Венецианском кинофестивале, ее будущее сложилось бы удачно. Но… не судьба. Так распорядился Господь. И может быть, именно благодаря этой несыгранной роли Карина обрела новое призвание: стала замечательным поэтом, автором нескольких поэтических сборников и текстов многих популярных песен, которые исполняли Людмила Зыкина, Клавдия Шульженко и другие известные певцы.

12 апреля случилось событие чрезвычайное, так или иначе повлиявшее на всех нас и в каком-то смысле изменившее психологию народонаселения всей нашей державы. Я брился, собираясь на репетицию. Радиоточка в квартире моей тещи была включена, и вдруг… «Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза!..» Следом за этим привычным и очень торжественным вступлением последовало сообщение о полете Гагарина. Как!.. Советский человек в космосе?! Поверить в реальность этого факта было так же трудно, как представить безграничность космического пространства. Читая Жюля Верна или Герберта Уэллса, мы с горечью сознавали: полеты к другим планетам вещь пока нереальная. По крайней мере, для нынешнего поколения живущих на Земле. Так нет же!.. Ничего подобного!.. На моих глазах свершилось то, что в детских книжках называлось «научной фантастикой»!..

Кое-как добрившись, я полетел в Студию.

А там!.. Занятия отменились сами собой. Все были возбуждены, взволнованны, если не сказать больше. Всех бил какой-то озноб необыкновенного воодушевления, страстного энтузиазма. Усидеть на месте было невозможно. Поэтому все ходили взад-вперед. Если общались, то на какой-то очень высокой ноте и на повышенных тонах. Глаза горели, щеки пылали, голоса срывались от переполнявших чувств. Эта всеобщая взнервленность требовала какого-то выхода. Но какого?! Никто не знал. И вдруг раздался призыв: «Айда на Красную площадь!..»

Вся Школа-студия высыпала на улицу. Оказалось, не одни мы такие умные: по улице Горького, прямо по проезжей части, шли сотни людей, и все в сторону Кремля. Водители непрерывно сигналили, но не от злости на пешеходов, нарушающих правила дорожного движения, а потому что не знали, как еще выразить свою радость. Ошалевшие от счастья люди то и дело кричали: «Ура!» Улыбались, смеялись все! Ни одного мрачного лица! Ликованию людей не было границ!..

Это был самый настоящий, самый искренний и самый всенародный праздник из всех торжеств, свидетелем которых я был. За исключением, конечно, Дня Победы.

На финишной прямой

1 сентября 1961 года началось для нашего курса с трагической ноты. Прийдя в студию, мы узнали, что во время каникул умер Георгий Авдеевич, и ни один из его учеников не смог с ним проститься. Мы осиротели окончательно. Печальная участь выпала на долю нашего курса. Когда уходит художественный руководитель, это не просто «смена караула», когда один мастер заменяет другого. Меняются принципы, вся организация творческого процесса, возникает совершенно иная атмосфера, выстраиваются иные взаимоотношения между студентами и педагогами… Одним словом, происходит переоценка ценностей. Это не страшно, если впереди у тебя два-три года. Но у нас было только восемь месяцев, потому что в мае учеба заканчивается и студенческой жизни каждый из нас говорит «Прощай!»

После традиционного «По коням!» младшие курсы потянулись на второй этаж и разошлись по своим аудиториям, а мы, на правах выпускников, вместе со своими мастерами остались в Большом зале. На предстоящий учебный год он стал местом наших занятий по мастерству, танцу и сцендвижению. Дождались-таки! Отныне мы будем старшими в Студии, без пяти минут профессиональными актерами! Однако настроение у всех было, прямо скажем, похоронное.

Папа Веня представил нашего нового художественного руководителя. Им, к нашему изумлению, стал А.М. Карев. В связи с уходом Георгия Авдеевича все перемешалось, и Кареву предстояло выпускать из стен Школы два курса подряд.

Сообщение ректора вызвало некоторое смятение в наших рядах. Александра Михайловича слегка побаивались. Голос у него был густой, низкий, и частенько в коридорах Школы-студии можно было услышать раскаты его мощного баса, от которого дрожали стекла в окнах аудиторий: «Я вам не мешаю?!» К тому же вид у него был весьма грозный. Невысокого роста, крепко сбитый, с большой головой, сидевшей на широких плечах атлета… Но те из нас, кто работал с ним на «Речной невесте», знали, что эта суровость – оболочка, за которой скрывается ранимый, тонкий человек с душой пятилетнего ребенка. Лично я обрадовался этому назначению.

Речь Карева была краткой и деловой. Государственной экзаменационной комиссии (ГЭКу) мы должны будем представить: «Трудовой хлеб» А.Н. Островского (режиссеры-педагоги В.О. Топорков и С.С. Пилявская), «Три сестры» А.П. Чехова (Е.Н. Морес и В.А. Гузарева), а также «Потерянный сын» А. Арбузова (А.М. Карев). Еще в «портфеле» курса было «Обыкновенное чудо» Е. Шварца, режиссер – Е.В. Радомысленский. Я безумно хотел поработать с Василием Осиповичем и Софьей Станиславовной, но… не судьба! Роли в «Трудовом хлебе» я, увы, не получил. У меня был Кулыгин в «Трех сестрах» и Отец в «Потерянном сыне». Младший студент на курсе играет возрастные роли! Но с такими театральными парадоксами мне придется столкнуться еще не раз. Когда в 64-м году я перешел из «Современника» во МХАТ, меня ввели на несколько ролей текущего репертуара. Одна из них – Желтый Генерал на скачках в «Анне Карениной». «Почему «желтый»?» Потому что лампасы на его штанах были желтого цвета. После репетиции по вводу на эту роль режиссер Н.Д. Ковшов поинтересовался: «Вопросы есть?» – «Да, – ответил я. – Объясните, почему на мне тяжелая суконная шинель, в то время как все другие офицеры одеты в летние мундиры?» Николай Дмитриевич страшно обрадовался этому вопросу: «Понимаете, Сережа, это гениальная находка Владимира Ивановича! Этот генерал такой старый, что ему даже летом холодно!..» В ту пору мне было 23 года, а среди офицеров, одетых в легкие летние мундиры, скакали актеры пенсионного возраста.

После Нового года я получу еще одну роль. В феврале А.А. Скрябин начнет репетировать пьесу К.М. Симонова «Под каштанами Праги», и в этой работе мне тоже придется сыграть отца. Пан Прохазка – самая возрастная роль в пьесе.

Так получилось, что на курсе я, самый молодой из всех студентов, утвердился в амплуа «благородного папаши». Только у Кулыгина не было детей.

Буквально на следующий день, со 2 сентября, начались наши «трудовые будни»: ежедневно не меньше двух репетиций, а кроме того, занятия по танцу, художественному слову, сцендвижению и последние лекции по общеобразовательным предметам. Я пропадал в Студии целыми днями, а выходные были заняты репетициями «Обыкновенного чуда». Все это вызывало естественное недовольство моей молодой жены, в какой-то момент она даже заподозрила меня в том, что я ее обманываю. Пришлось взять Светлану с собой на воскресную репетицию, что вызвало, мягко говоря, недоумение моих коллег. К счастью, одного раза ей хватило «с головой», и больше я не попадал в такое неловкое, нелепое положение.

В ноябре 1961 года исполнилась моя самая заветная мечта: я начал сниматься в кино.

Ассистент режиссера с киностудии им. М. Горького пригласил меня, как сказали бы сейчас, на кастинг. В просторной комнате собралось довольно много молодых людей, которые, как и я, не знали, кого нам предстоит играть. Мы знали только фамилию режиссера, знаменитого после фильма «Весна на Заречной улице», М.М. Хуциева и название фильма – «Застава Ильича». Пропуска на киностудию были выписаны именно на эту кинокартину. Кто мог предположить, что буквально через полтора года это название будет у всех на устах, и Н.С. Хрущев будет громить этот фильм почем зря! Смешно, но этот разгром произвел обратный эффект: шумиха вокруг картины только добавила ей популярности.

Хуциев оказался очень любопытным человеком: невысокого роста, с пронзительным взглядом восточных глаз, плавными движениями красивых рук, которые время от времени поглаживали небольшие усики, росшие под крючковатым носом. Марлен Мартынович не стал репетировать сцену, выхваченную из киносценария. Он начал беседовать с нами на самые разные темы: хватает ли стипендии на то, чтобы не голодать, видели ли мы работы Модильяни, кто ваш любимый поэт и так далее, в том же духе. Кого-то он просил спеть. Милую тихую девочку попросил крикнуть так, чтобы ее услышали на Красной площади. Меня попросил почитать Блока. «Ведь вы любите Блока, не так ли?..» Откуда он это узнал? Мистика какая-то!..

Кастинг, как это ни странно, прошел один человек – я. Недавно по телевизору я видел интервью Хуциева. Неожиданно он вспомнил, что я снимался у него в «Заставе Ильича» и был единственным актером в эпизоде «Вечеринка», а остальные роли играли киношные режиссеры – Андрей Тарковский например.

Первым дипломным спектаклем был «Потерянный сын». А.М. Карев не умел работать медленно. Ситуация повторилась. Весь сентябрь, октябрь и половину ноября мы дважды в неделю болтали на общие темы, Александр Михайлович очень интересно рассказывал о том, как он работал в студии «Габима», вспоминал захватывающие эпизоды из своей практики врача-хирурга. Но случалось, артисты и режиссер спохватывались: а зачем мы тут собрались? И начинали разбирать пьесу, с жаром говорить, спорить по существу предлагаемого автором материала. Однако продолжались эти вспышки творческого энтузиазма недолго, потому что никаких тайн драматургия А. Арбузова не содержала и разбирать в ней, собственно, было нечего. Мне довелось играть в двух пьесах Алексея Николаевича (через пять лет, уже работая во МХАТе, я сыграю Ласточкина в «Ночной исповеди»), поэтому говорю это, опираясь на собственный опыт. Пьесы Арбузова прозрачны, как вуаль на шляпке модницы, которая призвана не скрыть, а, наоборот – подчеркнуть, заинтересовать.

Но такая «раскачка» продолжается в репетициях Карева лишь до той поры, пока вы не вышли на сцену. С этого момента начинается напряженная работа, не позволяющая расслабиться ни на секунду. Никаких посторонних разговоров, полная сосредоточенность, максимальная отдача. И это приносит свои плоды: меньше чем за полтора месяца мы выпустили спектакль, который, безусловно, имел зрительский успех. Глеб Сергеевич даже прослезился на премьере.

В начале 60-х пьесы Алексея Николаевича Арбузова с колоссальным успехом шли на всех сценах Советского Союза. Например, его «Иркутскую историю» в Москве ставили одновременно три театра – Вахтанговский, им. Маяковского и МХАТ. Я долго не понимал, чем вызвана такая невероятная популярность довольно слабых, как мне казалось, пьес? Непритязательностью советского зрителя, готового скушать любую конфетку? Лишь бы фантик был ярким, привлекательным. А сейчас мне кажется, его феноменальный успех объяснялся просто: Арбузов вернул на советскую сцену мелодраму, жанр, почти уничтоженный «Оптимистическими трагедиями». Наш зритель любит пострадать, всплакнуть, сидя в театральном кресле и с умилением глядя на сцену, где любимые актеры разыгрывают для него трогательную, душещипательную историю. Лишать его такого сладкого десерта не гуманно.

Александр Михайлович всеми доступными ему средствами боролся, как он сам говорил, с «соплями и неразбавленным сиропом фальшивого интеллигента». Репетируя «Потерянного сына», он любил повторять: «мужественная простота». Роль у меня была достаточно служебная, но и в ней было ударное место: монолог, в котором я изливал своему сыну душу. Почти исповедовался. Сына играл Гаврилов. Всякий раз, выйдя после этой ночной сцены за кулисы, я спрашивал Диму: «Ну как?» – «Я бы на твоем месте простоты добавил», – скроив серьезную мину, отвечал он. Или: «Мужественность куда-то ушла. Поищи». Мне, конечно, трудно судить, но, по-моему, Кареву удалось избежать и соплей, и сиропа. Во всяком случае, мы, играя спектакль, отвращения не испытывали. Наоборот, я любил ночную сцену, в которой, как мне кажется, благодаря Кареву удалось найти верную интонацию, которую в дальнейшем я не раз использовал уже в других ролях.

* * *

Не помню уже, от кого я узнал, что отец серьезно заболел и лежит в госпитале в Серебряном переулке. Я поехал его навестить, и мы с ним помирились. Он лежал в одноместной палате, что говорило о том уважении, какое руководство госпиталя питало к генеральским погонам Глеба Сергеевича. Увидев меня на пороге, отец прослезился и потом все время, что я был у него, держал меня за руку и повторял: «Прости меня… Прости…» Как можно было обижаться, сердиться на него, такого жалкого и слабого?

Беда всегда примиряет, и мы с Глебом Сергеевичем не были исключением из этого золотого правила. Более того, он предложил нам со Светой переехать в комнату своей сестры Александры Сергеевны в Даевом переулке на Сретенке. Тетя Саша получала очень маленькую пенсию и все время искала возможность подработать, так как жить на 36 руб. в месяц, а именно такую сумму ей выплачивал Пенсионный фонд, по-моему, невозможно. В то время, о котором идет речь, она ухаживала за больным, но очень богатым стариком, жила в его квартире, и ее восьмиметровая комната была свободна. Я с радостью согласился: предложение отца решало очень многие проблемы, тем более что Александра Сергеевна не брала с нас ни копейки и в бюджете молодой семьи это было существенное подспорье. Правда, через два или три месяца отец, стараясь не глядеть мне в глаза, сказал, что тетушка просит, чтобы мы все-таки платили ей ежемесячно 20 руб., но эта сумма не шла ни в какое сравнение с расценками на наемное жилье в Москве. Мы прожили в ее комнате больше двух лет с одним перерывом в несколько месяцев, когда один старичок почил и нужно было срочно найти другого. После смерти второго персонального пенсионера тетушка окончательно вернулась в свою комнату, и нам пришлось искать новое жилье.

* * *

Во втором семестре третьего курса у нас появился новый педагог – Д.Н. Журавлев. Прощайте, упражнения по дикции, орфоэпии, прощайте, скороговорки, голосовые разминки, вдохи на «раз» и выдохи на «четыре». Все! Занятия по сценической речи закончились. Баста!.. Мы стали такими взрослыми, что теперь нам позволено заниматься «художественным словом». А наставник у нас какой!.. Сам себе позавидуешь.

Дмитрий Николаевич – лучший чтец на советской эстраде, и учиться у такого мастера было великим счастьем. Кроме того, он был превосходным, редкостным человеком, и это я знаю не понаслышке, а испытал его доброту и отзывчивость на себе. Когда я учился на первом курсе, его дочь Наташа, в то время студентка четвертого курса, взяла надо мной шефство и время от времени приглашала зайти к ним на чашку чая. Чашка превращалась в полноценный ужин, и голодным из дома Журавлевых я никогда не уходил. И ее мама, и старшая сестра Маша, и конечно же сам Дмитрий Николаевич были так приветливы и гостеприимны, что в этой удивительной семье любой человек чувствовал себя легко и свободно.

В те годы старые московские семьи, которые хранили традиции и обычаи патриархальной Москвы, были не такой редкостью, как сейчас. В середине ХХ века недобитая московская интеллигенция отчаянно сопротивлялась наступлению повального хамства. Проявлялось это, казалось бы, в ничего не значащих мелочах: телефонный звонок заболевшему товарищу, букетик ландышей в день ангела, протянутая незнакомой старушке рука, чтобы не дать ей упасть. И никакого расчета на ответную благодарность, никакой позы и желания покрасоваться.

Для занятий с Журавлевым я выбрал стихотворение М.Ю. Лермонтова «Я не унижусь пред тобою…». Вернее, это был наш совместный выбор, но решающее слово имел в данном случае я.

Из бесед с Дмитрием Николаевичем я усвоил одну непреложную истину: сценическое искусство предполагает связь исполнителя с теми, кто заполнил зрительный зал. Они для того и пришли в театр, чтобы получить от актера подпитку своим размышлениям, иногда мучительным, иногда безнадежным. И случалось, получали подсказку со сцены, как жить дальше.

Но прежде всего театр должен будить чувства. Мы занимаемся таким искусством, которое обращается к эмоциям человека, вплоть до его инстинктов, и только в последнюю очередь – к рассудку. Лучшего педагога, который работает по этим законам, не нужно было искать. Журавлев – сплошной обнаженный нерв. Даже далекий от искусства человек, находясь рядом с ним, невольно заряжался той энергией, которая бурлила в нем и которую он выплескивал на окружающих. А в своих концертах великий артист тем более не жалел себя. Оттого-то и пользовался таким большим успехом.

Стихотворение Лермонтова как нельзя лучше подходило для его клокочущего темперамента. Я, конечно, не мог похвастать такой же эмоциональностью, но… Чем труднее, тем лучше, и решить такую интересную актерскую задачу не только занимательно, но и полезно.

Методика работы над авторским текстом у Дмитрия Николаевича была потрясающая. Потом я не раз и не два пользовался ею в своей работе. Он максимально насыщал материал своими видениями, своими мыслями, своими чувствами. И требовал от меня, чтобы я точно знал, где и как происходят описываемые события. Вплоть до того, какая в это время была погода. Поэтому на каждом занятии возникали все новые и новые вопросы. Какое на ней платье?.. Чем пахли ее руки?.. Что ты ощутил, когда из открытого окна донеслись звуки рояля?.. Что тебе напомнило отражение полной луны в черной луже у тебя под ногами?.. И конца этим вопросам не видно…

Но когда Журавлев убеждался, что ученик знает почти все о том, что составляет внутренний смысл стихотворения, следует строгий приказ: забудь!.. Забудь все, о чем мы говорили с тобой два с лишним месяца, и свободно отдайся поэзии. Конечно, совершенно забыться ты не сможешь, просто перестань строить внутри стихотворной строки конструкции, не стремись передать содержание. Теперь оно должно проявиться само собой. И в самом деле, неизвестно откуда появлялась свобода, я начинал чувствовать, что понимаю все, о чем говорю, и смысл стиха сидит внутри каждой строки, сопровождает каждое слово.

На экзамене мы с Дмитрием Николаевичем имели успех, я получил пятерку и теперь с полным правом мог сказать: прошлогодний кризис преодолен.

На четвертом курсе предстоял госэкзамен по художественному слову. Отметка особого значения для моего актерского будущего не имела, однако мне самому было важно не ударить в грязь лицом. Мы выбрали отрывок из прозы Пушкина «Путешествие в Арзрум», то место, где Александр Сергеевич встречается с повозкой, которая везет тело А.С. Грибоедова, убитого толпой в Тегеране.

Прозу Пушкина очень трудно читать. Она настолько проста и прозрачна, что возникает соблазн: без малейшего намека на эмоцию «доложить» слушателям голый текст и на этом успокоиться. Или впасть в другую крайность: так разукрасить простые и ясные пушкинские слова интонациями, внести в отрывок слишком много нюансов, собственных переживаний. Полгода мы с Дмитрием Николаевичем упорно искали золотую середину.

И сейчас могу похвастать – нашли!..

В работе с Журавлевым я реально понял, что такое второй план. Но не в том понимании этого термина, какое свойственно молодым актерам: мол, говорю одно, а имею в виду совершенно другое… «Прозорливый зритель!.. Вы меня поняли? Нет?! Так не годится, голубчик. Вы обязаны догадаться, что скрывается за моей многозначительностью». Часто происходит подмена: неопытный актер путает подтекст со вторым планом. Второй план – это подспудное содержание роли, и зрителю совершенно не обязательно знать, что именно скрывает от него актер. Поэтому так интересно было следить за Смоктуновским. Имея глубочайший второй план он никогда не раскрывал его. Это было его личное. Сокровенное.

Я ни в коем случае не сравниваю себя с Иннокентием Михайловичем. Боже упаси!.. Я пытаюсь объяснить, какой трудный, но интересный путь я прошел со своим потрясающим педагогом на занятиях по художественному слову.

Следующим дипломным спектаклем были «Три сестры». Е.Н. Морес, решившись ставить эту великую пьесу, взвалила на себя колоссальную и, как многим тогда казалось, непосильную ношу. Одна из лучших пьес мирового репертуара требует от исполнителей не только и не столько актерского дарования, сколько житейской мудрости, способности тонко чувствовать, умения увлечь зрителя подлинностью своего существования на сцене. Если ставишь или играешь Чехова, изволь соответствовать уровню драматургии. Заставь зрителя плакать вместе с тобой. Самыми что ни на есть реальными, настоящими слезами. Сумей сделать так, чтобы твоя боль стала болью всего зрительного зала, твоя радость – его радостью.

Мы же были слишком молоды, безоглядны и катастрофически самонадеянны. В 20 лет не хочется заниматься отвлеченными проблемами театрального искусства. Казалось, работа обречена на провал? Ничего подобного!.. Если и не во всем, то во многом Евгении Николаевне удалось преодолеть то, что другим казалось непреодолимым. Маленькая, худенькая (в чем только душа держится?), она была заряжена такой энергией, такой внутренней силой и одержимостью, что самые сложные проблемы рассыпались в прах перед натиском ее неуемного темперамента!..

Не доверяя себе, Морес решила поставить спектакль, используя стенограммы репетиций Вл. И. Немировича-Данченко. Поэтому она взяла себе помощницу – В.А. Гузареву, которая должна была следить за тем, чтобы мы не отклонялись от рисунка Владимира Ивановича. С Валентиной Алексеевной я не расставался в работе целых три года. И на втором, и на третьем курсе, и теперь она была моим педагогом. И всякий раз, несмотря на огромную симпатию, которую я к ней испытывал, между нами возникали трения и конфликты. В «Трех сестрах» нам тоже не удалось избежать недопонимания и, как следствие этого, творческих столкновений и жестоких споров.

Каким бы гениальным ни был рисунок Немировича-Данченко, я так и не стану В.А. Орловым – исполнителем роли К у – лыгина в спектакле Владимира Ивановича. Не говоря уже о несоизмеримости наших талантов, я никогда не стану вторым Орловым, потому что у нас разные родители, разное воспитание, разные темпераменты, разная органика… Да что там говорить – нет на свете двух одинаковых людей.

Но Валентина Алексеевна никому не позволяла отклониться от стенограмм ни на йоту. Стоило мне что-нибудь сделать по-своему, тут же следовал окрик: «Назад!» Я закипал, и в результате на пустом месте вспыхивал конфликт. Примиряла нас мудрая Евгения Николаевна. Каким-то непостижимым способом она разрешала возникшее недопонимание так, что в результате оставались удовлетворены обе стороны. И с ней я никогда не спорил. Между нами возникло абсолютное взаимопонимание. Итогом стал безоговорочный успех. Так посчитала и кафедра мастерства актера, и многие уважаемые мной люди из числа театральной элиты того времени. Василий Осипович Топорков после спектакля сказал мне: «Молодец! Васька лопнет от зависти!» («Васькой» он называл народного артиста СССР Василия Александровича Орлова.) Моя профессиональная жизнь во МХАТе долгие годы была связана с «Тремя сестрами». Я был режиссером этого спектакля, снял его на телевидении, сыграл в нем все мужские роли и теперь могу сказать: «А все-таки Кулыгин – лучшая роль в пьесе!»

В Студии я мечтал сыграть Тузенбаха, но на эту роль назначили Геннадия Бортникова. Признаюсь, было обидно, но я понимал: объективно Гена – «лучший барон» на нашем курсе. Однажды он не пришел на репетицию, его сняли с роли, и я ни секунды не сомневался: пришел мой час, теперь-то уж я наверняка сыграю Тузенбаха. Увы, на эту роль Морес пригласила позапрошлогоднего выпускника Школы-студии Володю Комратова. Пришлось опять, скрепя сердце, отложить встречу с Николаем Львовичем. И ждать пришлось довольно долго – шесть лет. Только в 1968 году перед гастролями в Японию Иосиф Моисеевич Раевский за три дня ввел меня на столь долгожданную роль. Так что терпи, и тебе воздастся!

Премьера «Трех сестер» состоялась где-то в конце февраля, и наступило – наконец-то! – время, когда можно вплотную заняться «Обыкновенным чудом». Полгода репетиций урывками, чуть ли не в коридоре, и вот теперь мы как полноправные хозяева вошли в Большой зал, откуда никто уже не посмеет выгнать нас, никто не посмеет помешать. Для меня, равно как и для большинства занятых в спектакле, как и для Вениамина Захаровича и для его сына-режиссера, этот спектакль был самым важным в среди дипломных работ нашего курса. Режиссерская карьера Евгения Радомысленского началась именно с «Обыкновенного чуда».

И на втором курсе в работе над отрывком из романа Ремарка, и на третьем при попытке поставить пьесу под названием «Речная невеста» педагогический талант молодого Радомысленского никак не раскрывался. Поэтому папа Веня сделал ставку на Евгения Шварца. А вдруг случится чудо?..

И не ошибся. «Обыкновенное чудо» в самом деле случилось!..

В нашем самостоятельном показе наш мудрый ректор увидел: проделана огромная работа, ребята играют достойно, уже просматривается решение спектакля, так что Жене не придется изобретать велосипед. А если все это красиво оформить, может статься, случится первая творческая победа сына. И ничего, что на студенческой сцене. Хороший дипломный спектакль в стенах Школы-студии МХАТ – очень неплохая заявка на дальнейшую успешную работу в качестве режиссера уже в театре.

Поэтому у нас появились художник спектакля, композитор и автор слов песни, ставшей лейтмотивом спектакля.

В те годы младший Радомысленский еще робел, боялся ошибиться, жутко стеснялся этой своей нерешительности. В нашей совместной работе главным его достоинством было, пожалуй, одно: он нам не мешал. А вот в организации репетиционного процесса ему не было равных, и это вызвало у нас самое настоящее уважение. Одним словом, между нами и режиссером было полное согласие.

Музыку для спектакля написал Алик Любицкий, а текст песни – ныне широко известный правозащитник, сын Константина Михайловича Симонова Алексей Константинович. Согласитесь, очень недурная творческая компания собралась!..

В конце марта состоялась сдача «Обыкновенного чуда» кафедре мастерства актера. Спектакль прошел с успехом. Зрители живо реагировали, много смеялись, мы предвкушали полную и безоговорочную победу. Нас остудила реакция нашего режиссера: «Напрасно радуетесь. Станицын ни разу не улыбнулся, а Комиссаров открыто возмущался и даже порывался встать и выйти из зала. Как бы нас не прикрыли». Это казалось невероятным, но когда обсуждение на кафедре затянулось и из-за дверей 1-й аудитории, где заседал студийный ареопаг, стали доноситься громкие возгласы, на душе кошки заскребли. Неужели?!

Наконец возбужденные члены кафедры вышли в коридор, и мы поспешили скрыться в зале, куда через короткое время пришли все наши педагоги во главе с Вениамином Захаровичем. По его сияющему лицу стало понятно: страхи были напрасными. Спектакль кафедра одобрила, а возмущенные возгласы раздавались в адрес одного студента, и, представьте себе, этим студентом был ваш покорный слуга!.. «Друг мой! – ласково обратился ко мне папа Веня. – Давай мы с тобой придумаем что-нибудь более удобоваримое. Нельзя так пугать кафедру». Потом Женя рассказал мне: обсуждение спектакля свелось к осуждению студента Десницкого, который своим гримом изменил методу Художественного театра. Во как!

Дело в том, что мы проявляли самостоятельность не только репетируя, но и при подборе костюмов и грима. Еще прошедшим летом я придумал, какой должна быть внешность Короля, и в Москве договорился с нашими гримерами, чтобы они приготовили все необходимое. Грим у нас преподавали мхатовские мастера – Степан Петрович, Иван Андреевич и его жена… (К сожалению, забыл ее имя-отчество.) Они увлеклись моей идеей и к показу спектакля кафедре сделали все, что нужно.

Примерно неделю после сдачи спектакля Студия обсуждала мой грим. Находились те, кто считал мой эксперимент удачным, но больше было тех, кто категорически не принимал подобного надругательства над самим собой. Главным моим противником был Александр Михайлович Комиссаров. Случайно столкнувшись со мной на лестнице, он схватил меня за лацкан пиджака и, брызгая слюной, стал кричать мне в лицо, что это «фантастическая пошлость и, если бы К.С. Станиславский увидел меня в этом гриме, его хватил бы удар, а меня непременно выгнали бы из Художественного театра, потому что я восстал против системы и, вместо проникновения в суть образа, пошел по пути внешнего показа и обозначения»… Гнев его был яростным, слова жестокими, темперамент бешеным!..

Какая жалость, что не сохранилось фотографий того варианта грима! Попробую объяснить на словах.

Король у меня был лысым. То есть абсолютно! Как бильярдный шар! Только в центре, надо лбом кустился маленький пучок огненно-рыжих волосиков. Такие же крохотные кустики росли вместо бровей, пробивались над уголками рта и на подбородке. Получалась довольно забавная картинка. Во всяком случае, необычная. Узнать меня в этом гриме было невозможно. Чего я и добивался. Мне хотелось в этой роли совершенно уйти от себя, доказать себе и другим, что я могу играть острохарактерные роли, что мой актерский диапазон гораздо шире, чем это представляется педагогам. А если быть до конца честным, очень хотелось одним своим видом насмешить, настроить зрителя на юмористический лад. И в какой-то степени мне это удалось: мое появление вызывало в зрительном зале смех.

И когда с меня в приказном порядке сняли парик и редкие кустики рыжей растительности, я страшно переживал. «А Король-то голый!» Конечно, рисунок роли остался прежним. Просто было жутко обидно: я придумал потрясающую внешнюю характерность, а ее взяли и уничтожили. К тому же обругали.

За что?! Как бы то ни было, эта история сослужила мне добрую службу. Я лишний раз убедился: в своих поисках везде и всегда следует идти от существа, от смысла. Форма – вторична.

Не помню, когда именно мы начали репетировать пьесу К. Симонова. Режиссером-педагогом на этом спектакле был А.А. Скрябин – необыкновенно яркая, уникальная личность. Он был и актером Центрального детского театра, и изобретателем-самоучкой, и доцентом кафедры мастерства актера Школы-студии МХАТ.

Одним словом – мастер на все руки.

Невысокого роста, с мелкими чертами лица, остреньким птичьим носиком, крохотными пуговками черных глаз и густой шевелюрой волос на миниатюрном черепе, Аркадий Аполлонович производил чуть пугающее впечатление. Ходил, чуть прихрамывая на одну ногу, и громко стучал палкой по полу. Мне он напоминал Бабу-ягу в мужском варианте. Однако стоило поговорить с ним хотя бы десять минут, и вы проникались необыкновенной симпатией к этому незаурядному человеку. Я влюбился в него с первой встречи и до сих пор вспоминаю наше краткое общение с радостью и душевной теплотой.

Помимо педагогической деятельности, Скрябин занимался изобретательством. Он сконструировал портативный пульт управления сценическим освещением. В те времена еще не было электроники, и световая рубка помещалась в полу сцены возле рампы. Там стояли огромные валы, и при перемене света не менее двух человек должны были, навалившись изо всех сил, вращать их. Но изобретение Скрябина так никто и не востребовал. Где теперь это чудо театральной техники 60-х?..

Но главной гордостью Аркадия Аполлоновича был его автомобиль. Определить, какая машина стала базовой при создании этого шедевра автопрома, не представлялось возможным. Огромное количество хромированных деталей украшало капот, дверцы, багажник. Клаксон, снятый с какой-то машины начала века, заменял привычный гудок, крыша могла убираться, сиденья были обтянуты натуральной кожей, откидной столик позволял пассажирам завтракать во время движения, а походный холодильник – содержать напитки охлажденными. Не автомобиль, а чудо на колесах!

Единственное, что слегка портило общее впечатление – это двигатель. Он постоянно чихал, выбрасывая из выхлопной трубы клубы едкого дыма, с удивительным постоянством в моторе что-то стреляло, а случалось, даже взрывалось!.. Подъезд Аркадия Аполлоновича к дому № 3а в проезде Художественного театра можно было угадать задолго до появления автомобиля в поле вашего зрения. Если со стороны улицы Горького раздавалась пальба и синий дым начинал стелиться по асфальту, это означало только одно – едет! Вокруг остановившегося напротив Школы-студии автомобиля тут же собиралась толпа любопытных.

Однажды мне посчастливилось прокатиться вместе с Аркадием Аполлоновичем по Москве. Я не помню, куда мы направлялись, но это и не важно, поскольку уже возле Большого театра мотор заглох и мне осталось поблагодарить своего педагога за увлекательную прогулку и дальнейший путь проделать пешком.

Скрябин не был выдающимся педагогом. Он был выдающимся человеком, и в этом заключалось главное достоинство его педагогического дарования. Рядом с ним были невозможны пошлость и цинизм. Трепетное отношение к театру, к актерской профессии он невольно передавал своим ученикам, и мы работали под его руководством с огромным удовольствием.

И вдруг грянула беда. Аркадий Аполлонович заболел, заболел серьезно. Его положили в клинику и стали готовить к операции. Диагноз был страшный: рак легких. До выпуска спектакля оставалось всего две недели!.. Было ясно: даже при благополучном исходе операции Скрябин в этом году в Студии больше не появится. Бразды правления взял в свои руки Карев…

После репетиции с Александром Михайловичем мы бросились в больницу к Аркадию Аполлоновичу. Он лежал в огромной палате, где помещался, по-моему, не один десяток больных, и встретил нас тревожным взглядом, в котором читался один вопрос: «Это конец?!» И мольба: «Скажите, что это не так!» Мы хорохорились, как могли: «Да что вы?! Все в порядке, ничего серьезного… Не сегодня завтра вас выпишут из больницы…» По-моему, мы выглядели не слишком убедительно.

Позже Карев рассказал нам, что хирурги, вскрыв грудную полость, увидели: операция уже не поможет. «Зашивай», – сказал один из них другому. То ли наркоз перестал действовать, то ли доза его оказалась недостаточной, но неожиданно больной закричал: «Не надо!.. Не говорите ничего!..» Он услышал эту короткую реплику, которая лишала его последней надежды на спасение.

Сдача спектакля кафедре состоялась в начале мая. Жена привезла Аркадия Аполлоновича в Студию, и он все-таки увидел свой последний спектакль. На аплодисментах безнадежно больной педагог стоял среди нас, неловко кланялся и… плакал. Не сдерживаясь и нисколько не смущаясь.

Умер он в конце августа 1962 года, в возрасте сорока лет.

Царство ему Небесное…

Вот так на трагической ноте закончился для нас процесс инкубации. Цыплята вылупились из студийной скорлупы. Но нам еще предстояло пройти одну неприятную процедуру. Поскольку государство тратило деньги на то, чтобы дать молодым людям высшее образование, Министерство культуры полагало, что имеет право в принудительном порядке направить нас на работу в любой театр нашей необъятной Родины. Называлось это надругательство над принципами свободного выбора и демократии «распределением».

Распределение

Чрезвычайно важный момент в жизни выпускника театрального вуза. Вся твоя дальнейшая актерская жизнь зависит от того, в какой театр, к какому режиссеру ты попадешь сразу после института. Одним, как, например, Саше Лазареву, повезет, и с первого выхода на сцену Театра им. В. Маяковского он во весь голос заявит о себе, сразу станет актером, который на своих плечах понесет репертуар прославленного театра.

Другие, как, скажем, Володя Комратов, будут всю жизнь доказывать свою творческую состоятельность, но так и не сумеют занять уютное местечко под изменчивым театральным солнышком, довольствуясь скромным положением актера-работяги. Вот почему начиная с марта – апреля выпускники бегают по московским театрам в надежде произвести впечатление на какого-нибудь главного режиссера. Сколько разочарований поджидает их! Сколько надежд разбивается в пух и прах! «Везунчиков» среди них – увы! – немного.

Особняком в этом ряду стояли те из нас, кого пригласили в труппу театры «союзного значения» – Малый, МХАТ или Вахтанговский. Эти выпускники считались «неприкасаемыми». В 62-м году к их числу на нашем курсе принадлежали Володя Пешкин, Наташа Климова, Володя Привальцев и ваш покорный слуга. Мы не бегали по театрам, никуда не показывались, потому что знали: нас берут во МХАТ. И вдруг!.. За несколько дней до заседания комиссии по распределению выяснилось: директор Художественного театра Б.В. Покаржевский забыл направить в министерство заявки на четверых выпускников Школы-студии…

Вениамин Захарович был вне себя от бешенства.

Он вызвал нас к себе в кабинет, сообщил безрадостную новость и приказал: «Показывайтесь, куда только можно!..» Но было уже поздно. В большинстве театров показы закончились. Но папа Веня не успокоился, стал повсюду звонить и в конце концов добился своего. В тот же вечер к нам на «Обыкновенное чудо» пришел почти весь «Современник» во главе с О.Н. Ефремовым. Радомысленский-старший не отпускал его от себя ни на шаг и, как рассказывали, соловьем заливался, описывая наши невероятные достоинства, «продавал» нас по высшей категории. Он столько сделал для того, чтобы театр Ефремова состоялся, что у Олега Николаевича не оставалось выбора. Быть неблагодарным он не хотел. В «Современник» были приглашены Н. Климова, Л. Журкина и я. А главному режиссеру театра им. А.С. Пушкина Борису Ивановичу Равенских очень понравились два Володи – Пешкин и Привальцев. И тут, говорят, не обошлось без посредничества нашего ректора. Вениамин Захарович, можно сказать, устроил судьбу всех, от кого фактически отказался МХАТ.

Для полного счастья оставалось получить официальное направление Министерства культуры. Бумажку с круглой печатью в правом нижнем углу.

«Ты должен немедленно принести мне справку, что у тебя порок сердца, – сказал В.З. накануне распределения. – Сможешь?» Врачи действительно находили у меня порок митрального клапана, но зачем ректору понадобилась справка, понять было трудно. Расспрашивать его я не стал, а просто поехал в поликлинику и буквально через час привез Радомысленскому справку. «Завтра на комиссии, – наставлял он меня, – молчи! Если спросят, со всем соглашайся. Не спорь, ничего не объясняй. Договорились?..» Я кивнул в знак согласия.

На следующий день я смог убедиться, каким непревзойденным мастером интриги был наш ректор. Председателем комиссии была какая-то незнакомая дама с огромной «халой» на голове. «Товарищ Десницкий? – сказала она. – Диплом с отличием. Прекрасно… Сергей Глебович, а что, если мы предложим вам поработать в Усть-Каменогорском драматическом театре?» Перед моими глазами тут же возникла огромная лужа перед входом в эту обитель Мельпомены. «Не знаю… У меня жена… – начал я срывающимся голосом, но, поймав на себе взгляд папы Вени, сбился и замолчал. «Так что же, товарищ Десницкий? – Дама злорадствовала и не собиралась это скрывать. – Мы ответа от вас так и не услышали». Я вспомнил, чему учил меня Вениамин Захарович, и кивнул: «Я согласен». И в ту же секунду осознал: все, я погиб!.. Подписал себе приговор! «Очень хорошо». Дама с «халой» слегка растерялась, она не ожидала столь быстрой победы. Я умоляюще взглянул на В.З. А тот, похоже, не собирался вмешиваться. «Тогда подпишите», – проговорила дама и протянула мне авторучку. Я машинально взял ее.

«Я хотел бы сделать одно замечание, – вкрадчиво, нежно, как это умел делать только он, проговорил папа Веня. – Конечно, Десницкий с огромным желанием поехал бы в Усть-Каменогорск, если бы не одно обстоятельство…» Теперь наступил его черед позлорадствовать вволю. «У Сережи порок митрального клапана, резко континентальный климат ему противопоказан. Вот справка». И он протянул даме с «халой» листок бумаги, который я вчера получил в отцовской поликлинике. Как Вениамин Захарович ликовал в это мгновение!

Министерская дама растерялась и, приняв из рук Радомысленского мою справку, долго и тупо смотрела на нее. Не ожидала она от ректора Школы-студии такой подлости! «Но у нас есть еще одна заявка на Десницкого. Его очень хочет видеть на своей сцене театр-студия „Современник“. Думаю, эту заявку мы можем удовлетворить».

После этих слов папы Вени в «Парткабинете», где проходило заседание комиссии, запели соловьи, из-за туч выглянуло ласковое солнышко, и жизнь впереди представилась радостной, интересной и полной высокого смысла!..

14 мая 2011 года. Москва

Из третьей книжки воспоминаний

Дом на площади

(сентябрь 1962 г. – март 1964 г.)

«Современник» и «старики» МХАТа

Мне крупно повезло: моя творческая жизнь профессионального артиста началась в театре, который в конце 50-х – начале 60-х годов вызывал ожесточенные споры в среде московских театралов. Одни его безоговорочно принимали, другие столь же категорично отвергали. Только-только оперившиеся птенцы низвергали с пьедесталов признанных авторитетов, боролись с рутиной, с набившими оскомину театральными штампами. Едва родившись, молодой театр сразу стал пользоваться неслыханной в те годы славой: билет в театр-студию «Современник» открывал двери за кулисы продуктовых и промтоварных магазинов, устраивал детишек в детский садик, обеспечивал путевками в санатории и дома отдыха, позволял быть на «ты» с лучшими сантехниками Москвы и Московской области. Одним словом, ходил в народе наравне с конвертируемой валютой. А порой значительно превышал курс доллара или фунта стерлингов. Именно этот театр, в труппе которого не было ни одного заслуженного или народного артиста, подарил новую жизнь вечному вопросу: «Нет лишнего билетика?» А в дни предварительной продажи билетов возродил длинные, на несколько кварталов, очереди в кассу.

Для просыпающейся интеллигенции Страны Советов «Современник» был глотком свежего воздуха в затхлой театральной атмосфере конца 50-х. Талантливой современной драматургии практически не было. В.С. Розов с пьесой «Ее друзья», где героиней была не Зоя Космодемьянская, а слепая девочка, был одинок в общем хоре советских драматургов. Все театры страны должны были равняться на МХАТ, но Художественный театр со смертью Вл. И. Немировича-Данченко перестал быть движущей силой и превратился в тормоз всего театрального процесса. Система К.С. Станиславского, объявленная официальным художественным методом любого советского театра, включая кукольные, извращалась бездарными толкователями, становясь набором штампов и скучнейших приемов. Все режиссеры, от столицы до периферии, стали как две капли воды похожи друг на друга, и появление в театральном мире такой фигуры, как О.Н. Ефремов, было предопределено всем ходом театрального процесса, который в конце 50-х зашел в тупик.

Самое поразительное, что актерская молодежь, собравшаяся «под знамена» Олега Николаевича, не собиралась удивлять зрителя какими-то новыми, сногсшибательными открытиями и экспериментами. Их лозунг «Назад к Станиславскому!» таил в себе мощный революционный заряд. Иногда повторение пройденного оказывает более сильное воздействие на аудиторию, чем только что открытое и доселе неведомое. Во время учебы в Школе-студии мы слышали из уст наших педагогов нелестные оценки творчества молодых актеров, которые в глазах мэтров Художественного театра были «выскочками». «Правденка», «простотца», «шептальный реализм» – самые безобидные определения, которыми мхатовские «старики» награждали соратников Ефремова. А желание молодежи вернуть на сцену правду воспринималось ими чуть ли не как преступление. «Цыц! Только мы знаем, как надо ставить спектакли и как в этих спектаклях следует играть!» Все остальное объявлялось ими «вне закона».

Но мы-то видели их на сцене, в действии, и, к сожалению, далеко не всегда народные артисты Советского Союза соответствовали своему званию. Взять хотя бы великую А.К. Тарасову. Кто из людей послевоенного поколения не видел фильм-спектакль по пьесе А.Н. Островского «Без вины виноватые»? Дружников – Незнамов, Тарасова – Кручинина, Грибов – Шмага… Что ни имя – легенда. Это была любимая картина моей мамы, а исполнительница роли Кручининой Алла Константиновна Тарасова – ее любимой актрисой. И шестьдесят лет назад этот кинофильм производил сильное впечатление. А сейчас? Недавно я посмотрел «Без вины виноватых» на телеканале «Культура» и смог вновь окунуться в театральную атмосферу тех лет. И что же увидел в игре «самой мхатовской» актрисы? Вместо живых чувств – демонстрация самочувствия; вместо органичного проживания роли – фальшь и наигрыш; вместо диалога с партнером – автономное существование по принципу: «Вам партнеры не мешают?» – «Что вы! Я их не вижу».

Но в этом фильме снимались такие артисты, как Б.Н. Ливанов и А.Н. Грибов. Первый – громогласный, импульсивный, с клокочущим темпераментом и неукротимой фантазией. Его стихия – яркая форма, вплоть до балагана. Второй – тихий, не слишком бросающийся в глаза, годящийся для бытовых характерных ролей. Что между ними общего? Их роднило одинаковое понимание того, каким должен быть театр. И в основе этого понимания была сценическая правда. Казалось, ощущение подлинности сценического проживания у них в крови, они просто не могут быть иными.

Алла Константиновна замешана совсем на другом тесте; беззастенчивая демонстрация чувств, эффектная поза – вот основа ее актерского метода. Вспоминаю, как во время установки света перед премьерой спектакля «Дым отечества» Тарасова возмущалась тем, что режиссер И. М. Раевский усадил великую актрису за стол на заднем плане. «Ты лучше меня за кулисы загони! Нет уж! Я буду играть этот монолог стоя! Здесь! На авансцене! И только! Аббочка, – обращается она к заведующему электроцехом Драпкину. – Из правой ложи посвети на меня фонариком. У меня этот профиль намного выигрышней!»

И ведь добилась своего! Играла в той мизансцене, которую сама для себя выбрала. И хотя в монологе не было ни одной живой интонации, зато как эффектно выглядел ее выигрышный профиль в луче фонарика из правой ложи!

Против такого театра и восстали Олег Ефремов «со товарищи».

Как можно было до такой степени извратить принципы основателей Художественного театра и быть при этом его ведущей актрисой? Думаю, свою роль в этом сыграло женское обаяние Аллы Константиновны. Немало мужчин лежало у ее ног. Трагедия, которую пережил ее первый муж, один из основателей Художественного театра И.М. Москвин, когда Тарасова ушла от него к «сталинскому соколу» генералу Пронину, говорит о том, что эту женщину можно было любить с пылкостью Ромео и преданностью дворового пса.

«Старики» по-разному не принимали родившийся без их позволения театр. Для Ливанова социальная, гражданская направленность творчества Ефремова была слишком узкой, лишенной полета, а потому – скучной. Алла Константиновна не принимала молодых реформаторов а priori. Этим неприятием молодых, осмелившихся сказать свое слово в искусстве, они напоминали тех ретроградов, которые нападали на Художественно-Общедоступный театр при его рождении осенью 1898 года. И я гордился тем, что с осени 1962-го, спустя каких-то 64 года, начну работать в театре, вызывавшем такое сильное раздражение у корифеев МХАТа.

Дурной пример заразителен

Полемический задор свойствен молодости. Дразнить стариков! Что может быть слаще? В работе над «Обыкновенным чудом», где мы хотели бросить вызов студийной рутине, я подружился с Евгением Вениаминовичем Радомысленским, и он стал для меня просто Женей. Наши взгляды, наши театральные пристрастия во многом совпадали. Мы одинаково воспринимали то, что происходило в стране, в театре, в Школе-студии. Но прежде всего нас объединило одно желание. Самое главное!

Наверное, все выпускники театральных вузов мечтают о своем театре. Мы не были исключением. Мы горячо спорили, выдвигали грандиозные идеи, ругались до хрипоты, давая волю фантазии, уносились в заоблачные выси и больно шмякались на землю, когда жизнь заставляла нас все-таки быть реалистами. Подобные диспуты случались то у Жени на улице Кирова, то у Саши Окуня на Старой Басманной, то у нас со Светой в Даевом переулке. Мы даже пробовали написать устав нового театра и его программу. Основой труппы должен стать наш выпускной курс. Те м более что один спектакль у нас уже был – «Обыкновенное чудо». И, судя по отзывам зрителей и прессы, неплохой.

Однако пьеса Шварца не могла стать программным произведением, уже своим названием объясняющим эстетические и гражданские идеи нового театра. Нужна была новая пьеса, лучше всего современная, советская. Но где ее взять? Связей с драматургами у нас не было никаких, Писать инсценировку? Или все-таки взять хорошую зарубежную пьесу – Уильямс, Олби, Камю, Осборн? Наступили времена, когда подобные фамилии уже не вызывали в стане министерских чиновников ужас и непреодолимое желание немедленно запретить спектакль. А может быть, рискнуть и по-новому прочитать что-нибудь из классики – Чехов, Островский, Шекспир, Мольер? Сколько соблазнов!

Да, хороших пьес на свете много, но нам позарез требовалась одна-единственная, а ее-то у нас и не было. Так и не решив эту проблему, мы отправились отдыхать. До ухода в отпуск нам удалось лишь придумать название нашего проекта: «Экспериментальная студия молодых актеров». Мы не слишком хорошо себе представляли, в чем будут заключаться наши эксперименты на театральной ниве. Но это дело второстепенное. Главное – название было звучным и солидным.

В полученном мной направлении на работу говорилось, что в сентябре 1962 года я должен явиться в дом на площади Маяковского, где помещался Московский театр-студия «Современник». Самый молодой театр страны наконец-то получил собственное помещение и выехал из концертного зала гостиницы «Советская». Соседство с рестораном «Яр», известным по литературным произведениям дореволюционной поры, благополучно закончилось. Переезд стал возможен потому, что Театр эстрады, занимавший здание на Маяковке, получил помещение в известном «Доме на набережной», где до этого помещался закрытый клуб то ли Совета Министров, то ли Госплана СССР. Свежий ветер хрущевской оттепели растопил лед номенклатурной исключительности, и начались по всей стране сплошные переезды!

Новоселье – это всегда праздник, и весна 1962 года для художественной интеллигенции страны была радостной порой, когда оживали самые затаенные надежды и будущее виделось только светлым. По крайней мере, мне то время запомнилось таким.

Из-за гастролей в Баку московский сезон в «Современнике» должен был начаться только в конце сентября, но меня это не радовало. Ведь без моего личного участия ни Радомысленский, ни все остальные не могли справиться со всеми сложными задачами, стоящими перед новым театром. В этом я был убежден так же, как в том, что дважды два – четыре.

Итак, мы мечтали создать свой театр. Перед глазами стоял живой пример «Современника». Мы понимали, чтобы рассчитывать на успех, у нас должен быть оригинальный репертуар, профессиональная труппа, достойная сценография и главное – помещение, где мы могли бы не только выпустить и сыграть премьеру, но постоянно репетировать и регулярно прокатывать свои спектакли.

Эти четыре главные проблемы – репертуар, труппа, финансы, сценическая площадка – нужно было решать одновременно, все сразу, ничего не откладывая «на потом».

Пьесу мы нашли быстро. Женя Радомысленский предложил остановиться на «Белой болезни» Карела Чапека. Конечно, до чеховских шедевров ей было далеко, и Чапек не тот драматург, которому близок метод Художественного театра, но в этом-то и заключалась главная идея. Нам не хотелось походить на «Современник», который открылся типично мхатовской пьесой Виктора Розова. Мы должны были заявить: «Мы – другие!» И пацифистская пьеса Чапека как нельзя лучше отвечала нашим желаниям. Своей политической направленностью и откровенной публицистикой она отличалась от того, что ставилось на сценах московских театров. Но тут же встал вопрос: а кто будет нести в зрительный зал наши новаторские идеи?

Относительно массовки и маленьких эпизодов нам волноваться не приходилось: студенты Школы-студии всегда были под рукой одного из ее педагогов Евгения Радомысленского.

А вот исполнителей центральных ролей предстояло найти. Крайне важно, чтобы афишу молодого театра украшали имена знаменитостей. Казалось бы, чего проще? Бери справочник членов ВТО и звони всем подряд: от Андреева до Яковлева. Вдруг кто-то согласится? Деваться нам было некуда… И мы принялись искать известных актеров, которые станут участниками нашего рискованного предприятия.

Строя планы, мы не учли одно обстоятельство: четверка выпускников нашего курса будет весьма далеко от Москвы. Нина Дандре, Валера Будылин, Толя Тарасов, Слава Холодняков по распределению разъехались в разные города. Но почему-то мы были уверены, что все однокурсники, оставшиеся в Москве, с удовольствием будут участвовать в нашей афере. Женя Пресникова и Лера Ерохина, Дима Шахов и Наташа Климова, Лиля Журкина и Леня Зверинцев вовсе не собирались связывать свою актерскую судьбу с туманной перспективой работы в несуществующем театре. Из всего состава «Обыкновенного чуда» мы могли рассчитывать только на трио «безумцев»: Володю Пешкина, Володю Привальцева и меня. Остальные молча ретировались. Состав труппы развалился сам собой. От проката «Обыкновенного чуда» нам пришлось отказаться, а мне – проститься с любимой ролью. Никогда больше мне не удастся сыграть такую яркую, острохарактерную роль. А жаль!

Замечательный художник у нас был – Саша Окунь. За свою работу он не требовал гонорар, что нас очень устраивало, поскольку денег в кассе студии не было ни гроша.

Однако мало иметь на руках прекрасные эскизы декораций, надо, чтобы эти декорации были изготовлены в театральных мастерских и поставлены на сцене. Требовались приличные костюмы, достойная бутафория и реквизит, профессиональная фонограмма. Все это – деньги, и немалые! А где их взять? Обращаться за помощью к государству? Для чиновников Минкульта мы – никто. Стало быть, требовалось эти средства где-то раздобыть.

Кроме того, нужно найти площадку, на которой мы сможем каждодневно репетировать. Поначалу, пользуясь благосклонным отношением Вениамина Захаровича, мы по вечерам собирались в Школе-студии, как и наши старшие товарищи из команды Ефремова. Но нельзя же всю жизнь сидеть на шее любимого ректора, рассчитывать только на свободные аудитории и выпускать спектакль на крохотной учебной сцене!

В столице нашей необъятной Родины не было свободных театральных помещений. Хоть ты тресни! Мытарства «Современника» – тому лучшее доказательство. За пятьдесят лет Советской власти в Москве было построено всего два здания драматических театров: Центральный театр Советской армии и Театр им. Моссовета в саду «Аквариум». Еще до войны начали строить Театр на Тверском бульваре, но закончилось это строительство только в 1977 году, когда МХАТ в связи с капитальным ремонтом своего исторического дома переехал из Камергерского проезда на Тверской бульвар.

Закончили строительство театра для В.Э. Мейерхольда, но Всеволода Эмильевича арестовали, и в готовом здании расположился Концертный зал им. Чайковского. Вот и все. Обходились тем, что досталось в наследство от проклятого самодержавия. Поэтому руководители советской культуры переводили театры из одного места в другое, проявляя при этом вершины изобретательности. Так, Театр сатиры из помещения бывшего Еврейского театра на Малой Бронной переехал в бывший цирк на площади Маяковского, где до него располагалась Московская оперетта, получившая помещение филиала Большого театра на Пушкинской улице, а Большому в качестве компенсации позволили давать спектакли в Кремлевском дворце съездов, где, как мне представляется, ничего давать не рекомендуется. Кроме праздничных продуктовых наборов и детских новогодних подарков.

Самое удивительное: все остались довольны произведенной рокировкой. Разве что Большой мог сетовать на несправедливость: помпезный Дворец съездов не мог идти ни в какое сравнение с уютной сценой на улице Пушкина. Но так решило начальство, и все тихо смирились.

Парадокс заключался в том, что быстрее всего разрешился самый сложный, как нам казалось, вопрос: мы очень быстро нашли помещение. Везение и неудача всегда рука об руку ходят. И если тебе вдруг повезло, оглядись хорошенько: где-то совсем рядом тебя поджидает неудача. И наоборот. Нам помогла беда, случившаяся в семье Виктора Яковлевича Станицына. Его дочь Ольгу уволили из «Современника».

Всю свою творческую жизнь Ефремов пытался утвердить в театрах, которые возглавлял, принципы «демократии». Лично я считаю, что «демократия в искусстве», особенно в театре, невозможна в принципе и вредна. Только жестокая и безусловная диктатура одного человека, художественного руководителя, может дать положительный результат. Примеров тому миллион. Так работали основатели Художественного театра, Мейерхольд, Таиров, Ю.П. Любимов, Товстоногов, а если честно, то и сам Олег Николаевич в своей практической работе всегда отвергал демократические принципы. В театре правит «произвол» худрука. Никакие художественные советы и режиссерские коллегии тут неуместны. Все это только мешает творческому процессу. Но опыт тех, кто был до него, почему-то не убеждал Ефремова, и он упрямо продолжал проводить в жизнь принцип «демократического централизма». Труппа путем тайного голосования сама формировала себя, на общем собрании выбирала художественный совет, который утверждал репертуар и распределял роли в постановках.

В труппе «Современника» существовало два актерских состава: постоянный, именуемый «члены труппы», и переменный, состоящий из «кандидатов», которым предстояло пройти кандидатский стаж. Даже самый заслуженный и самый народный артист, придя в театр, должен был два года находиться в подвешенном состоянии «кандидата» и только по результатам голосования «членов» становился постоянной актерской единицей «Современника» либо должен был покинуть славный коллектив. И весной 62-го года «постоянные члены» проголосовали против Ольги Викторовны Станицыной, по совместительству законной супруги главного администратора «Современника» Федора Гиршфельда. Представляю, что испытал Федор, когда он узнал, что Ольгу уволили! Главный администратор театра тут же подал заявление об уходе.

Осенью 62-го Федор был уже заместителем директора клуба МВД на улице Дзержинского. Узнав о наших проблемах, Гиршфельд в пику бывшим друзьям из «Современника» принял самое живое участие в судьбе нового театра. Во-первых, достал деньги, а во-вторых, познакомил с директором вышеупомянутого клуба со звучной фамилией Арцимович. Точно такую же фамилию носил известный физик-атомщик, академик, Герой Соцтруда и т. д. Думаю, немало официальных лиц принимали директора милицейского клуба за известного ученого, тем более что в жизни он выглядел весьма импозантно. Полагаю, многие наши проблемы решались благодаря этому совпадению.

Я – артист

Но вот наступило утро заветного дня, когда я отправился в дом на площади Маяковского уже не в качестве зрителя. Я шел к месту моей постоянной работы в качестве артиста. Волновался ужасно! В горле стоял комок, во рту пересохло, и холодный пот выступил на лбу и за воротником. Я с трудом схожусь с незнакомыми людьми, чтобы обрести свободу в общении, мне необходимо время. Каково же было мое удивление, когда, едва переступив порог служебного входа в театр, я почувствовал себя дома.

И то сказать – большинство актеров «Современника» были воспитанниками Школы-студии. Гена Фролов, Лена Миллиоти, Алла Покровская, Таня Лаврова, Галя Соколова, Боря Ардов, Игорь Васильев, Виктор Тульчинский, Гена Ялович, Валя Никулин встретили меня как родного. И те актеры, с которыми я только-только познакомился, проявили удивительное радушие – Саша Сабинин (Бенинбойм), Гена Крынкин, Женя Евстигнеев, Игорь Кваша, Людмила Иванова, Петя Щербаков… Особое место принадлежит в этом списке Олегу Табакову, Лелику, как все его тогда называли. Я в том числе. С моей стороны это конечно же была невообразимая наглость, но… Что было, то было.

Сейчас Олег Павлович – признанный мэтр российского театра, солидный, респектабельный господин. Мне самому трудно представить, что когда-то я мог называть его Леликом и быть с ним на «ты». Но полвека назад это был худенький, жизнерадостный мальчишка с веселыми, озорными глазами и необыкновенно обаятельной улыбкой. Еще в пору моего студенчества Табаков обратил на меня внимание и даже предлагал режиссеру С. Туманову снять меня в заглавной роли в кинофильме «Алешкина любовь». Алешку сыграл Леонид Быков, но неожиданное внимание Олега Павловича к моей персоне тронуло меня до глубины души.

А спустя год он выручит меня в непростой житейской ситуации. Вновь передо мной встал трудно разрешимый вопрос: где жить? Тетушка Александра Сергеевна вернулась в свою комнату в Даевом переулке, а я не успел найти для нас со Светой новую съемную квартиру. Не знаю, каким образом Табаков узнал о моих жилищных проблемах, но буквально на третий день он поймал меня в коридоре театра: «Вот ключи от комнаты отца Люси Крыловой. Он живет у своей жены, комната его свободна. Сколько ты платил предыдущей хозяйке?» – «25 рублей». – «Столько же будешь платить моему тестю». И он протянул мне бумажку, на которой был записан новый адрес моего обитания. Я готов был его расцеловать!

Много позже, в 2000 году, Олег Павлович своим волевым решением ректора Школы-студии примет на 1-й курс актерского факультета мою старшую дочь Веру, а совсем недавно, в марте этого года, когда я умирал от необнаруженного в 63-й больнице инсульта, даст деньги, на которые мне сделают операцию на сонной артерии и я смогу впервые в жизни всерьез подлечиться в Неврологическом центре на Волоколамке. Когда за кулисами спектакля «Амадей» я подошел к нему, чтобы поблагодарить, он на ходу через плечо бросил мне: «Ничего не говори, так должно быть всегда». Может быть и «должно», но почему-то чаще всего не случается.

Низкий тебе поклон, Лелик, за все то добро, которое ты сделал для меня и моей семьи, не требуя никакой благодарности. Я знаю: в списке тех, кому ты помог не на словах, а на деле и кто не в состоянии выразить тебе свою признательность, я не одинок.

Моя профессиональная жизнь в театре началась со срочного ввода, предопределив тем самым мою дальнейшую судьбу. За пятьдесят лет работы в трех театрах («Современник», МХАТ и театр «У Никитских ворот») мне придется сыграть около ста таких вводов, и в результате моя уникальная память сыграет со мной злую шутку: в глазах режиссеров и коллег я стану «палочкой-выручалочкой», артистом, который может спасти в сложной ситуации, но не способен сыграть серьезную роль в новом спектакле. И в 50 лет мне придется, как вчерашнему выпускнику, доказывать, что это не так…

Свой 6-й сезон «Современник» открывал спектаклем «Два цвета» по пьесе А. Зака и И. Кузнецова, которая шла по всей стране и называлась «Подмосковные вечера». В Рижском ТЮЗе ее поставил П.О. Хомский и сам сыграл в своей постановке главную роль. Это был знаковый спектакль начала 60-х. Герой пьесы погибал не на полях сражений с фашистами, не от бандитской пули, как Павлик Морозов, а от рук обыкновенной подмосковной шпаны. И в этой нелепой гибели, по замыслу авторов, заключался высокий трагизм и героический пафос «нового времени». Для советской драматургии трактовка весьма неожиданная и революционная. Но Ефремову этого было мало. В своей постановке он обострил все конфликты пьесы и даже оформление спектакля подчинил основной идее. В спектакле «Два цвета» (художники Михаил Скобелев, Анатолий Елисеев) был свой двухцветный занавес. При переходе с одной картины на другую из противоположных кулис выдвигались два полотнища. Одно красного цвета, символизирующее все светлое, прогрессивное, истинно коммунистическое. Другое – черного, олицетворявшее темную сторону нашей жизни. Все то, с чем боролся и из-за чего погиб главный герой. Оба занавеса, не останавливаясь, двигались вдоль рампы, как бы сметая и декорацию, и всех персонажей, занятых в только что отыгранной сцене.

Эффект был потрясающий. А режиссерский прием постановщика театральная критика провозгласила «отважным», «рискованным», «замечательным».

В 60-х годах среди интеллигенции Олег Николаевич слыл если не революционером, то уж, во всяком случае, борцом с советской номенклатурой. Мне же представляется, что он был воспитан коммунистической системой. За сорок лет общения я ни разу не заметил в нем желания изменить существующий порядок вещей. Здоровая оппозиционность, но не более того.

Однажды в споре с одним из горячих сторонников Ефремова я назвал его «певцом эпохи застоя», чем вызвал настоящую бурю гнева со стороны моего оппонента. Именно эта бурная реакция убедила меня в том, что я прав. Пик его славы приходится как раз на брежневские времена. «Так победим!» М. Шатрова, «Сталевары» Г. Бокарева, «Заседание парткома» и остальные пьесы А. Гельмана красноречиво свидетельствуют о том, что любил и против чего восставал в своем творчестве главный режиссер МХАТа. Недаром его заслуги этой поры были отмечены званием Героя Социалистического Труда.

Кабинет Олега Николаевича украшала фотография: он сам и Л.И. Брежнев, вручающий ему Золотую Звезду Героя. Каждый, входящий в кабинет художественного руководителя МХАТа, первым делом останавливал взгляд на этой фотографии, что позволяет сделать вполне логичный вывод: этим событием своей жизни товарищ Ефремов необыкновенно гордился.

За сорок с лишним лет работы на сцене по идеологическим причинам был закрыт всего лишь один его спектакль – «Матросская тишина» А. Галича. И то на заре существования «Современника». А все остальные «трудно пробиваемые» спектакли в конце концов приносили славу своему создателю. И «Голый король», и последняя часть трилогии к 50-летию Советской власти «Большевики», и менее знаменитые спектакли, встречавшие поначалу отпор со стороны чиновников, потом становились знаменитыми театральными шлягерами.

В первый же день работы в моем первом профессиональном театре Сева Давыдов, артист на эпизодические роли и помощник режиссера, поймал меня после торжественной части сбора труппы и сообщил, что сегодня вечером в спектакле «Два цвета» я играю роль старшины милиции. Я слегка струхнул: текста я не знаю, мизансцен тоже. «Текста у тебя нет, – успокоил меня Сева. – Выйдешь вместе с Владиком Заманским, постоишь у портала, пока он будет играть свою сцену с Евстигнеевым, и уйдешь вместе с ним. Не волнуйся, ничего сложного».

Я бросился искать Заманского, с ним мы уже были чуточку знакомы благодаря его однокурснице Карине Филипповой.

Влад – удивительный человек. Скромный, застенчивый, необыкновенно мудрый, а главное – добрый и отзывчивый. Не помню случая, чтобы он вспылил или выказал раздражение, неудовольствие в адрес кого-либо. С ним всегда легко и приятно общаться. Слегка улыбнувшись, он рассказал мне, что самое сложное в роли старшины – перестановки декораций за движущимся занавесом, которые мы с ним должны делать вместе. «Но ты не волнуйся: я все время буду рядом и, если что, подскажу».

Однако пьесу я все-таки раздобыл и, пока костюмеры ломали голову над тем, как из гимнастерки 52-го размера сделать 46-й, внимательно прочитал сцену, в которой мне предстояло принять участие сегодня вечером. Оказалось, лейтенант милиции, которого играл Заманский, приходит на квартиру, где живут бандиты, чтобы выяснить с ними отношения, а я сопровождаю его то ли в качестве охраны, то ли тылового прикрытия. С собой в логово преступников он меня не берет, и я на лестничной площадке жду его возвращения. Вот и все.

Как скучно! И как примитивно! Это даже ролью назвать нельзя. Выйти и простоять у портала сможет любой человек, даже настоящий милиционер с начальным образованием. Для этого совершенно не обязательно заканчивать Школу-студию и четыре года грызть гранит театральной науки. Нет, так не пойдет! Тут надо что-то придумать!

И я начал фантазировать…

Во-первых, мои внешние данные не очень подходили к привычному облику милицейского старшины. Загримироваться? Но Олег Николаевич категорически запретил любые гримы в этом спектакле. Только Женя Евстигнеев сумел «выбить» небольшую накладку на свою лысину. Стало быть, мне следовало искать выход не через внешние выразительные средства, а через внутренние.

«А что, если этот старшина – вполне интеллигентный молодой человек? – размышлял я. – Пошел на службу в милицию потому, что хочет стать знаменитым сыщиком?» Поэтому поступил на заочное отделение юридического факультета, и «на дело» его взяли впервые. Поэтому он страшно волнуется: вдруг лейтенанта придется защищать? Бандиты на все способны!

Так у меня появились предлагаемые обстоятельства. Появилась актерская задача: защитить лейтенанта. Появилось «сквозное действие»: быть начеку и ждать, откуда может прийти опасность… Все! Теперь мое поведение на сцене будет оправданным, целесообразным. Я уже не чувствовал себя растерянным, как во время примерки костюма. В жизни я носил очки и решил не снимать их на сцене: пусть мой старшина будет необычным во всем.

Прозвенел третий звонок, в зале погас свет, и спектакль начался. Я ждал свой выход с таким трепетом и волнением, как будто мне предстояло сыграть в этот вечер главную роль. Наконец решающий момент наступил! Мы с Владом вышли на сцену, он коротко сказал мне: «Жди!» – и оставил одного у портала. И тут я начал играть! Напрягал слух, пытаясь через закрытые двери разобрать, что происходит в бандитской квартире. Не мог спокойно стоять на месте и переминался с ноги на ногу, как это бывает с людьми, которые испытывают острую нужду «по-маленькому». Мне страшно хотелось ворваться в бандитскую квартиру и спасти лейтенанта. Я чувствовал, нет, знал наверняка: ему грозит смертельная опасность… Все это я проделывал с полной отдачей. В зале послышалась реакция. Я обрадовался и в упоении прошептал самому себе: «Давай, Серега! Ты на верном пути!» От напряжения у меня даже пот выступил на лбу. И тут пришел черед моей главной актерской находке!

В самом конце войны милиция Москвы наполовину состояла из женщин, так как большинство мужчин были на фронте. Они были одеты в темно-синие гимнастерки с погонами, перепоясаны армейскими поясами с портупеей, на боку висела пистолетная кобура, в которой отважные дамы хранили… Не пистолеты Макарова, нет. Свое, сугубо женское оружие – помаду, тушь для ресниц, пудру. И частенько, когда никто не видел, подкрашивали губы, подмазывали реснички. Я вспомнил об этом, потому что у меня на поясе висела точно такая же пустая кобура, и перед выходом на сцену я спрятал в нее носовой платок. И когда моя тревога за жизнь лейтенанта достигла апогея, я дрожащими руками стал расстегивать кобуру, которая по «закону подлости» никак не расстегивалась. Я злился, нервничал, но в конце концов достал-таки платок и отер пот со лба. В зале раздался довольно дружный смех. Я был счастлив: моя работа над образом старшины получила достойную оценку. Меня заметили!

Когда мы с Владом вышли со сцены, он удивленно спросил меня: «В чем дело? Почему в зале смеялись? В этом месте такого никогда не было». – «Не знаю», – скромно ответил я, хотя меня всего распирало от гордости.

Однако радость моя моментально улетучилась, лишь только в мою гримерную ворвался разъяренный Олег Николаевич. «Ты что себе позволяешь?! – начал он прямо с порога. Далее последовало несколько идиоматических выражений, цитировать которые я считаю нецелесообразным. – Всю сцену завалил! Зрители только на тебя и смотрели! А ты в этой сцене – никто! Понимаешь?! Ноль! Фигура, заменяющая столб!» Не скрою, было обидно слышать от него такие слова: выходит, зря я старался, придумывал своему персонажу линию поведения, чего не удосужился, кстати, сделать постановщик, то есть сам товарищ Ефремов. Одно радовало: он злился, ругал меня, но было заметно: моя актерская наглость ему понравилась.

А может, я тогда обольщался? Не знаю.

После спектакля в актерском фойе за кулисами меня все поздравляли с дебютом на профессиональной сцене, а Олег Николаевич торжественно вручил на память программку спектакля, где было написано много теплых, хороших слов. Наверное, это был один из тех редких дней в жизни, когда чувствуешь себя совершенно счастливым. В дальнейшем я стал единственным исполнителем роли старшины, однако вольностей себе больше не позволял и играл «фигуру, заменяющую столб». Удовольствия, конечно, не получал, но усвоил одну истину: все, происходящее на сцене, должно быть целесообразно и служить одной задаче – выявлению смысла.

Моя первая роль

Начались рабочие будни. Мне предстояла куча вводов в массовки и на маленькие роли, из которых самая значительная – Вторник в «Белоснежке и семи гномах». «Голый король», «Третье желание», «Пятая колонна», «Старшая сестра», «Никто», «Четвертый» – восемь спектаклей, больше половины репертуара театра. А предстояло распределение ролей в новых спектаклях, где я также рассчитывал получить работу. С первых шагов я почувствовал, что я нужен «Современнику».

На сборе труппы Ефремов объявил, что мы будем ставить «Дракона» по пьесе Е. Шварца. Я не очень любил эту пьесу, хотя понимал, почему О.Н. так ею увлечен: сюжет «Дракона» ассоциировался с периодом «культа личности». То, что мне дали роль Ланцелота, было для меня полной неожиданностью! Постановщиком был назначен Владимир Ворошилов – тот самый, который много лет спустя на ЦТ станет создателем и загадочным ведущим передачи «Что? Где? Когда?».

По профессии Ворошилов был театральным художником, в 1965 году мы с ним встретились уже во МХАТе, на спектакле «Шестое июля», где я играл эсера Карелина, а Володя был художником-постановщиком. В «Современнике» Ворошилов пробовал свои силы в режиссуре. Болезнь смены профессий, весьма распространенная в театре и кинематографе. Сколько раз операторы становились режиссерами, актеры – драматургами, режиссеры пробовали играть. Я бы назвал это «балом дилетантов»!

У кого-то подобное перевоплощение получалось, у кого-то не очень, но заражены вирусом «катания не в своих санях» были многие. Володя был талантливым человеком, но театральная режиссура не его стихия. Он был слишком рационален, слишком многое, если не все, вытаскивал из своей умной головы, не доверяя интуиции и открытой эмоции. При этом он был амбициозен, не терпел импровизации и на корню пресекал любую инициативу, идущую «снизу». Мы должны были быть послушными исполнителями, и только. Работать с ним было крайне тяжело. И не только мне. Спросите Анатолия Адоскина, который играл в «Драконе» Шарлеманя, он вам скажет то же самое.

Ворошилов придумал такой постановочный ход: зрительный зал и сцена составляют единое целое, зрители являются такими же исполнителями, как и актеры. Он предлагал продавать билеты на эти новые места, оставив для актеров только часть сцены. Актеры должны были выходить на сцену не из-за кулис, а просто поднимаясь со своего места в зрительном зале.

Я до сих пор не представляю, как практически это можно осуществить. Но для постановщика был чрезвычайно важен именно этот момент. Взаимоотношения героев пьесы волновали его меньше всего.

Специально для спектакля в каком-то московском клубе театр приобрел списанные кресла. Их поставили в актерском фойе, где мы репетировали, и уютное фойе превратилось в склад подержанной мебели.

Вы не представляете, какая это мука – пытаться что-ни-будь сыграть не в обычной выгородке, а между стульями, которые то и дело хлопают сиденьями, а передвигаться между ними можно только боком. Актеры, занятые в спектакле, пытались сопротивляться, но Володя не слышал нас. «В вас говорит обыкновенная актерская лень, – любил повторять он. – Жаль со своими штампами расставаться». Может, оно и так, но наше положение с каждым днем становилось все более и более невыносимым. Не знаю, чем бы это противостояние закончилось, если бы 1 декабря Хрущев не посетил выставку в Манеже. Этот визит обрел характер исторического события, он не только изменил отношения власти к творческой интеллигенции, но и стал финалом «хрущевской оттепели». На свободе выбора для художника был поставлен жирный крест. Опять повеяло холодом прежних времен. Весна кончилась, ей на смену пришла глубокая осень.

Этот очередной зигзаг в политике означал для людей, занимающихся искусством, одно: рухнули надежды на то, что отныне творческий процесс будет подчиняться собственным законам, а не зависеть от воли и дурного вкуса необразованного и ничего не понимающего в искусстве функционера.

Да, с вождями нам крупно не повезло. Меня всегда поражало: как эти плохо образованные и не слишком развитые люди могли ввести в заблуждение такую огромную страну? Почему мы устраивали в честь этих недоумков овации и провозглашали здравицы? А потом на кухнях, включив «Спидолу», ловили закордонные «голоса». Или, отключив телефоны, полушепотом пересказывали анекдоты.

Я никого не обвиняю. Сам был такой…

Не надо только думать, будто все поголовно относились к Советской власти с иронией. Были люди, энтузиазм которых был самым подлинным. Моя тетушка Эльза Антоновна Круглова боготворила Хрущева. Еще бы! Только благодаря его выступлению на ХХ съезде партии был реабилитирован ее муж – дядя Саша. И до поры до времени я был с ней согласен и считал Никиту Сергеевича мудрым, справедливым политиком, который вернул тысячам несправедливо репрессированным их добрые имена. Так думали многие. К примеру, Эрнст Неизвестный насмерть разругался с Хрущевым в Манеже, рубашку на груди рвал, чтобы показать распоясавшемуся вождю свои фронтовые раны! А умер Никита – и поставил охаянный им скульптор памятник на его могиле, и сверкает на солнце золотая хрущевская голова. Все, дескать, было в жизни этого человека – и светлое, и темное, но голова у него все-таки золотая! Честь и хвала Эрнсту: не стал мелочиться, а взял и простил своего обидчика!

Сколько несусветных глупостей, граничащих порой с преступлением, было совершено за десять лет его правления! Кукуруза, Карибский кризис, увольнение в запас сотен тысяч офицеров, у которых не было никакой иной профессии и которые автоматически превращались в безработных, повальное закрытие православных храмов и семинарий, вновь открытых в годы войны. Этот коротышка против самого Бога восстал! С кремлевской трибуны, потрясая кулачком, на весь мир протявкал: «Через десять лет в СССР ни одного попа не останется!» Неужто всерьез полагал себя способным одолеть волю Создателя? Даже у более образованных и могучих богоборцев эта затея с треском проваливалась. «Кукурузника» это ничуть не смутило, поскольку возомнил он себя сильнее Господа нашего Иисуса Христа!

Посещение выставки в Манеже было апофеозом кремлевского идиотизма. Он ни бельмеса не смыслил в искусстве, впрочем, как и во всем остальном. Как в «Трех сестрах» признается Чебутыкин: «Даже ни одной книжки не прочитал, а читал только одни газеты». Так и наш дорогой Никита Сергеевич. Сейчас рассекречены видеоматериалы того визита на Манежную площадь и последовавшей за ним встречи руководителей партии с деятелями искусства в Кремле. Я смотрел передачу не с начала, но в ужас пришел от того, что увидел и услышал. Из уст Первого секретаря Центрального Комитета партии великого Ленина раздавался поросячий визг. С искаженным злобной гримасой лицом, потрясая над головой коротенькой ручонкой и грозя всем интеллигентам своей страны пухленьким кулачком, он только что не матерился в адрес поэтов, которых я привык уважать.

Если власть начинает визжать, значит, дела у нее плохи.

После той исторической встречи в Кремле Ефремов пришел в театр. Мы ждали его в актерском фойе «Современника». Он тут же, по свежим следам, красочно, с большим чувством юмора не только описал, но и талантливо показал, как вел себя Никита Сергеевич. Однако нам было не до смеха. Все сидели понурые, опустошенные, подавленные. Все, но только не Ефремов. Подобные пертурбации придавали ему дополнительный заряд внутренней энергии. У него появлялся какой-то спортивный азарт: а ну-ка, посмотрим, кто кого?

Через несколько дней в театре была устроена читка пьесы Александра Володина «Назначение». Читал автор. Впечатление потрясающее! Сейчас пьеса уже не выглядит такой острой, какой она казалась нам в ноябре 1962-го. Но и теперь проблемы главного героя Лямина в его конфликте с Куропеевым остались злободневными. К тому же это просто замечательная литература!

Оказывается, чтобы вызвать зрительский интерес и поделиться своими болями, театру не обязательно тыкать в нос министерству публицистикой гражданских устремлений. Будни обычной конторы способны разбудить столько острых ассоциаций, или, как любил говорить Олег Николаевич, «аллюзий», сколько Евгению Шварцу и не снилось.

«Назначение» в «Современнике» – один из лучших спектаклей, какие мне довелось видеть в своей жизни!

Я с волнением ждал распределения ролей. Очень хотелось сыграть Лямина! Пусть во втором, даже третьем составе… А вдруг? Но никакого «вдруг» не случилось. На эту роль Олег Николаевич назначил самого себя. Второй состав – Олег Табаков. Оба Олега играли эту роль замечательно, но по-разному. Сильной стороной ефремовского исполнения был социальный протест. Олег Николаевич вообще не мог играть иначе. У Табакова в роли преобладал юмор. То, что Олег Николаевич решал через гражданский темперамент, у Олега Павловича проявлялось при помощи точно найденной характерности. Под стать ведущим актерам были и остальные. Мать – Галина Волчек, Отец – Игорь Кваша. Грандиозная пара! Играли они уморительно смешно, до колик в животе. Но при этом какой серьез! Какая самоотдача! Трагики прошлого, думаю, позавидовали бы этим актерам. А какой очаровательно-воздушной была Нина Дорошина! И, как всегда, блистательное исполнение роли Евгением Евстигнеевым наводило на мысль, что истинный талант живет на сцене по своим, ему одному ведомым законам, и никакие системы актерской игры для гения не обязательны. Женя, как все великие актеры, был уникален.

А какая восхитительная декорация в этом спектакле! Оказалось, канцелярские столы могут быть живыми. Они важно выезжали из-за кулис и так же солидно разворачивались. Казалось, не они должны служить людям, а люди обязаны выполнять их прихоти и капризы. Гениально!

Банкет по случаю премьеры «Назначения» стал моим первым театральным банкетом в жизни. Александр Моисеевич не приглашал меня в ресторан ВТО, но, когда после спектакля я вышел на улицу и по непонятной причине задержался около служебного входа, Олег Николаевич, усаживаясь в такси, повернулся ко мне: «Ты чего стоишь как просватанный? Видишь, место свободное. Садись, только побыстрее!» И я сел.

Вышло так, что Ефремов подвез меня к Дому актера, и я вошел в ресторан вместе с ним. Не знаю, что подумал Александр Моисеевич, увидев незнакомого человека, но вида не подал и принял меня спокойно, как будто так и должно быть. Витя Тульчинский, который тоже не был занят в спектакле, но удостоился личного приглашения от Володина, так как в Школе-студии играл отрывок из «Фабричной девчонки», очень удивился: «Ты что, с Александром Моисеевичем лично знаком?!» – «Да нет, меня Ефремов привез», – небрежно ответил я и увидел, как с Виктором случился небольшой шок.

Остановить Ефремова в минуты обострения конфликтов с властью было практически невозможно. Чиновничья элита при столкновении с ним демонстрировала, насколько она ничтожна и бездарна. Вспомним хотя бы историю выпуска знаменитой трилогии к 50-летию Советской власти.

Надо отдать должное Олегу Николаевичу: это была грандиозная идея! Рассказать со сцены об основных этапах революционного движения в России – «Декабристы», «Народовольцы», «Большевики». Времени на подготовку спектаклей у Ефремова было мало. На каждую часть трилогии, по-моему, отводился всего месяц репетиций, а на «Большевиков» и того меньше. Первые два спектакля прошли чиновничьи кордоны, выставленные на пути безответственного вольномыслия. Со скрипом, но прошли. А перед третьим, самым важным, ради которого и затевалась вся эта история, «ответственные лица» встали на дыбы: «Ни за что не пропустим! И не мечтайте!» Даже ребенку понятно: не следует обсуждать со зрителем, как в Стране Советов, еще при жизни «самого человечного из всех человеков» начался «красный террор». Руководила запретительным хором своих клерков сама Е. А. Фурцева, министр культуры.

Как говорится, против танка с голыми руками не попрешь. Придется смириться, дорогой товарищ Ефремов. И напрасно взывать к разуму министерских чиновников. Они не собираются ради какого-то спектакля рисковать служебным положением.

Для театра это означало если не катастрофу, то, во всяком случае, серьезное идеологическое крушение: дилогия никому была не нужна, поскольку ничего не выражала, кроме простой констатации факта: мол, были на Руси такие сумасшедшие, которых прозвали декабристами и народовольцами. В театральной среде кипели споры: чем разрешится конфликт министерства и Олега Николаевича? Большинство сходилось на том, что он подаст заявление об уходе с поста главного режиссера. А О.Н. сам?

Для начала он послал в магазин верного человека за бутылкой водки. Тут же выпил ее. До дна. И позвонил в кабинет Фурцевой, не пытаясь скрыть от министра свое состояние. Он не просил, он требовал, чтобы она немедленно приняла его! Приехал в министерство, вошел в кабинет и, упав в объятия Екатерины Алексеевны, зарыдал! Ефремов был великолепным актером. Из глаз его катились самые настоящие слезы! Весь расчет был на то, что перед ним женщина, которой он не как главный режиссер, а просто как мужчина очень нравился.

Как отреагировала министр культуры?

А как может реагировать на рыдания сильного мужика слабая влюбленная женщина?

Она его пожалела!

И, вытирая обильные мужские слезы батистовым министерским платочком, разрешила сыграть один спектакль, на который обещала прибыть сама и лично решить судьбу трилогии.

Это была полная и безоговорочная победа!

Эту историю я услышал в ноябре 1975 года из уст самого Олега Николаевича в ресторане Домжура, куда он привел поужинать Давида Боровского и меня после наших многочасовых бесед по поводу постановки «Иванова».

Встреча Хрущева с творческой интеллигенцией состоялась в декабре, и сразу вслед за этим наши мучения с Володей Ворошиловым закончились. Ефремов захотел посмотреть, что наша дружная четверка (Толя Адоскин – Шарлемань, Володя Паулус – Кот, Лариса Кадочникова – Эльза и ваш покорный слуга – Ланцелот) успела сделать. Мы показали ему первую сцену – приход Ланцелота в дом Шарлеманя, которая длилась минут 15–20. К сожалению, за три месяца каждодневной работы дальше этой сцены мы продвинуться не смогли.

Никогда за всю мою актерскую карьеру я не чувствовал себя таким ничтожным, таким слабым, таким бездарным! Я играл и сознавал, что играю ужасно! Мои действия были лишены смысла, и единственное, в чем я преуспел, – точно, без единой ошибки прочитал наизусть текст, написанный Евгением Шварцем.

Как мне было тошно! Тошно от самого себя.

В любой ситуации, с любым режиссером артист обязан сам выстроить свою линию поведения, которая должна опираться на предлагаемые обстоятельства и «сквозное действие». Оправдания типа «мне помешали» или «если бы не режиссер, если бы не партнеры» не принимаются. Последнее дело – оправдывать собственную ничтожность чужими ошибками. Единственное оправдание: я был слишком неопытен и о многих вещах, сопряженных с профессией артиста, даже не догадывался. Умение приходит с опытом. «Чем больше штампов, тем выше мастерство». В те времена штампов у меня было «с гулькин нос».

Ефремов наш показ принял как-то сдержанно, сухо, я даже сказал бы, напряженно. То, что мы «натворили» среди клубных кресел в актерском фойе, вряд ли могло кому-либо понравиться. Конечно, и Игорь Кваша, и Виктор Сергачев чувствовали себя обделенными, и теперь Олег Николаевич понимал, они могут задать ему вопрос, ответа на который у него не было: зачем? Насколько мне помнится, он не сказал нам практически ни слова, уединился с Ворошиловым в своем кабинете, долго говорил с ним, после чего Володя вышел от него всклокоченный, красный. Судя по всему, они хорошенько поспорили. Или повздорили… Мы ждали «начальство» в фойе. Ворошилов заглянул, буркнул под нос что-то вроде «репетиции завтра не будет» и исчез из театра. Как мне показалось, навсегда. Может, обиделся, может, разошелся с Ефремовым по принципиальным соображениям. Теперь об этом никто не узнает.

Для широкой театральной общественности была растиражирована версия, будто причиной закрытия спектакля послужил визит Хрущева в Манеж. На самом деле Хрущев здесь абсолютно ни при чем. Дело в нас самих: ничего у нас не получилось, потому и пришлось Ефремову прекратить репетиции «Дракона».

Отношения внутри «Современника» в те поры были самыми дружескими и теплыми. Поэтому проблемы личной жизни становились проблемами театра, а радостные события в жизни каждого из нас отмечались как общетеатральные – будь то рождение Кирилла Козакова и Дениса Евстигнеева или новоселье Гены Фролова и Лены Миллиоти. Они получили квартиру возле метро «Сокол», и вся труппа была приглашена отметить это важное событие. Условие было одно: каждый приглашенный должен был принести с собой стакан, тарелку и вилку. Мебели у новоселов не было, сидели на полу, еда была разложена тут же на старых афишах. Из напитков предпочтение было отдано водке, а среди закусок популярными были: картошка в мундире, селедка, соленые огурцы и квашеная капуста. За довольно долгую жизнь мне довелось побывать на самых разных застольях и у нас в стране, и за границей. Однажды мы даже в средневековом замке ужинали. Но я не помню ни одного банкета, где было бы так же весело и непринужденно, как на полу у Фролова и Миллиоти.

Я чувствовал себя на равных с корифеями театра, хотя служил в доме на площади всего без году неделю. За «столом» демократия в «Современнике» процветала самым естественным и ненавязчивым образом. По этому поводу напился я изрядно, едва добрел до дома и получил нагоняй от супруги. Мало того что я совершил непредвиденные траты, но к тому же напился, как… Не хочется повторять слова, которыми меня встретила несчастная женщина. В такой ситуации понять ее можно.

Бюджет нашей семьи складывался следующим образом: моя зарплата в театре – 70 руб. После вычетов получалось чуть больше 60; повышенная стипендия Светланы – 40 руб. Итого:

100 руб. Но это в теории, а на практике… 25 руб. мы отдавали тетушке за комнату. Телефон – 2 руб. 50 коп.; электричество – 4 руб.; газ – около 2 рублей… На руках у нас оставалось примерно 66 руб. Смехотворно мало для молодых людей, которым и в кино сходить хочется, и мороженое съесть. Мы оба курили и около тридцати копеек в день тратили на это «баловство». В итоге на наши личные нужды мы могли расходовать менее 2 руб. на человека в день. Как говорит в «Чайке» учитель Медведенко: «А ведь есть и пить надо. Чаю и сахару надо. Табаку надо. Вот тут и вертись!» И мы вертелись.

Не устану повторять слова благодарности в адрес Людмилы Ивановны Ивановой. Как она мне помогла! Случайно узнав о моих финансовых затруднениях, она подарила мне постоянный, ежемесячный заработок в кружке художественной самодеятельности, который до этого вела сама… А случилось это так. В театре собирали деньги на подарок Фролову и Миллиоти в связи с их новосельем. Каждый давал, сколько мог. В подписном листе стояли цифры от 10 до 50. Я мог дать только 3 рубля – все, что у меня было в кошельке на этот момент. «Хочешь, займу тебе десятку? – спросила Людмила Ивановна, которая собирала деньги на подарок. – В зарплату отдашь». Мне стало очень стыдно, но я отказался. В зарплату я должен был вернуть другой долг (15 руб.). Для меня это были очень приличные деньги, и взять еще десятку я просто не мог. Людмила Ивановна все поняла и, не расспрашивая меня ни о чем, тут же предложила: «Возьми мой кружок. Деньги небольшие, но тебя они выручат. Я давно хотела от него отказаться, но было как-то неловко: люди доверились, а я их бросаю. Соглашайся, работа не пыльная».

Скорее всего, мысль передать свой кружок кому-то другому возникла только что, но Людмила Ивановна так искренне, так горячо убеждала меня, что в конце концов я согласился. Таким образом, наш семейный бюджет неожиданно пополнился на 52 руб. Для меня – целое состояние.

Вдвоем с Ивановой мы пошли в клуб на Пресненском валу. Здесь мне предстояло работать в качестве руководителя театрального коллектива. Так моя должность именовалась в официальных бумагах. «Коллектив» состоял из четырех человек: студентка, таксист, пенсионерка и старший научный сотрудник какого-то серьезного института. В конце сезона с этой четверкой я даже спектакль поставил: «Вечер одноактных пьес», за что получил от дирекции клуба премию в размере 15 руб.

Параллельно с работой в «Современнике» и моей занятостью в самодеятельности я каждый вечер с 22 часов репетировал «Белую болезнь» в клубе. Сейчас поражаюсь, откуда силы брались? А тогда не думал об этом. Работал столько, сколько было надо.

Из-за постоянного недосыпа однажды со мной случилась настоящая беда. Я пришел домой после утренней репетиции, до вечернего спектакля был свободен, поэтому, не теряя времени даром, лег на диван и тут же погрузился в глубокий, тяжелый сон. Открываю глаза: на улице темно, только дворовый фонарь раскидал по потолку причудливые тени. С трудом пришло осознание, что лежу я в комнате, которую мы снимаем в Даевом переулке. Я зажег свет и взглянул на часы. Стрелки показывали пять минут восьмого. И тут меня обожгла жуткая мысль: «Сейчас, в эту самую минуту, в концертном зале гостиницы «Советская» начинается спектакль «Голый король», в котором я играю одного из гвардейцев!» Я вскочил с дивана, с трудом попадая в рукава пальто, кое-как оделся и выбежал на улицу. Как назло, машины с зелеными огоньками не останавливались, и каждая следующая секунда приближала меня к катастрофе. В театр я примчался в половине восьмого, когда первый акт был в самом разгаре.

Я задыхался, с трудом переводил дыхание, и, увидев меня, Олег Николаевич участливо спросил: «Что-нибудь стряслось?» – «Проспал!» – коротко ответил я. Поразительно, но меня никто не ругал. Наоборот, все успокаивали и убеждали, что ничего страшного не произошло: «Не волнуйся, мы вышли из положения». В первом акте вместо четырех гвардейцев высоко вскидывали ноги почти к самой падуге только трое.

«Дух военный не угас! Умпа-ра-ра-ра-ра-ра! Нет солдат сильнее нас! Умпа-ра-ра-ра-ра-ра!»

Во втором акте гвардейцев, как и положено, стало четверо, и это был единственный случай в моей актерской биографии, когда я опоздал к началу спектакля.

Наши поиски известного артиста на роль Сигелиуса в конце концов увенчались успехом. Лев Круглый решил принять участие в «Белой болезни». Он еще числился в труппе «Современника», но было ясно: скоро Лева покинет театр. Тут подвернулись мы со своим предложением, и он решил рискнуть. О лучшем исполнителе этой роли нам даже мечтать не приходилось, но увы! Лева сыграл всего два или три спектакля, а затем нам опять пришлось начинать все сначала. И опять нам крупно и ненадолго повезло: М.Н. Зимин согласился заменить Круглого. Ввод Миши фактически был экстренным, за две недели. После мучительных репетиций по ночам он сыграл всего несколько раз и тоже ушел. И тогда на злополучную роль мы ввели Вилора Кузнецова – дипломника Школы-студии. Он играл Сигелиуса уже до конца нашего неудавшегося проекта.

То, что наш проект обречен, было ясно с самого начала. Думаю, и Круглый, и Зимин ушли именно по этой причине. Как люди, повидавшие в театре поболе нашего, они почувствовали абсолютную, полную безнадегу. Зимин уже проходил школу создания нового театра, был не последним артистом в «Современнике» и знал всю его подноготную. Посмотрев на состояние дел в нашей «Экспериментальной студии», Миша ясно увидел: ничего здесь, дорогие товарищи, вам не светит, и решил не тратить время попусту. Мне кажется, у Круглого впечатление от нашей компании было похожее.

И мои однокурсники дружно проигнорировали предложение Евгения Радомысленского составить костяк будущей труппы нового театра, а без артистов никакие, даже самые гениальные идеи осуществить невозможно. И тут, как мне кажется, Женя совершил серьезную ошибку: предложил сотрудничество выпускнику Школы-студии 1960 года Геннадию Яловичу. Ялович пришел в «Экспериментальную студию» с компанией однокурсников. Р. Вильдан, В. Буров, Г. Портер. В. Высоцкий, М. Добровольская, Е. Ситко, Г. Епифанцев – вот кто составлял отныне нашу актерскую основу. Евгений Вениаминович даже в процентном отношении лишился в будущем поддержки труппы собственного, как ему хотелось думать, театра.

Но главная наша беда заключалась в другом. Объявив себя «экспериментаторами», мы не понимали, что сие слово означает на деле. Не было у нас идеологии, и все тут. Когда начинался «Современник», у него был один главный лозунг – «Назад к Станиславскому!». Этой идеи хватило молодым актерам на долгие годы, пожалуй, и теперь она определяет лицо театра.

А мы топтались на месте, не решаясь сделать решительный шаг, оглядывались, пытались предугадать, вычислить. И просчитались.

Гости «Современника»

Мне крупно повезло. «Современник» был не просто хорошим московским театром, в котором престижно работать. Дом на площади Маяковского как магнит притягивал к себе все самое свежее, интересное, что возникало на драматической сцене и в искусстве вообще. Частыми гостями «Современника» бывали писатели, художники, композиторы и, разумеется, артисты. Мог бы я, работая в другом театре, похвастать тем, что выпивал в одной компании с Марчелло Мастроянни? А мне даже удалось чокнуться с выдающимся актером.

Олегу Николаевичу пришла в голову идея: устроить в подвале театра вечернее актерское кафе. Теперь артистам после спектакля не надо было мчаться сломя голову на Пушкинскую площадь и у закрытых дверей ресторана Дома актера умолять неприступного швейцара пропустить их к буфетной стойке, чтобы для разрядки выпить свои 100 граммов, закусив карамелькой. Теперь, если у тебя возникало такое желание, ты мог спуститься в подвал, где тебя уже ждала не карамелька и тонкий стакан, а тарелки с закуской и стопочки водки. С первых дней работы обслуживание клиентов здесь было на самом высоком уровне.

Заблаговременно составлялся график дежурств по кафе. Дежурными могли быть только «члены труппы», помощники назначались из числа «кандидатов». Это были артисты, не занятые в вечернем спектакле. В их обязанности входило совершить рейд по магазинам и на выделенные месткомом деньги закупить спиртное и закуску: селедочку, колбаску, ветчину, сыр, маринованные венгерские огурчики и, само собой, хлеб. Вернувшись в театр, дежурные из закупленной снеди сооружали бутерброды, разливали в аккуратные стопочки первую порцию спиртного. Цена блюд в «Актерском кафе» рассчитывалась из себестоимости закупленного товара, о чем посетителей предупреждал красочный плакат на стене. Например, 100 г водки стоили 57 коп. (делим 2 руб. 87 коп. за пол-литровую бутылку «Московской» на пять и получаем 57 (с округлением). Надбавку за услуги гости определяли сами. Кассы в этом «кафе абсолютного самообслуживания» не было, посетители просто оставляли деньги на большом жостовском подносе. Кто-то с «платой за обслуживание», кто-то по себестоимости, а кто-то и в долг, оставляя на том же подносе расписку с обещанием расплатиться позднее.

Исключительное доверие и ощущение реальной близости коммунизма!

Благодаря этой системе долг месткому был возвращен уже через два месяца. Временами прибыль кафе приближалась к 100 процентам.

К сожалению, я довольно редко бывал в подвальном кафе, потому что после 22 часов, как правило, репетировал в «Экспериментальной студии» на Лубянке. И только когда меня назначали помощником дежурного, мог наслаждаться свободой и сидеть в кафе до закрытия. «Работали» до тех пор, пока у нас оставался хотя бы один гость. А потом пешком (общественный транспорт в это время уже не ходил, а на такси денег не было) шел по Садовому кольцу от Маяковки до Колхозной, в Даев переулок. Вспоминал прошедший вечер, радовался, что довелось увидеть интересных людей, и завидовал самому себе.

Так я и попал на встречу с Мастроянни. В Москве проходила Неделя итальянского кино, и кто-то пригласил самого знаменитого итальянского артиста в «самый знаменитый театр Москвы». В жизни великий Марчелло оказался таким же, как и на экране: простодушным, обаятельным, веселым. Он рассказывал о работе с Феллини, о съемках фильма «Восемь с половиной» и поведал нам, что часто Федерико не дает никакой актерской задачи, а просто просит поднять голову, обернуться, вздохнуть в кадре. И только после монтажа видишь, как на экране неведомо каким образом возникает содержание, которое было необходимо режиссеру. «А вы, зрители, восторгаетесь, спрашиваете, как мне удалось так тонко сыграть! – весело говорил он. – Ничего я не играл! Я только поднял голову или обернулся на зов Феллини».

Миша Козаков, в то время уже очень популярный киноактер, задал Мастроянни каверзный вопрос: «Как вам удается так правдиво играть постельные сцены? Наверное, присутствие рядом с вами очаровательной женщины возбуждает и не может оставить вас равнодушным к ее прелестям?» Марчелло расхохотался: «А вы попробуйте восемь часов подряд, с получасовым перерывом на обед, пролежать в кровати с самой сексапильной актрисой. Мне бы очень хотелось в конце съемочного дня посмотреть на вас». Козаков скромно отвел глаза: «Мой опыт в кино слишком скромен… Но обычно к своей партнерше я испытываю некоторое влечение. Иначе как сыграть пылкую любовь к ней?» Марчелло улыбнулся: «Каждый из сложных ситуаций выходит по-своему. Но если после восьми часов „киношной любви“ вы не возненавидите свою партнершу, считайте, вам повезло. В лучшем случае вы выберетесь из смятых простынь на волю товарищами по несчастью, в худшем – заклятыми врагами. Со мной случалось и то и другое». Уточнять у Мастроянни я не стал.

В 1962 году Ефремову исполнилось всего 35 лет, и его энергетического запаса хватило бы на сто человек. Он был необыкновенно жаден до самых разных театральных впечатлений и не давал покоя своей труппе. Например, в Малом театре поставили какую-то эстонскую пьесу на трех актеров. В глухом лесу стоит домик. Там живет пожилой лесник с молодой женой. К ним случайно забредает молодой художник, и скоро образуется любовный треугольник. Жену играла Р. Нифонтова, лесника – Б.Н. Бабочкин. На Олега Николаевича его исполнение произвело настолько сильное впечатление (он говорил, что это единственный пример в современном театре, когда артист играет, не используя штампы прошлых лет, а каким-то неизвестным доселе способом), что он договорился с дирекцией Малого театра, и однажды вечером весь состав «Современника» явился на Театральную площадь, чтобы, глядя на игру знаменитого актера, понять, каким должен быть современный театр. Мы, естественно, посмотрели и дружно восхитились, чем доставили огромную радость своему главному. «Значит, я не ошибся», – удовлетворенно повторял он. А через несколько дней уже в «Современнике» состоялась встреча с народным артистом СССР.

Честно скажу, Борис Николаевич не произвел на меня такого сногсшибательного впечатления, как на Ефремова. Он всегда ассоциировался у меня с Чапаевым, которого сыграл блистательно. И в этой эстонской пьесе нет-нет да и проскальзывали знакомые с детства интонации. Против собственного естества не попрешь! И беседа в театре не получилась. Олег Николаевич изо всех сил пытался вытянуть из Бабочкина секреты его актерской «кухни», а тот никак не мог сообразить, что этот худосочный наглый молодой человек от него хочет. Получился разговор глухого с немым. В нашем деле есть секреты, которые невозможно объяснить словами. Да порой и не нужно.

В Москву на гастроли приехал известный французский режиссер Роже Планшон со своим знаменитым спектаклем «Три мушкетера». Олегу Николаевичу, естественно, захотелось, чтобы мы все посмотрели этот спектакль. На сей раз провести всю труппу бесплатно на спектакль ему не удалось, хотя, если мне не изменяет память, гастроли проходили на Большой сцене Центрального театра Советской армии – самого большого театрального помещения Москвы. Ефремов настоятельно рекомендовал нам прорваться на спектакль любым способом, но многим, в том числе и мне, это не удалось. О чем я горько сожалею, потому что рассказы тех, кто увидел «Трех мушкетеров», были ярки и красочны. Роман Александра Дюма был пересказан Планшоном с иронией. Всерьез воспринять картонную фабулу и кукольных героев современный зритель не в состоянии, поэтому кардинал Ришелье, к примеру, обсуждая с Миледи, как выкрасть у лорда Бэкингема подвески королевы, жарил на плитке самую настоящую яичницу, которую тут же, на глазах у зрителя, с большим аппетитом съедал. И весь спектакль был решен в таком ироничном ключе.

Шум вокруг гастролей французов по всей театральной Москве прошел огромный, и, само собой разумеется, в один из вечеров Планшон тоже стал гостем актерского кафе «Современника». Его приход совпал с важным событием в жизни театра: у Козакова родился первенец, нареченный родителями Кириллом. Миша примчался в театр счастливый, торжествующий! Сын родился! Он притащил в подвал две авоськи, доверху нагруженные бутылками шампанского. В потолок полетели пробки. Игристый напиток пенился в граненых стаканах. У всех были счастливые лица, словно к рождению этого ребенка был причастен каждый из нас. Козакова качали под крики «ура!», поднимали тосты за здоровье новорожденного, за здоровье мамы, потом за здоровье папы и совершенно забыли про нашего французского гостя. А он, нисколько не обижаясь, кричал вместе с нами «Vivat!», залпом пил шампанское и был счастлив наравне со всеми.

Когда первые восторги отгремели и все слегка успокоились, Планшон спросил у счастливого папаши: «Как сын? Он тебя узнал? Мой первенец Анри страшно огорчил меня: увидел отца и скорчил такую гримасу, что акушерка расхохоталась, а мне стало не по себе». Козаков опешил: «Я еще не видел своего сына… Нельзя». Теперь изумился француз: «Что?! Ты не видел, как твой малыш появился на свет?!» Миша, как и все мы, не понимал, чему так удивляется француз? Даже первокласснику известно: в родовую палату отцов не пускают. Когда переводчица растолковала это Планшону, тот страшно расстроился. «Мне жаль вас, – он сокрушенно покачал головой. – У меня пятеро детей, и каждого из них я первым брал на руки. А когда жена мучилась в родовых схватках, я держал ее за руку и шептал на ухо: «Я люблю тебя». И просил чуть-чуть потерпеть. Только тот мужчина, который участвовал в родах своих детей, способен оценить подвиг матери и сохранить ей верность на всю жизнь. Я преклоняюсь перед своей женой. Да, мне искренне жаль тебя!» И он слегка похлопал Мишу по плечу.

Вот так-то, уважаемые дамы и господа. Делайте выводы.

Хорошая это была идея – открыть в театре актерское кафе. Но, как это сплошь и рядом случается в России, всегда найдутся люди, которые тут же изгадят самую замечательную идею. Как говорит Городничий в «Ревизоре»: «Только где-нибудь поставишь какой-нибудь памятник или просто забор – неизвестно откуда нанесут всякой дряни!»

Так и в нашем случае. Прокатился по театрам слух, что в «Современнике» наливают после двенадцати. Причем по себестоимости! И потянулась пьющая актерская братия к дому на площади Маяковского. По утвержденному Ефремовым регламенту каждый член труппы мог пригласить в кафе двух человек. Об этом он извещал дежурного, и тот закупал провизию из расчета ожидаемых вечером гостей. Поначалу этот распорядок соблюдался, но… Все мы люди, все человеки. Ну как не пустить в кафе бывшего однокурсника? Или коллегу из театра напротив? Или партнера по телевизионной передаче? А те, в свою очередь, протаскивали в подвал своих друзей и знакомых, весьма далеких от театра. И по ночам в «Современнике» случались обыкновенные попойки. Иногда с мордобоем. Пару раз даже милицию вызывали. Ефремов терпеть не стал и распорядился закрыть кафе. Навеки. А идея была все-таки очень хорошая.

Не помню уже кто, но явно очень остроумный человек, сказал как-то: «Константин Сергеевич был Моцартом, который всю жизнь мечтал стать Сальери. А Владимир Иванович был Сальери, которому так и не удалось стать Моцартом!» Ефремов был практиком до мозга костей. Великолепный актер, замечательный режиссер, он не мог претендовать на то, чтобы быть теоретиком театра, каким является К.С. Станиславский.

Но иногда нашего главного, что называется, заносило, и он пробовал свои силы на поприще теоретических изысканий. И ладно бы они касались только театра, так нет же, Олега Николаевича интересовали глобальные проблемы мирового искусства в целом. Я был свидетелем его теоретического спора со знаменитым писателем сталинской поры Ильей Эренбургом. Только что вышел очередной том его книги «Люди, годы, жизнь», и Ефремов пригласил автора в дом на площади Маяковского.

Когда-то у нас дома в книжном шкафу стоял толстенный том романа Эренбурга «Буря». Я раскрыл, полистал, заглянул в самый конец и решил, что тратить время на это не стоит. Но сейчас я повзрослел, ко многим вещам стал относиться с большим вниманием и решил подготовиться к этому свиданию с одним из корифеев советской литературы. Личностью Эренбург был незаурядной. Ему удалось выжить в годы сталинских репрессий, и не просто выжить, а стать одним из ведущих советских писателей, несмотря на компрометирующую дружбу с неугодными власти людьми, несмотря на свое еврейское происхождение. Я с трудом достал его книгу воспоминаний и за одну ночь прочел ее.

Фактический материал, отраженный в этих воспоминаниях, был очень интересен. Но, читая книгу Ильи Григорьевича, я не мог отделаться от ощущения: автор все время что-то недоговаривает. Он как будто бы намекал: имейте в виду, я знаю гораздо больше. Я даже записал в свой блокнотик несколько вопросов.

Как же я был наивен!

Ефремов не хотел говорить о воспоминаниях мэтра. Его волновал глобальный вопрос: существует ли прогресс в искусстве? Во как! И решению этой проблемы была посвящена вся наша встреча с товарищем Эренбургом.

Он вошел, сопровождаемый Ефремовым, и меня ждало первое разочарование. По моим представлениям, писатель должен был походить на свой монументальный труд. Я ожидал увидеть большого, грозного, решительного человека, а рядом с Олегом Николаевичем семенил ножками круглый, пузатенький шарик. Вот те на!

Быть может, память меня подводит и на самом деле ноги у писателя были нормальной длины, а на шарик он вовсе не походил. Но я описываю его таким, каким он сохранился в моей памяти, и прошу своих критиков быть более снисходительными.

…Эренбург забрался на стул за столом, достал из нагрудного кармана пиджака трубку, закурил. Не помню, из чего разгорелся диспут, но Ефремов считал, что в искусстве существует прогресс, Эренбург это отрицал. «Какими критериями вы определяете наличие или отсутствие прогресса? В искусстве не должно быть таких оценок, как „лучше" или „хуже", „больше" или „меньше". Докажите мне, что„Василий Теркин" Твардовского более прекрасен, чем „Илиада" Гомера», – предложил он. Ефремов жутко обрадовался: «Вы только что сами это сделали, Илья Григорьевич. Искусство развивалось от примитивного к более сложному, от обозначения к постижению. Пещерное искусство лишь констатировало факт существования животных и охотников, оно не проникало во внутренний мир человека, не пыталось разгадать тайну личности. А современное искусство только тем и занимается, что пытается постигнуть всю сложность человеческого бытия во всем его многообразии. Вот вам и прогресс!» – «Думаете, убедили? – усмехнулся Эренбург. – Ничуть. Мастерская художника – это не психоневрологический диспансер, а его картины – не аптечные рецепты. Произведения искусства прежде всего должны изумлять, восхищать, потрясать и лишь в последнюю очередь учить. Вы привыкли бороться и относитесь к своему творчеству как к оружию в идеологической борьбе. Для вас гражданская позиция важнее мастерства. А в искусстве главное не „что", а „как"!»

Ефремов страшно завелся. Вскочил со стула и, размашисто шагая по фойе из конца в конец, чеканил фразы, словно вырубал их из камня.

«Искусство – всегда идеология. И прежде всего идеология! Нет и не может быть „свободных художников" и аполитичного искусства. Вам это известно лучше других. Общество заказывает – художник исполняет. Тех, кто сопротивляется, оно уничтожает. Примеров тому – тьма!» И так далее, и тому подобное… Казалось, еще немного, и спор по поводу абстрактных проблем искусствоведения перейдет на личности. Однако мудрый лис Эренбург пропустил мимо ушей замечание Олега Николаевича: «Вам это известно лучше других», в котором наш главный режиссер намекал на конформизм Ильи Григорьевича в недалеком прошлом, и диспут двух интеллектуальных гигантов середины ХХ века завершился, как и положено завершаться всякому подобному диспуту, ничем. По физиономиям бить не стали, к барьеру никто никого не вызвал. Каждый остался при своем.

Можно было бы еще долго рассуждать на отвлеченные темы, но Александр Исаевич уже снимает калоши в актерском гардеробе «Современника» и, сопровождаемый своей первой женой, поднимается на второй этаж, чтобы занять место, которое полтора месяца назад освободил для него маститый сталинский литератор Илья Григорьевич Эренбург.

Вы представить себе не можете, какой фурор среди читающей публики вызвала публикация на страницах 11-го номера журнала «Новый мир» за 1962 год рассказа А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича».

Это был шок.

Одно дело, когда о страшных пытках на Лубянке мне рассказывал мой троюродный дядя Антон Антонишкис. Мало кто из посторонних об этом узнает. Публикация в журнале – совсем другое дело. Это уже факт, с которым нельзя не считаться, от которого нельзя отмахнуться. Раз напечатали, значит, это было на самом деле. Журнал сродни документу. На него, в случае необходимости, и на заседании партбюро сослаться можно. Значит, в жизни страны действительно произошли кардинальные перемены? Ощущение наступившего праздника не проходило.

А виновник кутерьмы, которая поднялась в среде советской интеллигенции, оказался тихим, скромным человеком. Когда какой-то администратор, ответственный за проживание четы Солженицыных в столице, не оплатил их номер в гостинице «Москва», Александр Исаевич собрал вещи, свои и жены, и на троллейбусе приехал в дом на площади Маяковского. «Современник» был единственным учреждением, где он мог рассчитывать на помощь. И Ефремов помог супругам устроиться в другой гостинице. Кажется, это была «Центральная» на улице Горького.

В 62-м году Солженицын еще не был главным диссидентом Советского Союза, всемирно известным писателем, лауреатом Нобелевской премии и «провидцем» судеб России. Он был обыкновенным учителем из Рязани. И жена под стать ему: настоящая «училка», женщина с печальным лицом и глазами, в которых, как у большинства русских женщин, застыла вечная скорбь. Встретишь такую пару на улице и не обернешься даже. Разве что калоши на ногах Александра Исаевича смотрятся как-то странно: в те времена их уже мало кто надевал, чтобы уберечь от сырости штиблеты.

Говорил он ровным, негромким голосом. О самых страшных эпизодах своей лагерной эпопеи рассказывал на удивление буднично, как о чем-то обычном, закономерном, с чем каждый из нас сталкивается сплошь и рядом. По сути, это было продолжение его рассказа про Ивана Денисовича.

Интонация, найденная Солженицыным в этом рассказе, гениальна. Она-то и придает повествованию главную прелесть. Впечатление многократно усиливается от того, что о самых страшных и трудно постижимых вещах автор говорит чрезвычайно просто. От этого и возникает ощущение непроглядной безнадежности вокруг и внутреннего света в этой совершенно заурядной личности. Автор не пугает нас лагерными ужасами, а вместе с читателем удивляется, восхищается воистину христианскому смирению, с каким принимает заключенный Шухов все тяготы своего теперешнего положения.

И наконец, главное, что открывает нам Солженицын в этом рассказе: никакого геройства в этом терпении нет и быть не может. Это просто… привычка. Она-то и калечит душу человека. Заключенный привыкает к страданию и воспринимает его как неизбежную необходимость. Лиши его этого страдания, и жизнь покажется ему не мила. Как говорил Достоевский, «страданием своим русский народ как бы наслаждается».

Пройдет какое-то время, и все артисты «Современника» получат от Александра Исаевича в подарок первое отдельное издание «Одного дня…» с дарственной надписью автора. Издание плохонькое, в мягкой обложке, но первое! И у меня была такая книжка, но один из приятелей моей жены посчитал, видимо, что для меня и личной встречи с Солженицыным будет достаточно, и попросту украл ее у меня. А когда я уличил его в таком неблаговидном поступке, улыбнулся в ответ и отделался одной фразой: «А хотя бы и так!» Его уже нет на этом свете, потому и не называю я имени вора, хотя горько сожалею, что лишился драгоценного подарка. Помню, держал я брошюрку в руках и думал: детям своим покажу, чтобы знали они, с чего началась в России нормальная, человеческая жизнь. Все мы осенью 1962-го были слишком доверчивы и простодушны!

Политехнический музей и памятник Маяковскому. Вот те два места в Москве, куда в начале 60-х, как магнитом, тянуло недобитую советскую интеллигенцию. Но в Политехнический на поэтические вечера Андрея Вознесенского, Роберта Рождественского, Беллы Ахмадулиной надо было достать билет, а достав, попытаться войти в аудиторию и занять приличное место, чтобы не сидеть, скрючившись, на ступеньках и не стоять столбом, прижавшись к стене.

У памятника места хватало всем, и билетами здесь никто не торговал, но недостатка в своих, доморощенных поэтах площадь Маяковского не знала.

Иногда, выйдя из театра после спектакля, я задерживался на этом ежевечернем поэтическом ристалище. В этой толпе, которую никак нельзя назвать «уличной», я впервые почувствовал: духовное родство совершенно незнакомых друг с другом людей возможно. Мы привыкли к очередям, к хамству, к матерной лексике своих оппонентов, а порой, и к откровенной ненависти со стороны сограждан. Здесь, на площади Маяковского, осенью 1962 года никто не хамил, не толкался, не пытался наступить соседу на ногу. Взгляд того, кто стоял рядом, светился доброжелательством и участием. Все искренне и наивно полагали, что пришли – наконец-то! – «новые времена».

Стихи, которые читали молодые и пока непризнанные, были не самого высокого качества, но я аплодировал вместе со всеми и получал огромное удовольствие даже от плохих стихов: в них было столько живого, настоящего чувства! Грешен: в ту пору и я, как большинство двадцатилетних, писал плохие стихи. Но они почему-то казались мне хорошими.

По вечерам у гранитного подножия Владимира Владимировича в основном собиралась молодежь, интеллигенты до тридцати. Приходили с гитарами и без, с еще не сбывшимися мечтами и написанными только что стихами; пели песни, которые потом назовут «бардовскими», целовали на глазах ошеломленных прохожих своих любимых, читали стихи, свои и чужие, спорили до хрипоты и были счастливы!

12 дней, которые потрясли весь Советский Союз

Кто толкнул Никиту Хрущева круто поломать «генеральную линию партии», которая и без того имела весьма извилистый вид, и начать непримиримую войну с писателем, которого он сам, своими руками «вывел в свет»? Наш Первый секретарь понял, что слишком погорячился, развернул идеологическую машину задом наперед, и страна поехала по кочкам государственной целесообразности и ухабам партийной законности. Куда несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа.

Между докладом Хрущева и выходом в свет «Одного дня» прошло 12 дней. Всего лишь. А сколько событий за этот короткий срок произошло? Диву даешься! Прежде всего, Александр Исаевич пришел в дом на площади не с пустыми руками. «Олень и Шалашовка» – так называлась пьеса, которую он принес в «Современник».

Читка произвела на всех огромное впечатление. Впервые в истории советского театра практически все основные персонажи будущего спектакля были заключенными! Эпизоды были выписаны тщательно, даже в маленьких ролях было что играть. Ефремову больше всего понравилась первая ремарка пьесы, в которой указывалось, что с обеих сторон портала стоят две сторожевые вышки и на протяжении всего спектакля вооруженные охранники сверху наблюдают за происходящим в зрительном зале и на сцене. В антракте эти охранники обязаны спускаться в зал и выгонять публику со своих мест. Автор был категорически против любой бутафории и настаивал на том, чтобы автоматы им выдали настоящие. «Вот оно – решение спектакля!» – все время повторял Ефремов. «Братцы! Дырки на пиджаках сверлите! – в предвкушении скорого триумфа ликовал Петр Иванович Щербаков. – Ленинская премия нам гарантирована!»

Но сверху пришло распоряжение: постановку закрыть. И странное дело: Ефремов не полез в драку, что он делал неоднократно. Покорно согласился и даже не попытался сделать вид, чтобы вся театральная общественность видела: Ефремова опять притесняют.

Почему он изменил самому себе? Так посчитали очень многие театральные деятели. Ничего подобного, господа хорошие! Не изменял себе Олег Николаевич, а, напротив, действовал очень оправданно и логично, сообразно сложившейся ситуации. Голову в сложных ситуациях Ефремов никогда не терял. Он понимал, пробить «Оленя и Шалашовку» сейчас не получится. И отступил. Спокойно, без истерик, сохраняя достоинство. Расчет всегда присутствовал в его поступках.

Эту пьесу он поставит, будучи уже руководителем Художественного театра.

* * *

Первый личный автомобиль появился в «Современнике» у Миши Козакова. Машина, если я не ошибаюсь, была подержанная, но в хорошем состоянии и называлась «Москвич-412»! Это было огромное событие в жизни дома на площади! В те годы пойти в автосалон и просто купить машину было невозможно. Автомобили распределялись по ведомствам. И в каждом театре Советского Союза существовала живая очередь из его сотрудников на автомобили. Когда у кого-то из знакомых появлялось «средство передвижения», это воспринималось окружающими как чудо!

Михаил Михайлович подкатил к служебному входу и эффектно хлопнул дверцей. Все, кто был в театре, высыпали на улицу. Даже Олег Николаевич не удержался, вышел. Всем хотелось погладить сверкающий лаком капот. Так встречают новорожденных на пороге роддома. Хозяин, гордый и счастливый, словно молодой отец, стоял рядом и небрежно позвякивал ключами в руке. «Ну вот, – Ефремов скроил недовольную гримасу. – И мы начинаем обуржуазиваться». На последнем слове он слегка споткнулся и выговорил его не с первой попытки. «Олег, автомобиль не роскошь, а что? Правильно, средство передвижения», – попытался сострить Козаков. «Та к и знал! – разозлился Ефремов. – Ты только на пошлости способен!» И, махнув рукой, скрылся за дверью.

Ничего не поделаешь, Олег Николаевич, все известные люди рано или поздно проходят испытание материальным достатком. И вам тоже придется этот экзамен на вшивость выдержать.

Вспоминается, как в 70-м году, когда Ефремов пришел во МХАТ, главным его врагом стал почему-то главный администратор основной сцены В.Л. Эдельман. Не знаю, что между ними произошло, но О.Н. громогласно заявлял, что «этот пройдоха первый, от кого надо избавиться, он компрометирует театр». В ответ тот старался быть как можно менее заметным, избегал личных встреч и вообще вел себя тише воды ниже травы. А потом Виктор Лазаревич фактически стал подрядчиком при строительстве дачи Олега Николаевича в Валентиновке и уже входил в кабинет к нему по-свойски, «без доклада». Это раздражало Ефремова, у него проступали желваки на скулах, дергался кадык, глаза опускались долу, но… Он терпел. Вынужден был терпеть.

К чему я это рассказываю? Ради одной простой мысли: даже в таком заведении, как театр, возможны нормальные, человеческие отношения. Без закулисных интриг, без отчаянной борьбы за «место под солнцем». Надо только всегда и во всем оставаться человеком, не делать ближнему своему гадостей, не предавать.

Моя первая большая роль

Весной 1963 года Олег Николаевич решил обновить состав спектакля «Старшая сестра». Вместо Ефремова, Толмачевой и Покровской были назначены Щербаков, Лаврова и Крылова.

На роль Кирилла, которого играл Игорь Кваша, претендентов было двое – Борис Ардов и я. У Бориса заканчивался кандидатский стаж в театре, для него получение роли имело решающее значение. Режиссером по вводу назначили Г.Б. Волчек. Она провела с нами три или четыре репетиции, и на роль Кирилла утвердили меня. Боря страшно расстроился. Но при встрече пожал мне руку и не без горечи произнес: «Давай, Серега! Дерзай!» Никаких упреков, лишь отчаянный вздох сожаления вырвался из его груди. Он понимал, что его ожидает. В мае члены труппы проголосовали против того, чтобы оставить Ардова в театре.

Сейчас Бориса уже нет на этом свете. А я так и не попросил у него прощения, все чего-то стеснялся. Прости меня, Боря. Я, совсем того не желая, перебежал тебе дорогу.

Репетиции по вводу в «Старшую сестру» стали настоящим праздником. Работать с Галиной Борисовной было не просто легко, а радостно. Сама прекрасная актриса, она до тонкостей понимала актерскую психологию и находила такие подходы, что начинало казаться, будто ты «сам с усам» и способен выстроить роль без посторонней помощи.

Плохих режиссеров в моей актерской карьере было предостаточно, и я молил только об одном: «Не мешайте! Сам как-нибудь разберусь!» И разбирался. А вот солидные, маститые и, как правило, хорошие режиссеры мешали мне. Я боялся их и играл в их присутствии плохо. Чувствовал жуткий зажим и, вместо того чтобы сосредоточиться на роли, отвлекался на посторонние мысли, которые не позволяли играть хорошо.

Во время прогонов спектакля свет в зрительном зале погашен, лишь за режиссерским столиком иногда вспыхивает лампа, чтобы постановщик мог записать свои замечания. Актер на сцене такую вспышку чаще всего относит на свой счет: ага, я сделал что-то не то, не так! И чаще всего бывает прав.

У таких режиссеров, как Ефремов или Ливанов, никчемных замечаний не бывает, и артист начинает комплексовать. Страх не угодить режиссеру крепко-накрепко засел в каждом из нас еще на студенческой скамье. Оттого и не любим мы этот свет настольной лампы в зале. Впрочем, Ливанов был исключением.

Во-первых, его я не боялся, а обожал, а во-вторых, он сам поощрял актерскую импровизацию. Но исключительно в заданных им параметрах. При срочных вводах, повторяя на сцене чужой рисунок роли, я чувствовал себя абсолютно раскрепощенным и мог себе позволить любые вольности. Срочный ввод вообще снижает ответственность. Сыграл неудачно, всегда можешь отговориться: «Это же срочный ввод!» Зато в случае удачи ты – король и нет тебе равных! Я испытал и то и другое состояние и любил пограничные ситуации актерской выручки, когда ты идешь по лезвию ножа. Эта «игра в рулетку» предоставляла мне бо́льшую свободу, чем роль, где я был повязан с режиссером нашим общим сговором на репетициях.

С Галиной Борисовной у меня сложились совсем другие отношения. Может быть, я слишком много беру на себя, но в моей памяти репетиции «Старшей сестры» сохранились как совместный поиск, как сотворчество актера и режиссера. Когда в «Современнике» Волчек выпустила свой первый самостоятельный спектакль «Двое на качелях», некоторые знакомые удивлялись тому, как здорово играют там Таня Лаврова и Михаил Козаков. А я уже знал, какой замечательный режиссер репетировал с ними.

Мы работали на равных, несмотря на разницу нашего положения в театре: «госпожа основательница» и вчерашний выпускник. Скорее всего, именно поэтому моя работа получилась. Во всяком случае, постановщик спектакля Львов-Анохин меня одобрил. Борис Александрович пришел на последний прогон и сказал в мой адрес несколько хороших слов. Заглянул в гримуборную Игорь Кваша: «Поздравляю! Ты был молодцом. Больше я играть эту роль не буду. Хватит мне в школьной форме на людях позориться». В первом акте Кирилл действительно выходил в сером френче с золотыми пуговицами.

Ну а Ефремов? Олег Николаевич ничего не сказал, только похлопал меня по плечу и удалился в свой кабинет. Я истолковал это как одобрение. И был счастлив безмерно. Судя по всему, моя первая большая работа на сцене «Современника» удалась!

До этого я играл только вводы на крохотные роли, вроде старшины в «Двух цветах», туриста в «Никто» или солдата в «Пятой колонне». У меня была только одна большая роль со словами: Вторник в «Белоснежке и семи гномах». Пьеса и постановка Олега Табакова. В афише среди авторов упоминался еще какой-то Устинов, но я его ни разу не видел и даже не представляю, какой он из себя.

Это был мой первый опыт участия в детском спектакле. Потом во МХАТе я сыграю Сахара в «Синей птице», ученого Туба в «Трех толстяках» и с лихвой узнаю, что это за прелесть – играть во время детских каникул одно и то же каждое утро на протяжении двух недель.

…1 января 1963 года за полчаса до начала «Белоснежки» в гримерной собралась «великолепная семерка» гномов, в это утро имевшая весьма жалкий вид. Только Гена Крынкин и Саша Сабинин выглядели относительными молодцами, организмы остальных, подвергнутые ночью суровому испытанию алкоголем, требовали «поправки». В это утро процесс наклеивания париков и наложения грима на изможденные лица выглядел как приготовление к казни.

Те, кто видел этот спектакль, помнят, что начинается он с выхода под музыку всех гномов, которые танцуют на авансцене и поют:

Избушка у нас мала!

Зато мила и весела!

Живут в ней гномы,

гномы,

гномы,

гномы!

Одна семья!

И ты,

и мы,

и вы,

и я —

мы все одна семья!

И так далее. Еще два куплета в том же духе.

Мы вышли, станцевали, спели и, прежде чем начать говорить слова, позволили себе небольшую паузу, чтобы отдышаться и перевести дух. Представляю, какой аромат поглощенных накануне напитков вырвался из наших уст и мутной волной перегара распространился среди первых рядов партера. Прямо под нами сидела мама с прелестным мальчиком в матросском костюмчике. Пока мы танцевали и пели, он изо всех сил пытался переползти через подлокотник кресла к маме на колени. К концу нашего музыкального номера ему это удалось, и в наступившей тишине мы и весь зрительный зал услышали, как малыш громким трагическим шепотом предупредил родительницу: «Мама! Ой, боюсь!» Взрослая часть зрителей грохнула смехом, а дети вслед за мальчиком заволновались: уж больно мрачно выглядели эти странные гномы, самым маленьким из которых был Валя Никулин. Давясь от смеха, мы довольно продолжительное время не могли начать спектакль. С тех пор, увидев на сцене что-нибудь неудобоваримое, я повторял про себя: «Ой, боюсь!»

Наши маленькие зрители свято верили в правдивость происходящего на сцене. В одной сцене Егерь отводил Белоснежку в лес, где по приказу злой Королевы должен был ее убить. Володя Земляникин, игравший Егеря, трижды поднимал меч над головой Белоснежки и трижды опускал его не в силах совершить такое злодеяние. И всякий раз, как только меч из папье-маше взлетал над головой Люси Крыловой, в зале раздавался испуганный детский визг. На один из спектаклей пришла дочка Володи Маша, и когда детишки в очередной раз завизжали, Маша с ногами влезла на зрительское кресло и что есть мочи закричала на весь зал: «Дети! Не бойтесь! Это мой папа! Он – добрый!» Успех она имела фантастический: впервые в истории спектакля в этом месте раздались дружные аплодисменты.

* * *

Мой первый сезон в театре-студии «Современник» завершался на мажорной ноте. Исполнилась еще одна мечта – меня утвердили на роль в кино. Роль – это, конечно, громко сказано, скорее эпизод, но у меня были две приличные сцены со словами, и в списке действующих лиц мой персонаж имел фамилию – кажется, Ярцев. Это был белогвардеец, предатель, коварно пробравшийся в ряды наших доблестных чекистов. Он даже ребенка пытался убить. Гаже личность придумать трудно. Ну и что? Главное – я буду сниматься! Лиха беда – начало. «Ничего! – думал я. – Надо немного потерпеть, а хорошие роли и слава придут позже». Будущее рисовалось мне исключительно в радужных тонах.

Лишь одно обстоятельство вызвало у меня разочарование. Население Советского Союза было убеждено, что киноартисты очень хорошо зарабатывают. И в общем, это было правдой. Во всяком случае, достаток тех, кто регулярно снимался, был намного выше зарплат театральных актеров. И я был уверен: съемки принесут мне приличный доход. Увы, по первому договору с киностудией «Мосфильм» я получил 138 рублей. Всего лишь! Разбогатеть бедному артисту за счет «самого важного из всех искусств» на этот раз не удалось.

Что такое «пожарный» ввод?

Сезон 1963/64 года начался в «Современнике» с распределения ролей в спектакле «Сирано де Бержерак» в переводе Юрия Айхенвальда. Инициатором спектакля был И.В. Кваша, его и назначили режиссером-постановщиком. Игорь с энтузиазмом взялся за новое для себя дело, но, если бы его тогда спросили: «Чего ты хочешь больше: быть режиссером или сыграть главную роль?» – я думаю, он не смог бы ответить. Страстное желание вырваться на репетиционную площадку и показать, как нужно играть, проявлялось в каждом его движении и замечании. Лучшего Сирано, чем Игорь Владимирович, найти в «Современнике» было невозможно, однако разорвать себя на две половинки он не мог, и в приказе о распределении ролей напротив имени главного героя появилось – «М. Козаков».

Я тоже получил в пьесе Ростана маленькую роль. Не роль даже, а массовку с двумя репликами в первой картине «Театр» и в сцене осады Араса, где предполагался грандиозный бой на шпагах с участием практически всей мужской половины труппы. Чтобы не ударить в грязь лицом перед зрителем, театр пригласил в качестве педагога и постановщика батальных сцен чемпиона мира по фехтованию на саблях Давида Тышлера, и каждое утро с 9 до 11 часов в зрительском фойе звенели клинки и разгоряченные артисты с воодушевлением постигали тонкости фехтовального мастерства. Сколько удовольствия я получал от этих занятий! С нашим педагогом Школы-студии по фехтованию А.Б. Немировским тоже было интересно, но Аркадий Борисович учил, что в сценическом фехтовании главное – не ударить. Тышлер на дух не переносил «фехтовальный балет» и приучал драться по-настоящему. «Прислушайтесь, при настоящем ударе даже звон клинков совершенно другой, – умолял он. – И глаза не такие испуганные, и движения похожи на настоящие». Мы верили ему, но было страшновато, и без синяков не обходилось. Однако жаловаться мы не смели, да и некому было: Игорь Владимирович Кваша потел на этих уроках наравне со всеми.

После завершения успешного, как мне казалось, сезона я рассчитывал получить хотя бы одну интересную и большую роль. Но в следующем приказе о распределении ролей в постановке по повести Тендрякова «Без креста» увидел свою фамилию среди тех, кому предстояло играть «народ»… Таким образом, в двух новых спектаклях две массовки. Обидно, конечно, но на втором году работы в театре глупо рассчитывать на положение ведущего актера. Вся театральная молодежь проходила, проходит и будет проходить период, когда участие в массовке строго обязательно. Я утешал себя тем, что продолжаю репетировать Джимми в «Оглянись во гневе», а это как-никак главная роль. Хотя…

Если честно, характер моего героя Джимми – острый, колючий, взрывной. Во мне же сидело слишком много от «вшивой интеллигенции», и я не справлялся с задачами, которые ставил передо мной Сергачев. Я пыжился, из кожи вон вылезал, стараясь угодить режиссеру, но ничего хорошего из этого не получалось. Больше всего в актерском исполнении я не люблю «жилу», на мой вкус, это самый отвратительный вид актерского наигрыша, а тут…

Предположим, в какой-то сцене режиссеру необходимо, чтобы все эмоции персонажа выплеснулись наружу, чтобы актер не сдерживал себя, а дал волю проявлению своих чувств. Это называется открытым темпераментом. Замечательно, когда внутри тебя все кипит от едва сдерживаемых жгучих страстей и желаний. А если их нет? Тогда актер зажимается, вплоть до физического «столбняка», и начинает давиться отсутствующей эмоцией, изо всех сил стараясь показать, что у него-то она есть. Он краснеет, брызжет слюной, сжимает пальцы в кулаки, хрипит, шипит, орет… В таких случаях, покойный В.М. Невинный восхищенно восклицал: «Здорово играет! Сейчас пукнет!»

У меня в роли было несколько, мягко говоря, нелюбимых моментов, где я был близок к тому, чем восторгался Вячеслав Михайлович. Настоящее чувство дремало где-то в потаенных уголках моего актерского существа, и вытащить его наружу мне не удавалось. Эмоцию изобразить невозможно, разве что в капустнике, смеха ради. Я это понимал и по-настоящему страдал.

Но репетировать все равно было очень интересно. Виктор Николаевич, сам великолепный актер, порой находил такие неожиданные ходы и приспособления, что оставалось только поражаться его фантазии. Когда предстоящая встреча с режиссером – тайна, загадка, репетиция превращается в праздник. Так что грех было жаловаться.

К тому же именно на втором году работы в театре мне предстояло пройти первое испытание на право называться профессиональным актером. И виной тому моя хорошая память.

Про свой дебют в спектакле «Два цвета» я уже рассказывал. Однажды пришел в театр, чтобы выйти на сцену и постоять в качестве столба в форме старшины. За кулисами царила какая-то непонятная суматоха. Все взнервлены, взволнованны, взвинченны… Лида Постникова, наша завтруппой, бросилась ко мне: «Ты почему опаздываешь на явку?! Мы тут с ног сбились, разыскивая тебя!» Пришлось оправдываться: «Я с Севой договорился. У меня явка к первому звонку, а сейчас только без двадцати!» Она отмахнулась: «Где Давыдов?!» Тут же, словно из-под земли, рядом с нами вырос Сева. Увидев меня, он торжествующе воскликнул: «Пришел!» – схватил за руку и потащил куда-то по коридору. «Что случилось?!» – я был порядком ошарашен. «Сейчас узнаешь! – Помреж отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, и, не доходя до гримерной, закричал костюмерам: – Девочки! Вот он! Одевайте!» И только после этого повернулся ко мне: «Ты сегодня не старшина, дорогой мой! Ты – лейтенант! Понял? Тебя повысили! – Он всучил мне папку с пьесой. – Учи текст, а я побежал давать первый звонок!» И, не дав мне опомниться, исчез. Какой текст? Почему лейтенант? Костюмеры стали натягивать на меня гимнастерку Заманского.

В гримерную заглянул Олег Николаевич.

«Понимаешь… Я Влада на съемки отпустил, а Борька, подлец, запил… – Момент был неподходящий, но мне вдруг стало весело. Ефремов словно бы оправдывался передо мной: в голосе его звучали смущение и мольба. – Сыграй за него… А?» («Влад» – это Заманский, основной исполнитель роли Лейтенанта. А «Борька-подлец» – его дублер Борис Гусев.)

И в этот момент прозвучал первый звонок.

«Мы тебе премию дадим, – пообещал главный режиссер, прикрывая за собой дверь гримерной. – Но ты учи текст… Учи…» И тоже исчез, а я дрожащими от волнения руками раскрыл папку и уткнулся в пьесу.

Какая там премия?! Меня волновало одно: как сказать текст и не помешать партнерам. Дальнейшее происходило в каком-то тумане, и я практически ничего не помню. Текст я вроде бы произнес весь, мизансцены тоже не нарушил. Короче, все остались довольны, а Игорь Кваша, исполнявший роль главного героя, уже за кулисами обнял и расцеловал в обе щеки: «Молодец, Серега! С нас причитается!» Его с энтузиазмом поддержали остальные актеры, особенно Е.А. Евстигнеев.

Разгримировавшись, я увидел: столы накрыты, рюмки налиты… И началось! Все участники спектакля собрались отметить, как сказал в своем тосте Олег Николаевич, «рождение Артиста с большой буквы»! Так и сказал. Правда, начал он застолье гораздо раньше всех остальных.

Я был счастлив и «наклюкался», что называется, под завязку…

Пожарный ввод в «Два цвета» состоялся где-то в середине октября, а 8 ноября случилось еще одно ЧП. Часа в два мне позвонила Постникова и бодреньким голосом, в котором легко читалось волнение, попросила срочно прибыть в театр. Заинтригованный, я поехал в дом на площадь Маяковского.

Возле закулисного гардероба меня встретил совершенно потерянный Гена Фролов. Он потерял голос. Вместо членораздельной речи из его горла выползал наружу какой-то свистящий хрип. Я с трудом понял всего одну фразу: «Старик, выручай!»

Я все понял. Сегодня идет спектакль «Четвертый», в котором Гена играл… Не помню, как звали персонажа, которого играл Фролов. Пьеса К.М. Симонова на шедевр не тянет, и забыть имя одного из героев «Четвертого» простительно. Тем более что речь там идет не про нашу жизнь, а про иностранную и имена всех персонажей тоже соответственно иностранные. Поэтому в дальнейшем буду звать его Говардом.

Потерявший голос Гена должен был сыграть эпизод. Но какой! Говард произносит монолог на несколько страниц. Выходит на сцену и говорит, говорит, говорит… Не дает своему собеседнику, которого играл М. Козаков, рта раскрыть. Поэтому моей первой реакцией был отказ. «Ты же сыграл за Гусева! – подошла к нам Постникова. – А у нас до начала спектакля целых четыре часа!» Сравнили! До этого я играл «Два цвета» целый сезон и роль Лейтенанта была у меня на слуху, а тут… «Старичок! – просипел Гена. – Спаси!» В глазах у него застыла такая мольба, что я… согласился. Впрочем, лукавлю. Мною овладел азарт игрока. Нечто похожее, наверное, испытывает на трибуне ипподрома Виктор Сергачев, когда ставит последние деньги на заведомо дохлый номер. А что? Вот возьму и сыграю! Назло здравому смыслу. Назло всему! Я забрал у Постниковой пьесу, заперся в гримуборной и начал учить…

Сейчас я уже, конечно, не помню ни слов роли Говарда, ни даже содержания эпизода, который в тот вечер я все-таки сыграл, но первые две фразы засели у меня в мозгу накрепко. На всю жизнь. И я вам их сейчас процитирую.

Поперек всей сцены «Современника» художник спектакля выстроил мост, который у правой, если смотреть от зрителя, кулисы заканчивался лестницей, ведущей на сценическую площадку. По замыслу постановщика, Говард выходит из левой кулисы, стремительно проходит по мосту и, сбежав по лестнице, здоровается за руку с главным героем (М. Козаковым). На весь этот проход артист, играющий Говарда, должен уложить эти две фразы. Вот они:

«Прости, что заставил тебя ждать, это очень нехорошо с моей стороны. Когда я сам назначаю время, то не люблю опаздывать ни на минуту, даже если тот, кто ждет меня, готов ждать целую вечность…»

Когда наши начинают писать «про их жизнь», то почему-то стилистически стараются начудить как можно больше. Порой диву даешься: неужто русскими буквами все эти слова написаны? «Четвертый» Симонова и «Пламя свечи не задуть» Солженицына на одном тесте замешаны. На иностранном.

И в подобном стиле был выдержан весь эпизод, все четыре страницы машинописного текста. И мне надо было не только выучить, но и произнести вслух со сцены всю эту абракадабру из знакомых, но вкупе совершенно непонятных слов. Мало этого, вся сцена должна пройти в бешеном ритме, без единой паузы. И не дай Бог, нарушить замысел режиссера! Ну, Серега, держись!

А куда деваться? Выдержал. И текст выучил, и костюм с чужого плеча мне впору пришелся.

Когда ничего не подозревающий Козаков на своем «москвиче» подкатил к служебному входу в театр, я был готов на все 100 процентов. Только попросил Постникову, чтобы мы прошли наш эпизод, что называется, «на ногах». Миша вышел на сцену, то ли возмущаясь, то ли сетуя, и тут я, не давая никому опомниться, выбежал на мост: «Прости, что заставил тебя ждать…» И полетел дальше по тексту. Козаков остолбенел. У меня было слишком мало времени, чтобы обращать внимание на его реакцию, однако я видел, как все больше округлялись его глаза, пока я без единой запинки шпарил текст. Оттарабанив все, я с облегчением пожал Мише руку, как того требовала мизансцена. Гена Фролов, сидевший в зале и горячо болевший за меня, зааплодировал. Козаков задержал мою руку в своей, он был в шоке: «Ну ты даешь!» Подобного актерского нахальства он от меня не ожидал. «Признавайся, давно готовил роль?» Я решил слегка покуражиться: «Как тебе сказать? Часа два с половиной». Миша покачал головой: «Наглец!» В его устах это звучало как наивысшая похвала.

На спектакле сыграл я, конечно, хуже, чем на репетиции. Сказалось волнение. Но текст опять сказал весь, без запинки и в конце эпизода, пожимая руку Козакову, внутренне похвалил себя: молодец, этот экзамен, старина, ты выдержал. И тут же холодный пот выступил у меня на лбу: на репетиции я забыл спросить, как и куда уходит со сцены Говард? Не станет же он обратно подниматься по лестнице и уходить туда, откуда пришел.

Я судорожно огляделся и увидел слева от себя, возле портала, нишу, а в ней спасительную дверь. Развязной иностранной походкой я подошел к двери и дернул ручку на себя. Дверь не открылась. Я так же шикарно, по-иностранному, толкнул ее от себя. Эффект тот же. Я решил, что кто-то держит дверь с той стороны, и начал трясти ее, пытаясь вырваться со сцены. Я слышал: за моей спиной начался следующий эпизод. В зале раздались смешки. Не знаю, сколько бы продолжалась моя борьба с дверью, но в узкую щель между декорацией и порталом высунулась чья-то рука и, преодолевая отчаянное сопротивление артиста, рискуя оторвать рукав его роскошного костюма, утащила за кулисы. Таким неделикатным образом кто-то из рабочих сцены решил помочь мне.

А дверь, как мне потом объяснили, никуда и никогда не открывалась, потому что была фальшивой.

Что значит актерская память

Я благодарен родителям за то, что они подарили мне хорошую память, ибо память – непременное условие актерской карьеры. Профессия предполагает, что до глубокой старости артист находится в положении ученика начальной школы. Только учим мы не таблицу умножения, а свои роли.

Мне приходилось сталкиваться на сцене с артистами, у которых на каждом спектакле были очень серьезные проблемы с текстом. Случалось, играем в двадцатый или даже в тридцатый раз, а я не уверен, скажет мой партнер реплику или промолчит? Какое это было мучение!

Самой яркой личностью среди тех, от кого я не раз ждал подобных сюрпризов, был Б.А. Смирнов. Если мерить мерками XIX века, амплуа Бориса Александровича было – «герой-неврастеник». Вот ведь какой парадокс! В юности артист играет Ромео, ближе к старости – Ленина.

Народный артист СССР, лауреат Ленинской премии – эти звания Смирнов получил потому, что после Бориса Щукина считался главным исполнителем роли Ленина на сцене. В кинематографе с ним успешно конкурировал еще один Борис – Штраух, но в театре первенство, безусловно, было за Борисом Вторым. (Интересное совпадение: трио артистов, игравших Владимира Ильича, носили имя Борис.)

К старости память слабеет. А если в молодости артист позволял себе вольности по части выпивки, этот процесс в пожилые лета прогрессирует с катастрофической быстротой. Так вот, будущий Ленин, лауреат и народный артист в молодые годы, как гласят театральные преданья, был подвержен распространенной в России слабости.

Я позволяю себе коснуться этой весьма деликатной стороны биографии Бориса Александровича только потому, что он сам прилюдно делился воспоминаниями о том, как «безобразничал» в пору далекой юности.

В послевоенной Москве почти на каждом углу стояли киоски с надписью наверху: «Газированная вода». Как правило, торговали ей полные, розовощекие тетки с выражением абсолютного довольства на круглых деревенских лицах. Может, где-то на других улицах Москвы обитали другие киоскерши – тощие и злые, но в моем детстве на углу 1-й Мещанской и Капельского переулка хозяйничала именно такая. «Вам с сиропом или без?» – спрашивала она с неизменной улыбкой. «С двойным!» – шиковал какой-нибудь пацан и, по блатной манере шикарно оттопырив мизинец, не торопясь, маленькими глотками отхлебывал из граненого стакана напиток подозрительного цвета. «Коль! А Коль! Оставь маленько!» – молили его приятели, столпившиеся вокруг.

Помню, однажды мы с приятелями стояли возле киоска и спорили, какой сироп выбрать. К киоску подошел постовой милиционер и коротко бросил продавщице: «Как всегда». Она протянула ему полстакана газировки и «лимонную» карамельку. Он выпил, крякнул, откусил половинку конфетки, но, увидев наши взоры, устремленные на него, рассмеялся и пододвинул оставшуюся половинку нам: «Закусывайте». Мы дружно отказались. «Дяденька, а почему у вас вода без пузырьков?» – неосторожно полюбопытствовал я. «А потому, пацан, что знать тебе это не положено! Мал еще!» – ответил постовой и дал мне такой подзатыльник, что навсегда отбил охоту задавать милиционерам какие-либо вопросы.

Надеюсь, вы догадались, что было налито в граненый стакан постовому. И молодой Боря Смирнов любил время от времени останавливаться возле подобных киосков, чтобы, как говорил сам Борис Александрович, «немножко побезобразничать». Случалось, идя на спектакль, он увлекался и вместо одной-двух остановок позволял себе незапланированные задержки на пути к храму Мельпомены. Помощник режиссера знал: если артист Смирнов опаздывает на «явку», надо срочно снаряжать «поисковую команду». Борис Александрович всегда ходил в театр пешком, маршрут его был досконально известен, и посланные на розыск находили загулявшего артиста если не у первого, то уж у следующего киоска наверняка.

Не могу ручаться, что проблемы с памятью возникли у Смирнова исключительно по этой причине. Но пристрастие к спиртному способствует развитию этого тяжелого профессионального недуга.

Я близко познакомился с Борисом Александровичем на репетициях спектакля по пьесе А. Арбузова «Ночная исповедь» во МХАТе. В ту пору Смирнов вел исключительно здоровый образ жизни, руководствуясь девизом: «Трезвость – норма жизни!» Больше десяти лет он не брал в рот ни капли, но, несмотря на это, с текстом всегда был на «вы».

В спектакле Б.Н. Ливанова у меня с ним была огромная сцена допроса. «На двоих». Фашистский офицер, которого играл Смирнов, спаивает молодого человека, в этой роли выступал ваш покорный слуга, пытаясь развязать тому язык, что у него в результате блестяще получалось. Интересная актерская задача: на глазах у зрителя сыграть процесс опьянения с нуля до состояния невменяемости. Казалось бы, я должен получать удовольствие от этой сцены. Но мне приходилось переживать настоящие муки.

Дуэтная сцена превращалась в «трио». Мы играли втроем: суфлер – Смирнов – я; суфлер – Смирнов – я. И так без конца. Он не мог играть без подсказки. Причем в будке непременно должна сидеть Панна Ивановна, только она, и никто другой. Иначе скандал. Да еще какой! Во МХАТе работало несколько суфлеров, но Смирнов выбрал ее и никогда не изменял своей привязанности. Мало того, на каждом спектакле в портальной кулисе устраивалась его жена с экземпляром пьесы в руках. Так, на всякий случай, «чтобы Бореньке было спокойней». Она готова была в любой момент подменить Панну Ивановну. И стоило суфлеру замешкаться, верная супруга в полный голос из кулисы подсказывала Борису Александровичу нужную реплику. Милица знала все роли Бориса Александровича наизусть – значительно лучше мужа.

Будучи неуверенным в тексте, Смирнов страшно нервничал и, чтобы оправдать «затыки», начинал играть что-то несусветное: мычал, стонал, «акал», «нукал»… И в результате не слышал, что ему подсказывает суфлер. Сердце замирало от ужаса: скажет или нет?! Выкрутится из этого лабиринта меж дометий или завязнет еще больше? И если нет, что тогда? В критические моменты выручало то, что я играл опьянение. И вместо того, чтобы произносить текст, оба артиста вдруг, не сговариваясь, превращались в глухонемых и переходили на язык жестов, сопровождая выразительную жестикуляцию междометиями: «А-а-а! Ммм! О-о-о! Гмм!» Поверьте на слово, большей муки в нашей профессии не существует.

В «Современнике» суфлеров не было. Все были молоды, никто пока не жаловался на память. Конечно, одни легко запоминали текст, но другим для этого необходимо приложить значительные усилия. К их числу относился, например, Е.А. Евстигнеев. Но Женя был фантастически одарен, он даже текст забывал талантливо. А забыв, не мычал, как мы со Смирновым, а, бесстыдно глядя в суфлерскую будку, спокойно спрашивал суфлера: «Ну?»

Однажды, на заре существования «Современника», в театре случилось ЧП: на спектакль «В поисках радости» не пришел все тот же Боря Гусев. Его отсутствие помреж обнаружил слишком поздно, когда уже дал первый звонок. Что делать? В это время в театр случайно заглянул Евгений Александрович. Все кинулись к нему: «Женя! Выручай!» Тот стал отбрыкиваться: «Вы что?! Я же ничего не знаю! Видел спектакль один раз, на генеральной!» – «Ничего, поможем, в случае чего!» – не сдавались коллеги. Сева Давыдов протянул Жене пьесу: «Вот текст. Садись в гримерную и подучи!» Ефремов пришел другу на помощь: «А ты прямо с пьесой на сцену выходи и делай вид, будто это деловая папка и ты на досуге решил просмотреть некоторые документы. Ведь ты из глухой провинции в Москву приехал, мало ли дел у тебя может быть!» Женя согласился, взял папку и пошел учить текст. Но что можно выучить за 15 минут?!

Первый выход Евстигнеева прошел на «ура». В сцене приезда родственников из глухой провинции среди общего шума и гвалта никто не заметил, что Евгений Александрович говорит совсем не то, что написал драматург. Олег Николаевич был в восторге: «Давай, Женечка! Дуй дальше!» А дальше сцена за столом, где у Женечки приличный монолог. Как он с ним справится?

Как? А никак! Евстигнеев со «Скоросшивателем» в руках, где находился текст пьесы, вышел на сцену, сел за стол, положил папку перед собой и с огромным интересом стал наблюдать за происходящим. Поскольку пьесу он так и не открыл, все приободрились: значит, уверен в своих силах, выучил монолог. Наконец дело дошло до него. Все повернулись к Евгению Александровичу в ожидании чуда. И оно случилось! Все артисты с упованием и надеждой смотрели на него, а он с нескрываемым восторгом и любопытством смотрел на них, улыбался и… молчал. 5 секунд молчал… 10 секунд… 15! По сценическим меркам, это огромная, это неприличная пауза! Все наперебой стали подсказывать Евстигнееву первые слова монолога: «Ты ведь хотел сказать… что ты очень рад этой встрече? Правда?» Евгений Александрович не издал ни звука. Так молчит рыба на берегу, так молчит испорченный телефон, так молчали на допросах молодогвардейцы.

В этот вечер зрители, пришедшие в театр-студию «Современник», увидели уникальный спектакль. Среди персонажей пьесы В.С. Розова ходил загадочный человек, который за весь спектакль не произнес ни слова. Я не был свидетелем, но могу представить, какой ужас пришлось пережить актерам, занятым в том представлении.

Когда после спектакля О.Н. Ефремов спросил Женю: «Ты почему молчал?» – он ответил: «Ты знаешь, Олег, было жутко интересно! Ребята так здорово играли, я не хотел им мешать!»

За совершенные «подвиги» мне, во-первых, дали премию – 25 руб., а во-вторых, повысили зарплату. Недели через две после «Четвертого» я прочел на доске объявлений приказ: «Артисту Десницкому С.Г. установить оклад в размере 85 руб.». Больше на целых 15 руб.! Радости моей не было предела! Конечно, лишними эти деньги в моем бюджете не были, но в данном случае ценно было другое: обычно зарплату повышали тем, кто из «кандидатов» шагнул в «члены» труппы. «Старики» театра в лице его совета и главного режиссера как бы говорили: «Мы тебя признали и приняли в свое сообщество. Теперь все будет зависеть только от тебя». Если я не уроню планку, которую взял, и буду работать с утроенным усердием, фортуна по-прежнему будет ко мне благосклонна.

И буквально через несколько дней я получил роль, о которой даже мечтать не смел. Олег Николаевич решил капитально возобновить пьесу В. Розова «Вечно живые». Для «Современника» этот спектакль был тем же, чем чеховская «Чайка» для МХАТа. В новом составе я получил роль Володи, которую со дня основания театра играл И. Кваша. Режиссером по возобновлению была назначена Г.Б. Волчек. От радости я готов был скакать до потолка и предвкушал, сколько удовольствия ожидает меня впереди.

Со всеми актерами «Современника» я был на «ты». Когда все так неприлично молоды и разница в возрасте составляет всего лишь пять-шесть лет, «выкать» друг другу как-то странно. Исключение составляли только два человека: Олег Николаевич и Галина Борисовна. С ними только по имени-отчеству и только на «вы». Это объяснялось не просто формальным проявлением вежливости с моей стороны, а глубоким, всамделишным уважением к ним обоим.

К сожалению, поначалу над «Вечно живыми» мы работали урывками, выкраивая свободное время в плотном графике других репетиций. На мое счастье, центральным местом роли Володи был его рассказ о гибели Бориса. По сути, монолог. Поэтому на первых порах мы могли репетировать с Галиной Борисовной без партнеров. И тут я получил от режиссера наглядный урок, что такое разбор и выстраивание внутренней линии роли. (Термины, которые я здесь употребляю, доморощенные, так что не взыщите).

Внутренняя жизнь окрашивает поведение человека в разные тона. Лишите актера этой внутренней логики поведения, и все внешние проявления его станут бесцветными, однообразными, скучными, как осенний дождь. Мастерство режиссера проявляется прежде всего в умении выстроить эту самую внутреннюю линию роли.

Галина Борисовна проработала со мной монолог Володи подробнейшим образом. Я знал в нем каждый нюанс, каждый микроскопический поворот. Не все у меня получалось из того, что мы задумали, но впереди было достаточно времени, чтобы обжить, сделать своими, удобными все неудобные места роли. Когда Станиславского спрашивали, как он добивается замечательного исполнения каждой своей роли, он отвечал: «Все очень просто: нужно неудобное сделать удобным, удобное – привычным, привычное – красивым!»

Я пока находился в самом начале этой триады.

Волчек обладала уникальным режиссерским талантом. Она умела очень осторожно, даже бережно, микроскопическими шажочками выстроить рисунок внутренней жизни персонажа, следовать которому актер был обязан неукоснительно. И в то же время Галина Борисовна оставляла пространство для актерской импровизации, без которой пребывание на сцене теряет смысл и актер становится бездушным исполнителем воли режиссера. А она, эта воля, не всегда бывает оправданной и интересной. Хорошие режиссеры радуются, когда артист находит свежие ходы и приспособления в заданном рисунке роли; плохие – сетуют, мол, артист их не слушается, самовольничает. Поэтому у первых все исполнители живые, и спектакль благодаря актерскому непослушанию обретает уникальную неповторимость. У вторых – все засушено, скучно, банально. Из раза в раз – одно и то же, одно и то же, одно и то же… Удавиться можно.

Репетируя с Волчек, я не ощущал себя марионеткой в руках кукловода. Мы работали на равных, и после каждой репетиции я чувствовал, как расширяется диапазон роли, как я пусть на самую малость, но обретаю уверенность в том, что делаю, и с каждой нашей новой встречей я становлюсь все более свободным. Заниматься искусством в судороге нельзя. Нужный результат достигается в абсолютном внутреннем покое. Это – непременное условие.

Однако лафа продолжалась недолго. После зимних школьных каникул наступил период выпуска спектакля. Ефремов принял бразды правления из рук Галины Борисовны в свои. Это сейчас я до тонкостей знаю метод работы Олега Николаевича, а тогда, зеленым юнцом, я был совершеннейшая tabu-larasa и воспринимал все происходящее на репетициях с наивностью младенца. Я был уверен: раз мы с Галиной Борисовной о чем-то условились, я должен строго следовать нашим договоренностям.

И вдруг с первой же репетиции Ефремов начал крушить! Все то, что Волчек так тщательно и бережно выстраивала, он ломал! Я только разводил руками и безмолвно молил своего режиссера: «Спаси!» Но она сидела рядом с ним с каменным лицом и ни на что не реагировала. Тогда я решил вступиться за нее: «Вы не правы, Олег Николаевич! Мы с Галиной Борисовной договорились…» Ефремов взвился до потолка: «Что?! Вы договорились? Засранец! Делай, что я тебе говорю!» В последней тираде ударение было поставлено на местоимение «я». Не могу процитировать все, что было высказано им в мой адрес. Лексика главного режиссера не отличалась изысканностью выражений. Я понял, что Олег Николаевич был, что называется, «подшофе». И, честно говоря, я не знал, как вести себя.

Не понимаю тех, кто позволяет себе выходить на сцену не вполне трезвым. Всякий раз, сталкиваясь с этим, я по-настоящему страдал. И как правило, это были люди, которых я безмерно уважал. На моей памяти не один такой случай. Не знаю, решусь ли обнародовать это. И нужно ли это? Не уверен. Пока промолчу.

В перерыве Галина Борисовна подошла ко мне и тихо, сквозь зубы проговорила: «Не спорь! Слушайся Олега!» И с этого момента репетиции превратились в муку. Что ж, если надо слушаться, завяжу себя в узел. Я зажался внутренне и физически, был не в состоянии выполнять простейшие задачи.

Трудно быть хорошим артистом, находясь между молотом Ефремова и наковальней Волчек.

В результате всех этих передряг я сыграл Володю гораздо хуже, чем мог бы. Плохо сыграл. С роли меня, правда, не сняли, но утешением это было маленьким. Однако вернемся в «Экспериментальную студию молодых актеров». Мы открылись, но довольно странно. Восторженных оваций на премьере «Белой болезни» мы не услышали. Зрители отнеслись к нашему первому опыту, мягко говоря, снисходительно. Но по-настоящему удивило и озадачило то, что театральная общественность Москвы в общем проигнорировала появление на Лубянке нового театра. Никто из ведущих актеров МХАТа к нам не пришел. Олег Николаевич тоже не успел или не захотел посмотреть наш спектакль. Получалось, мы потратили огромные усилия практически впустую, чтобы порадовать близких друзей и родственников. Я был уверен, что лишний билетик начнут спрашивать от станции метро «Дзержинская», что театралы повалят к нам хотя бы из любопытства. Нам удалось заполнить зрительный зал всего лишь наполовину.

Сенсация не состоялась. Одна передача на ТВ, глухая тишина в московских газетах. Только Инна Люциановна Вишневская, один из ведущих театральных критиков того времени, опубликовала приличную рецензию на наш спектакль, но всего-навсего в «Вечерней Москве». За неимением других печатных свидетельств того исторического момента, позвольте привести цитату из этой статьи. Извините за невольное бахвальство.

«Спектакль открыл по крайней мере два больших дарования – Сергей Десницкий – доктор Гален. Великолепная работа. Ум, обаяние, бескомпромиссная правда каждого жеста. Посмотришь – вроде бы невзрачный, застенчивый молодой человек. Но чем дальше развертывается действие, тем настойчивее вспоминаются образы Эйнштейна, Жолио-Кюри. Этот Гален из их числа. Затем Роман Вильдан – барон Клюге. Можно было бы ограничиться прямолинейной карикатурой на врага. Р. Вильдан не побоялся проникнуть в глубины роли. Создать характер сложный и психологически достоверный».

Во как! А меня в Художественном театре считали специалистом исключительно по срочным вводам. После этой статьи в «Вечерке» у нас с Вишневской сложились очень теплые отношения. Когда я написал первую пьесу, она была моим первым рецензентом. Именно Инна Люциановна посоветовала мне отправить ее на творческий конкурс в Литературный институт и, думаю, поспособствовала тому, чтобы меня приняли на первый курс. В те годы обучение там было исключительно заочное, и я мог совмещать учебу с работой в театре. Два с половиной года я посещал семинар драматургов, который вели Инна Люциановна и Виктор Сергеевич Розов. Почему я провел в стенах Литературного института только половину положенного срока, я расскажу позднее.

Положительная рецензия – это, конечно, очень приятно, но что дальше? Надо было как можно скорее продумать репертуарную политику. Радомысленский опять решил обратиться к творчеству Чапека. На сей раз выбор Евгения Вениаминовича пал на пьесу «Разбойник». Я тоже захотел попробовать свои силы в режиссуре и начал репетировать пьесу Д. Коростелева «Бригантина», а Ялович приступил к репетициям моей пьесы «Право на жизнь». Правда, на титульном листе кроме моей фамилии стояло имя Игоря Дедова, но, честное слово, он к этой пьесе имеет очень скромное отношение. Вообще-то поначалу нас было трое, и фамилии всех троих начинались на «Де»: Дедов, Дербенев, Десницкий. Но с течением времени круг авторов сузился. Первым отпал Валерий Дербенев, хотя именно он был автором сюжета.

У Валеры был старший брат, который закончил школу накануне войны: выпускной бал состоялся у него в субботу 21 июня. Спать в эту ночь ребята не ложились и узнали о начале войны одними из первых. Не сговариваясь, всем классом пошли в военкомат и подали заявления с просьбой отправить их на фронт. В школе все мальчишки занимались в парашютном кружке, и месяца через три весь класс получил повестки. Пришли все, кроме одного – лучшего математика и золотого медалиста. Звали его Юрий. Ребят отправили в школу диверсантов-разведчиков, и уже через полгода «забросили» за линию фронта. Ко Дню Победы из 26 выпускников 10 «Б» в живых остались двое – брат Валеры и его сосед по парте, который любил повторять, что остался жив благодаря своему росту – 162 сантиметра. «Я у фашистских снайперов все время из поля зрения выпадал. Он прицелится, только соберется на спусковой крючок нажать, а меня уже нет, пропал. Хотя на самом деле я просто нагнулся, чтобы шнурок на ботинке завязать».

Встретились друзья уже после войны. Зашли в ресторан. Хорошенько выпили и, на беду, столкнулись с Юриком, который на призывной пункт не пришел. Обида, боль за погибших ребят и водка сделали свое дело: надавали бывшие разведчики бывшему медалисту прилично. Проходившие мимо граждане вызвали милицию. Фронтовиков доставили в отделение. Пострадавший просил посадить хулиганов на 15 суток, но дежурный капитан, выяснив подробности происшествия, наотрез отказал ему. «Советую вам, гражданин, бежать отсюда. И побыстрее. У меня в блокаду вся семья в Питере погибла, как бы не пришлось повторно „скорую" вызывать».

Вот такой сюжет подарил нам Валера, и мы принялись сочинять. Сначала договорились о том, сколько у нас будет картин и что в каждой из них должно произойти. Потом разошлись по домам, и каждый к определенному числу должен был представить на обсуждение свою версию первой сцены. Собрания драматургической «троицы» происходили, как правило, у нас в Даевом переулке. Валера приходил на все наши сборища, иногда приносил бутылку, чаще клянчил у Светланы трешку, но ни разу ни одной написанной им строки на общий суд не представил. Хотя советы, иногда дельные, иногда бредовые, раздавал нам с Игорем щедро, не требуя благодарности. Потом Игорь женился, жена его Галя забеременела и требовала от мужа, чтобы он чаще бывал с ней. Жила она под Москвой, в Жуковском, и у Дедова не оставалось времени ни на что, кроме института и ухода за беременной женой. Так я остался один.

И этой перемене страшно обрадовался: отныне мне не нужно втолковывать Игорю, что сценично, а что не очень; полагаться на самого себя и не зависеть от вкусов и капризов человека, который знаком с театром на уровне детских утренников во время школьных каникул. К концу сезона 63/64 года пьеса была готова, и на квартире у Радомысленского состоялась читка.

Я не питал иллюзий: пьеса не удалась. Гражданский пафос у нее, несомненно, был, а вот художественность подкачала. Только финальная картина более или менее удовлетворяла меня. Остальные, так я считаю до сих пор, никуда не годились. Слишком многое в этой пьесе было умозрительно, придуманно, излишне рационально. Я писал о том, чего не знал, с чем никогда не сталкивался. Сочинял со слов других.

Молодых авторов вообще не должно быть. Если тебе не довелось родиться гением, таким, как Пушкин или Достоевский, начинай писать не раньше сорока, когда что-то уже пережито и твой жизненный опыт – не пустые слова, а понятие, за которым стоят и разочарования, и поражения, и житейские драмы, и измены, и неразделенная любовь. Все те невзгоды, которые одни делают человека человеком.

Все это я прекрасно сознавал и… страшно гордился своей плохой пьесой. Все время находил в ней нюансы, которые мне, дураку, всерьез нравились. Да, чувствам не прикажешь, авторское тщеславие раньше нас родилось.

Однако коллеги по «Экспериментальной студии» неожиданно приняли мой первый драматургический опус весьма благосклонно. При обсуждении было сказано немало хороших слов, высказана куча замечаний, за что я сердечно благодарен обоим Геннадиям – Яловичу и Портеру, Вале Бурову, Володе Пешкину и всем остальным, кто потратил время, прослушав мою писанину и высказав полезные советы и пожелания. Одно казалось странным: мой друг Женя Радомысленский хранил по поводу услышанного молчание.

После премьеры «Белой болезни» мы приступили к репетициям сразу двух спектаклей, А. Окунь сделал к ним декорации: очень красивый эффектный двухэтажный дом с якобы кирпичным забором и как бы чугунными воротами (для «Разбойника») и абстрактную конструкцию – громоздкую и, признаюсь, не слишком красивую (для «Права на жизнь»). Хотя мы дружим более 50 лет, признаюсь: декорация к моей пьесе мне не понравилась. Я смирился, но высказал свое «фе» художнику. На что Саша сразил меня наповал замечанием: «У тебя в пьесе нет образа!»

Вот те раз! «Та м все сказано», – ответил я, надувшись. «Вот именно! – подхватил Окунь. – Сказано! А надо, чтобы было видно. Понимаешь? Видно!»

Теперь я думаю: жаль, что не открыл он мне эту истину чуточку пораньше! Если бы я задумался над этим «образом», пока писал свою пьесу, может быть, и вышло бы из-под моего пера что-нибудь более стоящее.

В театре любая мысль должна иметь свое зрительное воплощение, свой образ. Посмотрите, как это решает А.П. Чехов в «Тр ех сестрах». Всего два слова: «В Москву!» – и вот он, необходимый образ… У каждого, кто смотрит спектакль или читает текст пьесы, он свой, но желание уехать в Москву – не умозрительная сентенция, а живое чувство, страстное желание, которое по законам театра должно захватить весь зрительный зал. В этот вечер все зрители должны захотеть в Москву. Даже те, кто живет на Якиманке или в Марьиной Роще. Если подобного единения не произойдет, считайте, ваша затея с постановкой «Трех сестер» провалилась. Художник и режиссер обязательно должны угадать, что хочет увидеть зритель, придя в театр, и найти этому адекватное воплощение. Тогда между залом и сценой вспыхнет, как говорил А.М. Карев, «вольтова дуга» и произойдет чудо сотворчества актеров и зрителя. Это и есть тот самый живой театр, о котором мечтали основатели МХАТа.

И еще одно замечание по этому поводу. Из собственной практики.

Для меня зрительный зал – это не собрание индивидуальностей, а единый организм, фантастическое существо, лишенное личностных черт и живущее по «закону толпы», которой правит не разум, а инстинкт. Почему аудитория (в удачном, разумеется, спектакле) одновременно смеется, одновременно затихает, подчиняясь воле одного человека – актера? В моей практике было всего несколько таких моментов, когда зрительный зал находился в моем абсолютном подчинении, я мог делать с ним все, что захочу. Захочу – и он заплачет вместе со мной, захочу – будет хохотать безудержно. Власть над зрительным залом! Какое это упоительное чувство!

В «Современнике» был такой спектакль – «Третье желание». Эта постановка не стала событием в театральной жизни Москвы, но играл в этом спектакле один актер, который заставлял меня всякий раз оставаться на сцене после отыгранной интермедии (я был в «Третьем желании» Слугой просцениума), чтобы насладиться, восхититься его виртуозным исполнением. Лелик Табаков! Что он творил! По сюжету слесарь-сантехник приходит в квартиру молодоженов, чтобы устранить какой-то дефект в туалете. Уже не помню, например, каким образом к нему попадала бутылка «Палинки». По-моему, слесарь просто-напросто брал ее с накрытого хозяевами стола и во время работы, между делом, тихо напивался, доводя зрительный зал почти до истерики. Никогда в жизни я не хохотал так, глядя на игру актера! Причем знал уже все табаковские «карючки», все интонации, но удержаться от смеха не мог. Играл Лелик фантастично, невероятно, непостижимо!

Он видел, что я стою в кулисе, и в тот момент, когда зрительный зал умирал от очередного взрыва хохота, поворачивался в мою сторону и, не теряя характерности сантехника, на полном серьезе, тихо произносил: «Сейчас они у меня описаются!» И, как свидетельствовали капельдинеры, после этого спектакля несколько кресел партера свидетельствовали, что Табаков успешно решал поставленную задачу.

Пусть пример курьезный, но и он показывает, какой властью над публикой обладает артист. Самый неискушенный зритель способен предугадать, что случится в следующее мгновение, и радуется своей догадке, не замечая, что без его непосредственной реакции, без его участия происходящее на сцене невозможно. Этим и отличается драматический театр от кино и телевидения, и благодаря неразрывной связи артиста и зрителя он – вечен! Кроме музыки, ни один вид искусства не дарит зрителям такой счастливой возможности быть творцами. Наравне с Чеховым. Товстоноговым и Смоктуновским.

Сейчас, работая над этими воспоминаниями, я пытаюсь проанализировать свое состояние почти пятидесятилетней давности. Казалось бы, делом жизни для меня должна была стать наша «Экспериментальная студия», но почему-то в «Современнике» я чувствовал себя дома, а в клубе на Лубянке… Нет, конечно, не в гостях, но в доме, где все время что-то не так. Открытых конфликтов между актерами не было, но ощущение постоянного напряжения во внутристудийных отношениях не проходило.

И это страшно угнетало.

Мы все в одно время учились в Школе-студии, жили бок о бок, никогда ничего не делили и в своих взаимоотношениях еще не дошли до того состояния, о котором очень метко и очень едко сказал однажды Николай Добронравов: «Хорошему артисту для полного счастья необходимо исполнение трех его желаний: хорошая роль, хорошая зарплата, хорошая халтура. Но даже если все они будут выполнены, настоящего счастья все равно не будет, пока не исполнится самое главное, четвертое: чтобы всего этого не было у остальных!»

В конце концов, бесконечно сдерживать эмоциональные порывы никому не дано, и «Экспериментальная студия молодых актеров» благополучно почила в Бозе.

А сколько интересных проектов мы могли бы осуществить!

Первый связан с именем Сергея Ларионова. По-моему, к тому времени он уже закончил режиссерский факультет ГИТИСа, поработал в Рязанском ТЮЗе, вернулся в Москву, но устроиться в театр не смог или не захотел и начал писать пьесы. Первую Ларионов принес в Театр на Таганке, и, если память не изменяет мне, Петя Фоменко начал ее репетировать. Кажется, пьеса Сергея была его первой постановкой. Но довести работу до конца молодой режиссер не смог. После того как Ю.П. Любимов посмотрел прогон первого акта, репетиции прекратились. Возможно, я что-то напутал и на самом деле все происходило иначе, но в итоге молодой драматург решил отдать пьесу нам.

Невысокого роста, с густой шевелюрой темных волос и веселыми, озорными глазами, он внезапно появился в читальном зале клуба на Лубянке, бросил всем: «Физкультпривет!», развязал тесемки картонной папки, достал стопочку слегка помятых машинописных листов и прочел название пьесы: «Даешь Америку!»

Все! Сердца наши в ту же секунду были покорены. Иногда по одному названию можно понять, стоящий материал предлагается или какая-то ерунда.

Это была та самая пьеса, которую мы так безуспешно искали, чтобы ею открыть новый театр. Сережа со своими Колумбами немного запоздал. Не беда! МХАТ тоже не «Чайкой» открылся, а «Царем Федором Иоанновичем». Подобное совпадение только делает нам честь.

Пьесу приняли на ура! Решили начинать репетиции буквально на следующий день. Однако на следующий день в «Экспериментальной студии» разразился первый крупный скандал. Не важно, каким образом Арцимович узнал о прошедшей читке, но я никогда не видел его таким разгневанным, взбудораженным, неадекватным. Красный, с растрепанной прической и трясущимися руками, он кричал, что «не допустит! что если кто-то посмеет, то он костьми ляжет! двадцать лет безупречного стажа!». И часто повторял словосочетание: «Мое честное имя!» Как будто бы кто-то пытался несчастного опорочить.

Самое нелепое в этой ситуации было то, что пьесы директор клуба не читал, о содержании ее почти ничего не слышал, а все его негодование было вызвано только названием. Советский человек, к тому же состоящий на службе в органах милиции, он не мог допустить, чтобы во вверенном ему заведении прозвучали кощунственные слова: «Даешь Америку!» Как это «даешь»?! Кому «даешь»?! Кто позволил?! Арцимович? А ну подать его сюда! И возьмут директора «под микитки», и поволокут его, сердечного, «на цугундер», и потеряет он все, что с таким трудом, по крохам собирал всю свою жизнь: звание, положение, зарплату и медаль «За трудовое отличие». Его можно понять.

Конечно, мы предполагали, что с названием пьесы у нас могут быть определенные сложности. В те поры у чиновников от искусства всякие намеки, ассоциации, подтексты были не в чести. А упоминание Америки воспринималось ими чуть ли не как диверсия. Мы готовы были пойти на компромисс, но тут заартачился Ларионов. Он не принимал никакого другого названия, кроме авторского. Не помню уже, кто придумал «Мы – Колумбы!», но после трехдневного сопротивления Сережа пошел на уступки, и в конце концов мы его уговорили. Заменили гениальное название на просто хорошее и устраивающее начальство. Ведь Христофор Колумб ни в одной идеологической диверсии по отношению к первой стране рабочих и крестьян замечен не был. Низкий поклон ему за это!

Только после этого Арцимович согласился прочитать пьесу. До этого в руки не брал. А прочитав, удивился: «И это все?! Не понимаю, зачем вам эта история понадобилась? «Белая болезнь» куда лучше! Острая пьеса, антивоенной направленности, а эта… Вроде сказочки какой-то…»

А нам позарез нужна была именно эта «сказочка». Уж очень хотелось посмотреть, а что скрывается там – за линией горизонта? Любопытство – один из трудно изживаемых пороков молодости.

Все, кому была небезразлична судьба нашей студии, радовались вместе с нами и были уверены в успехе будущего спектакля. Увы, он так и не увидел огней рампы. Мы упустили такой потрясающий шанс.

Стыдно. Горько. Обидно.

До сих пор.

Когда Ларионов принес свою пьесу, полным ходом шли репетиции спектаклей «Разбойник» и «Право на жизнь». Были сделаны декорации, при интенсивной работе уже через месяц-полтора могли состояться премьеры. Но после читки «Колумбов» было решено на общем собрании заняться Ларионовым, а Чапека и Десницкого отложить.

Итак, к какому же результату мы пришли? После трех месяцев работы спектакль был закрыт.

Пьесу С. Ларионова я поставил в том же клубе на Лубянке несколькими годами позже. После развала «Экспериментальной студии» Арцимович предложил мне возглавить драматический кружок. Я возглавил и решил вернуть долг Сереже Ларионову, с которым мы стали друзьями. Поставил я «Колумбов» на той же сцене, на которой мы мечтали создать свой театр. Каравеллу построили из ящиков, найденных в овощном магазине на Сретенке, костюмы были собственные, те, что носили ребята в жизни, вместо оркестра звучали дешевенькие гитары. Музыку ребята сочинили сами. Слабость музыкального оформления спектакля полной мерой компенсировалась неукротимым желанием пацанов и девчонок зажечь зрительские сердца чувством свободы! Они мечтали и играли свободно, наотмашь!

После прекращения репетиций «Колумбов» судьба предоставила нам еще один шанс. Не помню уже, кто и при каких обстоятельствах познакомил нас с М. Сагаловичем, но встреча с ним обещала нам многое. Максим был вдовцом известной в те годы, а сейчас, как пишут в Интернете, «справедливо забытой» писательницы Галины Николаевой, роман которой «Битва в пути» был бестселлером хрущевской поры. Во МХАТе В.Я. Станицын и В.К. Монюков поставили одноименный спектакль с М.Н. Зиминым в роли Бахирева. Потом В. Басов начал снимать фильм, где главную роль сыграл Михаил Ульянов. Роль Бахирева сделала его главным социальным героем советского кинематографа.

Муж Николаевой, Макс Сагалович, не был известным литератором. Я услышал его имя в тот момент, когда впервые пожал ему руку при знакомстве. Пьеса «Тихие физики», которую он предложил нашему вниманию, явно была написана не без участия покойной жены, хотя на титульном листе ее имя отсутствовало. А начиналось все опять очень заманчиво.

Читка состоялась на квартире вдовца классика советской литературы. Галина Николаева предпочитала ампир сталинской поры. Топорный гарнитур повторял своего собрата из кремлевского кабинета вождя всех народов, Видимо, это создавало для певицы хрущевской оттепели неповторимую атмосферу непрекращающейся «битвы в пути».

Сагалович принимал нас в роскошном бархатном халате. Выглядело это импозантно, но весьма странно. На журнальный столик небрежно брошены иностранные журналы, среди многоцветья соблазнительных обложек с красотками тосковала початая бутылка виски. Рядом – бутылка «Нарзана» и одинокий хрустальный стакан. В то время советские люди не знали, что такое «Black and White», и хотя среди артистов «Экспериментальной студии» было немало любителей алкогольной продукции, но в данной обстановке никто не решился проявить инициативу и попросить второй стакан. Уроки княгини Волконской на занятиях по «манерам» не прошли даром. Мы получили отменное воспитание.

Сагалович читал ужасно: то начинал завывать, то надолго замолкал, и вслед за воем наступала многозначительная пауза… Чтобы не дать нам расслабиться, драматург внезапно переходил на шепот, и мы пытались угадать, что он там прошипел? Но, несмотря на титанические усилия автора, испортить впечатление от пьесы ему не удалось, «Тихие физики» вызвали у нас интерес. Фильм «Девять дней одного года» уже вышел на экран, но одной лентой исчерпать такую тему невозможно, к тому же многие моменты пьесы Сагаловича были настоящим откровением. Будущая премьера обещала стать сенсацией, и многие, в том числе я, вожделенно потирали ладошки. Тем более что постановочная бригада спектакля тоже собралась внушительная.

Художники – Олег Целков и Эрнст Неизвестный. Оба присутствовали на читке и в конце ее даже показали нам «почеркушки» будущих декораций. Наброски произвели на всех серьезное впечатление. Одно то, что два выдающихся художника нашего времени объединили свои усилия и собирались выступить в качестве сценографов, обещало явиться событием в театральной жизни Москвы. Композитор – В. Высоцкий. Он уже начинал обретать славу, и появление артиста в столь непривычной роли выглядело весьма эффектным ходом. Специально для «Тихих физиков» Володя написал песню «Тропы еще в антимир не протоптаны». Она должна была стать лейтмотивом спектакля. Одним словом, задумка постановки пьесы М. Сагаловича выглядела более чем убедительно.

Чтобы поближе познакомиться с обстановкой, в которой разворачивалось действие пьесы, и с прообразами героев, мы отправились на место действия – в Дубну. После размещения в роскошной по тем временам гостинице мы были приглашены в гости к одному из выдающихся физиков «на пельмени». Никогда бы не подумал, что светила современной науки выглядят подобным образом. Оказалось, великие ученые совершенно не похожи ни на профессора Полежаева, ни на тех персонажей, которые время от времени мелькали на экранах советских кинотеатров.

Встретил нас молодой человек. Стройный, высокий, с пронзительно прозрачными голубыми глазами, он скорее походил на героя-любовника, на завсегдатая танцевальных площадок, чем на ученого-ядерщика. «Физик-теоретик Кадышевский, – представил нам его Сагалович. – Кандидатскую защитил еще в средней школе, а сейчас уже доктор математических наук. Я не ошибаюсь?» «Доктор» только махнул рукой.

Сам хозяин квартиры на кухне забрасывал в огромную алюминиевую кастрюлю с кипящей водой пельмени собственного производства. Аромат стоял такой, что у всех началось обильное слюноотделение. Руки повара были перепачканы мукой, поэтому он протянул Сагаловичу, вместо ладони, локоть. «Без трех минут лауреат Нобелевской премии Тяпкин!» – торжественно провозгласил Сагалович. «Не может быть!» – чуть не вырвалось у нас. Человек с такой, мягко говоря, странной фамилией не может быть «без трех минут лауреатом». К тому же весь его облик говорил: перед нами кто угодно, только не ученый. Невысокого роста, невзрачный человечек, которому можно было дать и 30, и 50 лет. Настоящий «Ляпкин-Тяпкин». Пестрый сатиновый фартук добавлял ему особый гоголевский колорит.

Пельмени оказались вкусными, водка – холодной. Первая встреча с ядерным будущим страны превратилась в обжираловку. Будущий лауреат родился и вырос в Сибири, и его продукция разительно отличалась от упакованных в картонные коробки «Сибирских пельменей», которые продавались во всех «Гастрономах». Успех тяпкинской кулинарии был полным, и еще два, а то и три раза из кухни на стол выставлялась дымящаяся добавка.

О серьезных вещах не говорили. Пели песни, читали стихи. Тяпкин оказался знатоком анекдотов, которые рассказывал мастерски. Все буквально катались от хохота.

Кадышевский то ли шутя, то ли всерьез рассказал, что женщину, на которой женился, он вычислил. Ему понравилась одна сокурсница. Они не были даже знакомы, но он произвел необходимые расчеты и предъявил их своей избраннице. «Видите, сопротивляться бесполезно. Мы все равно поженимся». И добился-таки своего! Через два месяца они сыграли свадьбу.

Женщин в нашей компании на этот раз было немного, но на мою Светлану он произвел сильное впечатление. Особенно чуть позже, когда после трех или четырех рюмок взял в руки гитару и спел несколько песен, как мне кажется, собственного сочинения. «Какой потрясающий парень!» – восторженно повторяла моя жена.

И в этой непринужденной атмосфере радушного российского застолья, как мне кажется, рождалась стилистика будущего спектакля, его сокровенная интонация.

На следующее утро нас повели на экскурсию в Центр ядерных исследований, чтобы показать синхрофазатрон. Я никогда не понимал и сейчас не понимаю, зачем нужно невидимые глазу частицы разгонять до каких-то немыслимых скоростей и радоваться, что они с кем-то или с чем-то в этом фазатроне столкнулись и на свет появилась еще одна, новая частица, жить которой отпущены доли секунды. Мистика какая-то!

Экскурсия впечатления на нас не произвела, но виду мы не подали. Глядя на огромные трубы, переплетение проводов и мигание лампочек, уважительно кивали головами: мол, все ясно.

А вот то, что Дубна – город велосипедов, произвело впечатление. И довольно сильное. На улицах мы почти не видели машин. Зато у каждого здания Центра было «припарковано» множество велосипедов. Расстояния тут небольшие, и местные жители предпочли этот вид транспорта любому другому. Оттого и воздух в Дубне был таким чистым, и ритм жизни – тихим, умиротворяющим. Когда мой сын Андрей уехал на год стажироваться в Амстердамском университете, он первым делом приобрел велосипед и очень хвалил такой способ передвижения даже в многолюдной столице.

Вечером мы дали концерт в Доме ученых, получили свою долю аплодисментов и, переполненные впечатлениями, уехали в Москву. На прощанье пообещали Кадышевскому и Тяпкину, что премьеру «Тихих физиков» будем играть в Дубне. Слова своего мы не сдержали, потому что и эта наша затея, как и все предыдущие, закончилась ничем.

Почему? Не могу сказать, просто не знаю. Репетиции так и не начались, а все разговоры по поводу пьесы сами собой прекратились. И вообще у этой пьесы была горькая судьба: ни в одном театре Советского Союза она не увидела свет рампы.

И все-таки я благодарен судьбе за то, что она, пусть ненадолго, свела меня с таким замечательным человеком, как Эрнст Неизвестный. Первый раз я увидел его дома у Сагаловича. По времени это было уже после хрущевского посещения выставки в Манеже, и в моих глазах Эрнст был героем. Споры с властью на Руси всегда требовали отваги, и меня поражало, что сам он не придает своему поступку серьезного значения.

«Ну и что особенного? Как две шавки, облаяли друг друга и разбежались», – резюмировал Неизвестный свою стычку с Первым секретарем ЦК.

Что лучше: понедельник или вторник?

После «Белой болезни» в нашем репертуарном портфеле лежало восемь современных пьес: С. Ларионов – «Мы – Колумбы!» и «Между нами город»; М. Сагалович – «Тихие физики»; Джон Осборн – «Оглянись во гневе»; К. Чапек – «Разбойник»; Д. Коростелев – «Бригантина»; С. Десницкий – «Право на жизнь»; к сожалению, название пьесы, написанной Г. Епифанцевым, я забыл. Совсем недурно. Не все московские театры могли похвастать таким репертуарным багажом. В работе находились четыре пьесы, к двум были изготовлены декорации и… Чем все это закончилось? Ничем. Ни одна из этих пьес не была поставлена.

Вот теперь, положа руку на сердце, скажите честно, как вы считаете, возможно ли такое фантастическое стечение каких угодно обстоятельств, чтобы помешать постановке хотя бы одного спектакля из того длинного перечня пьес, что я только что привел? Или все же в данном случае присутствовала чья-то не очень добрая воля? Но чья?

Сорок с лишним лет тому назад я не отдавал себе отчета, что происходит. Не пытался связать события в некий логический ряд, но ощущение надвигающегося крушения не покидало меня.

Я уже говорил, что в «Современнике» был занят в трех репетируемых спектаклях («Сирано», «Оглянись во гневе», «Вечно живые»). Кроме того, началась подготовительная работа к постановке «Без креста». Каждое утро начиналось с того, что вся труппа собиралась на «спевку». В театр приходил самый настоящий регент церковного хора, и мы разучивали с ним на голоса 3-й антифон: «Блаженны»; Псалом 33-й («Благословлю Господа на всякое время»). Никакой приблизительности Ефремов не допускал, все должно было быть по-настоящему.

Свободного времени, чтобы репетировать еще где-то на стороне, у меня не оставалось. За день интенсивной работы в театре я выматывался до такой степени, что, когда к 10 часам вечера приходил в клуб на Лубянке, только одна мысль слабо шевелилась в измученном мозгу: «Куда бы приткнуться, чтобы поспать?» Само собой, толку от артиста, находящегося в полудремотном состоянии, было немного. Обиднее всего, что самый продуктивный для работы день – выходной – тоже пропадал. Дело в том, что все мои партнеры были свободны по понедельникам, а в «Современнике» артисты отдыхали во вторник. Из-за этой нестыковки с выходными пропадало самое удобное для репетиций время. Большинство студийцев могли репетировать в свой выходной целый день, но порой вынуждены были простаивать, ожидая, когда я освобожусь по месту основной работы. Какой-то заколдованный круг.

Сейчас артист может работать в нескольких театрах одновременно. Я сам, помимо «Амадея» во МХАТе, играл на сцене театра «У Никитских ворот». Целых три названия играл! А между тем настоящий театр многоженства не терпит. Он требует верности и самопожертвования, а в случае измены жестоко мстит.

Борис Николаевич Ливанов говорил: «Артисты и моряки не работают, а служат! В театре и на флоте». Тогда я еще не забыл, чему меня учили в Школе-студии: с колоссальным трепетом и ответственностью относился к своей профессии.

Надо было что-то делать! Но что? Как это часто случается в заковыристых ситуациях, на помощь пришел случай.

М.Н. Зимин, который в это время был заведующим труппой во МХАТе, неожиданно объявил реорганизацию «вспомогательного состава». Что сие мудреное словосочетание означает?

Во многих спектаклях требуются исполнители массовых сцен – придворные в шекспировских пьесах, народные массы в спектаклях про революцию и Гражданскую войну. Своего рода «драматический кордебалет». Испокон веку на театральном жаргоне эти исполнители назывались «массовкой». Кому-то из стариков-основателей Художественного театра подобное определение показалось обидным, вот тогда и придумали «вспомогательный состав». Как правило, набирают в этот состав людей без высшего театрального образования, ни на что не претендующих, порой за всю свою профессиональную карьеру не сказавших со сцены ни слова, получающих самую маленькую зарплату, но беззаветно любящих театр, готовых вести полунищенское существование только ради того, чтобы по вечерам выходить на сцену вместе с прославленными и знаменитыми.

Михаилу Николаевичу пришла в голову идея отправить на пенсию старых и немощных, а взамен набрать во вспомогательный состав актеров, получивших высшее образование и полных сил. Первыми из Театра им. А.С. Пушкина перешли во МХАТ мои однокурсники, два Владимира – Пешкин и Привальцев. Они стали уговаривать меня последовать их примеру, убеждали, что название никакого значения не имеет. «Какая тебе разница, как ты будешь именоваться официально? „Артист МХАТа" или „артист МХАТа вспомогательного состава"? Зато у нас будет один выходной. Это главное». Довод убийственный: бросай театр, чтобы поменять выходной день со вторника на понедельник. При этом особенно упирали на то, что этого требуют «интересы дела». «Дела № 1», – уточнил Привал.

В растрепанных чувствах, так и не решив, как быть, я вдруг на улице, возле поликлиники ГАБТа, нос к носу столкнулся с В.К. Монюковым. Он явно куда-то спешил, но задержался на минуту, чтобы спросить: «Как дела?» И я решил поделиться с ним своими сомнениями по поводу ухода из «Современника». Неожиданно Карлыч страшно обрадовался: «Я, конечно, лицо заинтересованное, но настоятельно советую – переходи. Без работы не останешься. Я начинаю репетиции нового спектакля «Три долгих дня». Для тебя там есть очень любопытная роль. Буду рад, если мы наконец встретимся с тобой не в коридоре Школы-студии, а в репетиционном зале. Пьесу написал врач-венеролог с забавной фамилией Беленький. Материал почти документальный».

Я растерялся. Конечно, А.П. Чехов тоже был доктором и тоже писал пьесы, но его волновали отнюдь не венерические проблемы, а общечеловеческие. С другой стороны, такого удачного совпадения – возможности перейти во МХАТ и сразу начать там работу с режиссером, который во мне заинтересован и который меня тоже давно интересовал, – может больше не представиться. Монюков достал из портфеля папку, на обложке крупно чернело: «Дело №…», и протянул мне. «Вот, прочти. Даю тебе три дня на раздумья. Надеюсь, не очень долгих дня», – сказал он, прощаясь, и рассмеялся своей шутке.

Честно сказать, Карлыч меня всерьез озадачил. Наверняка в студии узнают о его предложении и, если я откажусь, сочтут, что я морочу всем голову, а на самом деле интересы нашего общего «дела» совсем не волнуют меня. Я решил: прочитаю пьесу и, если она вызовет во мне хоть какой-то интерес, отвечу Карлычу согласием. Если же нет, пусть говорят обо мне что угодно, буду сопротивляться, насколько хватит сил.

Придя домой, я тут же раскрыл папку «скоросшивателя» и отключился от внешнего мира. Во-первых, слишком серьезную проблему мне предстояло решить, а во-вторых, меня увлек полудетективный сюжет. Гражданские летчики возвращаются из командировки в Африку, где они подцепили таинственную, неизвестную доселе медикам болезнь. Врачам дано всего три дня на то, чтобы распознать неведомый вирус и спасти заболевших пилотов, поскольку болезнь развивается стремительно и приводит к летальному исходу. Пьеса в целом мне понравилась. Сюжет, конечно, не слишком замысловат, и с первых страниц ясно, что все закончится благополучно, как и положено в произведениях социалистического реализма. Но характеры персонажей были написаны непрофессионалом весьма достоверно. Видно было, автор знает тех людей, про которых пишет. К тому же интрига разворачивалась легко и свободно, как и должно быть в хорошем детективе. «Ну что ж, значит, судьба».

Вернулась из института Светлана, и я сообщил ей, что перехожу из «Современника» во МХАТ. Поначалу она испугалась и стала меня отговаривать. Ее всегда страшили резкие перемены в нашей жизни, но, когда я рассказал ей про встречу с Монюковым, слегка успокоилась и махнула рукой: «Делай как знаешь!» Я позвонил Виктору Карловичу и сказал, что завтра буду разговаривать с Ефремовым о моем уходе из театра, на что он сообщил мне, что уже переговорил с Зиминым, который ждет меня в любое время, чтобы закончить все формальности.

А «Дело № 1», о котором так настойчиво напоминал мне Володя Привальцев и интересы которого я старался так ревностно блюсти, рассыпалось в прах буквально через несколько месяцев. Получается, зря я так торопился.

Расставаться с «Современником» было очень непросто. Надеюсь, вы понимаете, почему мой уход из дома на площади, где я проработал всего полтора сезона, был таким трудным и чем этот дом стал для меня. Написав заявление с просьбой «по собственному желанию», я одним росчерком пера уничтожил все то, чего без особого напряжения сумел добиться всего за 15 месяцев. И уходил я из театра не от безнадеги, а совсем наоборот – в минуту своей творческой удачи. Поверьте, «везуха» очень легкомысленная и очень капризная дама. Многие господа артисты годами безуспешно ждут хотя бы краткого свидания с ней. А везунчику Десницкому будущая жизнь в доме на площади обещала немало приятных минут и рисовалась в основном в розовых тонах. Что ж, наверное, правы были мои коллеги, когда, узнав о поданном заявлении с просьбой «уволить по собственному желанию», смотрели на меня с изрядной долей сочувствия, как на больного: «Жаль! Маленько свихнулся парень!»

А я? О-о-о! Тогда я чувствовал себя чуть ли не героем. Этаким Александром Матросовым. Времени на то, чтобы семь раз отмерить и только после этого отрезать, у меня не было. Может статься, если бы я тогда хоть на секунду всерьез задумался, то не совершил бы столь опрометчивого поступка. Но я не думал, я действовал. Как-то на репетиции спектакля «Бронепоезд 14–69» Виталий Беляков спросил режиссера: «Александр Васильевич, о чем я здесь думаю?» И тот ответил: «Он – герой! Он не думает!» Вот и решайте, дорогие мои, кем был ваш предок в феврале 1964 года?

Шутки шутками, а ведь только сейчас я впервые по-настоящему задумался и понял, какого же дурака свалял. Мне морочили голову, а я согласно кивал и покорно исполнял чужую волю: шел туда, куда меня вели. Будто в жмурки играл. Ловил удачу с завязанными глазами. Да-а-а! Все мы крепки задним умом!

Если бы тогда я трезво взглянул на ситуацию, может быть, до сих пор работал бы в «Современнике», играл замечательные роли, стал бы народным артистом… А-а-а! Что говорить? Много бы чего могло быть. Или не быть.

Жаль, что в тот момент рядом со мной не оказалось человека, который схватил бы меня за руку: «Что ты делаешь? Одумайся! Не пори горячку!»

Сколько дров я тогда наломал! Сколько ошибок наделал!

Впрочем… О чем сокрушаться? Каждому человеку все предначертано заранее. Помните, как Иисус говорил: «Без Меня не можете ничего». Поэтому глупо жаловаться и восклицать: «Ах! Если бы!» Все произошло так, как должно было произойти. И, если посмотреть на прожитую жизнь непредвзято, честное слово, мне не о чем сожалеть.

И вот решающий час настал!

Я готовился к нему долго – дня два. В конце концов, поборол в себе трухлявую интеллигентскую нерешительность. Заявление написал дома, вернее, в комнате тестя Олега Павловича, которую мы с женой снимали тогда. И с этой роковой бумажкой в кармане, которая определила всю мою дальнейшую жизнь, поехал в ставший для меня родным дом на площади Маяковского.

По дороге думал об одном: «Только бы сразу отпустили! Не уговаривали». Очень боялся проявить слабость и уступить. Смешно, но во второй раз, когда я уходил от Олега Николаевича из МХАТа весной 1991 года, мною владели те же страхи.

Прочитав заявление, Постникова ахнула и задала самый главный, самый страшный вопрос: «Зачем?» Что я мог ей ответить? Я и сам толком не знал. Затем, что у всех выходной в понедельник, а у меня во вторник? Лучше уж промолчать, чем обречь себя на всеобщее осмеяние и вынудить заведующего труппой вызвать «психоперевозку».

«Ты же только что „Вечно живые“ сыграл! – начала уговаривать меня Постникова. – А летом намечаются съемки фильма. Там, я слышала, для тебя есть роль… Если хочешь, я уговорю Олега, и мы проведем голосование по твоей кандидатуре досрочно. Прямо сейчас. Чтобы ты не волновался за свою судьбу… Пойми, ты на 99 процентов уже в труппе…»

Я не выдержал и попросил: «Лидия Владимировна, не надо меня уговаривать. Бесполезно». Она попыталась возразить, но я не сдавался. «Я все взвесил, все продумал, – соврал я, – и от своего решения ни за что не отступлю».

Наступила долгая пауза, во время которой завтруппой решала, наверное, как со мной быть. «Подожди здесь, – наконец сказала она. – Надо Олега Николаевича в известность поставить». И пошла в кабинет главного режиссера.

«Так, – подумал я про себя. – Первую атаку выдержал. Теперь выдержать бы залп тяжелой артиллерии!» Понимал, с Ефремовым разговор будет не таким простым и легким…

«Садись!» Он кивнул головой в сторону стула, что стоял сбоку от его письменного стола. Я сел. «Уходишь?» – «Ухожу». Помолчали. Было ясно – говорить не о чем, и мое сидение в его кабинете не нужно ни мне, ни ему. «Твердо решил?» – спросил после долгой паузы. Я кивнул головой. «И куда же? Если не секрет». – «Какой секрет? – Постепенно ко мне начала возвращаться уверенность. – Во МХАТ. Мне Монюков роль предложил». Ефремов как-то неопределенно хмыкнул. Звук, который он издал, мог означать что угодно: и одобрение, и сомнение в режиссерских способностях Карлыча, и еще что-то никому в этом мире неведомое. «Пьеса хорошая?» – «Неплохая. Врач-венеролог написал. „Три долгих дня" называется». Опять знакомый хмык. На сей раз он выражал крайнюю степень недоброй иронии. «Прости, – на скулах Олега Николаевича заиграли желваки, – ни за что не поверю, что ты готов променять роль Володи на какого-то сифилитика». От ощущения собственного бессилия стало обидно до слез. «Я не ролями меняюсь! Я… Чтобы выходной был в понедельник… Как у всех!» Сказал и понял – проболтался. Сейчас он на мне отыграется по полной. Ефремов даже приоткрыл рот от изумления: «Не понял! При чем здесь выходные?» Деваться было некуда: начал, так договаривай.

И я рассказал Ефремову все. И про то, как ужасно устаю; и как мы теряем драгоценные понедельники из-за того, что у нас выходной во вторник; и про то, что мне надоело разрываться между домом на площади, который стал для меня родным, и клубом на Лубянке, где вот-вот осуществится моя мечта; и про то, как встретил на улице Карлыча и тот предложил мне роль в своей постановке… Одним словом, все-все рассказал. Ефремов слушал, низко опустив голову, глядя себе под ноги. Когда я закончил, он еще некоторое время молчал. Потом поднял на меня свои светло-карие глаза, улыбнулся и, чуть выпятив вперед губы, покачал головой: «Понимаю… Я-то думал, тебя Женька с панталыку сбил, а ты, оказывается, сам… Понедельники и вторники – это очень серьезно. Дерзай!»

У меня отлегло на сердце. Слава Богу – понял!

«Летом мы всем театром будем фильм снимать на Волге. Я там тебе рольку одну приготовил, но раз ты уходишь, значит, не судьба!» Вот провокатор! Ждал, что я не выдержу и спрошу: «Какую рольку?» Но я не спросил. Похоже, Ефремов вовсе не горел желанием поскорее избавиться от меня. Я молчал. Он тоже.

«Ладно! – громко и резко проговорил Олег Николаевич. – Давай заявление, подпишу».

Выходя из его кабинета, я нос к носу столкнулся с Галиной Борисовной. Она даже не посмотрела в мою сторону: очевидно, Постникова успела сообщить ей о моем решении, и в глазах Волчек я, естественно, превратился в предателя. Наверное, она была права в том, что так категорично оценила мой поступок, но, поверьте, я ушел из «Современника» не потому, что мне там было плохо. Совсем наоборот: мне было хорошо. Очень хорошо! Я ушел потому, что в «Экспериментальной студии молодых актеров» было плохо. Очень плохо! И сейчас я очень сожалею, что ни тогда, ни позже я ведь так и не поблагодарил ее и не попросил у нее прощения. С опозданием в 47 лет делаю это сейчас.

Дорогая Галина Борисовна! Низкий вам поклон, огромное спасибо, и простите меня, дурака!

Я вышел из «Современника» на улицу и остановился в нерешительности: напротив служебного входа разлилась огромная лужа. Валил крупный мокрый снег. Пока я объяснялся с главным режиссером, его нападало столько, что в вечернем выпуске программы «Время» наверняка скажут: «В Москве выпала месячная норма осадков». Вот и ладно. Мама всегда говорила: уезжать в непогоду – хорошая примета. Что ж, проверим!

Я сел в троллейбус № 20 и из дома на площади Маяковского поехал в дом № 3 в проезде Художественного театра. Во МХАТ. «Мне Привальцев сказал, ты уходишь от Ефремова только для того, чтобы вы могли репетировать по понедельникам?» – спросил Зимин, когда я протянул ему заявление о приеме на работу в Художественный театр. «Представьте себе, да», – серьезно ответил я, хотя и понимал, что звучит это совсем несерьезно. «Ну что ж! Вольному – воля. – Он взял у меня заявление. – Ты сколько в „Современнике“ получал?» – «85!» – не без гордости ответил я. «Учти! – усмехнулся Михаил Николаевич. – Мы тебе больше 79 рублей положить не можем». – «Не страшно! – с вызовом сказал я. – Перебьюсь как-нибудь». Заведующий труппой Художественного театра горестно покачал головой: «Я тебя за умного держал, а ты, оказывается, все надеешься, вы дело свое откроете?» – в его голосе звучала плохо скрываемая ирония.

Я пожал плечами. Конечно, жаль было терять 6 рублей, но мелочиться в тот момент, когда решалась судьба, быть может, будущей звезды на театральном небосклоне, я посчитал неприличным. Как объяснить этому большому симпатичному человеку, что не в моих правилах оставлять друзей, особенно в те моменты, когда у них что-то не ладится.

Снег кончился. Из-за тяжелых, набухших облаков выглянуло солнце и заиграло в черных лужах тысячами бриллиантовых искринок. Я был рад, что удалось выдержать два таких непростых разговора, и, улыбаясь неизвестно чему, направился на улицу Горького в «Кишку». Так называли «Гастроном», который протянулся почти до площади, где восседает на коне Юрий Долгорукий и на месте которого теперь куча «бутиков» и магазинчиков. Не часто случается, чтобы молодой человек так круто менял свою жизнь, и это «историческое» событие надо было непременно отметить.

14 сентября 2011 года. Елецкое – Маланино

Из четвертой книжки воспоминаний

Моя жизнь среди пней и дубов

(март 1964 г. – сентябрь 1970 г.)

Пала сцена!

Прежде были могучие дубы,

а теперь мы видим одни только пни.

А.П. Чехов. «Чайка»

Когда я заканчивал среднюю школу, наш директор каждому выпускнику вручил книжку с пожеланиями успехов во взрослой жизни. Мне досталась «А.П. Чехов и Московский Художественный театр. Сборник статей и воспоминания современников». Все в школе знали, что я готовлюсь поступать в театральный институт. Но при чем здесь МХАТ? Я собирался учиться в Щуке, стало быть, книжка должна была иметь Вахтанговский «привкус». «Вероятно, в магазине не было книг о Театре Вахтангова», – подумалось мне тогда. И вот теперь, собираясь на первую репетицию к В. К. Монюкову, я вспомнил о том давнишнем казусе, и он осветился для меня новым смыслом. Это был знак! Кто-то свыше подал мне его, а я не понял или не обратил внимания. В те поры я был убежденным атеистом и боялся самому себе признаться, что тут проявилось Божественное Провидение. Мне было предсказано: «Будешь работать в Художественном театре, и твоя творческая судьба накрепко соединится с именем Чехова, который займет в твоей жизни главное место». А началось все с записи в моей трудовой книжке: «Десницкий С. Г. принят на работу во МХАТ 14 марта 1964 года».

Узнав о моем решении поменять место работы, мама скорбно вздохнула и попросила: «Сыночка, будь осторожен».

Как полезно иногда начать с провала!

«Неудача мобилизует, не дает расслабиться, а бывает, превращает немощного и растерянного в сильного, знающего себе цену человека», – так успокаивал меня В.К. Монюков, когда снимал с роли в спектакле «Три долгих дня». Объяснял он это решение тем, что я, в силу своей неприличной молодости, не могу быть партнером Леонида Губанова. По пьесе мы с ним однокурсники, но, когда стоим рядом, смотримся как молодой папа с сыном-переростком.

Я прекрасно понимал: все эти объяснения – сплошное лукавство. Если бы я хорошо репетировал, никакая разница в возрасте не помешала бы мне остаться в этой работе. Увы!.. Моя первая большая роль во МХАТе стала моим первым крупным провалом!

Все партнеры мои – и В.Н. Муравьев, и Леня Губанов, и Валечка Калинина – очень тепло встретили меня, но, несмотря на это, я в их компании чувствовал себя очень неуютно. Увы, Ефремов и Волчек успели «испортить» меня. За полтора года работы в «Современнике» я привык к тому, что главное на сцене – действие. В этом и заключалась суть разногласий между 60-летним Художественным театром и наглецами из 8-летнего «Современника».

Станиславский и Немирович определили, что в нашем искусстве есть два направления – «театр переживаний» и «театр представлений». К первой категории они отнесли самих себя и своих последователей, ко второй – всех остальных. В «театре переживаний» все должно происходить по-настоящему: если слезы, то навзрыд, если страсти, то до потери сознания. В «театре представлений» наоборот: ничего по-настоящему, все – напоказ. Та м равнодушные артисты показывали спокойным зрителям, какими могут быть страсти. На сцене не страдали, а изображали страдания, заламывая руки, закатывая глаза. Вроде того, как играла в немом кино Вера Холодная. Может, чуточку правдоподобней.

Казалось, это разделение сохранится в театре до скончания века. Ничего подобного. Когда я переехал из дома на площади Маяковского в дом напротив Центрального телеграфа, то обнаружил: во МХАТе процветает новое, третье, направление – «представление переживаний». Главное открытие Станиславского – действие – забыто или выброшено за ненадобностью. Артисты с наслаждением купались в своем самочувствии, как караси в пруду, забывая о том, что должны «жить», а не «демонстрировать».

Беззастенчивый наигрыш чувств – вот принцип такого театра. Помню, как одна актриса с укором говорила мне: «Как трудно играть с тобой! Я не понимаю, что ты чувствуешь, и теряюсь: не знаю, как реагировать». А когда я спросил: «Зачем ты хочешь знать, что я чувствую?» – возмутилась: «Тебе наплевать на партнера!»

Ученики изрядно преуспели, извратив великое учение своих учителей. Начался кавардак мнений, оценок, выводов. Но «МХАТ с Константин Сергеичем перебрался на Новодевичье», поэтому некому было остановить его разошедшихся «последователей».

Первым делом они присвоили себе эксклюзивные, как сказали бы сегодня, права на толкование наследия Станиславского и Немировича-Данченко. Все театры нашей необъятной Родины обязаны были исповедовать метод Художественного театра. Как следствие этого навязанного единомыслия, драмтеатр на Сахалине ничем не отличался от театра в Жмеринке, а Саратовский ТЮЗ как две капли воды походил на Центральный детский. Быть законодателем моды не просто почетно, но и выгодно. Делай что хочешь, и никто не осудит. Некому. Ты сам – Верховный Арбитр! Вот почему появление «Современника» было жестоким ударом для наших народных. Какие-то сопляки посягали на святая святых – на их монополию в театральном деле. Стаскивали учителей с обжитого ими пьедестала.

4 апреля 1958 года на свет появился приказ Минкульта «Об организации театра-студии «Современник» при Московском Художественном театре». Молодые нахалы во главе с главным бузотером Олегом Ефремовым обретали статус официальных лиц, с которыми «старики» вынуждены были считаться.

Однако сдаваться они не собирались. Началась война! В решении парткома МХАТа, подписанном партийным секретарем Н.К. Сапетовым, говорилось: «Превращение студии молодых актеров в театр «Современник» нельзя признать продуманным и обоснованным, так как в этом коллективе еще не сложилась ясная идейно-творческая позиция и художественная программа… Нельзя признать ни правление этого театра, ни лично т. Ефремова О.Н. идейно и творчески достаточно зрелыми, чтобы возглавить и повести за собой молодой театр».

В ответ на попытки парткома МХАТа угробить только-только возникший театр студийцы обнародовали свою идейно-творческую программу: «Советский театр, верный методу социалистического реализма, всегда был театром высокой гражданственности. Театр-студия будет создавать искусство общественно активное, с партийных позиций трактовать и воздействовать на явления жизни, утверждать коммунистическую мораль».

Да, учить этих ребят демагогии не приходилось, они знали методы и приемы старших товарищей. Читаем далее: «Новый театр ставит целью свободное творческое усвоение наследия К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. Нельзя жить прошлым, даже самым прекрасным и святым, нельзя в искусстве повторять даже идеальное; театр движется вперед вместе с жизнью… Мы рассматриваем разговоры об устарелости искусства МХАТа как замаскированную атаку на основные принципы реалистического театра вообще. Станиславский и Немирович-Данченко часто предупреждали своих учеников, что в периоды, когда правда жизни на сцене теряет свой напряженный пульс, свой страстный нерв, яркость и свежесть своих красок, для многих становится непреоборимым соблазн „красивой неправды". Раздаются призывы совместить театр „представлений" с театром „переживаний" для создания „возвышенного" искусства, появились реставраторы эстетики Мейерхольда, сторонники догматизации „условности", „яркой выразительности" и т. д. Этой временной и преходящей моде мы противопоставляем борьбу за подлинное новаторство социалистического реализма».

Подобные декларации выбивали оружие из рук стариков. А под конец, чтобы окончательно заткнуть товарища Сапетова, большого любителя продукции Московского ликеро-водочного завода, провозгласили: «В театре-студии объявляется сухой закон!» Зная привычки Олега Николаевича, можно усмотреть в этом насмешку, но невозмутимое выражение лица художественного руководителя нового театра говорило о серьезности его намерений и в этом вопросе.

Теперь вы понимаете, почему всякое упоминание в стенах Художественного театра названия «Современник», воспринималось многими «стариками» второго поколения как личное оскорбление. Борьба за «место под солнцем» шла нешуточная.

Мхатовец до мозга костей, один из лучших педагогов Школы-студии, Виктор Карлович Монюков был весьма далек от этих внутритеатральных игрищ, однако по поводу его режиссерских предпочтений у меня возникает немало вопросов. Список спектаклей, поставленных им на мхатовской сцене, скромен: всего пять. И только два из них имели зрительский успех: «Дорога через Сокольники» (1958) и «Дом, где мы родились» (1962). Причем первый – творение Виталия Раздольского о приключениях юного провинциала, не поступившего в институт и ставшего «домработником» в московской семье, – казалось бы, никак не вписывалось в афишу Художественного театра. Но какой у этого спектакля был успех! Всякий раз зрительный зал филиала на улице Москвина был забит под потолок, а на поклонах помощник режиссера более десяти раз давал занавес. На спектаклях МХАТа той поры подобное случалось не часто.

Секрет успеха был прост: роль домработника в этом спектакле играл Леонид Харитонов. Вы не представляете, как он был популярен в те годы! Не припомню другого актера, который пользовался бы таким бешеным успехом у женской половины зрительного зала. После фильмов о солдате Иване Бровкине любое появление Леонида в общественном месте подвергало его жизнь опасности – поклонницы готовы были разорвать его на мелкие клочочки и унести домой кусочек в качестве сувенира.

В середине сезона 1959/60 года МХАТ совершил «кавалерийские гастроли» в Мурманск. Так в театре назывался краткосрочный выезд с двумя-тремя спектаклями в город, который из-за финансовых проблем не мог выдержать полноценные месячные гастроли. В жизни городов, далеких от столицы, это всегда было событием космического масштаба. Еще бы! МХАТ за Полярным кругом! И вот фирменный поезд «Северное сияние» медленно подходит к перрону Мурманского вокзала, по которому бегут полтора десятка девчонок с букетами цветов. Как посреди зимы они ухитрились достать живые гвоздики?! А.К. Тарасова заметно оживляется. Ей нравились выражения зрительского восторга. Наконец, взвизгнув тормозами, поезд останавливается, Алла Константиновна первой появляется на ступеньках спального вагона, где восторженные поклонницы встречают ее вопросом: «Харитонов в этом вагоне?!» Ну надо же! Какая наглость! Взять и на все время гастролей испортить настроение великой актрисе!

Кстати, выбор «Трех долгих дней» также явился своеобразным проявлением монюковского конформизма. Уже через несколько репетиций мы все убедились: пьеса Беленького на шедевр никак не тянет. Думаю, Виктор Карлович понимал это еще до начала работы, но не отказался, а послушно, добросовестно и обреченно взялся за ее постановку. «Надо, Карлыч! Надо!» Кому надо? Для чего?

Я не ожидал, что мой переход во МХАТ будет таким непростым. Подноготная отношений «Современника» и МХАТа тогда была мне неизвестна. Я не предполагал, что некоторые весьма влиятельные лица в театре будут считать меня чуть ли не диверсантом, засланным в Художественный театр из стана врага. А тут еще 9 декабря 1963 года состоялась премьера «Белой болезни», и «Экспериментальная студия молодых актеров» обрела официальный статус. Во МХАТе очень не любили, когда артисты театра играли на стороне. Даже для участия в киносъемках необходимо было преодолеть серьезное сопротивление начальства.

В 1968 году меня утвердили на главную роль в фильме «Эксперимент доктора Абста», и я зашел к Ирине Григорьевне Егоровой, секретарю художественного руководства, чтобы взять у нее письмо с таким разрешением. А в это время у нее сидел В.Я. Станицын. Он доброжелательно спросил: «Интересная роль?» – «Да нет, – ответил я. – Не очень». – «Режиссер хороший?» – не отставал он. Пришлось признаться: «Режиссера я не знаю». – «Зачем же ты сниматься хочешь?» – с укоризной проговорил Виктор Яковлевич. – «Деньги нужны», – краснея, выдавил я из себя. «А зачем тебе деньги? – Удивлению Станицына не было границ. – У тебя ведь нет ни дачи, ни машины. Я бы на твоем месте не разменивал свой талант по пустякам».

Как я презирал самого себя в эту минуту! Но в августе у меня должен был родиться ребенок, и я не знал, как объяснить этому симпатичному, но живущему в другом измерении человеку, что коляска, кроватка, пеленки и прочая мелочь стоят денег. И немалых! А у меня зарплата всего 80 руб. в месяц. Он бы меня все равно не понял.

И если у наших «стариков» было такое отношение к съемкам в кино, что говорить о спектакле в каком-то клубе? Играя «Белую болезнь», я испортил свою карьеру во МХАТе на ближайшие несколько лет. Особенно тем, что в роли Галена имел успех – не слишком заметный, но все же И.Л. Вишневская написала обо мне несколько похвальных строк. Не любили мхатовские «старики» удачи своих актеров вне стен родного театра. И, чтобы я «не высовывался», меня посадили на «голодный паек», тем более повод для наказания был роскошный – провал в пьесе Беленького. С весны 1964 года по февраль 1967-го я сыграл всего одну махонькую роль – в пьесе Шатрова «Шестое июля». Остальное – эпизодики и массовки. Почти три сезона псу под хвост!

Массовка как средство воспитания

Участие в народных сценах – обязанность каждого молодого актера. Даже народный артист СССР В.М. Невинный, придя после Школы-студии во МХАТ, не избежал этой участи. В спектакле «Братья Карамазовы» он сидел в сцене «Суд» среди присяжных и веселил всю остальную массовку.

Считалось, что участие в народных сценах готовит молодого актера к более серьезным ролям. Приходилось терпеть и, заглушая в себе желание играть, каждый вечер приходить в театр для того, чтобы «прореагировать». Народные сцены должны подчеркивать значимость происходящих на сцене событий. Одновременный вздох толпы или наступившая вслед за эмоциональным всплеском тишина способны произвести на зрителя не меньшее, а, порой, даже большее впечатление, чем гениальная игра героя. Эти вздохи и есть то самое пресловутое реагирование. Сколько массовок я переиграл! И первая из них – Придворный в «Зимней сказке» по пьесе В. Шекспира.

О! Это был знаменитейший спектакль! Когда в первый раз, надев тяжелый, неудобный костюм Придворного, я вышел на знаменитую мхатовскую сцену и услышал, как Г.Н. Колчицкий произнес первую реплику, мне стало дурно. «Он, наверное, шутит, – подумал я. – Не может быть, чтобы артист Художественного театра так напыщенно произносил текст».

Казалось, еще чуть-чуть – и монолог превратится в оперную арию! Дальше – больше. Даже М.П. Болдуман не смог избежать искушения попробовать свой мощный бас на вокальном поприще. Пели в этом спектакле все без исключения: одни рассыпали в воздухе соловьиные трели, другие густо басили, упирая на нижнее «до». Лирические герои вовсю тенорили, злодеи баритонили, по преимуществу в нижнем регистре. А народ, то бишь мы, либо безмолвствовал, либо «гургурил»: «Что говорить, когда нечего говорить? Что говорить…» И так – без конца.

Придет время, и я волей-неволей привыкну к оперной манере некоторых мхатовских актеров, но в тот вечер такой способ игры показался мне не просто архаичным, а издевательским. Словно не было ни Станиславского, ни Немировича, ни Школы-студии, в конце концов! И меня потянуло назад, в «Современник». На его неудобной сцене не поместилась бы и десятая часть такой помпезной декорации, которую соорудил на мхатовской сцене Рындин. Но там царила Правда! Как быстро человек привыкает к хорошему! Но не беда – отвыкнешь.

Я бы очень огорчился, если вы, прочитав эти воспоминания, решили, будто в Художественном театре работали исключительно бездари, которые предали своих учителей, извратили метод Станиславского и пытались совратить с пути истинного неопытных, но талантливых. Не могу сказать, что бездарностей в театре не было. К счастью, они составляли подавляющее меньшинство. Несмотря на все вывихи и искажения, МХАТ оставался одним из лучших театров мира. Мы ругали его, считали, что он отжил свое, безнадежно устарел, что пора в его старые мехи влить молодое вино, иначе в будущем Художественно-Общедоступный ожидает глухое забвение… Но почему во время зарубежных гастролей МХАТа зрители Токио и Лондона, Нью-Йорка и Парижа приходили в восторг, со слезами на глазах просили автограф даже у исполнителей эпизодических ролей? Я сам столкнулся с этим во время гастролей в Токио.

В труппе тех лет были собраны лучшие актерские силы страны. Из 13 массовок, которые мне довелось сыграть в первый год во МХАТе, две доставляли мне огромное удовольствие и были превосходной школой. Я имею в виду «На дне» и «Мертвые души». В первой я играл Босяка.

Историю появления этого персонажа мне поведал замечательный артист В.А. Попов, который пришел во МХАТ в 1908 году и был для нас, молодых, живой историей. В те поры актерский состав делился на «членов труппы» и «сотрудников». Последние фактически были любителями и играли массовки и крохотные эпизоды. Среди сотрудников нашелся молодой человек, который очень натурально изображал замерзшего человека. Константин Сергеевич решил этим воспользоваться: «замерзший Босяк» входил с улицы в ночлежку и минуту-полторы играл этюд под названием «Хочу согреться!». Он дрожал так, что стук его челюстей был слышен на верхнем ярусе, пытаясь хотя бы немного согреть озябшие руки и босые ноги, исполнял какой-то немыслимый танец. Делал он это на удивление правдиво и талантливо, так что зрители начинали аплодировать. Но от 1902 до 1964-го – дистанция огромного размера. Тот артист давно покинул этот мир, другого такого таланта с тех пор не нашлось, но персонаж сохранился. И теперь уже я должен был выходить на сцену, дуть на руки, тереть ладонями уши и плясать танец слегка повредившегося в уме Босяка.

Увы, но я не обладал талантами «сотрудника» из далекого 1902 года, и то, что в его исполнении вызывало в зале смех и аплодисменты, у меня выглядело жалкой пародией. Однако это никого не волновало. Играй, как хочешь, но если Константин Сергеевич решил, что в этом месте на сцену должен выйти босой артист и исполнить набор актерских приемов, изображающих попытку согреться, значит, артист будет выходить. Как говорится: «при любой погоде». Я из кожи вон вылезал, стараясь вызвать в зале хоть какую-то реакцию. Пусть бы даже освистали, все было бы легче, а то… Я трясусь, выбиваю зубами дробь, дую на замазанные красным тоном руки, исполняю пляску святого Витта, плачу настоящими слезами! Все без толку, публика смотрит на мои старания холодно, равнодушно. За все время, пока я «играл» эту роль, мне ни разу не удалось выжать из нее хотя бы пару хлопков. Увы! Таланта не хватало.

Совершив ритуальное действо, опозоренный и несчастный, я уходил в глубину сцены, ложился на нары, накрывался какими-то лохмотьями и… Наслаждался мастерством своих выдающихся коллег по актерскому цеху. Какой это был состав! Бубнов – С.К. Блинников, Лука – А.Н. Грибов, Настена – С.С. Пилявская, Квашня – А.П. Зуева, Барон – П.В. Массальский, Актер – В.А. Орлов или В.А. Попов, Сатин – В.Л. Ершов, Медведев – В.Н. Муравьев. Что ни имя – талантище!

Эти волшебники на моих глазах рождали свои сценические шедевры. Из ничего, из ниоткуда! Создание сценического образа сродни тому, что творит живописец или скульптор, но живет это творение считаные секунды, а материалом для актера служат не краски и не мрамор, а он сам.

Вот она – наивысшая школа актерского мастерства! И я старательно учился. За три года благодаря Грибову, Орлову, Блинникову, Зуевой я постиг многие секреты актерской профессии, и сам не заметил, как выучился тому, что не преподают ни в одной театральной школе. Без преувеличения: все, что я умею сейчас, – результат трехгодичного участия в массовках МХАТа.

В «Мертвых душах» я был занят в двух картинах: «Бал» и «Ужин». Если напечатать текст первой из них, думаю, он уместится на одной страничке. Но это полноценная сцена, выстроенная Константином Сергеевичем необыкновенно тщательно и подробно.

На сцене была создана такая атмосфера, которую не смогло убить ни время – главный разрушитель всех гениальных замыслов, ни ленивые и не слишком добросовестные артисты. Может быть, режиссерский рисунок слегка потускнел, но остался в принципе таким, каким хотел видеть его Константин Сергеевич.

На ужине я сидел спиной к зрительному залу и, казалось бы, мог с меньшим старанием проживать линию поведения своего безымянного персонажа. Однако не позволял себе расслабиться, играл с полной отдачей, так что даже В.Я. Станицын, игравший Губернатора, заметил меня и, уходя со сцены, мельком похвалил: «Мне было интересно за тобой следить. Молодец».

Сейчас в театре все изменилось: молодых артистов впихивают в массовку кое-как, на бегу, ничего толком не объяснив, лишь бы костюм подошел. Во МХАТе 60-х ввод в массовку или на крохотный эпизод обставлялся иначе. Вот как меня вводили на роль Конвоира в спектакль «Бронепоезд 14–69». Прежде всего я получил текст роли. Он был напечатан на машинке и сшит бечевкой, как это делали со времен основания театра. На титульном листе значилось: «С.Г. Десницкому, роль Конвоира», и стояла роспись-закорючка заведующего режиссерским управлением Е.А. Калужского. Я нашел всего одну свою реплику: «А ну, скидавай сапоги!» Не было никакой нужды тратить бумагу и время на перепечатку, поскольку реплику я запомнил сразу и на всю жизнь. Но нет! В солидном театре так делать не полагается, и специально для меня перепечатали всю сцену целиком, без купюр. Затем состоялась моя встреча с режиссером спектакля И.М. Раевским, который объяснил мне, что я сын кулака, что меня забрали в Белую армию по разнарядке и что моей сверхзадачей в этой сцене является желание добыть сапоги арестованного. Надо опередить второго конвоира и завладеть сапогами. Все остальное меня не должно волновать. Только сапоги! Согласитесь, после такой беседы с режиссером и такого исчерпывающего задания я мог спокойно выходить на сцену, так как досконально знал, что должен делать. После этого меня вызвали на примерку костюма, а в день спектакля с утра были назначены две репетиции: в фойе и на сцене в декорациях. Молодому артисту как бы говорили: «Видишь, каким серьезным делом мы занимаемся. И очень важно, чтобы твое участие в спектакле принесло реальную пользу».

Следующим был ввод в спектакль «Анна Каренина». Опять встреча с режиссером, на этот раз Н.Д. Ковшовым, примерка костюма, проба грима и так далее. Все изменилось, когда в гриме и костюме Желтого генерала (так именовалась моя роль в «Анне Карениной», так как лампасы на моих брюках были почему-то желтого цвета) я вышел на Основную сцену МХАТа. Поскольку мой персонаж был занят в картине «Скачки», помимо исполнителей главных ролей, специально для меня на репетицию был вызван духовой оркестр (15 музыкантов), шумовая бригада (6 человек) и вся массовка (примерно 30 артистов обоего пола). Всего около 60 человек! В тот день на меня работал практически весь Художественный театр!

Мог ли я халтурить на глазах такого количества народа? В глазах всех, вызванных на репетицию, ввод молодого артиста на небольшую эпизодическую роль выглядел значительным событием в жизни театра. Мы прошли сцену два раза, после чего Николай Дмитриевич спросил, есть ли у меня вопросы по вводу и не нужно ли мне пройти сцену еще раз. Массовка, услышав это, взвыла! Я поблагодарил всех, сказал, что все отлично запомнил и прогонять сцену в третий раз нет необходимости. Вся народная сцена возликовала и постаралась поскорее покинуть репетиционное пространство. После этого я спросил режиссера: «Николай Дмитриевич, объясните, пожалуйста: действие происходит летом, дамы сидят на трибуне с обнаженными плечами, мужчины в легких кителях, а я выхожу в тяжелой суконной шинели. Почему?» Ковшов улыбнулся и закивал головой. «Рад, что вы задали этот вопрос, – сказал он. – Понимаете, Сережа, в вашей шинели скрыта гениальная находка Владимира Ивановича: этот генерал такой старый, что ему даже летом, в жару, холодно!» Все гениальное – просто. И лишь одного я понять так и не смог, почему именно меня назначили на эту роль? В ту пору мне исполнилось 23 года.

Впрочем, однажды я сыграл роль без намека на репетицию. Меня ввели за 15 минут до открытия занавеса. Помощник режиссера Т.Г. Аджемова дала первый звонок и вызвала меня на сцену. Ей хватило двух минут, чтобы объяснить мне, что я должен делать. Шел спектакль «Тяжкое обвинение» по пьесе Штейна, который начинался сценой в вестибюле ЦК КПСС. Занавес открылся, гардеробщик (эту роль исполнял В.Т. Кашпур) помог мне надеть пальто, и я ушел со сцены, чтобы больше на нее в этот вечер не возвращаться. Мы с Владимиром Терентьевичем засекли продолжительность моего эпизода по секундомеру: 43 секунды! Результат, по-моему, достойный Книги рекордов Гиннесса. Ведь фиксируется там «самый быстрый гол», например, почему бы не зафиксировать «самую короткую роль»? Позднее, уже зимой, я приносил Володе на сцену свое пальто и шапку и, одевшись с его помощью на глазах у зрителей, прямо из «приемной ЦК КПСС» шел домой. Очень удобно.

Вводы – это, конечно, очень хорошо и полезно для молодого и неокрепшего актерского организма, но, честно говоря, очень хотелось сыграть настоящую роль. И такой шанс наконец-то мне представился. Л.В. Варпаховский приступал к постановке пьесы М. Шатрова «Шестое июля». Ролей большевиков, эсеров, рабочих, красногвардейцев, крестьян хватило на всех, но артисты «с положением» не желали унижать свой талант в эпизодах. Наступил наш черед! Я был согласен играть любую роль. Конечно, лучше со словами, но в принципе это не имело значения, потому что работать с талантливым учеником В.Э. Мейерхольда было почетно и фантастически интересно.

Леонид Викторович работал не «по-мхатовски». За столом пьесу разбирали только Б.А. Смирнов, Н.В. Пеньков, Л.И. Губанов и Л.В. Пушкарева, то есть главные действующие лица: Ленин, Свердлов, Дзержинский и Спиридонова. Остальные исполнители, то есть мы, сразу вышли на сценическую площадку, и Варпаховский без предисловий и долгих разговоров начал выстраивать спектакль. Он только попросил, чтобы актеры уже на первой репетиции знали текст наизусть. Выполнить это пожелание не составило особого труда – слов у каждого из нас было немного.

На первой репетиции режиссер встречал артистов в дверях зрительного зала и к каждому обращался по имени-отчеству. Шок! После этого мы все почитали за честь хоть чем-то ответить на такое внимание. Оказалось, распределив роли, Варпаховский затребовал буклет с фотографиями труппы и два дня зубрил, как кого зовут. Но отдача со стороны актеров того стоила. Мы так привыкли к тихому хамству руководства, что проявление обычного уважительного отношения к себе сочли за чудо.

На репетициях «Шестого июля» я вновь встретился с Володей Ворошиловым. Здесь он занимался своим прямым делом: был художником спектакля и придумал интересное решение: полукруглая панорама, представлявшая собой карту России, протянулась от левой кулисы к правой, от планшета сцены до колосников. Внутри была расставлена мебель, и одним коротким поворотом круга менялась обстановка и место действия. Спектакль шел практически без пауз. Правда, Б.Н. Ливанов не удержался и назвал это оформление «взбесившейся мебельной комиссионкой». Мы посмеялись, но продолжали относиться к Ворошилову с тем же уважением, что и к Варпаховскому.

Ворошилов при встрече со мной вел себя сдержанно: «здрасте – до свиданья», и все. Явно был на меня обижен: почему я не поддержал его, когда Ефремов закрывал «Дракона»? Наши отношения были испорчены навсегда.

В пьесе М. Шатрова я получил роль эсера Карелина. Это был эпизод, где можно было выложиться и показать всем, что артист Десницкий способен играть серьезные роли. В штаб эсеров приходит известие об аресте лидера партии Марии Спиридоновой. Шатров написал для Карелина небольшой эмоциональный монолог. На генеральной я сыграл вроде бы неплохо и с волнением ждал реакцию тех, кто мог по достоинству оценить мои усилия, но… Не дождался. Никто из «сильных театра сего» не обратил на меня никакого внимания. Мое продвижение по карьерной лестнице опять откладывалось на неопределенный срок. Да, театр – жестокое заведение.

Но работа с Варпаховским доставила много радости. Никогда больше мне не удастся столкнуться в театре с таким «тысячепроцентным» интеллигентом. Его поразительная мягкость, умение выслушивать артиста, внимание не только к народным и заслуженным, но и к «незаслуженно ненародным». Выучивание имен-отчеств артистов не было случайностью – для Леонида Викторовича это был принцип взаимоотношений артиста и режиссера.

Отгремела премьера, и потянулись серые, однообразные будни. Глухая тоска съедала меня, в голову лезли мрачные, тоскливые мысли. Все ясно: на актерском поприще мне ничего не светит. Что ж!.. Может, подумать о другой профессии? Но какой?! А изощренное издевательство руководства продолжалось…

На доске объявлений вывесили приказ о повышении зарплат. На букву «Д» среди прочих фамилий я обнаружил свою и узнал, что артисту Десницкому повышено ежемесячное денежное содержание на… 1 руб.! Это было тем более обидно, что, перейдя во МХАТ, я потерял в зарплате целых 6 руб.! И дирекция могла хотя бы вернуть мне утраченное. Ну разве это не свинство?..

Меня так и подмывало прийти в кабинет к заведующему труппой Зимину и швырнуть ему на стол заявление об уходе. Да, я совершил чудовищную глупость, покинув «Современник», ради эфемерной перспективы создать свой театр. Но исправить ошибку не мог: без мхатовской зарплаты мне не прожить. Да, у меня уже был драмкружок, и я готовился к поступлению в аспирантуру Школы-студии, что тоже обещало принести небольшой, но постоянный доход. Наконец, закончив Литературный институт, я мог бы найти себя в другой профессии. Но! Во-первых, эти перспективы маячили где-то в туманной дали, а во-вторых, все эти заработки были настолько мизерны, что не могли прокормить нас со Светой. Вот если бы я раскопал клад! Или выиграл в «Спортлото»!

На заочное отделение Литинститута я поступил по рекомендации Инны Люциановны Вишневской и уже несколько раз побывал на занятиях в семинаре В.С. Розова. Правда, учиться предстояло пять с половиной лет, но я тешил себя надеждой, что однажды напишу пьесу, которая сделает меня знаменитым. Забегая вперед, скажу: Литинститут я так и не закончил. Проучился два с половиной года и понял: кроме траты времени, занятия с В.С. Розовым ничего нового мне не дают. А поводом для принятия решения оставить особняк на Тверском бульваре послужил один эпизод.

Как-то Виктор Сергеевич дал нам задание: написать инсценировку рассказа А. Куприна «Allez!». Действие происходит в цирке. Гимнастка влюблена в красавца-акробата, который изменяет ей с какой-то барышней. Девушка застает парочку в «номерах» и тут же решает отомстить коварному соблазнителю: открывает в комнате окно, встает на подоконник, произносит обычную цирковую команду «Allez!» и прыгает вниз. Вот такой сантиментальный, незамысловатый сюжет придумал господин Куприн.

Никаких сложностей при выполнении задания ни у меня, ни у моих однокашников не возникло. Один за другим они читали свои варианты инсценировки, похожие друг на друга, словно были написаны под копирку. И у меня было такое же скучное, «без затей», школярское следование сюжету. Лишь в самом конце я позволил себе вольность: после того, как девушка-гимнастка, сказав «Allez!», прыгает вниз, акробат в ужасе кидается к окну, но вдруг останавливается и, облегченно вздохнув, произносит реплику, которой нет у Куприна: «Дура! Это же первый этаж!»

Что тут началось! Студенты накинулись на меня, как стервятники на добычу. В чем меня только не обвиняли! Оказалось, я оскорбил не только великого писателя, каковым Куприн никогда, по-моему, не был, но и всю читающую Россию, которая не простит мне подобного литературного хамства. Я думал, мы дружно посмеемся над моим, согласен, не слишком удачным розыгрышем. Какое там! Мне чуть ли не персональное дело принялись шить. Еще чуть-чуть – и предложили бы из комсомола исключить. Я ждал, что Виктор Сергеевич будет смеяться громче всех, однако Розов поддержал оскорбленных поклонников Куприна, заявив, что, «когда имеешь дело с классиками», надо быть очень осторожным, даже щепетильным». Этой «щепетильностью» он привел меня в состояние шока. Вот уж не думал, что такой умный, тонкий человек, как Розов, присоединит свой голос к дружному хору чистюль от литературы. Я попросил у всех прощения, вышел из аудитории и больше никогда в институте не появлялся. Думаете, обиделся? Нисколько. Просто понял бесполезность своих попыток научиться что-либо сочинять. «Я б в писатели пошел, пусть меня научат!»

Мои студийные университеты

Отсутствие интересной работы в театре я компенсировал занятиями на стороне. В 1965-м начал преподавать в Школе-студии. Вениамин Захарович для начала предложил походить на занятия к В.П. Маркову. «Василий Петрович воспитал не один десяток прекрасных актеров, тебе будет полезно перенять его богатейший опыт, – сказал он. – Впрочем, решай сам». И я согласился.

Теперь дел у меня было невпроворот: МХАТ, Литинститут, занятия в Школе-студии, кружок в клубе… Время от времени приходилось бегать на улицу Качалова в Дом звукозаписи, на Пятницкую в Радиокомитет или на Шаболовку на съемки телевизионных передач или телеспектаклей. Частенько я уходил из дома в 10 утра, а возвращался к полуночи. Казалось бы, при такой занятости мое материальное положение должно было улучшиться? Куда там! Школа-студия и Литинститут вообще никакого дохода не приносили, все мои теле– и радиохалтуры оплачивались весьма скромно. Имея ставку 9 руб. 50 коп., не разбогатеешь.

По утрам я посещал занятия на курсе В.П. Маркова. После громогласного А.М. Карева, фонтанирующего идеями и остротами, тихий, интеллигентный Василий Петрович казался скучнейшим человеком. Сидя на занятиях рядом с ним, я боролся с зевотой. Пытка была жесточайшая. Студенты, скучая вместе со мной, мучительно ждали перерыва.

Я внимательно наблюдал за работой Мастера, даже пробовал конспектировать его уроки, но так и не понял, как ему удалось воспитать таких замечательных артистов, как А. Мягков и А. Вознесенская, В. Хлевинский и Т. Васильева (Ицыкович), В. Салюк и И. Мирошниченко, В. Меньшов и В. Алентова? Окажись я на их месте, из меня бы не вышло ничего стоящего. На примере учеников Маркова я понял, как это важно – найти своего педагога.

Очень скоро я перестал бороться со сном на занятиях первого курса. У меня появились новые заботы и обязанности. Е.В. Радомысленский предложил мне поставить на выпускном курсе дипломный спектакль по пьесе В. Коростылева «Дон Кихот ведет бой». О такой работе я и мечтать не смел. «Ну, держитесь! – думал я про себя. – Теперь-то я покажу вам, на что способен Сергей Десницкий!» Сладкое предвкушение будущей мести за нанесенные обиды потихоньку овладело мной. Е.В. поставил одно условие: до поры до времени никто о наших репетициях знать не должен. «Это будет как бы подпольная работа 4-го курса», – решил он. Какая в такой таинственности была нужда, я не понимал, но лишних вопросов не задавал и, засучив рукава, принялся за дело.

Эту пьесу поставил во МХАТе И.М. Раевский, и я, конечно, рисковал: получалось, что едва оперившийся птенец вступал в творческий спор с Художественным театром. Правда, на мой взгляд, спектакль во МХАТе не получился, потому что ни постановщик, ни актеры, даже великий Кторов в роли Суворина, так и не нашли интонацию, какая должна была звучать в этой пьесе.

Я и сам не ожидал того результата, который получился. Ребята играли замечательно. Пьесу Коростылева трудно назвать шедевром, но она давала молодым актерам прекрасный материал для самовыражения. Энтузиазма прибавляло то, что репетировали мы тайком. Студенческое общежитие в ту пору находилось в двух шагах от проезда Художественного театра – в Дмитровском переулке, дом 6. Красный уголок на первом этаже стал для нас репетиционным помещением. Боря Романов – главный энтузиаст нашей работы договорился с комендантом общежития, и с 10 вечера мы могли работать без помех. Репетиции заканчивались в час ночи и позже. «Счастливые часов не наблюдают».

Наконец наступил момент выходить из подполья, показывать нашу работу мастерам курса. Я отправился приглашать ректора на прогон. Вениамин Захарович молча выслушал меня и сухо проговорил: «Я же просил тебя не торопиться, думал, ты умнее. Теперь я уже ничем не смогу тебе помочь». Оказывается, Женя не поставил отца в известность, что мы самостоятельно репетируем пьесу Коростылева и я являюсь режиссером этого спектакля. Это не сулило нам ничего хорошего.

Я хотел пригласить на генеральный прогон студентов других курсов, но мне это было категорически запрещено. Педагоги молча прошли в зал и сели в первом ряду. Только Дмитрий Николаевич занял стул в сторонке. Я дал команду начать и вышел из зала. Унимая дрожь, ходил по коридору взад-вперед, взад-вперед… В зале, помимо В.З. и Журавлева, остались Карев, Пилявская, А.Н. Петрова и совершенно растерянный Женя Радомысленский.

Я приготовился к жуткому провалу.

В антракте мастера вышли из зала, о чем-то переговариваясь, но разобрать что-либо в этом педагогическом гургуре было невозможно. Сделав перестановки в декорациях, артисты приготовились ко второму акту, а я пошел звать судей в зал. На этот раз их взгляды, обращенные ко мне, потеплели, суровые складки на лбу разгладились. Впереди замаячил слабый огонек надежды.

Второй акт прошел на одном дыхании: ребята поймали кураж и играли вдохновенно. После окончания прогона наши любимые мастера принялись наперебой хвалить нашу работу, а Вениамин Захарович, уже выходя из зала, приобнял меня за плечи и сказал на ухо: «Ты победил».

Через несколько дней мы сдавали спектакль кафедре мастерства актера. Нас опять хвалили. Даже автор, которого мы пригласили на показ, одобрил нашу работу. «Спектакль родился, он живой, – сказал он. – Что касается изъянов, то думаю, не бывает идеальных детей. Поздравляю всех актеров и режиссера». Мы были счастливы.

Д.Н. Журавлев сильно запоздал и, запыхавшись, влетел на заседание кафедры. Не переводя дух, спросил: «Ну что? На щите или под щитом?!» – «На щите», – успокоила его Пилявская. «Слава Богу! – Дмитрий Николаевич расплылся в улыбке. – Значит, мы не ошиблись. Случайно два раза подряд сыграть хорошо невозможно». И троекратно, при всех, расцеловал меня.

Успех «Дон Кихота» открыл мне дорогу в аспирантуру Школы-студии. Вдобавок А.М. Карев пригласил меня быть педагогом-ассистентом у него на первом курсе. Впервые я проводил консультации для абитуриентов, сидел в составе приемной комиссии на первых двух турах, и Карев и Пилявская прислушивались к моему мнению. В Школу-студию поступила моя воспитанница из драмкружка клуба на Лубянке Танечка Зорина. В газете «Московская правда» появилась положительная рецензия на мою первую режиссерскую работу. И наконец, летом 66-го года я впервые побывал за границей – в туристической поездке молодых московских артистов по Югославии. Все складывалось отлично, даже страшно становилось: ведь за везением непременно последует полоса неудач. Но в те поры я гнал от себя тревожные мысли и плыл по течению, стараясь не слишком задумываться, и не предполагал, что совсем скоро случится катастрофа.

Да… Серьезное испытание пошлет мне Господь.

Неслучайные случайности

В жизни каждого артиста случай играет чрезвычайно важную роль. В жизни вообще трудно наперед загадывать, что произойдет в самое ближайшее время. А в театре особенно, поскольку оценки работы артиста основываются на вкусовом восприятии: «нравится», «не нравится». Объективность на подмостках, как правило, отсутствует. Конечно, все в нашей жизни свершается по Промыслу Божиему, но мы в суете сует забываем об этом и причисляем многие события в нашей повседневности к разряду случайностей. И на этот раз непредвиденное стечение обстоятельств, развернувших всю мою актерскую судьбу на 180 градусов, я счел игрой случая.

Дочь Станиславского Кира Константиновна отмечала в доме-музее своего отца какое-то памятное событие. Не помню, какими судьбами я оказался в тот вечер в особняке на ул. Станиславского. Публика уже начала заполнять Онегинский зал, как вдруг выяснилось: Н. Пеньков, который должен был прочесть несколько писем основателя Художественного театра, заболел. Кира Константиновна была в панике, и В.С. Давыдов, видевший три года назад наши дипломные спектакли в Школе-студии, предложил ей выпустить на сцену меня. Она замахала на него руками: «Молодой человек ни разу не репетировал, и я не уверена, справится ли он с такой сложной и ответственной задачей!» Владлен Семенович стал уверять, что прочесть письма мне вполне по силам, и в последний момент я все же получил несколько машинописных листков с текстом писем. До начала вечера оставалось 10 минут. «Только ничего не играйте!» – слезно просила меня дочь великого отца. Я на ходу просмотрел письма и с тревожно бьющимся сердцем вышел на сцену. Что творилось со мной! Вы не представляете, как страшно читать письма Станиславского в его доме перед публикой, которая заполнила Онегинский зал… Слава Богу, все сошло благополучно. Я ничего не играл, ни разу не сбился. Владлен Семенович показал мне большой палец, а Кира Константиновна сдержанно похвалила: «Молодец!» Участников вечера пригласили к столу, дочь Константина Сергеевича принялась потчевать нас чаем и яблочным пирогом. И тут в нашу тихую компанию ворвался Б.Н. Ливанов, сопровождаемый женой Евгенией Казимировной. «Кирочка, поздравляю! – загремел он с порога. – Замечательный вечер!» И галантно поцеловал руку хозяйке дома. «Боря! Женечка! – обрадовалась она. – Садитесь к столу!» Борис Николаевич саркастически хмыкнул: «Ты ведь, кроме чая, ничего не нальешь, а разводить сырость в желудке на ночь глядя что-то не хочется». Кира Константиновна погрозила Ливанову пальцем: «Боря! Ты неисправим!» «У в ы! – он сокрушенно развел руками. – Прости, но я хотел бы перекинуться парой слов с этим юным дарованием». И Борис Николаевич указал на меня. Сердце мое подпрыгнуло и остановилось. «Молодой человек, можно вас на минуту?» Ливанов взял меня под локоть и отвел в сторонку.

Дальнейшее вспоминается мне смутно, словно я был в полусне. Борис Николаевич учинил мне настоящий допрос: «Сколько вам лет? Где учились? Кто был вашим мастером? Что успели сыграть? Кого из современных поэтов любите?» Я пытался внятно отвечать, а в голове у меня вертелся вопрос, который я не решился задать: «А зачем вам нужно все это знать?» Удовлетворив свое любопытство, Ливанов со всеми попрощался и исчез так же стремительно, как и появился. Я был смущен и совершенно сбит с толку.

Недоумение мое разрешилось через несколько дней, когда на доске приказов появилось распределение ролей в спектакле по пьесе А. Арбузова «Ночная исповедь». Режиссер-постановщик – Б.Н. Ливанов, а напротив персонажа по фамилии Ласточкин стояло: «Десницкий С.Г.». Неужели это случилось?! Я получил роль?.. И партнеры мои – Б.А. Смирнов, Т.В. Доронина, М.И. Прудкин. Представляете?! На сцене буду я, два народных артиста Советского Союза плюс лауреат Ленинской премии! До сих пор дух захватывает, лишь только вспомню, что я испытал, стоя у доски объявлений за кулисами театра.

У каждого артиста все сыгранные роли делятся на любимые, важные, проходные и нелюбимые. Ласточкин мог бы стать любимой ролью. Но не стал.

Ох, как трудно было играть парную сцену со Смирновым! Постоянно встревающий в наш диалог суфлер мешал так, что порой возникало трудно преодолимое желание заткнуть кляпом рот ни в чем не повинной Панне Ивановне. Но я понимал: без ее подсказок Борис Александрович вообще не скажет ни слова. Приходилось терпеть. Хорошо еще, что примерно половину нашей сцены я играл мертвецки пьяного человека, и это в какой-то мере спасало ситуацию. Особенно в те моменты, когда Смирнов, не расслышав суфлера, начинал «акать», «окать», «гмыкать».

С Татьяной Васильевной у меня тоже была дуэтная сцена. Про такие говорят – «концертная». По сюжету Доронина была моей любовницей. Я оставил ее накануне войны, а теперь в немецком плену мы встретились вновь, чтобы никогда уже не разлучаться. Трагическая смерть в финале спектакля соединит влюбленных навсегда. До слез трогательная история.

Центральным местом моей роли был монолог, обращенный к возлюбленной. Три страницы объяснения в любви без единого знака препинания! Очевидно, Арбузов хотел, чтобы это был сплошной поток чувств, лишенный привычной логики, на грани безумия, но не теряющий при этом смысла. Без остановок, без единой паузы. Задача исключительно трудная. При этом Борис Николаевич требовал, чтобы я говорил с невероятной эмоциональной отдачей. Даже спокойно прочитать три страницы текста на одном дыхании не так-то просто, а сыграть на пределе душевных сил – почти невозможно. Но стоило мне сделать хотя бы крохотную цезуру, чтобы набрать воздух в легкие, как тут же в репетиционном зале гремел бас Ливанова: «Что там опять у тебя заело?! Не останавливайся! Дальше!» Я выматывался так, что ни рукой, ни ногой пошевелить не мог. Но в конце концов сделал то, чего добивался от меня режиссер. Никогда не забуду, как был счастлив, услышав его довольный хмык: «Ну вот! Совсем другое дело! Давно бы так!»

Партнершу свою я, честно говоря, побаивался. Меня напугали рассказы театральных «доброжелателей» о ее вздорном характере, о постоянных капризах примадонны, о придирках к коллегам. Я был уверен: меня ждет нелегкое испытание. А на деле… Она оказалась потрясающим партнером: чуткая, мгновенно отзывающаяся на импровизацию, всегда готовая прийти на помощь. Я получал истинное удовольствие, репетируя с этой замечательной актрисой. И потом, уже играя спектакль, вожделенно ждал, когда упаду на колени рядом с креслом, в котором сидела героиня, и еще раз переживу творческий восторг. Как жаль, что играла она эту роль лишь до конца сезона 1966/67 года. Потом Ливанов ввел на роль М.В. Юрьеву. Риточке было трудно играть после Дорониной: все невольно сравнивали двух актрис, и не в пользу Маргариты Валентиновны, отчего она зажималась, играла с каким-то надрывом, что мешало и ей, и мне. Вот почему роль Ласточкина не стала любимой, хотя и сослужила мне службу: артиста Десницкого заметили.

К сожалению, спектакль не имел зрительского успеха. На генеральной репетиции по команде помощника режиссера Е.И. Ивановой все исполнители выстроились за закрытым занавесом: «Фашисты – в левой кулисе, наши – в правой!» – и в ожидании аплодисментов приготовились к поклонам, но… Все недоуменно переглядывались, не понимая, что произошло: в зрительном зале стояла непривычная тишина. В чем дело? Занавес открылся, и мы увидели спины покидающих зал зрителей… Только студенты первого курса Школы-студии робко хлопали, стоя в бельэтаже. Такого стыда я никогда еще не испытывал. Мой дебют в серьезной роли на сцене МХАТа закончился конфузом. Почему? Из-за того, как я полагаю, что Арбузов написал мелодраму, а Ливанов поставил чуть ли не трагедию. Нельзя новогоднюю песенку «В лесу родилась елочка» превратить в «Реквием», хотя судьба ее в самом деле трагична: «Срубил он нашу елочку под самый корешок». В лучшем случае трактовка вызовет недоумение. В худшем… Можете сами догадаться. Кроме того, мне кажется, Борис Николаевич ошибся, назначив на роль эсэсовца Смирнова. Его штурмбанфюрер местами сильно смахивал на Владимира Ильича. В речи у него вдруг проскальзывала легкая картавость. Характерная пластика вождя, его до боли знакомые жесты, психофизика «самого человечного человека» въелась в плоть и кровь лауреата Ленинской премии. Он невольно привносил ее в характер любого персонажа, которого ему доводилось играть. Вот вам пример абсолютного перевоплощения.

Я замечал, что с актерами, которым в советское время довелось сыграть товарища Ленина, происходят довольно странные вещи. Например, артист МХАТа П.М. Винников, официальный дублер Смирнова, помимо исполнения своих актерских обязанностей, являлся председателем профкома театра и в этом качестве то ли случайно, то ли сознательно старался во всем походить на Владимира Ильича. Даже галстук у него был «в горошек».

Павел Митрофанович состоял членом садоводческого кооператива «Чайка» в поселке Покровка, где летом на огородах трудились многие артисты МХАТа. Рядом с его дачным домиком росла старая липа. В ненастную погоду ветер раскачивал ее, и одна ветка надоедливо билась в окно его спальни, мешая спать и грозя разбить стекло. Павел Митрофанович долго терпел, но в конце концов даже у председателя профкома терпение может лопнуть. В один прекрасный день он не выдержал, достал из сарая ножовку, взобрался на лестницу и принялся отпиливать надоевший сук. Собравшиеся внизу соседи, увидев, что он делает, пришли в ужас. Секретарь парткома театра Губанов попытался его остановить. «Павел Митрофанович! – мягко, но с неподдельной тревогой за жизнь и здоровье председателя профкома заговорил Леонид Иванович. – Вы напрасно лестницу к ветке прислонили. Ведь как только вы ее отпилите, на землю не только она упадет, но и лестница, и вы вместе с ней. А высота тут приличная!» Винников на секунду прервал свое занятие и, глядя сверху вниз на Леонида Ивановича, снисходительно изрек: «Па-а-прашу вас не вмешиваться. Я уже шесть лет самого Ленина с успехом играю, надеюсь, и с этой треклятой веткой без вашей помощи справлюсь». Сказал, как отрезал, и, отпилив ветку, рухнул вниз! Три ребра сломал и двух передних зубов лишился. Пришлось «скорую» вызывать.

Да, бывают ситуации, когда даже опыт вождя помочь не в состоянии.

А между тем мое везение не прекращалось. Вдруг позвонил Володя Пешкин с неожиданной просьбой: «Мы завтра показываем руководству молодежный состав „На дне". Сыграй Актера, выручи нас». Сильнее огорошить, чем это сделал мой однокурсник, невозможно. «А что с Вербицким? – спросил я. – Кажется, он назначен на эту роль?» Володя замялся: «Понимаешь… Короче, мы боимся, что на завтрашний прогон он не сможет прийти». Как вам это нравится? Всю ночь учить текст, истрепать все нервы, и, может статься, зря? «А если вдруг придет?» – спросил я. «Если придет, будет играть в любом состоянии. Не волнуйся». Ничего себе «успокоил»! «Значит, так! – решительно заявил я, отбросив подальше интеллигентскую стеснительность. – Согласен выручить вас при одном условии: завтра в любом случае играть буду я. Согласен?» Пешкин ответил не сразу. Толя Вербицкий был протеже Орлова и, как говорили, его дальний родственник. Но положение было отчаянное, и после продолжительной паузы я услышал: «Согласен. Сейчас привезу тебе суфлерский экземпляр!» – и повесил трубку. До пяти часов утра я, не смыкая глаз, учил текст. В половине десятого был уже в филиале на Москвина. Примерил костюм, загримировался, в 10 началась репетиция. Мне показали все мизансцены, и, когда в 11 начался прогон, я был уже более или менее готов.

У артистов есть такое понятие – «моя роль». Так вот, Актер – это моя роль. С первой же реплики я почувствовал себя так легко, так свободно! Как будто играл это уже давным-давно. Я знал про этого человека все, нутром чувствовал все его проявления. Еще не сыграв по-настоящему, я уже любил его и страшно жалел. До слез.

На обсуждении прогона меня неожиданно встретило всеобщее одобрение, и громче всех хвалил меня В.А. Орлов, реакции которого я опасался больше всего. Очевидно, Василий Александрович обиделся на Вербицкого, слишком серьезно тот подвел его. Злые языки утверждали, что запой у Толи случился потому только, что он испугался показа. Я склонен в это поверить, поскольку подметил за ним странную особенность: Вербицкий мог очень интересно и хорошо репетировать, но, как только наступала пора показа, зажимался и робел. Красивый, обаятельный, он внезапно превращался в тусклую, косноязычную личность. Толя почему-то был страшно закомплексован и очень боялся мнения других. Многое роднило Актера в «На дне» и Вербицкого в жизни. Казалось, эта роль поможет ему полно раскрыть свой талант, ан нет, не всегда похожесть судеб артиста и персонажа гарантирует успех. Случается и наоборот.

Я относился к нему с глубокой симпатией, искренне переживал за него и не понимал, отчего он так переменился. Я помнил, как он был хорош в кинофильме «Звезда», снятом в 1949 году. Я раза четыре смотрел эту картину, и Вербицкий на долгое время стал моим любимым киноартистом, я даже пытался ему подражать – пока на экране не появился Олег Стриженов и не заставил меня изменить прежним симпатиям.

И вот я «перебежал дорогу» своему бывшему кумиру. Но, признаться, угрызений совести не испытывал. Более того, был благодарен Провидению за то, что получил такую замечательную роль. Более двухсот раз я выходил на сцену в «На дне», и всякий раз, приходя в театр, испытывал радостное волнение: мне вновь предстояло прожить трагическую судьбу этого славного, беззащитного, простодушного человека.

Какое это было счастье! И если какой-нибудь горе-артист скажет вам, что играть сложные драматические роли необычайно трудно, что они опустошают, доводят до изнеможения, не верьте ему. Для меня каждый спектакль был праздником.

Счастье мое рухнет, словно и не было его вовсе, и погребет безумца под своими обломками. И полечу я с заоблачных высот райского блаженства на грешную землю, где царствуют пошлость и ее родная сестра подлость, и шмякнусь в грязную лужу банальной измены. Да так больно шмякнусь, что еще долгие восемь лет удар этот будет саднить в душе незаживающей раной. Беспросветное отчаяние завладеет моей душой. За шесть месяцев я пройду путь от безграничного счастья до желания свести счеты с жизнью. Крушение такой любви на несколько лет вперед определит и мое душевное состояние, и мои поступки. Душевные раны всегда заживают медленнее телесных. Кончится эйфория, наступит горькое похмелье, я – наконец-то! вновь обрету способность трезво мыслить и сознавать реальность во всей ее полноте. Ан поздно будет.

Cherche la femme

Если кто-то еще сомневается, что безумная любовь с первого взгляда существует, пусть обратится ко мне, и я расскажу, к каким печальным последствиям может она привести.

Ребята на курсе знали, что нам нужна героиня. Поэтому, когда моя бывшая ученица Таня Зорина попросила, чтобы я прослушал ее старшую сестру, в ее просьбе я не увидел ничего такого, что могло обещать в будущем серьезную драму. Однако, когда увидел Наталью, сразу понял, что сам себе подписал приговор. И мне стало страшно.

Достоевский сказал как-то: «Мир спасет красота!» И я, в числе прочих, принимал это утверждение как аксиому и не собирался его оспаривать, но на своем горьком опыте убедился: мир она, может быть, и спасет, а вот отдельно взятого человека может погубить. Красота, как и люди вокруг нас, бывает и доброй, и ласковой, а случается – капризной, испепеляющей. И если мы ограничим это понятие сугубо внешними признаками, жди беды, потому как бездуховная красота может прельстить, соблазнить, но одарить истинной радостью не способна. Она лишь требует постоянного поклонения. И, как правило, такие женщины напрочь лишены актерского дарования, поскольку привычка вызывать у окружающих восхищение притупляет чувства. А равнодушным и спокойным делать на сцене нечего, какой бы фантастической красотой они ни обладали.

Когда Наталья прочла наспех выученное стихотворение и какую-то басню, я понял: таланта у этой красавицы маловато и в принципе должен был честно сказать ей об этом. Но разве мог я лишить себя возможности видеть ее каждый день? Нет-нет, не подумайте! Я отнюдь не собирался, используя положение педагога, заводить любовную интрижку – это было бы слишком пошло, – но твердо решил сделать все возможное, чтобы эта девушка училась на нашем курсе.

Мы встречались ежедневно. Я выстраивал Наташе каждую фразу, каждый вздох и жест, учил с голоса, мучил ее ужасно, доводил почти до истерики, но, пока не добивался нужной интонации, не позволял ни ей, ни себе двинуться дальше. В принципе я противник подобного метода работы, но в данном случае был вынужден применить такой безжалостный диктат: к сожалению, она сама не могла что-либо сделать самостоятельно.

Мы спокойно занимались у меня дома в Даевом переулке, как вдруг однажды Светлана вернулась из школы раньше обычного и, увидев, что в ее комнате, в ее отсутствие и без ее ведома незнакомая женщина остается наедине с ее мужем, в резкой форме потребовала, чтобы это бесстыдство прекратилось.

Проводив Наташу до троллейбусной остановки, я вернулся, домой и у нас со Светой состоялся серьезный разговор. Формально меня не в чем было упрекнуть: я сохранял верность жене. Никаких вольностей по отношению к своей подопечной не позволял, о своей любви даже не заикался и вообще избегал любых разговоров на личные темы. Мы только занимались, и больше ничего. Другое дело, что творилось у меня на душе!.. Мысленно я уже изменил ей и сохранять верность штампу в паспорте вовсе не собирался. Меня волновало одно: что я должен сделать, чтобы разорвать «семейные узы». Однако торопить события не хотел. Прежде чем объясниться в любви, я должен стать совершенно свободным. Поэтому не стал убеждать Свету в том, что между мной и Наташей ничего не было (она бы все равно не поверила), и честно признался, что решил уйти от нее. Реакция моей жены была бурной: она никак не могла примириться с тем, что между нами все кончено. И началась между нами настоящая война. Мама решительно встала на сторону Светланы и даже специально приехала в Москву, чтобы не допустить нашего разрыва, но никто уже не мог меня остановить. Я был абсолютно уверен, что мы с Наташей обязательно будем вместе.

Отец отнесся к намечающимся переменам моего семейного положения иначе: особой радости не выказал, но не упрекал и не отговаривал. Более того, за 25 руб. в месяц нашел для меня комнату в двух шагах от театра на улице Герцена, и 8 марта 1966 года я навсегда, как мне тогда казалось, простился со своим прошлым и переехал на новую квартиру. Свободен! И весь мир вокруг окрасился в радостные, светлые тона, несмотря на весеннюю распутицу и мрачное серое небо, нависшее над Москвой.

Наконец я решил, что Наталья готова к тому, чтобы предстать перед педагогами курса. Показ превзошел все мои ожидания. «Какая хорошая девочка! – Анна Николаевна, не скрывала свой восторг. – Такое чудо ни в коем случае нельзя упускать!» Александр Михайлович более сдержанно отнесся к моей подопечной, но все же одобрил наши усилия, и Наталью зачислили на первый курс в качестве кандидата. Я был счастлив! Только забыл, что «по блату» поступить в институт легко, стать хорошим артистом – невозможно.

Кто хоть раз любил по-настоящему, тому знакомо это фантастическое чувство внутренней силы и абсолютной свободы, когда исчезает земное притяжение и за спиной вырастают крылья. Влюбленность – это всегда полет. Только надо все время помнить: чем выше взлетишь, тем больнее падать. Но где это видано, чтобы влюбленный прислушивался к голосу разума? Безрассудство – высшая его добродетель. Сколько глупостей я тогда совершил! Сколько ошибок наделал! Влюбленность! Удивительно светлое, прекрасное и коварное состояние!

И Наташа ответила на мои чувства.

Конечно, она была благодарна за все мои старания, но, помимо этого, смею надеется, тоже испытала ко мне «род сердечного недуга». Ведь я не был уродом, и Глеб Сергеевич, вероятно, передал мне часть своих способностей смущать женские сердца.

Целых три месяца я жил с ощущением безоблачного блаженства: по ночам писал стихи и сказки, а когда случалось остаться с любимой наедине, с каким-то трепетным восторгом смотрел в ее небесно-голубые глаза и мысленно твердил про себя: «Счастливей меня нет человека на этом свете».

Гроза разразилась на заседании кафедры мастерства актера после весеннего экзамена. Все педагоги единодушно отметили необыкновенную красоту нашей героини, но также дружно посетовали на то, что такая очаровательная девушка абсолютно бездарна. Итог? После кафедры Карев объявил студентам оценки по мастерству за второй семестр: «Н. Зорина – неудовлетворительно». Сокрушенно вздохнул, развел руками и пожелал успехов на каком-нибудь ином поприще, в другом институте.

Для меня это был страшный удар!.. Смутно помню свое ощущение случившейся катастрофы. И еще… Где-то в самой глубине моего подсознания копошилась мысль: это конец!.. Конец!.. Я гнал эту подлую мысль, как заклинание, твердил про себя: все будет хорошо!.. Хотя прекрасно понимал: ничего хорошего теперь не будет.

А Наташа?.. Я представил, что испытала она, когда услышала такой суровый приговор!.. И мне стало нехорошо. Быть публично посрамленной… И это с ее-то самолюбием красавицы, которую должны на руках носить, перед которой все должны падать ниц, красотой которой можно только восторгаться! Бедная девочка!.. Как мне было жаль ее!..

Надо отдать Наташке должную справедливость: держалась она молодцом. Ни разу не заплакала, даже вида не подала, что расстроена. В этом проявился или ее сильный характер, или, что тоже вполне возможно, пофигистское отношение к любого рода неприятностям. Однако в любом случае оставлять ее одну в таком отчаянном положении было нельзя, и я повел ее к себе домой. Впрочем, «повел» не совсем верно: она ничуть не сопротивлялась. Не сказав мне ни слова, Наталья позвонила маме, коротко сообщила Инне Дмитриевне о своих неприятностях и поставила мать в известность, что ночевать она сегодня останется у меня.

Как парадоксально устроена наша жизнь! Рядом с неприятностями соседствует радость, рядом с разочарованием рождается надежда. После жуткого стресса днем мне довелось пережить одну из самых светлых и прекрасных ночей в моей жизни.

Мы с Наташей стали мужем и женой.

А впереди меня ожидало еще одно серьезное испытание. Я должен был познакомить Наташу с мамой. Ничего хорошего от предстоящей встречи ждать не приходилось, и, к сожалению, самые худшие предчувствия не обманули меня. Вера Антоновна встретила мою любимую с истинно прибалтийской сдержанностью и ледяным спокойствием. Открыто свою неприязнь она, конечно, выказывать не стала, но и дежурного в таких случаях радушия тоже постаралась избежать. Ни один мускул не дрогнул на ее застывшем лице, когда я представил ей Наташу. Суровый, отрешенный взгляд небрежно окинул мою избранницу с ног до головы, а дежурная фраза: «Очень приятно» – прозвучала с такой интонацией, что у меня по спине прошмыгнули мурашки. Я увидел, как под этим неприязненным взглядом сжалась в комок моя принцесса, и понял: напрасно мы приехали в Юрмалу. И потом целый месяц мучился от безысходности своего дурацкого положения: разругаться с мамой я, естественно, не мог; заставить ее проявить к Наташе хоть чуточку душевного тепла и сердечности тоже был не в состоянии. А о том, чтобы бросить все и, спасая свою любовь, раньше срока вернуться в Москву, не могло быть и речи. У меня просто не было денег. Я оплатил аренду комнаты на улице Герцена за все лето и потратился на билеты в Ригу и обратно. Кроме того, Наташа перешла на мое иждивение, так что до следующей получки нам было недотянуть. Приходилось терпеть, и это терпение в результате сыграло роковую роль.

Именно с этой встречи двух самых дорогих для меня женщин началась жуткая полоса моих душевных неурядиц. А произошло это по одной простой причине: не могла Вера Антоновна изменить своим суровым моральным принципам. Она не задумывалась над тем, что в этой семейной борьбе я должен буду разорваться ровно пополам. Чью сторону принять? Как разрешить этот вечный конфликт между свекровью и невесткой?.. Не дерзаю судить свою матушку (не гоже детям осуждать родителей), тем более что движет ими безумная любовь к сыновьям и дочерям. И в 26 лет я остался для мамы все тем же маленьким несмышленышем, и она совершенно искренне хотела спасти свое дитя от необдуманного, как ей казалось, шага. И пусть она даже оказалась права, но согласитесь, это ужасно, когда родители присваивают себе право распоряжаться жизнями своих детей. Никогда мне не было так хреново в материнском доме, как в этот мой приезд в Ригу летом 67-го года.

Поэтому, когда мы с Наташей сели в поезд «Рига – Москва», я с облегчением вздохнул: кончились мои мучения. Как бы не так! По возвращении в Москву новые проблемы, одна другой серьезней, обрушились на меня как снежный ком, и ни одну из них я решить так и не смог. Во-первых, надо было придумать, чем занять Наталью. Не могла же она сидеть дома и умирать от скуки – не тот характер. Чтобы сниматься в кино, нужно было иметь в кругу кинематографистов хоть какие-то знакомства, но никаких связей ни у нее, ни у меня не было. Возвращаться в педучилище, которое она оставила ради Школы-студии, не хотела. Положение было аховое!

Сейчас, вспоминая то время, не понимаю, на что я рассчитывал. Бездомный, нищий, я не мог достойно содержать такую красивую, избалованную женщину, как принцесса Наташка. «С милым рай в шалаше» – это не для нее. «Шалаш» как минимум должен быть двухкомнатный, хотя бы раз в неделю ее гардероб должен пополняться очередной обновкой, а в поход по магазинам она должна отправляться на собственном авто. Но у меня ничего этого не было, и неизвестно, когда появится.

И тогда Наталья решила действовать самостоятельно. До встречи со мной она снялась в нескольких фильмах. В основном это были крохотные эпизоды, и лишь в «Детях Дон Кихота» сыграла небольшую роль – студентку Валю. Среди режиссеров, с которыми Зориной довелось работать, попадались весьма известные имена. И вот однажды она сообщила мне, что случайно встретила на улице одного из них. Режиссер очень обрадовался их нечаянной встрече и пригласил ее к себе домой, чтобы дать ей сценарий фильма, в котором она должна сыграть хорошую роль. Я сразу почуял неладное: Наташа была как-то излишне напряжена, старалась не встречаться со мной взглядом, и в интонации ее проскальзывало лукавство. Но вида не подал, наоборот, постарался изобразить радость по поводу того, что ей предстоит интересная работа.

Вернулась моя принцесса поздно, без обещанного сценария и с чужими, неласковыми глазами. Я все понял сразу, и мне стало страшно. В груди защемило, словно огромные невидимые клещи сдавили что-то внутри, и мне стало больно!.. Так больно, что я чуть не вскрикнул от пронзившего меня насквозь спазма. Нечто подобное я испытывал в раннем детстве, когда оставался в комнате один и начинало казаться, будто сейчас, вот в эту самую секунду, ужасное чудовище выползет из-за батарей центрального отопления и заграбастает меня в свои кошмарные объятия. Нужно срочно бежать!.. Бежать сломя голову!.. Бежать, чтобы поскорее найти маму, крепко-крепко прижаться к ней и спрятаться на ее груди. Только она одна может спасти, защитить!.. Но мамы рядом не было, и убежать от того, что навалилось на меня всей своей чудовищной тяжестью, я был не в состоянии. Безвольное тело стало каким-то ватным, и тупое равнодушие овладело мной. Да и куда бежать?.. Некуда… Да и незачем… От себя не убежишь.

Потом ночью, лежа в постели рядом с той, ближе которой всего пару часов назад не было никого на свете и которая вдруг стала очень далекой и совершенно чужой, страшась малейшего прикосновения к ней и прислушиваясь к тому, что творилось внутри меня, я безуспешно пытался привести развороченные мысли и чувства свои хотя бы в относительный порядок, пока не понял наконец, что со мной происходит…

У меня болела душа.

До сих пор я был уверен: такое понятие, как душевная боль, всего лишь яркая метафора, не более того. Но в ту бессонную ночь я на себе испытал: такая боль существует реально, и вынести ее тысячекратно труднее, чем боль физическую. Никакой анальгин тут не поможет.

Утром, не сказав Наталье ни слова, собрал свои вещи и переехал в общежитие театра, которое помещалось в подвале дома, что стоял во дворе музея Станиславского в Лаврушенском переулке.

Если бы в те поры я верил в Бога, моя любовная катастрофа не стало бы таким суровым, таким жестоким испытанием. Господь вразумил бы меня и наставил на путь истинный. Но – увы!.. Я не верил и расплачивался за это свое неверие неутихающей душевной болью.

Надеждам Натальи выйти замуж за известного режиссера не суждено было сбыться. Очень скоро у нее появился следующий гражданский муж, вроде меня. Тоже кинорежиссер, но мало кому известный. Потом она вышла замуж за военного атташе в Париже, родила дочку, а вернувшись домой, работала моделью в Доме моды на Кузнецком. Судя по всему, жизнь ее не слишком удалась.

Хотя никто из нас не знает, кто нашел, а кто теряет…

Спасайся, как можешь!.

А в моей жизни наступили черные дни.

Живописные обломки краткосрочного счастья оставили столько ссадин и кровоподтеков на искромсанной душе, что никакие средства экстренной помощи были не в состоянии их залечить. Моя ласточка нанесла удар так внезапно и с такой силой, что все мое душевное равновесие разлетелось на тысячу осколков, и в хаосе страстей поруганной любви свести концы концами мне никак не удавалось.

Нужно было срочно что-то предпринять! Иначе случится непоправимое. Но что?! Где искать помощи и совета?.. Кто тот мудрец, который выведет меня из мрака на свет Божий?..

Уже не помню, как я раздобыл новый телефон Карины, но это не столь важно. Важно другое: я ее разыскал. Она вышла замуж за композитора Кирилла Акимова и оставила свою 11-метровую комнату в Хомутовском тупике, где мы впятером еще так недавно славно и весело жили. Теперь у нее была однокомнатная квартира на первом этаже панельной пятиэтажки за Преображенской площадью.

Я рассказал Карине все, ничего не утаил. Ждал, что меня ожидает трудный разговор, мучительный поиск выхода из создавшегося положения, но вышло совсем по-другому. Карина предложила мне выход, лишь только я закончил повествование о своих злоключениях: «Завтра же поезжай к Светлане. Она все еще любит тебя и ждет, когда ты закончишь валять дурака и вернешься к ней». Вот те раз! Чего-чего, а такого я от сестры своей бывшей жены не ожидал. Я вообще этот вариант не рассматривал, даже помыслить не смел, что мое возвращение возможно. Поэтому сразу и решительно отказался. Но, когда уходил, Карина взяла с меня слово, что я очень хорошо подумаю, прежде чем приму окончательное решение, и, между прочим, продиктовала мне номер телефона квартиры, где у Светы теперь была своя комната. С ее стороны это был тонкий расчет. Имея номер телефона, мне наверняка захочется позвонить. Просто так, без какой бы то ни было цели, но захочется… Любопытство возьмет свое. И ведь не ошиблась. Через два дня, не отдавая себе отчета в том, что делаю, я позвонил. Не могу сказать, что Светлана безумно обрадовалась, но все же была приветлива со мной и пригласила заглянуть к ней в гости на чашечку чая.

Я был в жутком смятении. Прекрасно отдавал себе отчет в том, что, если, не любя, вернусь к той, которую совсем недавно бросил, это будет и подло, и бесчеловечно. Все понимал, но, несмотря на это, купил торт и «заглянул на огонек» к своей бывшей жене. Чайку попить… Подлец!..

Как бы я себя ни уговаривал, как бы ни оправдывался, как бы ни убеждал самого себя, что в тот вечер все произошло спонтанно, что ничего заранее я не задумывал, никаких планов не строил, но, позвонив в дверь квартиры № 4, знал уже наверняка: ночевать сегодня я буду здесь. Если, конечно, Света согласится.

Я как-то внезапно спохватился, отрезвел и понял: с любовями надо срочно завязывать, иначе загнусь. Ни одна, даже самая роскошная женщина не может меня спасти. Спасет меня только дочка… или сын. И Светлана лучше других подходит на роль матери моего ребенка. Тем более что официально мы продолжали оставаться мужем и женой. И комната, в которой жила Света, принадлежала нам обоим, поскольку я был прописан по этому адресу, и в паспорте стоял соответствующий штамп.

Больше всего на свете я боялся расспросов: почему я решил вернуться? Продолжаю ли я любить Наташу? И так далее в том же духе. Но Светлана была умной женщиной и, думаю, не рассчитывала услышать от меня всю правду. Ей предстояло сделать нелегкий выбор. Или принять меня таким, каким я был в тот момент: несчастным, потерянным, слабым да просто жалким; или, сохранив женскую гордость, указать мне на дверь и тем самым хоть в какой-то мере отомстить за причиненные страдания. Но у Светы хватило мудрости и такта не заниматься бессмысленным выяснением отношений. Конечно, Карина передала сестре все, что я рассказал ей при нашей встрече, и та благоразумно решила не торопить события. Мы действительно пили чай с тортом и спокойно беседовали на разные темы, в основном пустячные. Как провели лето? Что нового в театре? Как обстоят дела в школе? Что наши общие знакомые? Пустой, ни к чему не обязывающий треп. Но было заметно, Света с возрастающим нетерпением ждет от меня серьезного разговора. А я почему-то никак не мог решиться произнести первую фразу.

Мне было стыдно!

Наконец Светлане надоела эта игра в традиционный fi ve oʼclocк по-британски, и она, насмешливо глядя в мои бегающие глаза, напрямик спросила: «Ты в самом деле пришел ко мне только чайку попить?» На прямо поставленный вопрос нужно отвечать так же прямо. Я чуть помедлил, собрался с духом и раздельно, почти по слогам произнес: «Нет, не только. Если ты меня примешь, я хотел бы вернуться к тебе».

Наступил черед смутиться Свете. Она вдруг растерялась, надолго замолчала, и я уже подумал, что, скорее всего, уйду из этого дома несолоно хлебавши, как вдруг она подняла голову, еще раз пристально посмотрела мне в глаза, словно проверяя, насколько серьезны мои намерения, и лишь после этого ответила: «Но ты, я надеюсь, понимаешь, что обратного хода у тебя теперь не будет?» В ответ я кивнул головой. Конечно, понимаю. Она быстро отвернулась, но я успел заметить: на глаза у нее навернулись слезы.

«И еще я хотел тебе сказать… То есть предложить… – кажется, мне начала изменять способность выражаться членораздельно. – Мне кажется, будет хорошо, если ты… То есть мы… Короче, я бы очень хотел, чтобы у нас с тобой родился ребенок. Пора нам…» Светлана радостно вспыхнула, хотела тут же ответить, но спохватилась, взяла себя в руки. «Что молчишь?» – спросил я, хотя заранее знал ответ. «Можно попробовать», – ответила она и густо покраснела.

Примерно через месяц Света сообщила мне, что беременна.

Постепенно жизнь входила в свою колею. Светлана ждала ребенка. Возвращаясь домой, я всякий раз приносил какой-нибудь сюрприз: букетик фиалок, эклеры с заварным кремом из Столешникова, шоколадку. И с нетерпением ждал появления на свет нашей дочурки. В том, что родится девочка, я ни секунды не сомневался. О мальчике я и мечтать не смел.

Лучшее лекарство от стрессов, даже в самых драматических коллизиях семейной жизни – работа. Меньше времени остается на никчемные переживания, на бесплодную душевную маету. Когда устаешь до изнеможения, хочется только рухнуть в постель и хоть на время забыться. И Господь не оставлял меня своим попечением: возникали новые проекты, и пусть не всегда они удавались, но без работы я не сидел и дурью от безделья не маялся.

В конце 1967 года я был утвержден на роль Чернышевского в фильме «Особенный человек». Это была первая главная роль в моей кинематографической карьере. И если бы фильм вышел на экраны нашей необъятной Родины, я стал бы довольно известным артистом… Но мне опять не повезло.

Снимала картину В. П. Строева. В те поры я ее не знал. Посмотреть фильмы «Поколение победителей» или «Петербургская ночь», снятые ею еще до войны, мне не довелось. А во время моих кинопроб она простудилась и с высокой температурой лежала дома. Шансов быть утвержденным на роль у меня было мало, и сыграл я свою сцену небрежно. Зачем напрягаться, если результат заранее известен. И вдруг выяснилось: именно это и нужно было. Как рассказывал потом сценарист Василий Катанян, возглавлявшему худсовет А. Г. Зархи моя проба очень понравилась, и он якобы заявил: «Вере Павловне нужен не просто хороший актер, но и помощник, способный самостоятельно выстроить роль. Думаю, лучшая кандидатура – Десницкий». Вероятно, ему рассказали, что кинопроба – моя абсолютная самодеятельность. Никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь!

Любопытная ситуация: актер не знаком с режиссером, режиссер понятия не имеет, что за артист будет играть главную роль, и впервые встречаются они на съемочной площадке. Не знаю, какое я произвел впечатление на Веру Павловну, но мне она очень понравилась. Необыкновенная, фантастическая женщина!

Со времен Гаргантюа и Пантагрюэля тучные, упитанные люди вызывают у окружающих ироничное к себе отношение. Вера Павловна была не просто толстушкой, она отличалась диковинной, небывалой полнотой. Например, ездить в легковой машине она не могла, даже дверцы «Волги» не пропускали внутрь салона ее тучное тело. Руководство «Мосфильма» выделило ей рафик, единственный автомобиль, в который Вера Павловна забиралась с наименьшим трудом и в котором чувствовала себя более или менее сносно. И что вы думаете? Она ничуть не стеснялась своей полноты, а все окружавшие Строеву испытывали к ней какую-то уважительную нежность. Это было вызвано необыкновенным простодушием и приветливой симпатией к каждому человеку, с которым сводила ее судьба, будь то известный писатель или слесарь-сантехник. Она как будто излучала свет добра и сердечности.

Вера Павловна была замужем за знаменитым кинорежиссером Г.Л. Рошалем. Ее дочь Марианна тоже снимала кино. Эта удивительная семья жила на Полянке в огромной квартире, двери которой всегда были открыты для литераторов, кинематографистов, художников, музыкантов. Молодых и не слишком, нахальных и робких, громогласных и тихих, но обязательно талантливых. Последнее было непременным условием.

В первый же съемочный день я понял: режиссер Строева, мягко говоря, средний. Разобрать и выстроить сцену она не умела, про актерскую задачу знала только понаслышке. Ее талант заключался в другом: эта женщина умела создать вокруг себя творческую атмосферу, в которой люди, даже далекие от актерского ремесла, начинали играть так, как нам, профессионалам, и не снилось. Некрасова у нее играл сценарист и драматург Александр Хмелик – автор пьесы «Друг мой Колька». Роль Панаева Строева предложила поэту Владимиру Буричу, а самой яркой личностью в ряду актеров-литераторов, без сомнения, был поэт Николай Глазков. Его дебют в кино состоялся в картине «Андрей Рублев». Помните, как российский Икар, смастерив крылья, прыгает с колокольни? Но в 67-м году никому, кроме близких друзей, Николай Иванович не был известен. Стихи его не печатались, а лента Тарковского два года пролежала на полке. Не знаю, видела ли «Рублева» Вера Павловна, но, даже если видела, сильно рисковала, пригласив непрофессионала сыграть Ф.М. Достоевского. И тот сыграл. Да еще как!

Я сидел на просмотре отснятого материала, на экране один за другим мелькали еще не смонтированные дубли – и вдруг!.. Словно разряд тока ударил! С экрана в меня вонзились его глаза! Мурашки побежали по спине от этого пронзительного взгляд, и я ощутил, как душевная боль этого измученного человека потихоньку становится моей болью. Какие это были глаза!

В тот день я пережил одно из самых сильных художественных потрясений всей моей жизни. Без колебаний могу поставить в один ряд И.М. Смоктуновского в роли князя Мышкина и Н.И. Глазкова, но только с одной оговоркой: Николай Иванович не играл Достоевского, он был им. Как жаль, что это чудо видели всего несколько человек!

Та к уж повелось на Руси – талантливый человек почему-то не должен быть успешным. А если он все же достигнет признания и известности, непрерывная цепь всякого рода злоключений и невзгод будет сопровождать его на пути к славе. Слава Глазкова в Москве была весьма своеобразной: на Арбате он был известен как прекрасный пильщик дров, а у трех вокзалов, несмотря на поразительную худобу, – как самый выносливый и безотказный носильщик. Стихи его не печатали, и Николай Иванович брошюровал машинописные листки со своими произведениями и ставил на книжную полку. Это он изобрел понятие «Самиздат». Только в 1940 году, когда появились его первые поэтические сборники, они назывались чуть иначе: «Самсебяиздат».

Когда оживают легенды

Автор сценария фильма «Особенный человек» В.А. Катанян без малого 30 лет был мужем знаменитой Лили Брик. Когда в Риге я пытался выучить наизусть «Про это», то и думать не мог, что когда-нибудь познакомлюсь с загадочной женщиной, которой была посвящена поэма. И вот Василий Абгарович официально пригласил меня с супругой пожаловать к ним на обед.

В урочный час мы со Светой замерли у входной двери квартиры в доме на Кутузовском проспекте, как раз напротив гостиницы «Украина». Меня всего трясло в жутком нервном ознобе, ноги подкашивались. «Чего мы ждем?» – спросила моя жена дрожащим голосом, стараясь придать своей интонации эдакую залихватскую небрежность. Собравшись с духом, я наконец-то позвонил. Дверь распахнулась, и как всегда элегантный Василий Абгарович помог Светлане раздеться, повесил ее пальто на плечики, но на нашу попытку снять обувь решительно запротестовал: «Ни в коем случае! Возьмите губку и протрите свои туфли». Пришлось подчиниться. После этого он повел нас в ванную, чтобы мы смогли вымыть руки.

Лишь после того, как мы выполнили все его распоряжения, Катанян повел нас в гостиную, где нас поджидала хозяйка дома. Маленькая, сухонькая старушка сидела в кресле как раз напротив двери. Она приветливо улыбнулась и протянула мне узкую изящную кисть, которую я, вспомнив уроки княгини Волконской, довольно неуклюже поцеловал. В такие минуты я чудовищно зажимаюсь и являю собой какое-то нелепое полузастывшее изваяние.

«Так вот вы какой, Николай Гаврилович! – кокетливо проговорила она и провела рукой по моим волосам. – А ты прав, Васик… В чем-то на Володю похож». Все ясно. Василий Абгарович решил продемонстрировать жене, кто в его сценарии будет играть главную роль. Я почувствовал жуткую неловкость, но попытался изобразить почтительное смущение. Вот те раз! Сравнить меня с Маяковским!.. Наконец мы устроились на диване, а Василий Абгарович подошел к столику на колесиках, на котором призывно выстроились бутылки с яркими этикетками. Я таких никогда не видывал! Позже мне объяснили, что, поскольку младшей сестрой Брик была французская писательница Эльза Триоле, которая вышла замуж за Луи Арагона и жила в Париже, Лиля Юрьевна могла посещать столицу Франции по нескольку раз в год. В 1968 году отношения сестер еще не были испорчены статьей Арагона, в которой тот нелестно отзывался о свояченице, и потому в доме на Кутузовском проспекте был такой богатый выбор спиртных напитков.

«Вы одинарный аперитив предпочитаете или смешанный?» – обратился Катанян к Светлане. Та растерялась. В то время мы понятия не имели, что означает сие диковинное иностранное слово. Я, например, полагал, что «аперитив» – это сорт вина. Жена моя замешкалась, не знала, что ответить. Я решил прийти ей на помощь. «Светлане нельзя ничего спиртного, – остановил я хозяина дома. – Мы ждем ребенка».

«За это надо немедленно выпить! – раздался из кресла звонкий голос 77-летней Лили Юрьевны. – Васик, открывай шампанское!» И все напряжение нашего церемонного знакомства улетучилось неизвестно куда – с «бомондом» мы покончили в одну секунду. Но едва Лиля Юрьевна подняла бокал, раздался звонок в дверь. Пришел Е.И. Васильев: то ли второй оператор на нашей картине, то ли второй режиссер, я так и не смог до конца разобраться. На съемочной площадке он решал все вопросы, даже самые пустяковые. Но для меня Васильев прежде всего был мужем Жанны Прохоренко, которая прекрасно сыграла в фильме Г. Чухрая «Баллада о солдате». До этого она училась в Школе-студии МХАТ, страшно мне нравилась, и я несколько раз пытался предпринять шаги к нашему сближению… Однако после запрета В.З. Радомысленского студентам сниматься в кино Жанна ушла из Школы-студии. Наш несостоявшийся роман рухнул, не успев как следует начаться. Когда я узнал, что этот ничем не примечательный человек – ее супруг, мне стало обидно. Что она в нем нашла?! Я понимал, это несусветная глупость, но с первого дня нашей работы испытывал к Евгению Ивановичу стойкую неприязнь.

Потом был обед. Судя по меню, его составил метрдотель ресторана гостиницы «Украина». Я рассчитывал, что после обеда за чаем я смогу задать Лиле Юрьевне несколько вопросов о последних днях Маяковского. Причины, побудившие поэта нажать на спусковой крючок револьвера, волновали меня еще со школьных времен. И мне очень хотелось понять, какова была степень участия в этой трагедии артистов МХТ Норы Полонской и ее мужа М.М. Яншина.

Однажды за кулисами я стал нечаянным свидетелем пикировки Михаила Михайловича с Б.Н. Ливановым. «Убили вы Маяковского!» – подводя итог какому-то спору, заключил Борис Николаевич. Яншин задохнулся от возмущения. Как рыба, выброшенная на берег, он широко и беззвучно открывал рот, потом побагровел, надулся и пропищал своим тенорком: «Кого ты имеешь в виду?» – «Теб я и супружницу твою, Норку. Вы оба в его гибели виноваты», – без тени смущения просто ответил Ливанов. Реакция «Мих Миха» меня потрясла: казалось, он вот-вот лопнет, по меньшей мере инсульта ему не избежать: «Ты соображаешь, что говоришь?! Какая же ты гадина, Борис! Какая гадина!..» Ливанов не стал слушать и направился к закулисному гардеробу. «Постой! – взвизгнул Яншин. – Начал, так договаривай!» И, как шарик, покатился следом за Борисом Николаевичем.

Я догадывался, Ливанов знал что-то такое, о чем не принято говорить вслух. Спросить напрямую? На это у меня смелости не хватало, и теперь я надеялся выяснить подробности у Лили Юрьевны. Но как только все встали из-за стола, бойкая старушка подхватила Светлану под руку и, шепнув так, чтобы все услышали: «Пойдемте, Светочка, посекретничаем», – увлекла мою жену в другую комнату. Мы остались одни, и тут выяснилась истинная цель нашего сегодняшнего сборища. Василий Абгарович решил затеять хитроумную интригу против тишайшей, смиреннейшей Веры Павловны.

Василию Абгаровичу не нравилось, как Строева снимает фильм. «Нужно спасать картину!» – заявил он и предложил свой план спасения: накануне съемки мы должны собираться вместе и решать, что и как будем завтра делать. После чего наступала самая ответственная часть осуществления его плана. На мои плечи ложилась обязанность убеждать Веру Павловну не противиться тому, что придумали мы без ее ведома. Легко сказать! Наш режиссер была женщиной с очень сильным характером. Если Строева что-то задумала, заставить ее свернуть с намеченного пути было непросто. Я поблагодарил за оказанное мне доверие, но заявил, что вынужден отказаться от этого предложения. Во-первых, не люблю делать что-то тайком, за спиной. А во-вторых, мне просмотренный материал понравился, и, если его удачно смонтировать, получится неплохой фильм. О чем и сказал «заговорщикам».

И вместо разговора о Маяковском, литературе и об интригах ОГПУ мы почти два часа потратили на пустые споры. Переубедить моих оппонентов было невозможно, и я сказал, что подумаю над их предложением. И вздохнул с облегчением, потому что мучить они меня перестали.

Уже перед уходом хозяйка показала нам знаменитое кольцо, подаренное ей Владимиром Владимировичем, на котором по кругу были выгравированы ее инициалы Л.Ю.Б. без интервала между буквами, так что получилось «люблюблюблюблю…».

Актерская слава – капризная дама

Мое общение с Катаняном и его женой прервалось естественным образом. Я приехал на «Мосфильм», зашел в комнату съемочной группы. Там царило похоронное настроение: нашу картину закрыли. Как закрыли? Кто закрыл? Почему?!

Оказалось, в этом были виновны два человека: А.Д. Синявский – мой педагог в Школе-студии, и его приятель Ю. Даниэль, которые под псевдонимами (Абрам Терц и Ник. Аржак) печатали на Западе свои произведения. За это литераторов судили. Даниэль получил пять лет колонии строгого режима, Синявский – семь. Процесс завершился два года назад, но раскаты этого громкого дела были слышны еще очень долго. В результате пострадали, как обычно, ни в чем не повинные люди, то есть мы.

В сценарии Катаняна начальник Третьего отделения докладывал императору Александру II, что Чернышевский арестован и предстанет перед судом. «За что же вы собираетесь его судить?» – поинтересовался монарх. «За вредоносные книги, ваше величество!» – бодро отрапортовал шеф жандармов. «Как это за «книги»?! – удивился царь. – У нас в России за книги судить не принято. Нет уж, вы, голубчик, раскопайте что-нибудь более существенное, а не то вся Европа над нами хохотать будет». И кинулись полицейские ищейки отыскивать новые доказательства вины Николая Гавриловича, а тот сидел в одиночке Петропавловки и сочинял роман «Что делать?».

После процесса над Синявским и Даниэлем подобный сюжет на всесоюзном киноэкране появиться не мог. Фильм не просто положили на полку – все негативы уже отснятого материала уничтожили. Наш трехмесячный труд смыли! Вы не представляете, как было обидно!

Мы сидели совершенно убитые, потрясенные случившимся. Открылась дверь, и вошел Н.И. Глазков. «Ко г о хороните?» – спросил он. Ему объяснили, что произошло. Николай Иванович так и замер на пороге. Услышанное его, как и нас всех, ошеломило. В комнате стояла тишина, только изредка кто-ни-будь вздохнет сокрушенно, и опять – ни звука. Вдруг ни с того ни с сего я спросил: «Николай Иванович, в прошлую нашу встречу вы, помнится, пальто на среднюю пуговицу застегивали, а сегодня – на верхнюю. Где остальные?» Глазков перевел взгляд ниже и растерянно пожал плечами: «Пропали… Еще утром все на месте были, но, видите ли, к обеду взяли такую манеру – исчезать. Хорошо еще, эта осталась, а то, бывает, все оторвутся, и тогда приходится веревкой перепоясываться. Представляете?» Взрыв смеха, который сотряс производственный корпус «Мосфильма», прокатился по его коридорам мощной волной. Мы хохотали до слез. Вероятно, сказалось нервное напряжение.

Ехал я на «Мосфильм» в прекрасном настроении уверенного в завтрашнем дне человека, а возвращался, как побитая собака, поджав хвост. Рухнули честолюбивые планы, мечты растаяли как дым. Казалось, житейские невзгоды последнего времени должны окончательно добить меня. Но ничего подобного не произошло. Конечно, радости от того, что мне не суждено сняться в главной роли на главной студии страны, я не испытал, но и особенного горя тоже не почувствовал. Случилась крупная неприятность, не более того.

К тому же ожидание рождения ребенка не оставляло меня. Я был уверен: стоит появиться на свет этому крохотному существу, как через любовь к нему я обрету утраченную гармонию и жизнь моя наполнится смыслом. Никакие другие чувства уже не будут всерьез волновать меня. Я считал дни – как долго мне ждать осталось?

А в моей театральной карьере началась счастливая полоса. За неделю до премьеры спектакля по пьесе А. Галича и И. Грековой «Будни и праздники» внезапно ушел из театра В. Безруков, игравший роль Вовки-умного. Я согласился выручить режиссера В.Н. Богомолова и сыграл премьеру вместо Виталия. Работа эта была не слишком заметная, но впервые после окончания Школы-студии, после пяти долгих лет, наполненных несбывшимися ожиданиями, разочарованием, обидами и ущемленным актерским самолюбием, я наконец-то ощутил, что нужен театру.

А перед закрытием сезона за кулисами и в театральном буфете стали поговаривать, что в сентябре намечается поездка в Японию. Гастрольная афиша – «На дне», «Тр и сестры», «Ревизор» и «Кремлевские куранты». На доске объявлений появился приказ о капитальном возобновлении «Трех сестер». Почти целиком обновлялся весь состав исполнителей. Чеховские персонажи в одночасье становились моложе как минимум на 10 лет. Вместо Киры Николаевны Головко, Риты Юрьевой и Раи Максимовой на роли сестер назначались Ирина Мирошниченко, Татьяна Доронина и Светлана Коркошко. Вместо Тины Ростовцевой должна была сыграть Люба Земляникина, вместо П.В. Массальского – Леонид Губанов, вместо В.А. Орлова – Владлен Давыдов. Это было веление времени. Когда 60-летний П.В. Массальский, игравший Вершинина, вместо чеховской реплики: «Однако уже 43-й год» – говорил: «Однако уже 45-й год», это выглядело смешно и грустно.

Своей фамилии в списке актеров, которым предстояло войти в этот исторический спектакль, я не нашел. Увы! В приказе черным по белому было напечатано: «Тузенбах – О.А. Стриженов». Что ж, в очередной раз наша встреча с Николаем Львовичем не состоялась. Жаль, конечно, но что поделаешь? Значит, не судьба!

Но театральная фортуна – весьма капризная дама. За неделю до показа Худсовету нового состава «Трех сестер»

О.А. Стриженов перестал приходить на репетиции, и вся затея с «омоложением состава» полетела в тартарары. В коридоре меня поймал В.С. Давыдов. «Хочешь сыграть Тузенбаха?» – спросил он в лоб, без предисловий. От неожиданности я онемел. «Решай скорее! – торопил меня Владлен. – Ты ведь в дипломном спектакле играл». Не знаю почему, я стал сопротивляться: «Но я же Кулыгина играл, а не Тузенбаха…» Давыдов и слушать не стал: «Какая разница? У нас репетиция стоит!» – «Хорошо… – еле слышно промямлил я. – Можно попробовать». Владлен Семенович просиял: «Молодец! Пошли к Раевскому!» Иосиф Моисеевич был режиссером по возобновлению этого спектакля.

В верхнем фойе, где должен был состоятся прогон 1-го акта, царило уныние. Два месяца работы псу под хвост! А поскольку до окончания сезона оставалось всего две недели, начинать работу заново не имело смысла. Когда Давыдов ворвался в Верхнее фойе и громко, так, чтобы услышал туговатый на ухо Раевский, заявил: «Сергей Глебович согласился выручить нас!» – с присутствующими случился шок! Артисты замерли и с ужасом посмотрели на меня. Только Иосиф Моисеевич остался невозмутим. «Вы текст знаете?» – спросил он таким тоном, словно речь шла о каком-то пустяке. Эх! Помирать, так с музыкой! «Знаю!» – нисколько не смутившись, заявил я. Текст роли я и в самом деле знал еще со времен Школы-студии. Сколько раз в мечтах повторял про себя все реплики Николая Львовича, все его монологи. «Покажите мне мизансцены, и мы сможем прогнать первый акт», – сказал я. Вспоминая это теперь, поражаюсь своей неслыханной наглости. Все ждали, что скажет режиссер. А тот, устремив взгляд в потолок, помолчал немного, тяжко вздохнул и сказал: «Что ж, давайте покажем Сергею мизансцены». В голосе его прозвучала такая безнадега, что я мгновенно завелся и решил: в лепешку расшибусь, а сыграю так, как вам и не снилось!

Мизансцены у Немировича очень простые, на все ушло полчаса, не более. Был объявлен перерыв, во время которого я с суфлером Панной Ивановной прошел текст первого акта. Наконец наступил час истины. Начался прогон.

В жизни каждого актера бывают такие светлые минуты, когда все удается, когда чувствуешь себя совершенно раскрепощенным, импровизируешь легко и свободно, словно паришь над ролью и обстоятельствами. Сколько я потом ни играл Тузенбаха, мне ни разу не удалось испытать тот восторг, какой испытал я на том первом прогоне.

В итоге меня официально назначили на долгожданную роль. Вот какие крутые виражи закладывает на пути к удаче коварная злодейка – актерская судьба! Благодаря зарубежным гастролям, своей хорошей памяти и слабостям именитых коллег я за полтора месяца стал репертуарным артистом Художественного театра и сыграл роли, о которых еще в прошлом сезоне даже не думал.

У актерской молодежи театра возникла идея вместе отметить День Победы. Деньги собрали быстро. С помещением также не возникло проблем: Ирина Мирошниченко, жена М.Ф. Шатрова, предложила собраться у нее в писательском доме возле метро «Аэропорт». Мужчины совершили марш-бросок по магазинам, женщины заранее приготовили закуски.

В урочный час почти вся молодежь Художественного театра собралась в столовой классика советской драматургии. Михаил Филиппович недавно закончил ремонт, и нам предстояло обновить эту квартиру. Антикварная павловская мебель была отреставрирована и сверкала свежим лаком. Над круглым обеденным столом висела роскошная хрустальная люстра. Нарядные и торжественные, артисты вели себя достойно. Гром грянул внезапно.

Диаметр стола, за которым мы все сидели, был метра два с половиной, если не больше. Поэтому одному из нас (назовем его условно Гена) было трудно наливать спиртное дамам, сидевшим напротив него. Всякий раз, когда Гена вставал и тянулся к рюмке vis-à-vis, центральная висюлька роскошной люстры бесцеремонно стукала его по макушке. Гена раз стерпел, два… Но на шестой не выдержал перекусил медную проволочку, на которой висела эта хрустальная паразитка, и…спокойно проглотил нахалку.

Кто-то из женщин завизжал. Ирина чуть не бухнулась в обморок. Кто-то бросился звонить в «Скорую помощь». Кто-то побежал на кухню и принес оттуда трехлитровую банку воды, уговаривая Гену залпом выпить все, чтобы вызвать рвотный рефлекс. И только виновник всей этой суматохи оставался невозмутимым. «Что вы так волнуетесь? – удивлялся Гена. – Завтра я верну вам ее». От этих слов у Мирошниченко началась истерика. Вечер был испорчен, и все разошлись, стараясь не глядеть друг на друга.

На следующий день шел спектакль «Зимняя сказка». Театр уже облетела весть о вчерашнем инциденте, и труппа замерла, предчувствуя скорую развязку. Гена появился за кулисами в первом антракте. На обращенные к нему вопрошающие взоры сокрушенно покачал головой: «Пока никак». Всех охватило тревожное чувство томительного ожидания. Больше других волновалась многочисленная массовка.

Развязка наступила в последнем антракте. Сияющий Гена вышел из туалета и, подойдя ко мне, тихонько показал сверкающую стерильной чистотой злополучную висюльку. Свершилось! Он хотел было спрятать ее в карман, но Слава Степанов остановил его: «Пусть пока она побудет у меня. Потом верну, не волнуйся».

Последний акт начинался общей сценой. Изображая придворных, мы выходили следом за двумя жрецами, возбужденно переговариваясь. Один из жрецов обращался к нам с вопросом: «А встречу королей вы видели?» Конечно, ничего мы не видели, и тогда жрецы рассказывали нам, что произошло за кулисами. Так было всегда. Но на этом спектакле в ответ на вопрос жреца Степанов тихо сказал: «Ты лучше на это посмотри». И разжал кулак. В тот вечер зрители так и не узнали, что произошло на встрече королей: вся массовка, задыхаясь от смеха, стремительно покинула сцену.

Но на этом история не закончилась. Пропажу надо было вернуть автору советской ленинианы. Мы решили сделать это торжественно и по возможности весело. Купили в ювелирном магазине коробочку с синим бархатным нутром, уложили туда висюльку. Я сочинил торжественную оду, которая начиналась словами: «Пройдя желудочно-кишечный тракт, ты вышла, снова заблистав». Ее аккуратно переписали, вложили в папку, какие обычно подносят юбилярам, и отправились в писательский дом. Дверь открыла Ирина. Увидев нас, она крикнула: «Миша! К тебе пришли!» На ее зов из глубины квартиры в пижаме вышел Шатров. Выражение его лица было трагическое, словно он не кусочек стекла потерял, а лучшего друга. «Ничего, Михаил Филиппович, – подумал я, – сейчас мы тебя развеселим!» И бодро начал читать свои вирши. Но чем далее читал, тем яснее сознавал: Шатрову не до шуток. Поняв, какую глупость совершили, мы всучили папку с текстом и коробочку с висюлькой убитому горем драматургу и поспешно ретировались. А «Оду» я так и не дочитал до конца.

А что же висюлька? Позднее я видел ее за стеклянной дверцей «горки», где Михаил Филиппович хранил коллекцию 100-граммовых «мерзавчиков» разнообразных напитков со всего мира. Она лежала в той же коробочке с синим бархатным нутром. А на ее законном месте красовалась маленькая плюшевая игрушка, то ли зайчик, то ли медвежонок. Не рискнул Шатров повесить у себя над головой украшение, побывавшее в желудке одного из молодых артистов Художественного театра.

Если не брать в расчет драматический финал работы над фильмом «Особенный человек», сезон 1967/68 года был удачным. Прежде я хотя бы одну завалящую рольку ждал, а тут сразу три! И какие! Но главная из них – Тузенбах. С «Трех сестер» началась моя полувековая «дружба» с великим драматургом. Мне посчастливилось играть во всех пьесах А.П. Чехова. В «Чайке» и «Трех сестрах» я переиграл все мужские роли; в «Иванове» почти все, за исключением Шабельского; в «Дяде Ване» и «Вишневом саду» по две. А в трех из чеховских пьес я подвизался также в качестве режиссера. Как сказал В.М. Невинный: «Тебя в Книгу рекордов Гиннесса записать надо. Такого второго сумасшедшего во всем мире не сыщешь». Что ж, я не против – записывайте.

Однако, пребывая в эйфории по поводу своих побед, я потерял бдительность. Однажды, направляясь на репетицию «Кремлевских курантов» в филиал на улице Москвина, я встретил А.К. Тарасову. Мы пошли вместе. Заговорили о предстоящих гастролях. «Не хочу я туда ехать ради одного спектакля, – призналась Алла Константиновна. – Решила отказаться. Лучше на даче в огороде покопаюсь, все больше пользы». Отказаться от такой поездки? Этого я понять никак не мог. «Во-первых, я в Японии уже была в 58-м году, – ответила Тарасова. – А во-вторых, меня там знают, ждут – и что я им покажу? Забелину в «Курантах», и все? Нет уж, увольте. Позориться на старости лет мне совсем не пристало». – «А я очень хоч у поехать, – признался я. – К о г д а еще такая возможность представится!» Алла Константиновна понимающе улыбнулась: «Вы – другое дело. У вас в репертуаре Тузенбах, Актер! Есть что показать. Так что с Богом! Желаю успеха!» Разговор наш приобрел такую доверительную интонацию, что я вдруг не выдержал и…

Кто меня за язык тянул? Нет бы промолчать и вообще никогда не вспоминать о нашей встрече десятилетней давности! Так нет же, проболтался! «А помните, Алла Константиновна, как в 58-м году в марте к вам домой пришел мальчишка, который мечтал стать актером?» Тарасова с удивлением посмотрела на меня: «Нет, не помню…» – «Ну как же? – не сдавался я. – С ним был отец-генерал и тетушка, которую вы знали, она в ателье ВТО работала приемщицей заказов… Неужели не помните?» Добродушная улыбка медленно сползла с лица великой актрисы, она помрачнела и тихо проговорила: «Кажется, что-то припоминаю…» – «Та к вот… Этим мальчишкой был я!» Меня всего распирало от беспричинной гордости. Но Алла Константиновна, не разделяя моей телячьей радости, взглянула из-под насупленных бровей и спросила: «И что же я вам посоветовала?» – «Сказали, что мне не стоит поступать в театральный институт, потому что у меня нет актерских способностей…»

Кто просил меня откровенничать? Сболтнув лишнее, я вдруг почувствовал: что-то не так. Прежней приязни Тарасовой как не бывало. Холодная, высокомерная, она взглянула поверх моей головы и моментально соорудила между мной и собой невидимую глазом, но непроницаемую стену отчуждения.

Молча мы дошли до филиала, молча прошли за кулисы и друг с другом больше ни разу не разговаривали. Никогда.

А.П. Зуева однажды спросила меня: «За что тебя Алка так не любит?» Пришлось рассказать историю моих отношений с великой советской примадонной. Анастасия Платоновна чуть не присвистнула: «Тю-ю! Я тебя за умного держала, а ты во-она каким простаком оказался! Разве можно главной героине нашего театра напоминать, что когда-то она была не права? И перед кем? Перед пацаном желторотым. Дурак ты!»

Как это ни прискорбно, но вынужден признать справедливость оценки Зуевой моих умственных способностей. Очень скоро я пожалею об этом: любимая актриса моей мамы объявит мне самую настоящую войну. Я-то думал, мы с ней весело посмеемся над этой нелепицей, но забыл, что Алла Константиновна играла героинь, а им всем не до смеха было.

Как Настенька стала Андрюшей

Я был в Киеве на съемках картины «Эксперимент доктора Абста», когда утром 21 августа меня разбудил телефонный звонок с киностудии. Звонила ассистент режиссера Лариса: «Сергей Глебович, вам телеграмма». – «Прочтите, пожалуйста», – попросил я. Медленно, почти по складам, она прочла: «„Поздравляем рождением сына". – И добавила: – Я вас тоже поздравляю». Мне показалось, я ослышался: «Вы ошиблись! Там написано: „Рождением дочери"». «Я читать по-русски умею», – обиделась Лариса и повесила трубку.

Но этого не может быть! Мы ждали дочку! И даже имя ей придумали – Настенька… У жены моей было три сестры, все они рожали только девочек, и Света должна была тоже… последовать их примеру. Ведь это элементарно! И вдруг сын! Непостижимо!

И в эту секунду я понял, как человек может захлебнуться от счастья!

Судорожно оделся и, поймав такси, поехал на киностудию. Мне хотелось собственными глазами увидеть на телеграфном бланке эти волшебные слова: «Поздравляем рождением сына». «Слыхали новость? – угрюмо спросил меня пожилой водитель. – Сегодня ночью наши танки в Прагу вошли. Не дай Бог, война начнется. Доигрались!» Какие танки?! Какая война?! Даже это страшное известие не могло заглушить во мне безграничную радость, которая овладела всем моим существом! «А у меня сегодня сын родился!» – с гордостью сообщил я таксисту. Тот посмотрел на меня как на ненормального и ничего не сказал.

Весь ужас того, что могло произойти с нами после ввода Советских войск в Чехословакию, я реально осознал гораздо позже, а в тот момент был озабочен только одним: надо поскорее вернуться домой, чтобы успеть встретить Светлану, когда ее выпишут из роддома.

Москва встретила меня целым ворохом неотложных забот. Первым делом я купил на Центральном рынке семь чайных роз и помчался в роддом. В Москве родиться «у Грауэрмана» считалось привилегией. В начале Нового Арбата, бок о бок с рестораном «Прага», до сих пор стоит пятиэтажный особняк. Новый хозяин ликвидировал роддом, основанный в 1907 году. А жаль. Ведь под его кровлей появились на свет такие люди, как Булат Окуджава, Александр Ширвиндт, Александр Збруев, Андрей Миронов, и много других славных представителей советской культуры.

Суровая медсестра, принимавшая передачи, взять цветы отказалась: «Не положено». Почему не положено, объяснять не стала. Слава Богу, приняла записку и пакет с фруктами, купленными в Киеве на Бессарабском рынке.

Цейтнот был жесточайший! Вырваться со съемок мне удалось только 24 августа, Свету обещали выписать 28-го, а уже 1 сентября театр улетал на гастроли в Японию. То есть времени на то, чтобы устроить все как должно, у меня не было совсем. С 11 до 14 я репетировал «Три сестры» с новыми партнерами. «Ветераны» под руководством П.В. Массальского добились-таки, чтобы в Японию поехали два состава – старый и новый. Руководство театра нашло блестящий выход из пикантного положения: на каждой роли теперь было два исполнителя.

Стриженова определили в молодежный состав, а меня отправили к «старичкам».

После репетиции я бегал по магазинам в поисках распашонок и пеленок, а по ночам стирал, кипятил и гладил купленные вещи. Спать приходилось по 4–5 часов в сутки, и это страшно выматывало. Самое поразительное – я все успел: белье для Андрейки выстирал и выгладил с двух сторон, обед приготовил, комнату вылизал до стерильной чистоты! Можно отправляться к Грауэрману, чтобы забрать из роддома жену и наследника.

Когда сестричка протянула мне кулек, перевязанный синей лентой, я страшно испугался. Поначалу даже брать не хотел – вдруг уроню. Но, увидев, с какой иронией смотрят на меня все окружающие, все же решился и как-то неловко, скрюченными от напряжения руками прижал к груди самого младшего из Десницких. И потом в такси всю дорогу до дома был так зажат, словно держал на руках не младенца, а пятипудовую гирю.

Светлана осталась довольна тем, как я ее встретил. Ей понравилось все: и немыслимая чистота в доме, и аккуратно разложенные стопочками Андрейкины пеленки, распашонки, чепчики, ползунки, выстиранные и проглаженные. От обеда отказалась, только выпила чай с молоком и съела немного творога, который я купил на Центральном рынке.

Купать Андрейку в этот вечер мы побоялись, решили обтереть тельце малыша влажным полотенцем. Раздели его, и вдруг… «Смотри! – вскрикнула Света. – Кровь!» У Андрея на незажившем еще пупке действительно выступила капелька крови. Вернее, не крови даже, а сукровицы. «Ну и что?» «Как это „что"?! – возмутилась Света. – Пупок – это прямой путь внутрь организма! Немедленно вызывай „неотложку"!»

Битых полчаса я пытался дозвониться по номеру «03». Частые короткие гудки доводили меня до исступления! И когда наконец-то услышал в трубке женский голос, почти закричал: «Немедленно высылайте „неотложку"!» – «Что случилось?» Диспетчер «Скорой» была на удивление спокойна. «У моего новорожденного сына весь пупок в крови! Приезжайте немедленно!» Моему возмущению не было границ. Женщина на другом конце провода расхохоталась: «Папаша, успокойтесь! Мы на пупки не выезжаем!» И повесила трубку.

Следующим утром к нам пришла патронажная медсестра и «спасла» Андрейку.

А через три дня, поцеловав жену и наследника, я на целый месяц улетел в Японию.

Вот я и дома, наконец!

За время моего отсутствия Андрейка сильно изменился. Ему исполнилось полтора месяца! Он встретил меня улыбкой и радостным гугуканьем – узнал-таки родную кровь! Света тоже выглядела совсем неплохо.

После Японии процесс акклиматизации протекал довольно болезненно. И дело тут не только и не столько в смене часовых поясов. Вдруг начали раздражать очереди в магазинах, а проявления здорового советского хамства воспринимались слишком болезненно и остро. Ни с того ни с сего захотелось тоже жить по-человечески. А почему нет? Они там, у себя, могут, а мы что? Хуже? Слава Богу, мне хватило ума ни с кем не делиться своими вредными сомнениями. Воистину продолжительное пребывание в развитых капиталистических странах нам, советским людям, категорически противопоказано.

Не успел я переступить порог родного дома, как раздался телефонный звонок с киностудии имени Довженко. Пришлось поцеловать Андрюшку в лобик и помчаться в Киев на съемки. Это произошло так неожиданно и быстро, что я забыл получить у начальства разрешение на отъезд из Москвы и был за это сурово наказан: заболел артист, игравший вместе со мной Бергойна в «Марии Стюарт», и, чтобы не отменять спектакль, на этот эпизод срочно ввели другого исполнителя. Так что нагоняй, который я получил от директора, абсолютно справедлив.

Вернувшись в Москву, увидел на доске объявлений такой приказ:

«1. Артисту Десницкому С.Г. за самовольный выезд из Москвы на съемки и за неявку на спектакль „Мария Стюарт" объявить выговор.

2. Назначить Десницкого С.Г. ассистентом режиссера в спектакль „Чайка".

Директор МХАТа Ушаков К.А.».

Вот так одним приказом мне и по шапке дали, и по головке погладили!

Второму пункту этого приказа я был несказанно рад. 68-й год был юбилейным: театру исполнялось 70 лет. И «Чайку» Ливанов ставил специально к этой дате. Вернее, не к дате, а в честь этой даты. Художественно-Общедоступный открылся 26 октября 1898 года, и для того, чтобы сыграть премьеру день в день через 70 лет, то есть 26 октября 1968 года, у нас оставалось слишком мало времени. Ливанов начал репетиции в самом начале октября, и хотя он всегда работал быстро, но три недели даже для него слишком ничтожный срок. Рассчитывать, что за это время он поставит такую непростую пьесу, значило рисковать, а этого ни Ушакову, ни Кедрову, ни Станицыну вовсе не хотелось. Поэтому было принято мудрое, соломоново решение: не связывать юбилей с выпуском «Чайки».

Как я подружился с Антоном Павловичем

Наша первая деловая встреча с Борисом Николаевичем состоялась в театральных мастерских, где Энар Стенберг, художник спектакля, вместе с театральным макетчиком Андреем Шаршковым готовил макет для сдачи его художественному совету. Взглянув на него, я испытал некоторое смущение. Такого Чехова я еще не видел и не предполагал, что пьеса выдержит столь дерзкое с ней обращение: в чеховской ремарке к первому действию сказано: «Широкая аллея загорожена эстрадой, наскоро сколоченной для домашнего спектакля…» И далее во время монолога Нины Заречной мы читаем: «На фоне озера показываются две красные точки». И следом за этой ремаркой Нина говорит: «Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные багровые глаза».

В макете Э. Стенберга никакой «наскоро сколоченной эстрады» не было. Действие спектакля по пьесе Треплева разворачивается на всем пространстве сцены Художественного театра. Кроме того, в спектакле Ливанова глаза дьявола не «две красные точки», а два огромных глаза, производящих жуткое впечатление. Они смотрят в зрительный зал с черного занавеса, закрывающего почти весь портал мхатовской сцены. Как такое оформление совместимо с текстом пьесы, я себе не очень представлял, но решил свое мнение не высказывать и благоразумно промолчал. Там же, в макетной, Борис Николаевич сообщил, кто кого будет играть. Меня поразило, что на роль Аркадиной он назначил не А.К. Тарасову, а А.И. Степанову. «Видишь ли, – усмехнувшись, сказал Ливанов, – Аллочка будет непрерывно страдать, а мне нужна актриса, которая заставит страдать других». Гениально!

Теперь моя жизнь была наполнена репетициями «Чайки». Такой яркий фантасмагорический художник, как Б.Н. Ливанов, не умел ходить проторенными дорожками и непрерывно искал парадоксальные решения и неожиданные ходы. Темперамент у него был бешеный, и ему казалось, все актеры должны обладать таким же эмоциональным зарядом, как он. Он требовал крупных проявлений во всем. Поэтому все люди у него в спектаклях большие, сильные, и даже те из них, рост которых значительно ниже среднего, в представлении Ливанова становились чуть ли не великанами. Он вообще любил все большое, и прежде всего большие чувства. Любил открытые страсти, громкие звуки. Очень не любил копаться в материале и все время торопил артистов: скорее, скорее к результату!

Приведу пример того, как понимал Борис Николаевич сценическую правду. Как известно, «Чайка» заканчивается тем, что Треплев убивает себя выстрелом из револьвера. Обычно шумовик за кулисами стреляет из стартового пистолета или плашмя бьет доской по столу. У нас в спектакле А.П. Акимов, стоя в ближней к зрителям кулисе, стрелял из двух стартовых пистолетов в лист железа. Звук был такой силы, будто Треплев стрелялся из гаубицы. А Дорн, услышав этот грохот, говорит: «Должно быть, в моей походной аптечке что-нибудь лопнуло». Через минуту возвращается и говорит: «Так и есть, лопнула склянка с эфиром». Это было слишком: с таким грохотом склянка лопнуть никак не могла. Я обратился к Ливанову: «Борис Николаевич, у нас такой… замечательный выстрел, а Дорн говорит, что лопнула склянка. Одно с другим не стыкуется». Режиссер критически оглядел меня с ног до головы: «Мальчишка! А ты иногда можешь полезные советы давать!» И крикнул из зала исполнителю роли Дорна: «Лев Васильевич! Тут Сережка совершенно верно подметил, вы выходите и говорите: «Так и есть, лопнула склянка с эфиром». Неверно, голубчик. У вас и склянка маленькая, и эфир какой-то безобидный. Ни в коем случае! Надо выйти и сказать: „Лопнула склянка! – И он руками нарисовал в воздухе неведомый сосуд литров на десять, а то и больше. – С эфиром!!!"» А это слово Ливанов произнес с такой устрашающей интонацией, что мурашки по телу пробежали, и воображение нарисовало жуткую картину гибели всего живого на Земле… Я понял: делать замечания такому огромному художнику, каким был Борис Николаевич, занятие бессмысленное и вредное.

Мышление его было настолько парадоксальным, что временами я терялся. Треплев в его спектакле стрелялся на улице, хотя у Чехова в ремарке сказано: «…отпирает правую дверь и уходит». В конце концов, я не выдержал и спросил: «Почему на улице?» Борис Николаевич саркастически усмехнулся: «Нет, ты не художник. Мыслишь примитивно, фантазия убогая. Очень жаль! А ты представь: ветер, дождь, все лужи черные… И только одна – красная! В ней лежит Костя Треплев. Представляешь, какая красота?!» Он даже причмокнул от удовольствия. Самое интересное в этой истории то, что красную лужу видел только Борис Николаевич. Я спрашивал всех знакомых, бывших на спектакле, и все они недоуменно пожимали плечами. Почему-то о таком варианте финала пьесы они не думали. Так, может быть, зря Треплев уходил не в правую дверь, а на улицу, в дождь и непогоду? Нет. Ливанов имел право видеть эту картину такой, и никто не мог ему помешать!

Как всякий большой художник, Борис Николаевич был необыкновенно простодушен и беззащитен. В интригах не участвовал, свое мнение всегда высказывал открыто и прямо, не страшась обидеть, потому что никогда никого не унижал. Справедливо полагал: унижает ложь, а правда делает человека свободным. И потому был страшно одинок. Перессорился со всеми своими коллегами, и когда его спрашивали: «Как поживаете?» – отвечал: «Как на кладбище – все рядом, и все молчат!» И хотя делал вид, что это его мало задевает, на самом деле страдал. Ирония не всегда спасает от одиночества. Бывает душа так затоскует! Так заболит, бедная! И тогда знаменитые ливановские остроты приобретали привкус горечи. «Как самочувствие, Борис Николаевич?» – «Как у грецкого ореха в дверях!»

Юбилей – это панихида по прошлому

С приближением юбилейной даты 26 октября общественная жизнь в театре начала бурлить все более и более интенсивно и в какой-то момент достигла точки кипения.

Первым мероприятием в череде юбилейных торжеств было фотографирование труппы. Всех нас вызвали к 11 часам, словно это была репетиция. На сцене выстроили амфитеатром ступени, где должны были разместиться все члены труппы. Места на этих ступенях были пронумерованы, и у каждого из нас было свое место. Злые языки утверждают, что заведующий репконторой Калужский А.Е., обливаясь холодным потом и проклиная все на свете, две недели пытался так рассадить артистов, чтобы все остались довольны. Хотя, как опытный человек, понимал: это невозможно.

Артисты, нарядные и торжественные, стали собираться в нижнем фойе и чайном буфете задолго до назначенного срока. У кого были ордена и медали, нацепили их на вечерние туалеты и концертные смокинги. При встрече орденоносцы ревниво осматривали друг друга, кое-кто шевелил губами. «Погоди, – предупредил меня Стриженов, – сейчас придет Ливанов. У него этих цацек от плеч до пупка». И в самом деле, когда в буфет вошел Борис Николаевич, сияя развешенными на груди наградами, многие его товарищи отвернулись. В этом конкурсе орденоносцев он, безусловно, был вне конкуренции.

Далее последовал самый драматичный этап фото церемонии: рассадка по местам. Все собрались в зрительном зале, и Александр Евгеньевич, бледный, держа в дрожащих руках список труппы, начал выкликать фамилии и номер места в амфитеатре. Начал он с последних рядов. Тут должны были сидеть мы – молодежь, и эта часть рассадки закончилась благополучно, без эксцессов. Незначительные столкновения начались, когда дело дошло до заслуженных артистов, более серьезные конфликты возникли у нашего заведующего репконторой с народными РСФСР, но настоящая война началась при рассадке актерской элиты МХАТа – народных артистов СССР. Все они хотели сидеть в первом ряду по центру. Представьте, возможно ли такое, если в общей сложности это 23 индивидуальности.

Кроме того, все хотели сидеть в креслах, но кресел было не больше дюжины, остальным достались стулья с мягкими сиденьями и гобеленовой обивкой. Вполне приличная мебель из разных спектаклей. Но некоторые усмотрели в этом дискриминацию. Именно это слово употребил один новоиспеченный народный артист, бросая горький упрек в адрес несчастного Александра Евгеньевича. Во-вторых, начались нервные восклицания в форме вопросов: «Почему этот сидит здесь, а я там?!» И сколько бы Калужский ни объяснял, что «этот» проработал во МХАТе на полтора месяца дольше, чем задающий вопрос, напряжение только нарастало. Начались «самозахваты» мест. Не дожидаясь, когда заведующий репконторой назовет его фамилию, артист сам выбирал себе место и садился, несмотря на возмущение и протесты того, чье место он занял. Тогда Ливанов вынес из-за кулис старую, колченогую табуретку и, поставив ее в самом центре перед онемевшими от подобной наглости народными, спокойно сел спиной к труппе, закинув ногу на ногу. Гордый и прекрасный, он бесстрашно смотрел прямо перед собой. Мы, сидя наверху, почти под самыми колосниками, веселились вовсю. Наши старшие товарищи преподали нам наглядный урок этики «по Станиславскому».

В конце концов Бориса Николаевича уговорили пересесть в кресло, ему полагавшееся, а табуретку быстренько убрали и спрятали подальше, чтобы не искушала она своим видом обиженных артистов. Но что самое интересное: поступок Ливанова несколько остудил страсти, и дальнейшая рассадка проходила уже в более спокойной обстановке. Фотограф снял несколько дублей, зафиксировав на фотопленке этот исторический момент, и все разошлись немного возбужденные, но с сознанием исполненного долга. Как-никак мы попали в историю Художественного театра.

С утра 26 октября эпицентр юбилейных торжеств переместился в нижнее фойе. Длинной цепочкой с адресами под мышкой и букетами цветов в руках сюда потянулись представители предприятий и организаций. Наши ведущие артисты, заранее натянув на постные лица приветливые улыбки, выступали в роли радушных хозяев. Список тех, кто на торжественном вечере будет поздравлять МХАТ со сцены, был строго ограничен и утвержден в ЦК партии. Остальным предоставлялась возможность зачитать приветственные адреса и вручить подарки с 11 до 15 часов в нижнем фойе Основной сцены.

Не помню, кто мне это рассказал, но будто бы на одном из юбилеев театра колхозники преподнесли в подарок труппе доильный аппарат. Сколько ни убеждал дарителей администратор Эдельман не выходить с этим аппаратом вечером на сцену, они его не послушались и в присутствии самого Сталина выволокли аппарат на всеобщее обозрение. Под бурные аплодисменты и хохот всего зрительного зала торжественно всучили его О.Л. Книппер-Чеховой, которая страшно растерялась, вертела в руках присоски для коровьего вымени и никак не могла понять, что она должна с ним сделать? Рассказывают, будто бы, глядя на эту трогательную картину, громче всех смеялся и аплодировал товарищ Сталин. Но самое смешное будто бы случилось потом. При выходе из театра крепкие молодые люди в штатском рассадили колхозников по машинам и куда-то увезли. С тех пор и была введена строгая цензура на все, что говорилось со сцены, что преподносилось на сцене и о чем думалось за кулисами.

Почему я забыл все подробности юбилейного вечера? Наверное, потому, что ничего интересного, оригинального там не было. Помню только, что глаза у наших «стариков» были печальными, а радость – показной. И еще помню, как я, глядя со сцены в зал, отыскивал в бельэтаже то место, где сидел ровно десять лет назад и завидовал тем, кто находился на сцене. Казалось, это было вчера, а между тем десять лет промелькнули как во сне, и сегодня Сергей Глебович один из тех, кому студент 1-го курса Школы-студии Сережа Десницкий так отчаянно завидовал. Как быстро бежит время и как это трагично, что вместе с убегающим временем уходят от нас скромные работяги, те, кто отдал этой сцене свои нервы, здоровье и в конце концов коротенькую жизнь и кого ожидает в будущем забвение, если их не причислят к сонму бессмертных. Впрочем, и великие умирают в памяти последующих поколений. Спросите нынешних двадцатилетних, кто такие Кторов, Болдуман или Грибов. Если двое из десяти смогут хоть что-то сказать о них, считайте, вам повезло. Потому и пишу я воспоминания, чтобы удержать в памяти хотя бы тех, кто возьмет в руки эти книжки, имена актеров с которыми свела меня судьба в Московском Художественном театре.

Ливанов поставил «Чайку» за три с половиной месяца. На премьере Борис Николаевич страшно волновался, доставал из кармана платок и протирал им свою блестящую лысину, нервно ходил по коридору, время от времени заходя то в гримерную к Губанову, то к Колчицкому, садился на диван, снова вскакивал и выходил в коридор: места себе не находил. После третьего звонка мы вошли в зал и сели на режиссерские места в седьмом ряду. Честно говоря, я пожалел, что согласился сидеть рядом с ним. Только погас свет и зазвучала музыка, Ливанов начал вертеться в своем кресле, все время толкая меня локтем или плечом, так что к антракту вся правая половина у меня болела. Поскольку премьеру мы сыграли зимой, в зале было много простуженных. Они часто чихали и кашляли.

Борис Николаевич каждый чих воспринимал на свой счет: «Нарочно кашляет! Подсадили!» Когда заканчивалась очередная картина или в сцене была эффектная точка, кто первым начинал аплодировать? Правильно. Режиссер-постановщик. Только он старался делать это по возможности скрытно: опускал свои большие руки вниз и хлопал практически под зрительским креслом. Одним словом, вел себя как дитя малое. А в конце первого акта спектакля после реплики Нины Заречной: «Сон!» – повернулся ко мне и довольно громко спросил: «Неужели это я поставил?» Пришлось мне на полном серьезе ответить: «А кто еще на такое способен?!» И он, страшно довольный, твердо сказал: «Никто!»

После окончания спектакля зрители устроили овацию. Скандировали: «Браво!» – и Ливанов выходил на поклоны довольный и счастливый. Мог ли он предположить, что это его последний спектакль в жизни?

А спектакль и в самом деле был весьма недурен! Он прошел больше 250 раз, и когда через четыре года после смерти Бориса Николаевича, в 1976 году, театр поехал в Болгарию и Грецию, Ефремов включил его в гастрольный репертуар. Это было признание художественных достоинств спектакля.

Для меня ливановская «Чайка» стала одним из главных спектаклей в моей актерской биографии – я сыграл в этом спектакле все мужские роли. Все без исключения. А началось это неожиданно. В Минске были объявлены три спектакля. Буквально в день отъезда Калужский сообщил мне, что у Коли Алексеева инфаркт, и завтра играть Медведенко некому. Как быть? Я спросил, почему он обращается ко мне. Решать эту проблему должен Ливанов, и никто другой. «А я его уже спросил», – ответил Александр Евгеньевич. «И кто Медведенко?» – не выдержал я. «Медведенко? – Казалось, он из меня душу вынет. – Ты. Текст успеешь выучить?» Я вздохнул с облегчением. Всю пьесу я знал наизусть, ничего учить не надо было. И на следующий день сыграл Медведенко. Жаль, Ливанов не видел, а не то остался бы доволен.

После спектакля девочки-театралки пробрались за кулисы, чтобы взять у артистов автографы. Подошли ко мне, я раскрыл программку и обнаружил, что сегодня в спектакле артист Десницкий не был занят. Не задумываясь, взял ручку и расписался: «Н. Алексеев». А как только Николай Павлович вышел из больницы, потребовал у него сатисфакции: «Мало того что играл я гораздо лучше тебя, сделал все возможное, чтобы твоя артистическая слава взлетела на небывалую высоту! Минские девчонки до сих пор уверены, будто видели на сцене Николая Алексеева. С тебя причитается!»

Во время этих кавалерийских гастролей нам всем довелось испытать самое настоящее потрясение: мы увидели Хатынь! Если память мне не изменяет, создатели этого мемориального комплекса получили Ленинскую премию. Заслуженно получили. Казалось бы, ничего особенного: на пустом пространстве стоят стилизованные печные трубы, как это всегда бывает, если деревня выгорает дотла. А наверху этих труб свободно подвешены колокола, которые от ветра постоянно звонят. То тихо, то громче… Пробуждая в душе щемящее чувство невосполнимой утраты. И единственная скульптурная группа: старый жилистый дед, который держит на руках тело убитого фашистами внука. В глазах старика застыла такая нечеловеческая мука, что слезы сами собой навернулись на наши глаза. Экскурсовода с нами не было, никто нам ничего не рассказывал, но это-то и хорошо: каждый пережил трагедию белорусского села по-своему, у каждого это священное место пробудило в душе свои сокровенные чувства. И не было на этой экскурсии места формальной показухе.

Вечером после спектакля все собрались в номере помощника режиссера Тани Межиной, чтобы отметить день ее рождения. Как всегда, было весело. Однако впечатление от поездки в Хатынь оказалось настолько сильным, что все мы нет-нет да и возвращались мысленно к тому, что довелось испытать нам сегодня утром. В конце концов общее настроение выразил Гена Кочкожаров. Посреди всеобщего веселья он вдруг встал и произнес серьезный и проникновенный тост: «Сегодня утром я понял, какую огромную плату заплатила Беларусь за свое избавление от фашизма. В этой священной земле лежат мой дед и мой отец. Не напрасно они отдали свои жизни.

Выпьем в память всех, кто сложил свои головы за то, чтобы эта земля навсегда была свободной». Все, не чокаясь, выпили, многие полезли за носовыми платками.

Утром, когда Гена под музыку из репродуктора делал утреннюю зарядку, его сосед Виктор Петров спросил: «Генаша, а ведь твой отец, по-моему, жив?» – «Конечно, жив!» – бодро ответил Кочкожаров. «И дед тоже, насколько я слышал, на здоровье на жалуется?» Геннадий излучал неиссякаемый оптимизм: «Дед у меня кремень!» – «Так зачем же ты их обоих вчера в эту священную землю закопал?» – не без ехидства спросил Виктор. Гена вспомнил вчерашний вечер, свой проникновенный тост, страшно смутился и попросил своего соседа: «Ты только, пожалуйста, никому про это не говори». Вот что такое актерская фантазия, вера и полное погружение артиста в предлагаемые обстоятельства!

В феврале 69 года мы отправились в Ульяновск.

И неудачник платит!

Вадим Коростелев написал пьесу о декабристах под названием «Через 100 лет в березовой роще» и предложил ее театру. Пьеса была рассчитана на молодых исполнителей, и, помня мой режиссерский дебют в Школе-студии, он настоял на том, чтобы спектакль поставил я. Мне следовало кричать «ура!», а я растерялся. Одно дело дипломный спектакль, совсем другое – постановка во МХАТе. Но мало этого, в «Современнике» уже шел спектакль о декабристах по пьесе Л. Зорина, значит, хочу я того или нет, но мне придется конкурировать с Ефремовым. Ничего себе!

Успокаивало одно: пьеса Зорина имела политическую окраску, это была попытка перебросить мостик из 1825 года в наши дни. У В. Коростелева в основе сюжета была история любви. В любом случае спектакли получились бы разными.

Одно обстоятельство тревожило меня. Работу непременно должен был курировать кто-то из руководящей троицы народных артистов СССР: Кедров, Ливанов или Станицын.

Пьеса Коростелева была слегка вычурной, как и вся его драматургия. По моему убеждению, к ней нельзя было применять привычный мхатовский метод. К ней надо было найти свой ключик.

Наиболее близкие отношения у меня в это время были с Борисом Николаевичем, и все ждали, что я выберу его. Но я выбрал Станицына. Почему? Боялся, что Ливанов подавит меня мощью своей индивидуальности и это будет не мой спектакль, а его. Виктора Яковлевича я совсем не знал, но он казался мне более терпимым, тихим и спокойным человеком. Во всяком случае, ливановского буйства в нем не было. Он не станет вмешиваться в мой замысел, а если что, и подскажет, это будет лишь на пользу спектаклю. Так мне казалось. Глупец!

На время минских гастролей репетиции пьесы пришлось приостановить, но Виктор Яковлевич предложил в мое отсутствие порепетировать сцену Мирошниченко – Абдулов. Я согласился, но, когда через неделю вернулся и посмотрел, что они без меня сделали, пришел в ужас. Все то, против чего я так упрямо боролся, расцвело в трактовке Станицына пышным цветом. Иру он усадил в кресло и заставил вышивать. Ребята выглядели органичными, сцена производила приятное впечатление, но была лишена смысла. Разве станет женщина вышивать, если ее любимому грозит смертельная опасность?! Напряжение исчезло, осталась вышивка крестиком, о чем я сказал Виктору Яковлевичу. Станицын, чрезвычайно довольный тем, что он и артисты сделали, обиделся. «Я хотел помочь тебе, вдохнуть жизнь в твои мертворожденные схемы, – выговаривал он мне, не скрывая обиды. – Что ж, делай все сам, я тебе не нужен!» Он церемонно со всеми попрощался и отправился домой «ко щам», как любил выражаться.

Я остался один и обрадовался: теперь никто не станет мешать мне. Какой же я был самонадеянный идиот! Не подумал о том, как Станицын будет принимать наш спектакль. Допустит ли он, чтобы «мертворожденные схемы» вышли на сцену МХАТа? Вместо помощника я обрел еще одного недоброжелателя. Борис Николаевич наверняка затаил обиду из-за того, что я предпочел Виктора Яковлевича. Что касается Кедрова, я знал, он присоединится к тем, кто окажется в большинстве. Стало быть, у меня не было шансов?

Я очень рассчитывал на поддержку Коростелева, ведь он был кровно заинтересован в том, чтобы спектакль вышел. Но не догадывался о том, какую интригу плетет Ушаков и против меня, и против нашей работы? Зачем? Не знаю, но интрига эта заключалась в том, чтобы не дать драматургу присутствовать на прогоне, где решалась судьба спектакля. После того, как нас закрыли, я позвонил Коростелеву и спросил, почему его не было на таком ответственном показе? Драматург удивился: «Но ведь руководство будет смотреть вас завтра. Меня Константин Алексеевич лично пригласил». Вот как бывает в театре! Взрослые, уважаемые люди врут и не краснеют. Наша работа была заранее обречена.

Мы показали спектакль в выгородке… Я бы поставил всем нам крепкую четверку. Я видел, как злился Станицын, и это был хороший знак: значит, ребята играют достойно и просто отмахнуться от этой работы не удастся. Ливанов демонстрировал полное равнодушие к тому, что происходит на сценической площадке. Он не мог простить мне предательства. И только Кедров с явным интересом просмотрел все от начала до конца. А потом случилось нечто необъяснимое: меня, режиссера спектакля, не пустили на обсуждение! Оно прошло при закрытых дверях. Мало этого, после обсуждения никто из руководства театра не сказал нам ни слова. Торопливо, как будто их ждут неотложные дела, они проследовали мимо, отводя глаза в сторону. Их мнение озвучил Ушаков: «В таком виде спектакль не может идти на сцене МХАТа». И все. Я был уничтожен, убит.

Спустя год Ливанов признался: «Зачем ты Станицына в руководители пригласил? Я бы тебя в обиду не дал. Так что, считай, по заслугам получил. В следующий раз умнее будешь». Что верно, то верно. Урок, преподанный мне учениками Станиславского, я запомнил на всю жизнь. Неудачник платит!

Перемены грядут!

Какое-то шестое чувство говорило мне: в наступающем сезоне нас ждут серьезные перемены.

То, что Художественный театр находится в глубоком кризисе, ни для кого не было секретом. Идея коллегиального руководства театром не может быть плодотворной. Представьте, на коммунальной кухне три домохозяйки варят суп: каждая – свой, но в одной кастрюле! На афише Художественного театра рядом с Шекспиром, Чеховым, Л. Толстым можно было увидеть названия слабых и даже откровенно бездарных пьес.

Чего стоил, например, драматургический шедевр Н.Ф. Погодина? Автор поднимал весьма острую, с точки зрения партийных функционеров, проблему: организацию на заводе бригад коммунистического труда. У артистов было иное мнение, и между собой они называли пьесу не «Цветы живые», а «Дрова гнилые». Или бестселлер Ариадны и Петра Тур «Чрезвычайный посол»? Даже Ливанов не удержался и поставил злободневный спектакль «Хозяин» о выдающемся председателе колхоза.

Создавалось впечатление, что Художественный театр нарочно выбирает самое слабое, что было в советской драматургии той поры. Почему лучшие драматурги конца 50-х – начала 60-х годов В. Розов и А. Володин остались за бортом МХАТа? Почему попытка поставить «Иркутскую историю» закончилась провалом? Да, в Москве уже шли две успешные постановки этой пьесы – в Театре им. Вахтангова и у Н.П. Охлопкова, но неужели «лучший театр страны» не мог найти своего решения популярнейшей в те годы пьесы Арбузова?

В том-то и дело, что не мог. Почему? Мне кажется потому, что Художественный театр перестал быть Художественным! Политически выдержанный, благонадежный, но весьма далекий от тех идеалов, которые пытались заложить в основание театра его создатели. Здание МХАТ сохранил, а жизнь «человеческого духа» утратил. Ученики основателей предали заветы учителей забвению, а предательство никогда безнаказанным не остается. Руководители театра просто забыли, что российская интеллигенция никогда с властью не заигрывала. Она всегда пыталась сохранить независимость.

Попытка угодить «начальству» превращает творческую личность в раба. Но мхатовцы были приучены дружить с властью. Высокие оклады, 56 дней отпуска, дачи, квартиры, машины, звания, награды… Забавно, но большинство льгот и привилегий, которыми пользуется даже нынешнее поколение артистов, было подарено театру товарищем Сталиным. Вот и получаем мы то, чего не заслужили, а это развращает.

Между тем творческий потенциал Художественного театра по-прежнему был огромен. Отсюда труднообъяснимый парадокс: триумф в Японии и полупустые залы дома. В чем же дело?

С душевным трепетом вспоминаю культпоходы, когда на спектакли в организованном порядке на автобусах привозили то солдат, то жителей Подмосковья, то учащуюся молодежь. Дирекция пыталась хотя бы таким примитивным, варварским способом заполнить пустующие места на вечернем спектакле. Солдатики, приходя в театр, хотели только одного – выспаться. Мхатовские кресла, жесткие, с деревянными спинками, совершенно для этого не подходили, но, несмотря на такое неудобство, как только гас свет, доблестные защитники Родины начинали посапывать, причмокивать, посвистывать, а то и похрапывать. Мы на них не обижались, понимая, как нелегка солдатская доля. Труднее было играть, если зрительный зал заполняли жители Подмосковья. Для них главным было «отовариться» в московских магазинах, и в театр они приходили вымотанные, уставшие от дневной беготни, а если продовольственный «шопинг» был не слишком удачным, то люберчанки или подольчанки громко выражали свое недовольство. Но самой дикой публикой была наша учащаяся молодежь, особенно ребята из ПТУ (профессионально-технических училищ). Стадо бизонов из южно-африканских прерий не производило такого устрашающего впечатления, как толпа пэтэушников, занимающая места в зрительном зале. Капельдинеры их боялись. Все прелести игры для этой публики я познал на собственной шкуре, поскольку играл Актера в «На дне».

Советские школьники предпочитали посмотреть спектакль, чем тратить время на прочтение литературного произведения. Пьесы, включенные в школьную программу по литературе, пользовались особым спросом. Артисты, занятые в этих пьесах, знают, каково это играть спектакль, когда восемьдесят процентов зрителей, сидящих в зале, составляет молодежь в возрасте от 14 до 16 лет. Они не просто шумят и громко переговариваются между собой, мешая артистам, во время спектакля они живут своей обособленной жизнью, как будто бы все то, что происходит на сцене, их совершенно не касается. А артисты на сцене стараются, и чем громче шум в зале, тем больше душевных сил затрачивают они на то, чтобы заставить публику хотя бы просто послушать, что они говорят. А.Н. Грибов учил нас: «Никогда не заигрывайте перед публикой. Они шумят, а вы играйте потише. Не слушаются? А вы еще тише. А коли и это не помогает, иногда бывает очень полезно совсем замолчать и тоже заняться каким-нибудь своим делом. Например, пятно на рукаве начать оттирать или узелок на ботинке развязать. Безотказно действует».

Культуру поведения в обществе следует воспитывать чуть ли не с пеленок, но советская мать была так замордована плохо обустроенным бытом, что на все остальное у нее не было ни времени, ни сил, ни желания. К тому же родители сами понятия не имели, что это такое – хорошие манеры. И не понимали, почему это в театре следует вести себя как-то особенно, не так, как всегда. Никто не удосужился им это растолковать. У нас объявили, что «искусство принадлежит народу», а стало быть, гроша ломаного не стоит. А раз так, то человек чувствует себя вправе использовать его по своему собственному усмотрению.

В Художественном театре служили не просто хорошие артисты, это было уникальное собрание неповторимых индивидуальностей. Иначе не скажешь. Ливанов, Станицын, Болдуман, Кторов, Белокуров, Топорков, Массальский, Комиссаров, Грибов, Блинников, Петкер, Яншин, Кедров, Прудкин, Смирнов, Муравьев, Жильцов, Свободин, Зуева, Тарасова, Степанова, Андровская, Еланская, Коломийцева, Пилявская, Дементьева… Может быть, я кого-то забыл, но перечисленных имен за глаза хватит, чтобы утверждать: в мировом театре не было и нет такой труппы, какая была во МХАТе в середине ХХ века. Я назвал только «стариков», но и в среднем поколении, и среди мхатовской молодежи было на кого посмотреть. За счет этого и выезжали.

На Бродвее действует железный принцип: в драматическом спектакле должно быть две, максимум три звезды первой величины, имена которых украсят афишу и сделают сборы. Остальные исполнители могут уступать «первачам» и по мастерству, и по степени своего дарования, чтобы на их фоне звезды сияли ярче. Казалось, никто не посмеет нарушить бродвейский закон. Как вдруг приезжает театр из Москвы, и оказывается, у москвичей в спектакле все исполнители – звезды! Одна другой ярче! Это потрясло даже самую взыскательную публику! Поэтому МХАТ и в Японии, и в Штатах, и в Англии имел такой успех. Как сказал мне один английский актер во время гастролей в Лондоне: «It was real feasting of the theater!» («Настоящее театральное пиршество!»)

И эти выдающиеся мастера вынуждены играть в третьесортной драматургии. Наших «звезд» никто не спрашивал, чего они хотят, вот потому-то и приходилось им в обязательном порядке участвовать в спектаклях, как «Цветы живые». Потрясающий пример советского абсурда на сцене МХАТа! За какое такое преступление выпало на долю лучших артистов планеты столь суровое наказание? Может быть, за их потрясающий конформизм. Заигрывание с властью обязывает идти ей навстречу.

Для меня так и осталось загадкой, почему Ливанов не приступил к постановке «Короля Лира»? Он рассказывал мне о своем замысле в феврале 1969 года, причем с такими подробностями, как, например, смена парика в сцене грозы. Значит, спектакль был продуман им в мельчайших деталях, но наступил 1970 год, а репетиции этой постановки так и не начались. Что ему помешало? Неизвестно.

Вместо Шекспира мы начали репетировать очередной шедевр советской драматургии – пьесу Рамзина «Обратный счет» о подлостях и коварстве американских империалистов, создавших атомную бомбу. Автор напичкал произведение афоризмами, глубокомысленными сентенциями, «крылатыми фразами». Красноречивый пример – диалог французского писателя Ковалье и советского физика-ядерщика. Француз задает вопрос: «Чем советская атомная бомба отличается от американской?» Ответ нашего ученого воистину гениален: «Смыслом!»

Постановщиком спектакля был назначен И.М. Раевский. Бедный Иосиф Моисеевич, привыкший иметь дело с пьесами вроде «Трех сестер» или «Милого лжеца», столкнувшись с драматургией Рамзина, растерялся. Однако в театре эту растерянность нельзя выставлять напоказ. И Раевский принял, на мой взгляд, единственно верное решение. Я никогда не видел его таким таинственно загадочным, как в период работы над «Обратным счетом». Казалось, ему известна какая-то сокровенная тайна, но пока он решил хранить ее при себе, никому не открывать, потому что время не пришло. Стоило задать ему вопрос: «Что я делаю в этой сцене? Какова моя задача?» – и он многозначительно и очень содержательно замолкал. Мне было искренне жаль его.

В «Обратном счете» я должен был сыграть главную роль Роберта Оппенгеймера, отца первой ядерной «крошки». Радоваться надо, но я воспринял это назначение как наказание. Забыл один из основных законов театра: получил главную роль – веди себя скромно и послушно, не то театр жестоко тебе отомстит. Что в результате со мной и случилось. Но подробнее я расскажу о том, как роскошно я провалился в этой роли несколько позже, в следующей главе своих воспоминаний. А сейчас, забегая вперед, скажу, что в репертуаре театра эта чудовищная пьеса сохранялась довольно долго – лет семь или восемь. Объяснить этот феномен я не в состоянии.

Зато могу рассказать один забавный эпизод, случившийся на этом спектакле, когда со сцены в Камергерском переулке мы перенесли его на только-только открывшуюся сцену здания на Тверском бульваре.

Не все знают, что на том месте, где сейчас работает МХАТ им. Горького, или, как его называют театральные острословы, «женский МХАТ», поскольку правит в нем Т.В. Доронина, долгое время стояло недостроенное театральное здание из красного кирпича. Его начали возводить в 30-е годы, но война помешала закончить строительство. А потом в стране было слишком много других неотложных проблем, поважнее, чем нехватка театральных помещений. Неизвестно, сколько бы еще простоял на Тверском бульваре уродливый «недострой», если бы не возникла потребность срочно пристроить куда-нибудь лучший театр страны, поскольку Основная сцена в Камергерском проезде закрывалась на реставрацию и капитальный ремонт.

Открытие сцены на Тверском бульваре ознаменовалось двумя заметными событиями. Во-первых, ночью неустановленные лица вынесли из театра 250 метров ковровой дорожки, которая покрывала ступени мраморной лестницы. Преступников так и не нашли. А вслед за этим случился страшный конфуз во время проведения спектакля «Обратный счет». Второй акт начинался сценой в лаборатории, где все ученые-ядерщики выражали открытое возмущение тем, что спецслужбы ведут за ними откровенную слежку. Руководитель атомного проекта, то есть я, решаю положить этому конец. Смена картин происходила при помощи круга. Вся декорация была разбита на сегменты: поворот – новое место действия, еще поворот – опять другой интерьер. Я встал и по кругу, который двигался мне навстречу, направился в кабинет начальника охраны атомного объекта, которого играл Ю.Л. Леонидов. Войдя в его сегмент, я развязно, эдак по-американски, развалился в кресле около стола, успел произнести всего лишь часть фразы из монолога на полторы страницы, и все. Круг, не останавливаясь, увез за кулисы и меня, и моего партнера. Помощник режиссера Марина Солонец отчаянным шепотом, вылезая из кишок, прошипела из кулисы, чтобы мы со своих мест не уходили, что через минуту нас опять вывезут на зрителя. Круг сделал полный поворот, мы въехали в ярко освещенное пространство сцены перед зрительным залом, я опять произнес половину своей первой реплики, и… Нас опять увезли за кулисы. В зале началось веселье. Следующий наш выезд из-за кулис публика встретила аплодисментами. Мы сошли с круга и сыграли свою сцену, стоя возле портала, в самом углу. Но зрители не обращали на нас внимания, потому что мимо нас продолжала величественно и равнодушно проезжать пустая декорация. Незабываемое зрелище! Не могу точно сказать, сколько полных оборотов совершил круг в тот вечер, но нашим электронщикам, которые отвечали за все сценические механизмы, влетело по первое число.

Наступил 1970-й год. Переломный год в истории Художественного театра и в моей личной жизни тоже. Во-первых, в театре была создана комиссия по выработке рекомендаций дальнейшего развития МХАТа. Ее костяк составляли актеры среднего поколения: Зимин, Губанов, Давыдов, Алексеев, Тарханов, Ханаева, Головко и несколько молодых артистов: Пеньков, Шиловский, Борзунов и ваш покорный слуга. Обязанности организатора принял на себя завлит театра А.В. Кеслер. Впервые не «старики», а сравнительно молодые люди обсуждали, как должен в ближайшем будущем развиваться «главный театр страны».

Какими отважными мы все тогда были! С каким пылом, с какой страстью дружно обрушились на свой родной театр и за каких-то два заседания не оставили от него камня на камне! Какими только поносными эпитетами мы его не награждали! Какими грозными пророчествами были переполнены пламенные речи членов комиссии! И в этом неудержимом порыве безоговорочного уничижения, не зная ни границ, ни меры, мы были, на удивление, единодушны. Но за пару заседаний все выговорились, обличительный пыл угас, и реально встал вопрос: что делать дальше?

Было очевидно – коллегиальную систему руководства надо менять. Но как? Кто придет на смену Кедрову, Ливанову, Станицыну и «примкнувшему к ним» Богомолову? Где найти человека, который мог бы возглавить МХАТ? Достойных кандидатов было не так много: Товстоногов, Любимов, Эфрос, Ефремов и… Пожалуй, все. Если брать в расчет собственные силы, самой подходящей фигурой на посту главного режиссера мне представлялся Б.Н. Ливанов. Его «Чайка» стала самой успешной постановкой театра за последние годы. К тому же у Бориса Николаевича были идеи, и, несмотря на свой возраст, он сохранял бодрость духа и живость ума.

Но большинство членов комиссии почему-то страшились даже представить себе Ливанова в этом качестве. Им казалось, став главным, он, во-первых, отомстит своим товарищам, которые подвергли его остракизму, во-вторых, подавит остальных мощью своей индивидуальности, подомнет под себя труппу, и МХАТ наполнится неудачными копиями этого гениального артиста. Поэтому мое предложение было отвергнуто практически без обсуждения. На меня замахали руками: «Ты что?! С ума сошел?!» Хорошо, если не он, то кто? На этот вопрос ответа не было. Мы зашли в тупик, из которого не было видно выхода.

И тут кто-то (по-моему, это была К.Н. Головко) в разговоре между делом, как-то вскользь сказала: «Из всех кандидатов самый мхатовский режиссер – это, конечно, Ефремов». Это ее замечание вызвало саркастические ухмылки: «Конечно, было бы недурно, но разве оставит он театр, который создал, ради сомнительной славы возглавить МХАТ?» И вопрос был закрыт. А жаль! Наши «старики» оказались более мудрыми и дальновидными. Осенью 1970 года Ефремов станет художественным руководителем Художественного театра!

Так и не решив главную проблему, мы тихо расползлись в разные стороны, и, проведя пять или шесть заседаний, комиссия прекратила свое существование. Исчезла незаметно, не оставив в истории МХАТа даже еле заметного следа.

Последний аккорд

По театру разнесся слух: в конце мая намечаются гастроли в Лондоне. Репертуар: ливановская «Чайка» и «Шестое июля» М. Шатрова. Дело в том, что существовал неписаный закон: в репертуаре зарубежных гастролей непременно должен быть спектакль «про Ленина». Но обычно он выдерживал не больше двух представлений. Где бы гастроли ни проходили, местная публика эти идейно выдержанные спектакли игнорировала, и основной контингент зрителей составляли работники советского посольства и других организаций, работающих за рубежом. Для советских людей за границей посещение «ленинских» спектаклей было строго обязательным. Причем с женами и, что немаловажно, за наличную валюту. Контрамарки за границей отменялись. Поэтому среди советских дипломатов нередко попадались люди, которые несколько раз видели один и тот же «ленинский» спектакль в разных концах нашей планеты.

Как правило, это были «Кремлевские куранты» Николая Погодина. То, что в гастрольной афише этот спектакль должен был заменить «Шестое июля», было воспринято труппой как сенсация. Шатров считался чуть ли не революционером в разработке ленинской темы, и пьесы его не были столь безобидными, как произведение Погодина. Мы все прекрасно понимали: на этот раз искусство сможет оттеснить идеологию на второй план. И вовсе не потому, что художественные достоинства пьесы Шатрова несоизмеримо выше. Документальный подход Михаила Филипповича делал его пьесу достоверной, а «по правде жить и легче, и проще». Так меня мама учила. Скажу только, что в лениниане Михаила Шатрова практически полностью отсутствует текст, сочиненный самим автором.

Было решено специально для Лондона создать новую версию спектакля. С Варпаховским и Ворошиловым заключили новые договоры, и репетиции начались. Прежде всего Леонид Викторович назначил нового артиста на главную роль. Это изменение произвело в театре эффект разорвавшейся бомбы. Во МХАТе был основной исполнитель роли вождя пролетариата – лауреат Ленинской премии Б.А. Смирнов. На моей памяти была только одна попытка нарушить его гегемонию: В.К. Трошин самостоятельно подготовил роль и добился, чтобы ему дали возможность сыграть утренний спектакль «Кремлевских курантов». Я был членом художественного совета, и меня обязали посмотреть эту работу Владимира Константиновича. Выглядел он весьма достойно, и я был уверен: в театре появился еще один Ильич. Ан не тут-то было! Большинство членов худсовета высказалось «против». И знаете почему? Наши бдительные товарищи не могли допустить, чтобы в этой роли на сцену МХАТа вышел эстрадный певец. Трошин много и успешно работал на советской эстраде. Только благодаря ему песня «Подмосковные вечера» покорила весь мир. «Не хватало еще, чтобы зрители ждали, когда же товарищ, поняете, Ленин запоет: „Что ж ты, милая, смотришь искоса"», – не без ехидства заявил Ушаков на заседании худсовета.

Честно скажу, меня удивляет, почему некоторые артисты так хотели сыграть именно эту роль. Трошин был не одинок, я могу назвать такие имена, как Калягин, Мягков, Кашпур. Все трое – замечательные актеры и могли бы немало великолепных образов создать на мхатовской сцене, но почему-то их словно магнитом притягивал к себе образ вождя пролетариата. М.Н. Кедров рассказывал, что как-то раз его попросили прочитать лекцию о работе над спектаклем по пьесе Н. Погодина «Третья патетическая» исполнителям роли Ленина, которые съехались на семинар в Москву со всего Советского Союза. Он пришел в Центральный дом актера на Пушкинской площади и ахнул от неожиданности: заложив большие пальцы обеих рук за проймы жилеток, по фойе степенно прогуливались люди, одетые, словно повзрослевшие близнецы, в одинаковые темно-синие «тройки». Телосложения они были разного (толстые, худые, низенькие, высокие), но все слегка картавили и часто называли друг друга «батенька». Михаил Николаевич понял: перед ним артисты, исполнявшие в разных концах нашей необъятной Родины роль одного человека – товарища Ленина. Похоже, в советском театре родилось новое актерское амплуа – «Ильич».

Кедров рассказал о работе над спектаклем, а в самом конце, ответив на вопросы провинциальных актеров, сам спросил их: «Скажите, а такие роли, как Лир, Отелло, Макбет, вам часто играть доводится?» Все дружно замахали на него руками: «Что вы, Михаил Николаевич! У нас такого масштаба артистов нет, чтобы на Шекспира замахиваться!»

Варпаховский назначил на роль Ленина В.Н. Муравьева. Это был рискованный шаг со стороны режиссера. Заглавных ролей Владимир Николаевич никогда не играл, а в театре считался характерным актером – играл странных, чудаковатых, просто забавных персонажей. Не только мы, партнеры, но и вся постановочная часть, все гримеры, костюмеры и даже уборщицы, вахтеры и пожарники страшно волновались за Владимира Николаевича. В театре его любили все, кроме начальствующих лиц, поскольку он ненавидел ложь и резал правду-матку прямо в глаза.

Однако эти опасения оказались напрасными. Муравьев начал репетировать необыкновенно интересно. Он отказался от штампов, присущих всем без исключения исполнителям этой роли: не стал картавить, не засовывал большие пальцы в проймы жилетки, не дергался, как мячик на резинке, не вскидывал руку в характерном жесте, указывая всем направление вперед – в будущее… Перед нами предстал очень серьезный, усталый, остро и парадоксально мыслящий человек.

В театре высшим мерилом правдивого поведения на сцене считается кошка. Муравьев был настолько правдив, что рядом с ним, казалось, даже кошка наигрывает. Если бы Муравьеву дали сыграть Ленина, это стало бы грандиозным театральным событием. Но… не дали. И «виноват» в этом автор пьесы М.Ф.Шатров.

Однажды, придя утром на репетицию, мы узнали, что работа над «Шестым июля» останавливается. Позже нам стали известны причины такого решения руководства. Выяснилось, что Михаил Филиппович то ли подписал письмо в защиту какого-то опального литератора, то ли, наоборот, не подписал письмо, осуждающее его же. И в Лондон вместо «Шестого июля» решено было отправить «Третью патетическую».

Это был очень слабый спектакль, поставленный М.Н. Кедровым и В.Н. Богомоловым по пьесе Н. Погодина. Он давно не шел и требовал капитального возобновления. На центральную роль был приглашен провинциальный артист (фамилия его была, кажется, Яковлев). Единственное, в чем он преуспел, так это в том, что блистательно освоил все актерские штампы со дня сотворения театрального мира, и в этом ему не было равных. Особенно ярко это проявлялось на фоне недавних репетиций с В.Н. Муравьевым, который задолго до Каюрова и Калягина предложил новый, неведомый доселе подход к решению роли Ильича. После Владимира Николаевича смотреть на Яковлева было сущей мукой. Он был одновременно похож и на Щукина, и на Смирнова, и на Штрауха, и на Винникова, и на всех тех артистов, что собрались в Доме актера на встречу с М.Н. Кедровым. Наверное, поэтому его пребывание во МХАТе было недолгим.

Домой! Домой! Домой!

Из Лондона я прилетел поздно вечером, но все же успел на ночной поезд и, даже не заглянув домой, уехал в Харьков. Там меня ждала съемочная группа фильма «Умеете ли вы жить?». Нужно было завершить натурные съемки.

Харьков – город детства моей мамы. Когда в 1914 году началась Первая мировая война, туда был эвакуирован из Риги завод ВЭФ, на котором работал мой дед Антон Апсе. Его дочке Верочке было всего семь лет. Почему-то мама не любила рассказывать, как они жили в Харькове. Все были уверены: война скоро закончится и можно будет вернуться домой. Однако Господь распорядился иначе.

На вокзале в Харькове меня встречал директор картины и, не дав мне опомниться, сразу повез на съемочную площадку. Снимали весь световой день, надо было наверстывать упущенное. После съемки я, совершенно измученный, мечтал только об одном: спать! Меня ждал сюрприз: администратор гостиницы вручила мне ключи от того же номера, который я покинул две недели назад. А самое удивительное – оказывается, мои друзья все это время поджидали меня и, звонко цокая коготками, радостно прыгали по металлическому отливу окна. Эту трогательную историю я просто обязан рассказать.

С внешней стороны окна в моем номере был широкий отлив из цинкового железа. Однажды я проснулся от громкого воробьиного чириканья и обнаружил на этом отливе птенчика, очевидно, он выпал из гнезда. Птенчик был настолько мал, что летать не мог, поэтому от страха забился в угол и, нахохлившись, дрожал мелкой дрожью. А два взрослых воробья, судя по всему родители, отчаянно чирикая, делали круги возле самого окна, не в силах помочь своему отпрыску. Что делать?

Вернуть птенца в родное гнездо я не мог, поскольку не знал, где оно находится, но и оставить воробьиное семейство без помощи тоже было бы не по-людски. Поэтому я решил птенца не трогать, а попытаться наладить контакт с его родителями. Позавтракав в буфете, я взял с собой два куска хлеба и стакан молока. Вернувшись в номер, налил молоко в блюдечко, выставил его за окно и накрошил на отлив хлеб.

Вечером, вернувшись в гостиницу, обнаружил, что крошки съедены, молоко выпито. Так началась наша дружба. С каждым днем воробьи все больше привыкали ко мне, и вскоре я мог даже взять птенчика и немного подержать в руке. Родители его уже не вспархивали в испуге, когда я открывал окно, а чинно сидели рядышком и наблюдали за тем, что я делаю.

Двух недель оказалось достаточно, чтобы воробей стал взрослым и самостоятельным, и когда после съемки я наконец добрался до своего номера и открыл окно, все семейство радостно скакало по металлическому отливу, приветствуя мое возвращение. Я был тронут до глубины души. Чирикнув на прощанье, они вспорхнули и пропали в вечерних сумерках, улетели куда-то по своим неотложным воробьиным делам.

Я знал, что существует собачья преданность. Теперь убедился, что бывает еще и воробьиная.

На этой картине мне крупно повезло. Во-первых, у меня были замечательные партнеры: Г. Мартынюк и И. Терещенко. Гера был уже маститым киноартистом, а для Иры это была первая роль в кино. У Геры я учился, Ирине на съемочной площадке пробовал давать советы. Она не слишком меня слушалась, но никто ни на кого не обижался, а это главное.

Я познакомился с очень интересными людьми. На съемках одного из эпизодов Господь свел меня с Анной Тимиревой, бывшей гражданской женой адмирала Колчака. (В титрах фильма она представлена под фамилией Книпер.) Вы скажете: «А что тут особенного?» Сейчас – ничего, когда главный герой российского кинематографа Хабенский играет самого адмирала в многосерийной ленте, и история любви Анны и Колчака благодаря кино стала достоянием всех россиян. Но в 1970 году все было совсем по-другому: имя Колчака можно было упоминать только в отрицательном смысле. Режиссер Саша Муратов под большим секретом объяснил мне, кто эта милая красивая старушка, и просил держать это в тайне. Я понял его без лишних объяснений. В те незабвенные годы мы даже от собственной тени в подворотне шарахались…

Само собой, расспрашивать Анну Васильевну было неловко, и я – дурак! – никаких вопросов не задавал, просто любовался ее красивой старостью и думал: «Придет время, и я расскажу детям о том, что был знаком с этой фантастической женщиной». Тимирева прожила очень непростую жизнь: узнала, что такое ВЧК и зона, голод и бесправие и каково это – просить милостыню. В конце жизни она нашла свою нишу. Поскольку ко второй половине ХХ века практически не осталось в живых представителей российской аристократии (большевики над этим славно поработали), а снимать фильмы, где фигурировали графы, бароны и князья, все-таки приходилось, такие личности, как Анна, были на вес золота. На «Мосфильме» в картотеке актерского отдела существовала специальная папочка с фотографиями и паспортными данными «недобитых аристократов». Среди них Анна Тимирева занимала почетное место: ее регулярно приглашали то в массовку, то в групповку, то на маленькую роль, так что на кусок хлеба эта благородная старуха сама себе зарабатывала. Ведь даже самой крохотной пенсии у нее не было: вместо того чтобы накопить трудовой стаж, она «мотала» сроки по тюрьмам и лагерям. А за это в Советском Союзе деньги не платили. Иначе пришлось бы государству принять на пенсионное обеспечение половину населения страны. Если не больше.

В нашей жизни всему – и хорошему, и плохому – обязательно приходит конец: съемки в Харькове завершились. Съемочная группа переезжала в Киев. Там нам предстояло снять в павильоне всего одну декорацию и озвучить картину. А я решил хотя бы на пару дней слетать к своим в Юрмалу. Ведь я не видел Андрюшку больше двух месяцев. И с тем же чемоданом, что был со мною в Лондоне, прямо из Харькова полетел в Ригу. В Булдури из аэропорта примчался на такси то ли поздней ночью, то ли ранним утром, когда на западе еще догорала вечерняя заря, а на востоке уже занимался новый день. Июньские ночи в Латвии короткие. Андрейка сладко спал, поэтому нашу встречу пришлось отложить до утра.

Сын проснулся раньше меня и, стоя возле моей кровати, осторожно гладил мою руку. Я открыл глаза, и он радостно улыбнулся. Никогда не думал, что улыбка ребенка способна вызвать в душе такие чувства. А когда он сказал: «Папа!» – мне на секунду показалось, сердце не выдержит такого огромного счастья и вырвется из груди. Я протянул сыну маленький двухэтажный автобус: точно такие до сих пор разъезжают по улицам английской столицы. Он взял машинку и вопросительно посмотрел на меня: мол, что я с этим должен делать? Я показал ему, как можно катать этот автобус, и, хотя сознавал, что не все мой сынишка сможет понять из моего рассказа, все-таки решился и поведал ему, что в пору моего раннего детства по улицам Москвы ходили двухэтажные троллейбусы. Я очень любил ездить с мамой именно на втором этаже, а если удавалось занять место в первом ряду, это было самое настоящее счастье. Машины, пешеходы, милиционеры и дворники оказывались где-то далеко внизу, а мы с мамой не ехали на троллейбусе, а плыли по воздуху на каком-то фантастическом корабле.

Андрейка выслушал меня очень внимательно и, когда я спросил, понял ли он то, что я ему рассказал, очень серьезно кивнул головой. Как я любил его в эту минуту!

Три дня пролетели быстро, а на четвертый я полетел в Киев. В гостинице «Москва» администрация киностудии забронировала для меня номер. В холле встретил наших артистов, которые сказали мне, что репертуарная контора помещается в театре им. Леси Украинки, что меня второй день ищут, волнуются, куда я пропал, потому что завтра у меня «Мария Стюарт». Я позвонил А.Е. Калужскому и пообещал сегодня же зайти к нему. Александр Евгеньевич обрадовался несказанно. Я ждал, что получу выговор за то, что самовольно задержался на целых три дня, а он благодарил меня за звонок и уверял, что был абсолютно уверен в моей порядочности, знал, что я не подведу: прилечу вовремя. Вот что значит стать киноартистом! Мой рейтинг в театре заметно вырос. Заведующий репертуаром разговаривал со мной нежно, ласково. Поэтому бежать сломя голову в театр я не стал. Прежде всего устроился в своем одноместном номере с комфортом, достойным звания киноартиста, то есть взял напрокат у дежурной по этажу телевизор и купил ящик минеральной воды. Большего комфорта администрация гостиницы предоставить своим клиентам не могла.

Никогда прежде я не жил на гастролях с такими удобствами, как в этот раз. Днем снимался или озвучивал свою роль, вечерами играл в спектакле или шел в гости к Ирине Терещенко. Она совсем недавно вышла замуж и жила недалеко от Крещатика в маленькой однокомнатной квартирке. Ее муж Миша будет потом частым гостем в доме моего нынешнего соседа А. Вилькина. Удивительно тесен мир!

А тогда мы засиживались допоздна, читали стихи, обсуждали последние новости на театре и в кинематографе. Или отправлялись на прогулку по ночному Киеву, а во время прогулки непременно посещали булгаковские места.

В самом конце киевских гастролей в театре случилось ЧП. Мне позвонил Калужский и сообщил, что Мирошниченко не сможет сыграть ближайшую «Чайку», надо срочно искать ей замену. До спектакля оставалось два дня. Я позвонил Борису Николаевичу, чтобы узнать, кого он хотел бы видеть на месте Мирошниченко. Его ответ обескуражил меня: «Сами сообразите с Калужским. Я на три дня уезжаю в Москву». Вот те раз! Чтобы Борис Николаевич отказался обсуждать кандидатуру актрисы на одну из главных ролей в спектакле, которым он так дорожил?!

Невероятно! В этот момент мне показалось: мир перевернулся.

Пройдет несколько дней, и все объяснится, но пока мне было ясно одно: я оказался в весьма щекотливом положении. Как быть? Честно говоря, я не представлял, кто из наших актрис способен за такой короткий срок достойно заменить Ирину. Калужский тоже. Мы сидели у него в кабинете, тупо смотрели друг на друга, вздыхали и понимали: ситуация почти безвыходная. И тут я вспомнил! В 1958 году к 60-летию театра тоже была поставлена «Чайка». Спектакль особого впечатления не произвел и запомнился мне только потому, что Нину Заречную играла студентка 4-го курса Школы-студии Таня Андриканис. Впоследствии она взяла псевдоним, и всем любителям театра и кино известна как Татьяна Лаврова. Но кто в том спектакле играл Машу? Я спросил об этом заведующего репконторой. Александр Евгеньевич подозрительно посмотрел на меня: мол, что это ты там задумал, и после паузы ответил: «Ленникова… А что?» – «Вот она и сыграет послезавтра Машу», – спокойно ответил я, удивляясь собственной наглости. Калужский затряс головой: «Ливанов на это не согласится!» – «А мы ему ничего не скажем, – успокоил я его. – Он же сказал, чтобы мы сами соображали? Вот мы и сообразили!» И я позвонил Ленниковой.

Татьяна Ивановна страшно испугалась. «Что вы, Сережа?! Я не справлюсь! Найдите кого-нибудь помоложе. Я Машу играть не могу!» Я с трудом уговорил ее хотя бы попробовать: «Если мы увидим, что у вас не получается, я заставлю Калужского отменить спектакль. Клянусь вам!» Этот довод убедил Ленникову, и уже через час мы встретились с ней в репетиционном зале.

Конечно, она играла совсем по-другому, нежели Ирина Петровна, которую один из театральных критиков назвал «черной Чайкой». Красиво назвал, эффектно, но непонятно. Мирошниченко привнесла в образ Маши немного больше лиризма, чем это было принято до сих пор. В исполнении Татьяны Ивановны все было приземленнее, проще, грубее. Ближе к тому, что написал Антон Павлович.

Я уверен, актриса Ленникова блестяще справилась с задачей: она сыграла роль, четко выполнив все задачи, и ни разу не помешала партнерам. О чем я и сказал Борису Николаевичу, когда он, взбудораженный и чуточку излишне экзальтированный, вернулся в Киев. Я не стал спрашивать, зачем он ездил в Москву, захочет – сам скажет, хотя видел, как его распирает от желания поделиться. Но он терпел, и лишь его сияющие глаза красноречивее любых слов говорили: в жизни Бориса Николаевича случилось что-то очень хорошее.

Театр – это такое заведение, в котором невозможно ничего спрятать, скрыть. Даже самая страшная тайна становится достоянием всего коллектива буквально на другой день. Представьте себе такую ситуацию: один артист делится с приятелем какой-то очень важной для него информацией и просит товарища никому об этом не говорить. И приятель держит слово, молчит, как слепоглухонемой. А тайная информация, которую знает только он один, через пару часов уже обсуждается в театральном буфете всеми актерами, свободными в данный момент от репетиций, со страстью и темпераментом, которые не мешало бы им на сцене в дело употребить. Иногда мне казалось, расскажи кому-нибудь в театре о том, что случилось всего полчаса назад, как в ответ услышишь: «А я об этом еще позавчера слышал».

Уже вечером в день возвращения Бориса Николаевича за кулисами обсуждали потрясающую новость: в сентябре МХАТ возглавит один человек – Борис Николаевич Ливанов. Передавали даже подробности его разговора с Е.А. Фурцевой, которая вызвала его в Москву, чтобы обсудить планы реорганизации театра. Ливанов выглядел именинником, а его сотоварищи – наши почтенные «старики» ходили по театру как в воду опущенные, начинали о чем-то перешептываться, но замолкали, как только ловили на себе посторонние взгляды. Казалось, театр живет на осадном положении, и внутри труппы зреют силы, готовые дать отпор захватчику.

Благодаря характеру Бориса Николаевича у него не сложились отношения с большинством его сверстников в театре. Из «стариков» рядом с ним почти никого не осталось. Пожалуй, только Болдуман и, может быть, Зуева. Михаил Пантелеймонович никогда ни в каких внутритеатральных интригах участия не принимал, а Анастасия Платоновна была настолько уникальна и в творческом, и в человеческом плане, что напрочь выпадала из стройных рядов противников Ливанова. До поры до времени А.И. Степанова как бы «дружила» с ним, но очень скоро наступит решающий час, и Ангелина Иосифовна перейдет в стан его противников.

В Художественном театре Борис Николаевич был необыкновенно одинок.

Недаром в его арсенале едких острот столько горьких шуток по поводу своего положения в родном театре. Репетируется пьеса М. Горького «Враги». В театральном расписании появляется объявление: ««Враги» – прогон в гримах и костюмах». Ливанов в буфете сидит за столиком, пьет кофе. Звенит третий звонок. Борис Николаевич отодвигает от себя чашечку, встает и объявляет во всеуслышание: «Пойду посмотрю на своих врагов в гримах и костюмах!»

Мы смеялись над этими шутками, не слишком задумываясь над тем, каково ему жить в такой чудовищной изоляции. Одиночество гибельно для художника, но предательство близких друзей еще страшнее: оно наносит такую душевную травму, которая может убить. Что и случилось. Всего через два года.

Молодежь любила Ливанова. Мы искренне верили, что под его руководством ситуация в театре изменится в лучшую сторону. Улучив момент, я поздравил его с предстоящим назначением. Борис Николаевич досадливо отмахнулся: «Никогда и никого не поздравляй заранее. Дурная примета. Выйдет приказ министра, тогда и поздравишь, а не то… Мало ли что?»

И ведь прав оказался. Дурная примета сработала. Но пока ничто не обещало ему поворота судьбы в другую сторону. Будущее представлялось ясным и безоблачным, и по окончании гастролей Ливанов, не заезжая в Москву, отправился отдыхать в Гурзуф, чтобы набраться сил. Впереди, как он полагал, предстоял трудный, насыщенный сезон. Он не знал, что борьба еще не окончена, что за его спиной зреет заговор и его бывшие товарищи собираются дать ему бой – «последний и решительный». И, пока он, полный планов и замыслов, ехал вместе с Евгенией Казимировной на юг, они поспешали в Москву, где на квартире у М.М. Яншина будут решаться судьбы многих людей. Мхатовские «дубы» готовили и Ливанову, и всему советскому театру огромный сюрприз.

…Мы уезжали из Киева поздней ночью на проходящем поезде из Одессы. За окном уже занималась утренняя заря, на душе царил мир и покой, будущее представлялось светлым и радостным. Ах, если бы я знал, что ждет меня впереди! Если бы знал!

12 июля 2012 года, Елецкое – Маланино

Из пятой книжки воспоминаний

Страсти по Олегу

(сентябрь 1970 г. – май 1982 г.)

Как ныне собрался Ефремов Олег…

Это всего лишь театральное предание, не более того.

По свидетельству очевидцев, уже в студенческие годы Олежка Ефремов в творческом плане выделялся среди сокурсников и все, в том числе и он сам, были уверены: после окончания Школы-студии место в труппе Художественного театра ему забронировано. И вдруг!.. Как гром среди ясного неба – Ефремова во МХАТ не берут!.. В интервью накануне своего 70-летия Олег Николаевич признался, что тогда он эту новость воспринял, как потрясение. Чтобы привести его в чувство, друзья весь день прогуливали его по Москве, не давая остаться наедине с собой: боялись, как бы он глупостей не наделал. «Я был ошарашен, потому что, пока учился в студии, все время шли разговоры о том, что я буду играть в театре, где меня нужно попробовать», – с горечью говорил он все в том же интервью. Сама О.Л. Книппер-Чехова опекала Олега и однажды даже пригласила его вместе с женой отдохнуть на даче Антона Павловича в Аутке. Конечно, для него решение руководства МХАТа было равносильно катастрофе! Рухнули все честолюбивые планы, и, вместо того чтобы творить на «главной сцене страны», юному дарованию пришлось примириться с положением артиста Центрального детского театра, куда, кстати, его тоже приняли со скрипом, только благодаря настойчивости В.Я. Виленкина, который уговорил худрука этого театра, Ольгу Ивановну Пыжову, взять Олега Ефремова. Его первая жена, Лиля Толмачева, утешала его: «Ничего, Олежка, ты еще въедешь в этот театр на белом коне!»

Согласитесь, пережить подобное оскорбление было очень не просто, однако характера молодому артисту было не занимать, и рассказывают, будто бы в день, когда решалась его судьба на ближайшие годы, он, выходя из кабинета Вениамина Захаровича, где заседала комиссия по распределению, сказал: «Я еще вернусь сюда!» И, как говорят, эта фраза в его устах прозвучала не как обещание в будущем радостной встречи, а как неприкрытая угроза. Впрочем, может быть, он этого и не говорил, но дыма без огня не бывает, и легенда эта очень похожа на правду.

И вот этот день настал.

О.Н. вернулся

В 1970 году открытие сезона во МХАТе состоялось 7 сентября. Именно эту дату следует считать началом тридцатилетней эры Олега Николаевича Ефремова в Московском Художественном театре.

Но как этот сбор труппы был не похож на предыдущие! Все актеры взбудоражены до предела. Никаких поцелуев и восторгов, радостных восклицаний и неумеренного оптимизма. Все крайне озабочены и чересчур серьезны. С быстротой молнии распространяются в фойе, зрительном зале и чайном буфете подробности событий, происшедших минувшим летом. Оказывается, как только завершились гастроли театра в Киеве, наши «народные дубы» бросились в Москву с одной-единственной целью: помешать Б.Н. Ливанову занять место художественного руководителя Художественного театра. Центр заговора обосновался в квартире Яншина на улице Горького, возле Белорусского вокзала. Из двадцати трех народных артистов СССР, которые к этому времени состояли в штате театра, только А.П. Кторов, А.П. Зуева, М. П. Болдуман, В.В. Белокуров, А.П. Георгиевская и В.Я. Станицын отказались принимать участие в этих конспиративных встречах. М.Н. Кедров был болен, и неизвестно, как бы он повел себя в этой ситуации.

Руководителями «переворота», его идейными вдохновителями стали хозяин квартиры и Марк Исаакович Прудкин.

«Старики» быстро договорились. Кандидатура Ефремова была единственной и сомнений ни у кого не вызвала. Поговаривали, что в эти дни у Ефремова возник конфликт внутри созданного им театра, и он после нескольких собраний труппы, на которых ему были высказаны очень серьезные претензии, даже вынужден был уехать с гастролей «Современника» в Средней Азии. Не знаю, так ли это было на самом деле, а если так, то знали ли наши «старики» о возникших у Олега Николаевича проблемах или нет, но проголосовали они за него единогласно!

Дальнейшие шаги, предпринятые «заговорщиками», особой оригинальностью не отличались. Письмо в Центральный Комитет партии, встреча с заведующим идеологическим отделом ЦК – и дело в шляпе: главный режиссер «Современника» назначается худруком МХАТа. Быстро, надежно, выгодно! Министра культуры Екатерину Алексеевну Фурцеву «народные старики» просто проигнорировали.

Самое пикантное в данной ситуации заключалось в том, что ни один из «заговорщиков» не видел ни одного спектакля «Современника», которому в 70-м исполнилось 14 лет. Я подчеркиваю: ни один и ни одного. Можно сказать, на должность руководителя главного театра страны наши «дубы» приглашали человека «понаслышке». Мол, есть такой, и, как говорят, талантливый. Невероятно, фантасмогорично, дико, нелепо?! Но это так. Лишь М.Н. Кедров видел первые спектакли Ефремова, когда собирался сотрудничать с молодым театром, но к моменту описываемых событий он после инсульта лежал в ЦКБ и, разбитый параличом, повлиять на ход событий уже никак не мог.

Появление в зале Фурцевой, Ефремова и Ушакова вся труппа встретила стоя, долго не смолкавшей овацией. Торжественное собрание открыла министр культуры СССР Е.А. Фурцева. Заметно было, что чувствовала она себя не очень уютно. Еще бы! В июне пообещала должность главного одному, а в сентябре представляет в этом качестве другого. Поначалу Екатерина Алексеевна вступила в перебранку с М.М. Яншиным: «Почему вы не пригласили на ваши тайные сборища Ливанова?» Затем, остановившись коротенько на некоторых проблемах хозяйственной жизни страны, она сообщила взволнованным артистам театра, что, несмотря на неблагоприятные погодные условия прошедшего лета (засуха в Краснодарском крае, проливные дожди на Средней Волге и в Приуралье), следующий год «обещает быть еще лучше». Куда уж лучше-то? И только после этой вступительной лекции представила труппе нового художественного руководителя. Это сообщение зал опять встретил стоя, бурной, долгой овацией. Заканчивая свою путанную, сбивчивую речь, Фурцева вручила Ефремову огромный букет белых роз и прочла письмо от коллектива «Современника», в котором, наряду с традиционными пожеланиями ему успехов на новом поприще, прозвучала горькая фраза, адресованная всем мхатовцам: «Мы отдали вам самое дорогое, что имели – Олега Николаевича». Я проработал в этом театре почти два сезона и не понаслышке знал, что значил Ефремов в жизни дома на площади и что этот дом значил для него, и потому никак не мог понять, почему так случилось, что дороги их разошлись?.. Так не могло быть! Так не должно быть!.. Но так было.

К микрофону прорвалась Алла Константиновна Тарасова. «Сегодня исторический день для нашего всеми любимого Художественного театра! – Она говорила страстно, темпераментно, как и подобает пламенному трибуну и хорошей актрисе. – В нашу семью входит Олег Николаевич Ефремов. Ему 43 года, и это прекрасно! Это расцвет… И то, что мы, старшее поколение, все сразу выставили именно эту фамилию этого человека, я считаю правильным. Счастливого вам творческого пути, дорогой Олег Николаевич!..» (Цитирую по книге воспоминаний Владлена Давыдова «Театр моей мечты», который записал всю церемонию «коронации Ефремова на мхатовский престол» на свой портативный магнитофон, купленный двумя годами раньше в Японии.)

После Тарасовой выступили: секретарь парторганизации театра А.И. Степанова (ведь не может товарищ Ефремов обойтись без партийной установки, тем более в преддверии ХХIV съезда КПСС?) и М.И. Прудкин – один из главных закоперщиков «дворцового переворота» во МХАТе. Марк Исаакович, безусловно, сознавал свою историческую роль в осуществленном заговоре и потому весь светился изнутри и снаружи. Речи обоих ораторов оригинальностью не отличались: обыкновенный набор штампованных фраз и невероятный оптимизм в каждом слове, в каждой интонации. Еще бы! Во МХАТе сегодня праздник! С понедельника мы начали новую жизнь!

Почему-то поначалу каждый из нас полагал, что Ефремов пришел в театр специально для того, чтобы «сделать лучше именно ему». Во всяком случае, втайне все надеялись на это. Лишь очень немногие провидели: в будущем всех ждут очень крутые перемены. Но высказывать свои опасения никто вслух не решался, а если бы такой смельчак все же нашелся, его никто бы слушать не стал. Зачем самому себе в такой день настроение портить?

На этом торжественная часть «иудина дня» завершилась, и в нижнем фойе после двадцатиминутного перерыва Ефремов прочитал пьесу одного из своих любимых драматургов Александра Володина «Дульсинея Тобосская».

Честно скажу, на меня пьеса особого впечатления не произвела. И «Пять вечеров», и «Старшая сестра», и особенно «Назначение» мне казались произведениями, заслуживающими гораздо большего уважения, чем не слишком удачный пересказ великой истории Дон Кихота с экивоками в сторону современности. Я пьесу не принял и не понял, почему именно с нее Олег Николаевич хочет начать свою творческую работу во МХАТе? Выбор его казался мне неудачным.

Впрочем, я вообще был в каком-то внутреннем раздрызге. Решение Ефремова оставить дом на площади представлялось мне каким-то диким, ни с чем не сообразным. Мне казалось, это то же самое, как если бы О.Н. бросил на произвол судьбы своего ребенка, который хотя и встал уже на ноги и говорить научился, но все еще нуждается в отеческой заботе и опеке. Мне представлялось, что с уходом Олега Николаевича «Современник» рухнет, развалится по частям. Картины одна другой ужасней рисовались в моем воспаленном воображении… Какое счастье, что я ошибся!..

Значительно позже я узнал, что Ефремов предлагал «Современнику» в полном составе перейти вместе с ним во МХАТ, то есть образовать очередную студию Художественного театра, но подавляющее большинство его бывших соратников отказалось последовать за своим вожаком, а кто-то даже назвал его предателем.

Слава Богу, идея эта так и осталась всего лишь идеей, и с Ефремовым пришли во МХАТ только несколько человек. Попробую вспомнить, кто именно: Т. Лаврова, И. Васильев, А. Калягин, Е. Евстигнеев, М. Казаков, В. Салюк, В. Сергачев… Вот и все, пожалуй, кажется, никого не забыл. А. Мягков, А. Вознесенская, Е. Васильева, А. Вертинская, Ю. Богатырев и Г. Бурков придут к нам позже.

О.Н. приступил

Молодежная режиссерская группа. Это было первое структурное образование, которое создал Олег Николаевич, придя во МХАТ. В эту группу он взял всех, кто хотел заниматься режиссурой: Михаила Казакова, Владимира Захарова, Владимира Пешкина, Владимира Салюка, Игоря Васильева, Олега Герасимова, Виктора Сергачева, Михаила Горюнова, Владимира Кузенкова и Сергея Десницкого. Кажется, никого не забыл. Относительно Всеволода Шиловского у меня возникли сомнения: мне кажется, он не вошел в нашу группу, предпочитая остаться вольным художником. Но я могу ошибаться, и если это так, то прошу у Всеволода Николаевича прощения.

Мы собирались в новреппоме (так сокращенно называлось новое репетиционное помещение) после спектаклей почти каждый день. Читали пьесы, обсуждали новые постановки в московских театрах, встречались с драматургами, художниками или просто с интересными людьми, прослушали целый цикл лекций по психологии творчества, который нам прочел профессор Московского университета Симонов, отец известной актрисы Евгении Симоновой. А какие замечательные фильмы демонстрировались специально для нас в театральном кинозале! Олег Николаевич выбил через Госфильмофонд закрытые просмотры кинолент выдающихся режиссеров мира (Феллини, Антониони, Годара, Лялуша, Дзефирелли, Бергмана и др.), которые были запрещены к показу на широком экране для советского зрителя. Никогда еще я не жил так насыщенно, так интересно, как в эти первые месяцы пребывания Ефремова в Художественном театре!..

Светлана поначалу пробовала ревновать меня к этим вечерним посиделкам в новреппоме, но после того, как я провел ее на «Восемь с половиной» и на «Сладкую жизнь», поняла, что ревновать меня, в сущности, не к кому, и смирилась с моими поздними возвращениями домой. Бедняжка. В это время виделись мы с ней урывками и то кое-как, на бегу: я настолько уставал за день, что, вернувшись домой, в Хомутовский тупик, успевал только постирать накопившиеся за день Андрейкины вещички, в полусонном состоянии проглатывал ужин и падал в кровать, проваливаясь в сладкий омут спасительного сна без сновидений. Утром на ходу выпивал чашечку кофе и вновь убегал из дому, чтобы вернуться в семью ближе к полуночи. Представляю, каково было Свете терпеть такого трудноуловимого мужа, но она терпела, и за это я ей бесконечно благодарен.

По замыслу Ефремова режиссерская группа должна была стать генератором идей, эдаким испытательным полигоном, где на практике проверялись бы самые смелые постановочные решения, рождалось бы единомыслие в подходах к драматургическому материалу, создавалась бы новая технология актерского творчества с безусловным приоритетом «подлинного проживания» и действенного анализа роли. То есть, по сути, формировалась бы новая эстетика современного драматического театра.

Однако этой идее Ефремова не суждено было стать реальностью. Прежде всего потому, что мы были одержимы не поиском новых путей в искусстве, а сугубо практическим интересом: каждый из нас просто хотел поставить свой спектакль на мхатовской сцене.

За кулисами упорно распространялись слухи о том, что Ефремов согласился стать художественным руководителем МХАТа только при одном условии: пятьдесят процентов труппы должно быть сокращено. Для многих артистов угроза оказаться в числе сокращенных означала одно – гибель. Причем не в переносном, а в буквальном смысле этого слова. За годы тихой и безмятежной жизни под руководством «трех толстяков и примкнувшего к ним режиссера Богомолова» в театре образовался солидный творческий балласт, который насчитывал не один десяток человек. Это были актеры, ни на что не претендующие, ни к чему не стремящиеся, привыкшие жить под лозунгом великого Романа Фертмана: «Только не улучшайте мне жизнь!» Ни один театр Москвы не принял бы ни одного из этих актеров на работу. И глухое нарастающее недовольство этой части труппы создавало серьезное напряжение в жизни театра. Отчасти для того, чтобы погасить подобные настроения и вывести проблему формирования труппы на новый уровень, Олег Николаевич придумал простой, но очень эффектный ход: он решил объявить новый репертуар в перспективе на 2–3 сезона и занять в репетируемых пьесах всю труппу. Буквально всю, чтобы потом никто не мог сказать: «Как вы можете судить о моих способностях, если я уже несколько лет не имею новых ролей?» Конечно, в этом стремлении главного режиссера таилось изрядное коварство: «недовольные» должны были доказывать свою состоятельность не на словах, а на деле. В прежние времена важно было получить роль, теперь надо было ее сыграть. Разница весьма существенная.

Но прежде чем этот план стал реальностью, надо было определиться с репертуаром, и начались мучительные поиски пьес. Кроме А. Володина, Ефремов привел во МХАТ М. Рощина и Л. Зорина, чуть позже в наших стенах появятся Г. Бокарев и А. Кутерницкий. Специально для МХАТа Э. Володарский напишет пьесу «Уходя, оглянись!». И наконец, в руки к Олегу Николаевичу попадет журнал «Ангара», где будет напечатана лучшая, на мой взгляд, советская пьеса «Утиная охота», которой была уготована трудная судьба во МХАТе. Для А. Вампилова начнется очень непростой путь на сцену главного театра страны. Но о мытарствах Зилова и его друзей за кулисами Художественного театра я расскажу позже, когда в моей погоне за прошлым наступит 78-й год.

И наконец, в 1975 году во МХАТ придет А. Гельман.

История появления его имени среди постоянных драматургов театра весьма поучительна и лишний раз доказывает, какое решающее значение порой играет в жизни каждого из нас господин Случай. В.Н. Сергачев снимался на «Ленфильме» в картине «Протокол одного заседания» и был в восторге от сценария, по которому снималась эта лента. Приехав со съемок в Москву, Виктор Николаевич с жаром и темпераментом, свойственным только ему одному, доказывал нам, как легко из этого сценария сделать пьесу, и уверял, что покажет готовую инсценировку буквально через пару дней. Автором «Протокола» был Александр Гельман. Ефремов от кого-то прослышал, что Сергачев всем и всюду рассказывает, будто появился новый замечательный драматург, и, призвав его к себе, потребовал показать, чем тот так восхищается. Пришлось раньше времени открыть карты: Виктор втайне очень рассчитывал, что, в случае положительной реакции худрука, тот даст ему возможность поставить спектакль во МХАТе, но просчитался: ставить Гельмана художественный руководитель захотел сам. Скрепя сердце и скрипя зубами, Сергачев отдал сценарий Ефремову.

Вот таким образом на свет появился главный драматург Художественного театра конца ХХ века. Семь его пьес шли на мхатовской сцене. Это своеобразный рекорд, который, я думаю, не скоро будет побит. Даже А.П. Чехов не мог похвастать таким безоговорочным успехом: в его активе было всего лишь пять названий.

Репертуар на ближайшие два сезона определился довольно скоро: к Новому году на доске приказов появилось долгожданное распределение ролей. Помимо «Дульсинеи», в перспективный план постановок вошли «Последние» М. Горького (режиссеры В. Салюк и И. Васильев), «Старый Новый год» М. Рощина (режиссеры В. Сергачев и О. Герасимов), «Сон разума» А. Вальехо (режиссер В. Захаров), «Медная бабушка» Л. Зорина (режиссер М. Казаков), «Сирано де Бержерак» Э. Ростана в переводе Ю. Айхенвальда (режиссеры В. Пешкин и С. Десницкий), «Потусторонние встречи» Л. Гинзбурга (режиссер В. Монюков), «Кола Брюньон» Р. Ролана (инсценировка и режиссура В. Богомолова), «Жизнь Федора Кузькина» по роману Б. Можаева (режиссер М. Тарханов), «Свои люди – сочтемся» А. Островского (режиссер В. Шиловский), «Варвары» М. Горького (режиссер М. Горюнов).

Десять названий! Беспрецедентный случай в истории мирового театра!

Я был уверен, лишь два-три из них увидят огни рампы, но жестоко ошибся: шесть названий из десяти, то есть больше половины, в конце концов войдут в текущий репертуар Художественного театра! Браво, господа!.. И главная задача выполнена: все артисты получили роли. Все без исключения! А труппа Художественного театра в то время насчитывала 148 человек! Правда, осуществились некоторые постановки не сразу. Трем пьесам пришлось подождать несколько лет, прежде чем состоялись премьерные спектакли: «Старый Новый год» и «Сон разума» в 73-м году, а «Медная бабушка» аж в 75-м. Но дела это не меняет.

Конечно, во многом это был, к сожалению, просто красивый жест. Ведь нельзя назвать ролью крохотный эпизод с одной-двумя репликами, как это получилось с Кюной Игнатовой. Она была последней, для кого не хватило роли в этом обширном репертуаре, и когда мы с Пешкиным предложили дать ей в «Сирано» роль Дуэньи без слов, Ефремов радовался, как дитя малое. Для него важно было соблюсти принцип.

К тому же во многих случаях полученная роль не радует, а огорчает. Актер спит и видит себя Гамлетом, а ему дают Могильщика. Где же тут справедливость? Весьма характерным в этом смысле выглядит столкновение Дорониной с Ефремовым по поводу актерских желаний и режиссерского нежелания удовлетворить эти желания. Еще до прихода Олега Николаевича во МХАТ Татьяна Васильевна задумала осуществить постановку «Бесприданницы» А.Н. Островского, где собиралась сыграть главную женскую роль – Ларису. В те времена у меня с ней сложились очень хорошие отношения. Я был ее партнером в трех спектаклях, и на сцене мы легко находили общий язык. Может быть, поэтому Татьяна Васильевна предложила мне подумать о роли Карандышева. Я был на седьмом небе от счастья! После разговора с Дорониной предвкушение предстоящей интереснейшей работы не покидало меня, и я всерьез начал готовиться к репетициям. Странно, я никогда не мечтал сыграть Гамлета или Ромео, но Карандышев был и остается одним из моих самых любимых персонажей. Жаль, что мне удалось сыграть его только в куцем, обрезанном виде: в 80-м году на Учебном канале ЦТ была сделана передача об этой пьесе Островского, где Паратова играл Аристарх Ливанов, Ларису – Елена Кондратова, я – Карандышева. В эту передачу, помимо комментаторского текста, вошли несколько основных сцен, но сыграть всю роль целиком мне так и не довелось. Замысел Дорониной не получил своего воплощения. После премьеры «Дульсинеи Тобосской» Татьяна Васильевна поделилась с Ефремовым своими планами. «Какая же ты Лариса? – отмахнулся от нее Олег Николаевич. – Ты скорее Огудалова». Это так оскорбило Доронину, что она ушла из театра и несколько лет проработала в Театре им. В. Маяковского. Потом, правда, вернулась во МХАТ и в 84-м году сыграла с Табаковым в пьесе А. Гельмана «Скамейка», но Лариса так и осталась ее неосуществленной мечтой.

Во МХАТе было столько проблем, что любой другой на месте Ефремова растерялся бы: с чего начинать. Но не таков был Олег Николаевич! Он решил сразу взять быка за рога и начал с самого больного вопроса: решил реформировать труппу и специально для этого создал в театре новый руководящий орган. Собрал всех народных артистов СССР и объявил им, что отныне они будут именоваться Советом старейшин. Звучит весьма внушительно и помпезно, хотя на деле никто не мог толком объяснить, зачем ему понадобилось собирать воедино тех, кто порой по пустякам не мог друг с другом сговориться. И главное – что наши «аксакалы» должны делать? Очень скоро вы все поймете, дорогие товарищи. И запомните, наш художественный руководитель никогда ничего не делал просто так. Все решили, что звание «старейшины» равнозначно званию «почетный дояр» или «заслуженный дантист», но к концу сезона заблуждениям этим придет конец. Ефремов раскроет свои карты и всем станет ясно: нашим «дубам»

предстоит очень непростая и, честно говоря, не слишком приятная работа – реформировать труппу.

Весь сезон 1970/71 года труппа жила в состоянии тревожного ожидания: что с нами будет? И в конце сезона грянул гром! Несколько дней заседал Совет старейшин и в конце концов разделил всех нас на три состава: постоянный, переменный и вспомогательный. Я уже не помню, в каком соотношении друг к другу располагались эти три состава, но кажется мне, что «переменный» составлял примерно половину труппы или что-то около того.

Что же означало это разделение? «Постоянная» часть составляла основу актерского коллектива. Артисты, попавшие в эту часть, могли с оптимизмом смотреть в будущее как в творческом, так и в бытовом плане. Им предполагалось повысить зарплату, и руководство брало на себя обязанность обеспечить их полноценной работой, то есть за сезон они могли рассчитывать на две-три серьезные роли. Те же, кто оказались в «переменной» части труппы, находились как бы в подвешенном состоянии: никаких обязательств перед ними руководство театра на себя не принимало, а в конце следующего сезона Совет старейшин должен был решить участь каждого из них: либо перевести в «постоянный» состав, либо сказать «до свиданья». Можете представить, каково было артистам оказаться перед угрозой увольнения. В особенности актрисам «за сорок»: до пенсии далеко, а поступить на работу в другой театр практически невозможно, так как возрастные актрисы никому не нужны. Драматурги почему-то обходят их своим вниманием. Поэтому, как следствие этого разделения, начались слезы, истерики, сердечные приступы и прочие прелести, всегда сопровождающие подобные реформы. Прав был Роман Иосифович: «Не улучшайте нам жизнь!»

Забегая вперед, скажу: ничего путного из этой затеи Олега Николаевича не получилось. Через два сезона никто уже не вспоминал обо всех этих составах. Оказалось, юридически все мы – артисты Художественного театра, а прошедший дележ труппы на «чистых и нечистых» не что иное, как детские игры на лужайке. Жаль только, что «игры» эти больно ударили по нервам и здоровью ни в чем не повинных людей, Впрочем, в театре это происходит сплошь и рядом.

Я попал в «переменный» состав. Это был серьезный удар по моему самолюбию, пережить который было не очень просто. Прежде всего потому, что это решение я считал несправедливым. Объективно за последние три года я стал одним из ведущих молодых артистов театра: пять главных ролей говорили сами за себя, как бы плохо, по мнению старейшин, я их ни играл. Но вся моя беда заключалась в том, что председателем Совета была А.К. Тарасова, сохранившая ко мне устойчивую неприязнь после того нашего разговора по дороге на репетицию. Это уже теперь я понимаю, что, напомнив ей о том, как я читал у нее на квартире в марте 58-го года перед поступлением в Школу-студию, я как бы унизил великую актрису, поскольку ее приговор относительно моих актерских данных был несправедлив. И вот теперь она решила унизить меня. В отместку за мою чудовищную наглость.

Что ж, должен признать, ей это удалось.

«Тихо! Идет репетиция!»

Такие объявления висели на дверях всех репетиционных помещений, в буфете и на стенах коридоров театра. Этот порядок завел К.С. Станиславский, и никто за все эти годы не посмел нарушить его. Артисты, правда, не обращали на эти грозные предупреждения никакого внимания, но дежурные уборщицы каждое утро аккуратно вывешивали эти картонные таблички на полагавшиеся им места. Ефремов тоже не стал ломать традицию, хотя предупреждать о соблюдении тишины было теперь некого – все артисты трудились «до седьмого пота». (Интересно, бывает ли шестой пот или пятый, и, если бывает, любопытно, как он выглядит?) В театре ощущался острый дефицит помещений. Репетировали всюду: в зрительских фойе – нижнем и верхнем, в кинозале, за кулисами на втором и четвертом этажах, в гримуборных, а когда случались форс-мажорные обстоятельства, перед нами даже открывались двери святая святых Художественного театра: как в старые добрые времена, репетиции проходили в кабинете Немировича-Данченко. Я несколько раз репетировал в этом уютном кабинете, видел собственными глазами «диванчик распределения ролей», о котором рассказывала Софья Станиславовна Пилявская, сидел за рабочим столом Владимира Ивановича и честно скажу, толку от этих репетиций было мало. Большую часть рабочего времени артисты с любопытством разглядывали развешанные по стенам фотографии с дарственными надписями: «Дорогому Владимиру Ивановичу от…», и ниже стояли автографы самых знаменитых деятелей российской культуры конца ХIХ – начала ХХ века. От одних имен голова кружилась.

Одним словом, работа в театре закипела нешуточная. Оставалось ждать, каков будет результат. Я не удивлюсь, если, прочитав написанное, сторонники творчества Ефремова побьют меня камнями, но сейчас, спокойно и непредвзято оценивая то, что было сделано в первые два года его правления, с сожалением должен признать: особых лавров ни он, ни театр в это время не снискали.

«Дульсинея Тобосская» – очень посредственная постановка, принятая весьма сдержанно и театральной критикой, и зрителями. «Последние» – рядовой спектакль, в котором поражали только роскошные костюмы Вячеслава Зайцева. «Потусторонние встречи» – просто неудачный спектакль Виктора Монюкова, в котором предполагалась демонстрация талантов наших народных «стариков», а вышло жалкое, беспомощное зрелище. Возрастной склероз давал о себе знать, и большинство исполнителей блистательно демонстрировали плохое знание своих ролей.

И наконец, последняя премьера 71-го года – «Валентин и Валентина» М. Рощина. От этого спектакля мы ждали очень многого. Наконец-то появилась пьеса, поднимавшая проблемы молодого поколения и говорившая со зрителем живым современным языком. Это вам не «Цветы живые» Н. Погодина или «Над Днепром» Корнейчука. А какой актерский состав!.. Валентина играл Е. Киндинов, на роль героини пригласили А. Вертинскую. Матерями влюбленных были гениальная А.П. Георгиевская и великая А.К. Тарасова, Бабушка – С.С. Пилявская, Володю потрясающе играл Е.А. Евстигнеев, Гусев – блистательно-импозантный М. Казаков, а в роли Прохожего зрители увидели самого Ефремова. И остальные исполнители были под стать нашим «первачам». И что же?

Олег Николаевич очень рассчитывал на широкий резонанс этой постановки и среди зрителей, и среди театральных критиков, и, как это ни покажется странным, среди чиновников от культуры и партийных функционеров. Помню, как он потирал руки и злорадно повторял: «Я им вставлю… (кое-что) в одно место!» С этой целью, я думаю, он пошел на довольно рискованный шаг: впервые в истории драматического театра в Советском Союзе раздел главных героев донага. Вернее, как бы донага. Конечно, и Вертинская, и Киндинов не были совершенно обнажены. Точно поставленный контровой свет, красиво вылепленная мизансцена и трико телесного цвета, надетое на актеров, создавали абсолютную иллюзию обнаженных тел.

Какая буря тут поднялась! Можно было подумать, Ефремов совершил какое-то чудовищное преступление. Его обвиняли во всех смертных грехах, говорили, что «он поднял руку на самое святое для советского человека», хотя никто так и не уточнил, что конкретно можно считать «святым» для этого человека. А один из партийных функционеров в обличительном задоре договорился даже до того, что бросил в лицо нашему художественному руководителю: «Вы – извращенец, Олег Николаевич!» Ни один мускул не дрогнул на лице Ефремова, и он спокойно, без тени иронии, попросил у разгневанного обличителя прощение: «Извините, но я, честное слово, не предполагал, будто любовь юноши и девушки противоестественна».

Не знаю почему, но никто из критиков спектакля не подумал, что Олег Николаевич добивался именно этого. Подобная реакция официальных лиц была для него лучшей рекламой. По Москве поползли слухи: «Совершенно голые Киндинов и Вертинская разгуливают по сцене МХАТа!» Это означало одно: достать билет на спектакль «Валентин и Валентина» будет практически невозможно.

Благодаря спорам по поводу сцены «ню» чиновники от культуры не стали придираться к другим, более острым смысловым моментам в спектакле, и это вполне устроило и автора, и режиссера.

В наступившем 1972 году на Основной сцене состоялась премьера спектакля, который в средствах массовой информации принято называть «этапным». Никто только не уточняет при этом, какой смысл вкладывается в это понятие: то ли этап в эстафете, где спортсмены соревнуются в беге «наперегонки», то ли этап, по которому в царской России гнали осужденных к месту отбытия наказания? Речь идет о пьесе Геннадия Бокарева «Сталевары». В советские времена пьеса с таким названием ценилась на вес золота. А если к тому же герои ее говорили человеческим языком и персонажи производили впечатление живых людей, такое произведение объявлялось чуть ли ни шедевром. Г. Бокарев по своей основной профессии был металлургом, обо всех проблемах, которые затрагивались в этой пьесе, знал не понаслышке, и поэтому «Сталевары» производили очень сильное впечатление.

Такая пьеса нужна была Ефремову позарез. Существует такое понятие – конформизм. Это очень подлое свойство, без которого, однако, ни один партийный или государственный деятель, при условии, что он хочет сделать карьеру, не может в своей практике обойтись. В равной степени подобное утверждение относилось к подавляющему большинству художественных руководителей советского театра. Однако конформизм Олега Николаевича был особенным, О.Н. представлял из себя конформиста высшей пробы, так что сразу не скажешь, что и Ефремов подвержен этому недугу. Да, он ставил спектакли, угодные партийным функционерам, но взамен требовал от них, чтобы те позволили ему поставить что-то совершенно другое, не слишком устраивающее партийную и государственную власть. Схема выстраивания таких взаимоотношений примитивна, но чрезвычайно действенна: я для вас поставлю «Сталевары», а вы разрешите мне поставить, например, «Старый Новый год» – баш на баш.

Что я запомнил из этого спектакля? Во-первых, самое начало: когда раздвинулся мхатовский занавес, я был поражен тем, что открылось восхищенным взорам зрителей. Оказывается, на нашей сцене может работать самый настоящий мартеновский цех. Пышущие жаром и ослепительным светом сталеплавильные печи, двигающиеся под самыми колосниками краны, автокары, проезжающие по первому плану, гулкий грохот мартеновского цеха и взволнованный женский голос: «Павел Игнатьевич! Срочно пройдите на пятую печь!.. На пятую печь!» Все это создавало достоверную обстановку металлургического завода. Это казалось невероятным, но это было!.. После этой картины я был готов поверить во все, что будет на протяжении двух с половиной часов происходить перед моими глазами. Зрители встретили начало спектакля дружными аплодисментами. Потрясающе поработала наша постановочная часть! Особенно осветители и звуковики. Фима Удлер, Игорь Ефимов, Дима Берестюк, Слава Ефимов, Аба Драпкин. Браво, ребята! Это был высший класс!..

Подводя итоги первому двухлетию Олега Николаевича в Художественном театре, можно сказать, что прошло оно тихо. Без срывов, но и без ярких взлетов. В периодике тех лет вы не найдете ни одной ругательной статьи, но и особых восторгов тоже не было. Реакция нашей театральной прессы была очень сдержанна. Впрочем, слишком мало времени прошло, чтобы делать серьезные выводы. И мы продолжали надеяться, что возрождение театра не за горами, и терпеливо ждать, когда наступит радостное счастливое завтра.

Его первый серьезный успех

Наступил 1973 год.

Историки театра будут писать об этом времени как о поре расцвета обновленного Художественного театра. Еще бы! В этом году был поставлен спектакль, о котором вполне можно говорить как о серьезном успехе театра. «Соло для часов с боем» – спектакль-легенда. Последнее «прости» мхатовских «стариков» и напутствие в дорогу молодому поколению.

Таких спектаклей в истории российского театра совсем немного: «Учитель танцев» с Зельдиным в главной роли в ЦТСА,

«Власть тьмы» в Малом с И. Ильинским, «Гамлет» Н. Охлопкова в Театре им. В. Маяковского, «Дальше – тишина» с Ф. Раневской и Р. Пляттом в Театре им. Моссовета… Еще, может быть, две, максимум три постановки, и список со спокойной душой можно закрыть.

Я был на одном из премьерных спектаклей «Соло» в филиале на ул. Москвина и собственными глазами видел, что творилось в зрительном зале на поклонах. Сумасшествие, безумие, как угодно назовите тот восторг, что изливался благодарными зрителями на счастливых актеров, многие из которых сыграли свои последние роли. Впрочем, что значит «многие»? Все, за исключением М.И. Прудкина. Для Яншина, Грибова, Андровской и Станицына это была последняя премьера в их артистической карьере.

Чем можно объяснить столь единодушно-восторженное восприятие зрителями этого спектакля?

Успех (равно, как и провал) театрального действа покоится на трех китах: пьеса – режиссер – артист. Случается, что один из этих компонентов выпадает, но спектакль, несмотря на это, все равно отлично принимается зрителями. Сколько раз я был свидетелем того, как прекрасная режиссура вкупе с отличными актерами вытягивали слабую пьесу. Или блистательные артисты, вопреки бездарному режиссеру, создавали успех хорошей пьесе. Стало быть, непременным условием должно быть присутствие как минимум двух компонентов из трех. Но существует еще один, о котором мы очень часто забываем или делаем вид, что забываем, а именно – зритель. Без него никакой триумф невозможен, и очень часто именно он определяет, что уготовано спектаклю: слава или забвение.

Если расположить слагаемые успеха в строгой последовательности, то в случае с «Соло» на первое место я бы поставил зрителей, на второе – артистов, затем – пьесу и только после этого режиссера. Попробую объяснить, почему я предпочел именно такой порядок.

Переход Олега Николаевича из «Современника» во МХАТ горячо и, я бы даже сказал, страстно обсуждался среди московской интеллигенции. Время не только не утишило споры по этому поводу, но добавило остроты в обсуждаемую проблему. Никто не мог понять – почему?! Куда бы я ни приходил, в любой компании, всюду мне задавали этот вопрос. Поверить в то, что Ефремовым руководили чисто альтруистические идеи помочь Художественному театру возродить былую славу, циничная московская интеллигенция не хотела и не могла, как бы ее в этом ни убеждали. Практически все театралы сошлись во мнении, что им руководил какой-то расчет. Но какой?! Тут разброс мнений был фантастический. От примитивно-практических: во МХАТе и зарплата выше, и почета больше – до философски абстрактных: Олегу Николаевичу стало тесно в «Современнике», он захотел испытать себя в каком-нибудь большом деле и скоро удивит всех так, как это умеет делать только он один. Но время шло, ожидания чего-то необыкновенного не оправдывались, и удивляло только одно: за два года ни одного крупного успеха, ни одного художественного сюрприза. А всем очень хотелось верить, что причины, побудившие Ефремова покинуть свой родной дом, были достаточно вескими. Поэтому все так надеялись на чудо!.. Может быть, на этот раз?

Когда никакой надежды нет, но очень хочется, чтобы она была, чудеса случаются сами собой.

Актерский состав, подобранный Олегом Николаевичем, был первоклассным. Какие артисты! Один другого лучше! Они чего хочешь тебе сыграют!.. И Шекспира, и телефонный справочник. А уж Заградника и подавно. Давненько зритель не видел их на сцене разом всех вместе. Потому и пошел на встречу с ними, как на праздник. И не обманулся в своих ожиданиях! Они были великолепны! Одна Ольга Николаевна Андровская чего стоила! В ней было столько шарма, озорства, простодушия, наивной непосредственности, юмора! Дух захватывало! И не верилось, что этой актрисе уже далеко не 20. А Яншин, Грибов, Прудкин?.. Особенно Грибов. Когда он вдруг начал танцевать мазурку, у меня ком к горлу подкатил. Даже эпизодическую роль Старого полицейского в этом спектакле играл народный артист СССР В.Я. Станицын. Превосходно играл!

И приходилось сожалеть только об одном: все они были уже не молоды. Нет бы раньше собрать это великолепное созвездие великих актеров и специально для них поставить спектакль! Что и говорить: все мы крепки задним умом. И радость встречи с настоящим театром, с неумирающим искусством Станиславского омрачалась мыслью, что спектакль этот недолговечен, что все мы смертны.

Потери начались довольно скоро. В 74-м году на гастролях в Ленинграде у Грибова во время 4-го действия «Трех сестер» прямо на сцене случился инсульт. Я был участником того спектакля и помню, какой ужас охватил всех актеров, когда мы услышали, как он произносит монолог в сцене с Андреем Прозоровым: сквозь мычание и какое-то квакающее бульканье с огромным трудом угадывались отдельные слова. Когда Коля Алексеев, игравший Андрея, вышел за кулисы, на нем лица не было. Трясущимися руками он достал сигарету и, нервно затягиваясь, непрерывно повторял: «Когда он успел?.. Когда он успел?..» Все решили, что Алексей Николаевич мертвецки пьян. Кое-как доиграли спектакль и, испытывая чудовищный стыд перед зрителями, поспешно разбежались по своим гостиницам: артисты попроще жили в «Советской» на Фонтанке и в «Октябрьской» возле Московского вокзала, народные – в «Астории» на Невском. Только на следующее утро мы узнали, что произошло ночью после спектакля. Грибов вернулся в гостиницу и заперся в своем номере. На телефонные звонки и стуки в дверь не реагировал, и тогда Ушаков распорядился, чтобы его не беспокоили до утра. «Пусть отоспится», – распорядился он. Но ночью Алексею Николаевичу стало совсем плохо, он вышел из номера, чтобы найти кого-нибудь из наших, и в коридоре потерял сознание. Его обнаружили совершенно посторонние люди, вызвали «скорую», и она отвезла Грибова в больницу.

Осенью Алексей Николаевич вернулся в театр, но на сцену больше не выходил, так что, можно сказать, я сыграл с ним его последний спектакль.

Вот уж ни думал ни гадал, что и я буду участником этого легендарного спектакля «Соло для часов с боем». Для того чтобы сыграть кого-нибудь из стариков я был слишком молод, а для единственного молодого человека по имени Павел – слишком стар. В те поры, о которых идет речь, мне было 33 года. Но случилось однажды улететь Севе Абдулову, который играл Павла, на съемки в Кишинев. Дело было осенью, из-за густых туманов все воздушные рейсы на Москву были отменены, и даже военные летчики, к которым обратился Абдулов с просьбой о помощи, развели руками: и рады бы взлететь, да туман не пускает. Сева позвонил в театр и предупредил Калужского, что сегодня вечером его в Москве, по всей видимости, а вернее, из-за отсутствия какой-либо видимости, не будет и сыграть «Соло для часов с боем» он не сможет. Александр Евгеньевич не очень расстроился, потому что в это время уже шли репетиции по вводу нового исполнителя на роль Павла. Ю. Меншагин в самое ближайшее время должен был войти в спектакль. Из репертуарной конторы позвонили Юрию, сообщили, что сегодня вечером он играет Павла, и срочно вызвали на репетицию. Я уже не помню, каким образом я в тот день оказался в театре, но в три часа дня меня в буфете поймал Александр Евгеньевич, буквально всучил мне в руки роль и тоном, не терпящим никаких возражений, предупредил, что в 6 часов у меня репетиция на сцене, после которой я обязан сыграть «Соло». Оказалось, Меншагин совершенно не готов (слов не знает, в мизансценах путается), да к тому же еще страшно боится: чуть ли ни истерику закатил, кричал, что Калужский не смеет требовать от него невозможного. «Ах так?!» Я завелся с полоборота. Он считает это невозможным, так я докажу обратное!.. Взял роль, пошел домой, благо дом мой находился в пяти минутах ходьбы от театра, за два часа выучил текст, которого было совсем немного, и к половине шестого был уже в филиале. Режиссера Анатолия Васильева на репетиции не было, он появился в театре, когда спектакль уже начался, и я даже успел сыграть свою первую сцену. Поэтому ввели меня на роль мои основные партнеры – Б.Я. Петкер и Н. Вихрова. Я бы даже сказал, не ввели, а просто показали все мизансцены. За что я им бесконечно благодарен: надо мной не висела необходимость скрупулезно выполнить рисунок Севы. Я играл так, как понимал роль, и потому был свободен. А свобода для артиста – великая вещь!

Ждали Ольгу Николаевну, которая опаздывала. Она была смертельно больна, лежала в ЦКБ, но, несмотря на дикие боли, все же приезжала из больницы в театр в те дни, когда шло «Соло». Страшная болезнь с корявым названием «рак» неумолимо приближала ее к концу, но Андровская не могла, не хотела отдать свою роль, потому что была Актрисой в самом великом значении этого слова. Для нее перестать играть означало одно: умереть! А она очень хотела жить и потому, превозмогая дикую боль, собирая остаточки сил, выходила на сцену и в роли пани Конти была по-прежнему очаровательна, по-прежнему необыкновенно хороша!

В тот вечер машина, которая должна была привезти ее в театр, застряла в какой-то немыслимой пробке, и Ольга Николаевна приехала только к первому звонку. Попросила помощника режиссера, чтобы я непременно зашел к ней, потому что ей нужно сказать мне одну очень важную вещь. Я пулей взлетел на женский этаж и постучал в дверь ее гримерной. «Сережа! Входите, я жду вас!» – раздался взволнованный голос Андровской, и, как только я вошел, она принялась просить у меня прощения за то, что не была на моей так называемой репетиции. Мне так и не удалось убедить ее, что ничего страшного не произошло. «Как я виновата! – сокрушалась она. – Надо было заказать машину на час раньше!» Я попытался остановить поток ее извинений: «Ольга Николаевна, вы хотели мне что-то сказать?» Она сначала удивилась: «Я?!» Потом вспомнила, зачем позвала меня к себе, и робко, очень осторожно попросила: «Пожалуйста, если это не затруднит вас, не трясите мою руку. Она у меня очень плоха и так болит!.. Кричать хочется…» От неожиданности такой просьбы я растерялся и на какое-то время онемел. Андровская расценила мое молчание как попытку отказать ей и торопливо стала оправдываться: «Я понимаю, это недопустимо, но после того, как на прошлом спектакле Севочка потряс ее, всю ночь не могла уснуть. Так больно было. Ну, пожалуйста!.. Ну что вам стоит, Сережа?..» Дело в том, что в спектакле была довольно дурацкая мизансцена: когда дед знакомит Павла с пани Конти и она царственным жестом протягивает молодому человеку руку для поцелуя, тот, вместо того чтобы нежно припасть к ней, начинает трясти эту руку, словно ветку с перезревшими грушами. Не Бог весть какая режиссерская находка, но в зрительном зале она вызывала смеховую реакцию, и постановщик ее очень ценил. «Конечно, Ольга Николаевна! – Я был страшно смущен. – Обещаю, что не буду трясти вашу больную руку. Честное благородное!»

Когда в спектакле пани Конти протянула мне свою руку, я встал на одно колено и галантно поцеловал ее. В зале засмеялись. Хохота, конечно, не было, но реакция осталась, значит, мы с Андровской не очень нарушили гениальную придумку постановщика.

Абдулов в этот вечер все-таки прилетел в Москву. В середине второго акта я увидел, что он стоит в кулисе возле пульта помощника режиссера и отчаянно болеет за меня. Мы встретились с ним глазами, и он показал мне большой палец. Стало быть, все в порядке. Я был рад его поддержке и в знак благодарности улыбнулся и, прикрыв веки, кивнул: «Спасибо, друг!»

После спектакля Сева повел меня и постановщика в ресторан Дома актера на Пушкинскую площадь и, не умолкая, говорил, говорил, говорил… Рассказал, как он психовал в ожидании вылета самолета, как обрадовался, когда узнал, что выручать его буду я, расспрашивал подробности реакции руководства на его неприлет, хвалил меня и убеждал, что иначе и быть не могло, он был абсолютно уверен во мне, и еще что-то, но что именно, я уже не помню. Анатолий молчал, сосредоточенно пощипывая свою бороду. Он не сказал мне ни слова, не похвалил и не отругал. Он смотрел на меня своими грустными глазами с каким-то наивным удивлением, как смотрят маленькие дети на диковинную игрушку, и только в ресторане, когда Сева наполнил наши рюмки и произнес короткий и простой тост: «Сережа, спасибо тебе!» Васильев, чокаясь со мной, негромко, но внятно проговорил: «Я был на сто процентов уверен: такое невозможно, и, если бы не увидел все это собственными глазами, ни за что не поверил бы. Но я увидел, и…» Он встряхнул своими длинными волосами, как будто отбросил в сторону какую-то надоевшую ему мысль, залпом выпил водку и уже твердым, уверенным голосом добавил: «Нет, все равно не верю!» Я рассмеялся: «Вы, Анатолий, не одиноки: Юра Меншагин тоже сказал, что нельзя от него требовать невозможного». Васильев ничего мне не ответил и, по-моему, за весь вечер не сказал больше ни слова.

Руководство театра решило наказать Абдулова за его неявку на спектакль, а наказало меня: по распоряжению Ушакова следующий спектакль «Соло» тоже играл я. Кто хоть раз выручал театр, сыграв роль практически без репетиций, тот поймет меня: повторить подвиг невозможно. Представьте Александра Матросова, который, полежав немного на амбразуре дота, поднимается и снова бросается на строчащий пулемет. В эксцентричной комедии такое возможно, а в жизни нет. Второй спектакль я вспоминаю, как дурной сон. Ничего у меня не получалось, и вышел я из театра будто оплеванный, с противным чувством, как если бы прокисших щей объелся, и дал себе слово больше подобного издевательства над собой не устраивать.

Лишь одно событие было знаменательным в тот вечер: Ольга Николаевна Андровская сыграла последний спектакль в жизни, и я в этом спектакле был ее партнером.

Господи! Упокой душу усопшей рабы твоей Ольги и прости ей все прегрешения вольные и невольные и даруй ей Царствие Небесное. Аминь.

Белые ночи с высоты птичьего полета

Вернувшись домой, я первым делом слетал на пару дней в Ригу, чтобы повидаться с родными и вручить им сувениры, купленные в ГДР, а затем опять пришлось паковать чемодан и отправляться на гастроли в Ленинград. До этого я уже неоднократно бывал в Питере, но всякий раз это были короткие поездки на кинопробы, причем в самое неудачное время: либо ранней весной, либо поздней осенью, когда над городом висели свинцовые тучи, с залива дул холодный, пронизывающий до костей ветер, сверху то и дело принималась сыпать мелкая колючая морось (не поймешь – то ли снег, то ли дождь), а под ногами на тротуаре хлюпала мутная жижа растаявшего снега. В такую пору на улицу даже выходить не хотелось.

И вот впервые я ехал в Ленинград в самом начале июня. В Летнем саду по ночам уже бродили влюбленные пары, в сквере перед Адмиралтейством цвела персидская сирень, а это означало только одно: в Северную Пальмиру пришло теплое северное лето. И уже наступила сказочная пора белых ночей, так что одна мысль о том, что надо ложиться спать, казалась кощунственной и нелепой. Красавец город, умытый майскими ливнями и согретый ласковым солнцем, замер во всей своей строгой и величественной красоте.

Если сложить вместе все мои прежние приезды в Питер, едва ли наберется две недели, а что можно посмотреть за два-три дня, притом что больше половины этого короткого срока я был занят на «Ленфильме». И вот теперь впервые мне предстояло прожить в этом удивительном городе целый месяц, то есть фактически заново с ним познакомиться. Откровенно говоря, я ведь и в Эрмитаже фактически не был. Те стремительные пробежки по его залам, что совершал я в прошлые свои приезды, не в счет. Теперь же, не торопясь, «с чувством, с толком, с расстановкой» я осмотрю все: и в Русском музее побываю, и в Петропавловке, и в Царском Селе, и в Павловске, и в Ораниенбауме, и в Кронштадт обязательно съезжу. Я был счастлив и с нетерпением ожидал нашей новой встречи.

Для меня гастроли в Питере начались со страшного нагоняя от нашей администрации. Всю нашу гастрольную труппу поселили по трем гостиницам: народных – в «Астории», прочих – в «Октябрьской» возле Московского вокзала и в «Советской» на Фонтанке. Когда администратор читал список тех, кто будет жить в «Октябрьской», я отвлекся, прослушал свою фамилию и на автобусе поехал вместе с остальными на Фонтанку. Только тут обнаружилось, что здесь для меня номера нет. Наш администратор страшно обозлился, однако отправлять меня обратно почему-то не захотел, а выбил у администратора «Советской» еще одно место. Я и предположить не мог, какой он мне сделал подарок! Меня поместили не в боковом двухэтажном крыле, где поселились все наши, а в основном корпусе на двенадцатом этаже, где останавливались неуемные громкоголосые финны, совершавшие в Ленинград трехдневные «водочные» туры. В Финляндии был «сухой» закон, и, чтобы утолить жажду, чопорные финны приезжали в Ленинград в пятницу днем и вплоть до вечера воскресного дня занимались только одним – беспробудно пили, доводя себя до совершенно непотребного состояния. При этом делали это громко, так что в «Советской» стены дрожали. И это, пожалуй, было главным и единственным неудобством моего местожительства.

Когда, получив ключ у дежурной по этажу, я открыл дверь своего номера, то от восторга замер на пороге. Мое окно выходило на Фонтанку, и с двенадцатого этажа передо мной открылась роскошная панорама центра города. Исаакиевский собор и Адмиралтейство, храм Николы Морского и Новая Голландия лежали передо мной как на ладони. Я поверить не мог, что с этого дня целый месяц буду любоваться величественной картиной Петербурга и утром, и вечером, и короткими белыми ночами. Вот какой подарок преподнесла мне наша администрация!.. Предварительно, правда, как следует обругав.

Наши гастроли в Ленинграде совпали с празднованием 175-летней годовщины со дня рождения А.С. Пушкина, и к этой дате мы привезли последнюю постановку театра: капитальное возобновление пьесы М. Булгакова «Последние дни», которое осуществил В.Я. Станицын. После нашего неудавшегося сотрудничества пять лет назад, когда я фактически отказался от совместной работы с Виктором Яковлевичем над пьесой В. Коростелева «Императорский вальс», наши отношения с ним испортились: все это время мы только холодно кланялись друг другу. Поэтому предложение Станицына сыграть в «Последних днях» небольшую роль Данзаса было для меня приятной неожиданностью. В этой пьесе у Михаила Афанасьевича все роли небольшие, даже у таких персонажей, как Наталья Николаевна и Дантес. Моя тем более не была исключением: всего одна страничка текста, пять реплик!.. И это обстоятельство раззадоривало меня: я поставил перед собой задачу сыграть эту небольшую сцену так, чтобы для зрителей она не стала проходной. И кажется, мне это удалось. На премьере Виктор Яковлевич подарил мне ксерокопию автопортрета А.С. Пушкина с теплой надписью.

С утра для всех желающих было организовано посещение последней квартиры поэта на набережной Мойки, 12. Это был очень торжественный и волнительный момент. Есть музеи, которые напоминают казенную контору, где стенды и витрины равнодушно демонстрируют экспонаты, вызывая у посетителей зевоту и желание поскорее выйти на свежий воздух. Но есть и такие мемориальные места, где каким-то чудесным образом сохранилось дыхание давно ушедших времен, где вещи, мебель, костюмы и рукописи продолжают жить той прежней жизнью с такой достоверностью, что начинает казаться, будто их хозяин ненадолго вышел, но в любой момент может вернуться, чтобы опять сесть за стол и дописать неоконченную строку. И пахнет в этих музеях не архивной пылью, а легким печным угаром, свежеиспеченными пирогами, скипидарной мастикой и еще чем-то особым, едва уловимым, как случайно обнаруженный в кармашке старого платья кружевной платок, сохранивший запах уже забытых духов. А если хорошенько прислушаться, то сквозь треск рассохшихся половиц можно расслышать голоса, и старинный дом вдруг наполнится звуками слегка расстроенного фортепьяно, смехом и вздохами ушедших от нас людей.

Тени минувшего, счастья уснувшего

Снова, как призрак,

Встают предо мной…

Волшебство, да и только!

Прощание с отцом

28 сентября 1974 года Глебу Сергеевичу Десницкому исполнилось 70 лет. Юбилей основателя игры «Зарница» сначала отметили в ЦК ВЛКСМ. Нас со Светой на эти торжества не позвали, поэтому я не могу рассказать, как проходило официальное чествование «Главного пионера Советского Союза». У меня сохранился только большой портрет, на котором генерал Десницкий в форме и с красным галстуком на шее отдает пионерский салют. Мы получили приглашение лишь на банкет в ресторан «Прага» на Арбатской площади и стали свидетелями неофициальной части юбилейных торжеств.

Прежде всего меня поразило меню банкета и количество приглашенных. За длинными столами разместилось никак не меньше 60 человек, а на столах холодные и горячие закуски, говяжья отбивная со сложным гарниром, мороженое со свежей клубникой и неизменный торт «Прага»! Как тут было ни вспомнить угощение Миши Ромберга в ресторане на берегу Дуная? Чтобы так накормить стольких гостей требовались немалые средства. Зная прижимистость Зои Аркадьевны, а также полное бесправие отца в вопросах финансовой самостоятельности, я понял: без помощи «доброго дяди» здесь не обошлось.

Насколько я помню, у отца никогда не было денег: финансами в его семье распоряжалась жена. Когда Глеб Сергеевич приезжал в Ригу, единственное, что мог себе позволить генерал в отставке, приходя в гости к своим сыновьям и бывшей жене, – небольшой тортик к чаю. Конечно, это было крайне унизительно, и отец сильно страдал, но изменить что-либо в своем бесправном положении даже не пытался. Суровая супруга пресекала на корню любые попытки со стороны мужа обрести материальную независимость. Поэтому, когда мы вышли из банкетного зала покурить, отец первым делом начал оправдываться, хотя я ни о чем его не спрашивал и ни в чем не упрекал. «Думаешь, я на свою пенсию такой банкет сумел закатить? Как бы не так! Спасибо ребятам из ЦК комсомола. Они не только большую премию мне выписали, но взяли на себя все организационные хлопоты». Бедный, бедный папа! До сих пор он чувствовал, что виноват передо мной, хотя у нас со Светой уже была собственная квартира и наши жилищные мытарства благополучно закончились. Но ведь совсем недавно, каких-нибудь пять-шесть лет назад, вопрос, где жить, был для меня самым животрепещущим и болезненным. И отец ничего не сделал, чтобы решить эту проблему, хотя возможности для этого у него были.

И вдруг, совершенно неожиданно для меня, отец заговорил о смерти. С какой-то глубинной тоской сказал ни с того ни с сего: «Мне бы только Андрюшку в первый класс отвести! А потом можно и помирать». После этих его слов мне стало как-то не по себе, и, наверное, чтобы избавиться от этого неприятного чувства, я стал протестовать. «О чем ты говоришь?! – Голос мой звучал бодро, но неискренне. – Внуку твоему до этого торжественного дня меньше года осталось, а тебе семьдесят ни за что не дашь! Так что в ближайшие пять лет будешь Андрейку 1 сентября в школу провожать. Посмотри, какой ты молодец!» Отец грустно покачал головой: «Это только так кажется, что молодец, а на самом деле… Да что говорить!.. Только бы дожить». Он сказал это очень серьезно, в его интонации не было даже тени кокетства, но я беззаботно отмахнулся от его похоронных мыслей – чудит дед. Не мог я реально представить тогда, что всего лишь через полгода Глеб Сергеевич покинет этот мир навсегда.

Однажды мы говорили с ним на эту не очень веселую тему. Никогда не забуду, как батя мой признался, что очень завидует своей сестре Александре Сергеевне: «Ей легче, проще к смерти готовиться: она в Бога верит». В то время я был атеистом, и подобное признание из уст отца-коммуниста повергло меня в состояние легкого шока. Помню, я не нашел ничего более удачного, чем спросить: «Ты это серьезно?!» Глеб Сергеевич усмехнулся и медленно проговорил: «Мне кажется, вера в то, что загробная жизнь существует, все-таки успокаивает, не позволяет впасть в отчаяние». Так я узнал, что не только я, но и мой папа – большой, сильный человек, прошедший войну, не раз смотревший смерти в лицо, – совсем не героическая личность, потому что боится умереть. В те поры допустить мысль, что смерти нет, что Спаситель Своими крестными страданиями даровал нам жизнь вечную, я был не в состоянии: оголтелое безбожие покалечило и мою душу.

В ноябре 1974 года наше семейное благосостояние заметно улучшилось: Светлана пошла работать. Знакомые маминых знакомых устроили ее в Фотохронику ТАСС. Правда, должность корректора была не слишком престижной и зарплата соответственно мизерной, но – лиха беда начало! Зная честолюбивый характер жены, ее добросовестность и аккуратность, я был уверен: дайте срок, и Света сумеет подняться по служебной лестнице. И не ошибся в своих прогнозах, очень скоро она стала редактором, а закончила свою служебную карьеру заведующей отделом фотохроники ТАСС. Но это будет гораздо позже, а тогда мы были просто рады тем небольшим деньгам, которые пополнили наш бюджет. Было решено отметить это знаменательное событие, тем более что был еще один предлог для семейного праздника. Торжественный ужин мы назначили на 5 декабря 1974 года. Только не подумайте, что мы праздновали День сталинской Конституции, поводом для нашего сборища послужило совершенно иное обстоятельство.

Дело в том, что на 6 декабря был назначен переезд младшей сестры Светы Юли в новую малогабаритную квартиру в одном из спальных районов Москвы. Она с мужем Сергеем и дочкой Наташей жила в пяти минутах ходьбы от нашего Дмитровского переулка, в самом начале Кузнецкого моста. В наши дни дом этот перешел во владение Театра оперетты, но в те далекие времена был обыкновенным коммунальным клоповником, каких немало сохранилось в самом центре нашей столицы. После Октябрьского переворота новая власть решала квартирные проблемы наводнивших столицу провинциалов, хлынувших сюда в поисках сытой жизни, следующим образом: перегородив большие и просторные комнаты вполне респектабельных квартир московских буржуев бесчисленными перегородками, она заселяла образовавшиеся клетушки пролетарской голытьбой. Там, где раньше обитала одна семья из четырех-пяти человек, теперь помещалось три-четыре семьи, и, таким образом, на этой жилплощади квартировало уже не 5, а 25 совграждан. Умели большевики превращать нормальное человеческое жилище в уродливого монстра. Вот почему габариты комнаты, где обитали Юля, Сережа и Наташа, отличались поразительной несоразмерностью отдельных ее частей. При длине 6 и ширине 2 м 20 см высота потолков здесь была больше 4-х. Невольно создавалось впечатление, что живут они на дне какого-то тесного ущелья. Новую квартиру, конечно, тоже нельзя было назвать слишком комфортабельной, но все же это была «двушка», кроме того, благодаря решению Моссовета передать дом под юрисдикцию Театра оперетты ребята наконец-то смогли вылезти из своего «ущелья» на свет Божий. Радость их была безграничной!

Одно плохо: громадный ковер, который Анна Сидоровна подарила своей младшей дочери, не соответствовал строительным стандартам 70-х годов прошлого столетия. Ни на пол нельзя постелить, ни на стенку повесить. И тогда было принято нелегкое, но единственно верное решение: переподарить ковер. Теперь его хозяйкой стала Светлана. Поэтому с утра 5 декабря мы с моим тезкой, мужем Юли, перенесли скатанного в трубу гиганта из дома № 2 на Кузнецком мосту в дом № 4 по Дмитровскому переулку. Расстояние небольшое, и много времени у нас эта операция не заняла, но все же я успел насладиться реакцией встречных пешеходов, которые с почтением уступали нам дорогу, глядя на ковер с изумлением и восторгом. Советский человек отвык от больших вещей в своем скромном, унылом быту, и все, что выходило за рамки каждодневной обыденности, воспринимал с благоговейным трепетом.

Дома мы повесили ковер на стену в большой комнате, я позвонил отцу и пригласил его вечером отужинать вместе с нами. И вот к шести часам вечера Глеб Сергеевич пришел к нам на Дмитровский в гости. И пришел не с пустыми руками: он подарил мне документ, который имел гораздо большую ценность, чем тещин ковер.

«Божиею милостию мы, Николай Первый,

Император и самодержец всероссийский,

и прочая, и прочая, и прочая.

Известно и ведомо да будет каждому, что МЫ Матвея Десницкаго, который НАМЪ Корнетом служилъ, за оказанную его в службъ НАШЕЙ ревность и прилежность, в НАШИ Поручики тысяща восемь сотъ четыредесять седьмаго года Августа первого дня Всемилостивейше пожаловали и учредили: якоже МЫ симъ жалуемъ и учреждаемъ, повелевая всемъ НАШИМ подданнымъ онаго Матвея Десницкаго за НАШЕГО Поручика надлежащим образомъ признавать и почитать: и МЫ надеемся, что он в семъ ему отъ НАС Всемилостивейше пожалованном чине такъ верно и прилежно поступать будетъ, как то верному и доброму Офицеру надлежитъ. Во свидетельство чего, МЫ сие Инспекторскому Департаменту Военного Министерства подписать и Государственною НАШЕЮ печатию укрепить повелели.

Дан в Санктпетербурге, лета 1848 февраля 2 дня.

Дежурный Генерал Главного Штаба

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА,

Генерал-адъютантъ

(подпись неразборчива)

Вице-директоръ,

Генерал-маиоръ

(подпись неразборчива)

Въ Инспекторском Департаменте Военнаго При запечатание въ Министерстве

Министерства записанъ под № 314 Иностранных Дел под № 1050»

Матвей Десницкий, о котором идет речь в этой царской грамоте, – мой прадед! Представляете, какую радость я испытал, держа в руках такой драгоценный для меня документ?!

Вот это подарок так подарок!

И не только мне, но и всем вам, дорогие мои потомки.

Выглядел Глеб Сергеевич потрясающе: бодрый, веселый, с румянцем во всю щеку, он, казалось, помолодел на несколько лет, о чем я не преминул ему сказать. «Слава Богу, чувствую я себя прилично, – ответил он. – Вот только сердчишко слегка пошаливает». Не знали мы тогда, что это не «сердчишко» дает о себе знать, а совсем другая болезнь, страшная и беспощадная, и что этот визит Глеба Сергеевича в наш дом последний.

Вечеринка наша прошла весело и непринужденно. Глеб Сергеевич так «наклюкался», что я, провожая его до метро, вынужден был взять отца под руку, а не то бы он непременно упал. И только тут заметил, как он постарел! Шаркая ногами по асфальту, батя старался произвести впечатление человека бодрого, энергичного, а получалось наоборот: я держал в руках сущего младенца, который и ходить-то как следует не научился. «Как он доберется до дому?» – с тревогой думал я. Слава Богу, через полчаса раздался телефонный звонок, и папа сообщил, что все в порядке: он уже дома.

1 января я, по обыкновению, позвонил отцу, чтобы поздравить его с Новым годом. На мой вопрос, как он себя чувствует, папа пожаловался, что выпил один бокал шампанского, и то не до конца. Всю новогоднюю ночь у него болело сердце, он высосал пять или шесть таблеток валидола, но они почему-то не помогли, и только к утру ему стало немного легче. Я потребовал, чтобы он немедленно обратился к врачу. «Сердечную боль нельзя терпеть», – сказал мне однажды мой лечащий врач, и я напомнил об этом Глебу Сергеевичу. Ни он, ни я не знали тогда, что боль в груди была вызвана не сердечным спазмом, а злокачественной опухолью на левом легком. Слава Богу, папа всерьез озаботился состоянием своего здоровья и сразу после новогодних праздников лег в госпиталь на обследование. Оно должно было продлиться чуть дольше недели. По прошествии этого времени тревожного звонка от него не последовало, я решил, что все в порядке, и довольно долго не общался с отцом. Лишь через месяц, где-то в начале февраля, я позвонил опять и от Зои Аркадьевны узнал, что папа повторно лег в госпиталь. На сей раз он проходил курс лечения не в Серебряном переулке на Арбате, а в Болошево. Это меня всерьез встревожило, и, как только появилось свободное время, я помчался к нему. Встретил он меня радостно, выглядел вполне прилично, и это успокаивало: Глеб Сергеевич совершенно не походил на тяжко больного человека. Он даже оделся, и мы вышли на прогулку в парк, окружавший больничный корпус.

Во время прогулки я сообщил ему последние новости театральной жизни и прежде всего не удержался и поделился своей радостью: впервые после прихода в театр Ефремова артист Десницкий получил небольшую роль в пьесе А. Гельмана «Заседание парткома». Отец тоже был очень рад и посетовал на то, что в последнее время я все реже и реже приглашаю его в театр на свои премьеры. Возвращался я в Москву совершенно уверенным в том, что со здоровьем у папы все в порядке и что очень скоро он выпишется из госпиталя.

23 февраля я, как обычно, позвонил отцу, чтобы поздравить его с Днем Советской армии. К телефону подошла Зоя Аркадьевна и огорошила меня страшным известием: у Глеба Сергеевича рак легкого в последней стадии, к телефону он подойти не может. Мы со Светой сейчас же помчались на Смоленскую набережную.

Папа лежал на диване и улыбался, но как-то жалко, растерянно. Боже мой, как он изменился! Я не видел Глеба Сергеевича чуть больше месяца и сейчас едва узнал своего отца. Он осунулся, побледнел, вернее, пожелтел, глаза глубоко запали, все черты лица резко обострились. Отец постарел сразу лет на десять. Я внутренне «ахнул» и съежился. Никогда не думал, что внешность человека может произвести такое тяжелое, такое гнетущее впечатление. Я понимал, ни в коем случае нельзя показать, как я испугался, и потому был излишне бодр и «непринужденно» весел, отчего со стороны мое поведение наверняка выглядело чудовищно. Я понимал это, ненавидел себя, но ничего не мог поделать. Раз сфальшивив, продолжал врать дальше. Боже мой! Какое это мучение!.. Как мне было тошно!.. «Это правда?. – робко спрашивали перепуганные отцовские глаза. – Моя болезнь не опасна?.. Ведь ты не обманываешь меня?..»

Сославшись на то, что хочу покурить, я вышел на кухню, и тут Зоя Аркадьевна рассказала мне все. Оказывается, страшный диагноз врачи поставили еще в январе, предупредив, что прибегать к хирургическому вмешательству не следует: во-первых, слишком поздно, а во-вторых, опасно, так как после операции состояние Глеба Сергеевича может резко ухудшиться. Потому-то так скоропалительно и выписали его из госпиталя, поскольку ничем помочь не могли. Лечить папу было бессмысленно. Оставалось терпеливо ждать и просто наблюдать за тем, как он угасает. Это было ужасно!.. Впервые родной человек на моих глазах уходил из жизни. Впервые я ощутил реальность смерти.

Когда мы со Светой покинули отцовскую квартиру и вышли на набережную, нервы мои сдали, я не выдержал и… заплакал. Оказалось, я люблю своего непутевого отца. Да, представьте себе, человек, которому, уезжая из Житомира, я собирался жестоко отомстить за то, что он бросил нас с Борей, и которому я написал жестокое прощальное письмо, дорог мне. Все внутри меня разрывалось от жалости к папе – по-детски беспомощному, слабому, оставшемуся один на один с беспроглядным мраком надвигающейся смерти. И, что самое страшное, никто из нас не мог по-настоящему утешить его. Сейчас я понимаю: только вера в Бога дала бы силы, помогла справиться с отчаянием, поддержала и обнадежила, но… увы! Все мы были безбожниками и не могли пригласить священника к постели умирающего. Такая мысль нам даже в голову не могла прийти. Только лишь Александра Сергеевна, сестра папы, единственная в нашей семье, продолжала аккуратно посещать церковь и, конечно, смогла бы в эту страшную минуту что-то придумать, дабы облегчить мучения брата, но… Незадолго перед этими событиями Зоя Аркадьевна разругалась со своей золовкой. Из-за чего, почему – я не знаю, но с той поры дорога в дом на Смоленской набережной была тете Шуре заказана.

Спасибо Светлане, она не пыталась утешить меня, только протянула свой носовой платок и крепко сжала мое запястье. По дороге домой мы зашли с ней в винный магазин в Столешниковом. Денег у нас, как всегда, было в обрез, но Света, понимая мое состояние, все же потратилась на бутылку армянского коньяка. Оказалось, зря. В тот вечер я так и не смог опьянеть и забыться. Лишь какое-то тупое равнодушие неимоверной тяжестью своею навалилось на меня и не давало уснуть. Всю ночь просидел на кухне, выкурил почти целую пачку сигарет и только под утро уснул наконец, сидя на табуретке, подперев голову кулаком, который заменил мне подушку.

Проснувшись, первым делом позвонил на квартиру отцу. В трубке раздались рыдания и стоны Зои Аркадьевны, она требовала, чтобы я немедленно приехал, потому что сил у нее совсем не осталось: «Этот изверг измучил меня! То ему воду принеси, то таблетку подай, то зажги ночник, то погаси его!.. Ни на минуту глаз не сомкнула, выпила все успокоительное, нервы ни к черту, пульс 110, и теперь уже меня надо в больницу укладывать!.. Меня!.. Чувствую, еще немного, и случится инфаркт!.. Боже! Когда же это все закончится?!» Я еле сдержался, чтобы не ответить этой… «даме» так, как она того стоила. Сказал только, что у меня репетиция, потому сейчас приехать не смогу, но, как только освобожусь в театре, тут же буду на Смоленской набережной.

Репетиция в этот день была одним сплошным мучением: прежде всего я не выспался и потому был раздражен сверх меры. Глубокомысленные сентенции нашего режиссера-стажера доводили меня почти до исступления. К тому же мысли мои были заняты тем, как там отец. Чем я могу помочь? Как обезвредить его истеричку-жену? Картины одна другой ужасней и безысходней рисовались в моем воображении. Придумать за четыре часа репетиционного времени что-либо более или менее вразумительное я так и не смог.

После того, как Петров перестал измываться над нами и отпустил по домам, я немедленно позвонил Зое Аркадьевне, чтобы узнать, не нужно ли чего-нибудь привезти, и вдруг услышал в трубке довольный, веселый голос «измученной женщины в предынфарктном состоянии»: «Я вас слушаю». На мой вопрос: «Как папа?» – последовал жизнерадостный ответ: «Я позвонила в поликлинику, сейчас они пришлют машину, и папа поедет в Болошево. Там, я думаю, ему будет гораздо лучше». Я онемел. Только буркнул в ответ что-то вроде: «Да, да… Хорошо!..» – и помчался на такси к отцу домой. Я сознавал, скоро мы с ним расстанемся навсегда, и очень хотел продлить наше общение. Слава Богу, успел.

Машина стояла возле подъезда, но папа еще не выходил. Я поднялся на 11-й этаж, позвонил в дверь его квартиры. Как резко может измениться человек! Вчера мачеха моя, надев на пышущее здоровьем лицо маску глубокого траура и неизбывной скорби, говорила полушепотом, передвигалась по дому, еле-еле переставляя ноги, а сегодня дверь мне открыла совершенно другая женщина. Какая удивительная метаморфоза! Черные глаза ее засверкали блеском, улыбка то и дело растягивала тонкие губы, в каждом движении сквозила уверенная бодрость, говорила она громко, без надрыва и очень ласково. Причина такой резкой перемены была слишком очевидна: Зоя Аркадьевна избавлялась от страшной обузы в лице безнадежно больного мужа, обретала утраченную было свободу жить так, как ей хотелось. Потому и вернулось к ней хорошее настроение. Ничего удивительного, эта дама любила комфорт и покой. Мне было очень жаль отца. По-моему, он заслуживал лучшую участь. Безусловно, в Болошево ему будет ничуть не хуже, чем в Москве, может быть, даже лучше: и уход, и внимание медперсонала ему обеспечены, но больница, какой бы прекрасной она ни была, все равно остается больницей и заменить человеку дом никак не может. Папа в синем тренировочном костюме сидел в коридоре на стуле возле телефона. У ног его на полу стоял его «командировочный» портфель. Он выглядел таким послушным, таким покорным, что сердце мое сжалось и заныло от переполнившей его нежности и сочувствия. Глеб Сергеевич обречен был умереть в чужих стенах.

Резко прозвенел звонок в дверь. Водитель, приехавший за отцом, поднялся наверх, чтобы сообщить: машина стоит возле подъезда. Я помог папе одеться, и мы спустились вниз. Настроение у Глеба Сергеевича было хуже не придумаешь. Не сказав друг другу ни слова, мы обнялись, расцеловались, он сел в черную «Волгу» с воинскими номерами и надписью на передних дверцах: «Медпомощь». Машина заурчала, зафырчала и, выплюнув из выхлопной трубы белое облачко вонючего дыма, тронулась с места. Генерал-майор в отставке и главный пионер Советского Союза навсегда покидал свой дом на Смоленской набережной. Через 24 дня его не станет.

В тот же вечер я позвонил в Ригу и все рассказал маме: «Если Боря хочет проститься с отцом, ему надо приехать в Москву как можно скорее». Вера Антоновна приняла эту новость внешне спокойно, но я слышал, как дрогнул ее голос: все-таки Глеб Сергеевич был ей не безразличен.

Мы договорились, как только Боря купит билет, они сообщат мне дату его приезда.

А дальше потянулись тяжелые, унылые дни. Погода была под стать моему мрачному настроению, и это только усиливало гнет безнадежного ожидания смерти родного мне человека. С этим я никак не желал смириться! Такое положение вещей противоестественно, в любом ожидании обязательно должен присутствовать лучик надежды, а у меня его не было. И вдруг!.. Случайно узнав о болезни Глеба Сергеевича, Миша Зимин посоветовал мне обратиться к Караваеву: «Он отца Бори Борисова от рака легких вылечил». И рассказал, как врачи вынесли ему безжалостный приговор: через два месяца больной должен умереть, надежды никакой. А когда через месяц после того, как Борисов-старший начал курс лечения «по Караваеву», они по настоянию больного сделали рентгеновский снимок и не смогли обнаружить на нем никаких следов злокачественной опухоли, только беспомощно руками развели. «Попробуй, попытка не пытка, – предложил Михаил Николаевич. – У Борисова есть номер его домашнего телефона».

Узнав заветный номер, я тут же позвонил Виталию Васильевичу, представился артистом Художественного театра, рассказал, что знаю о чудесном выздоровлении отца Бориса, и упросил Караваева проконсультировать моего отца. Тот сразу согласился. Какое счастье! У меня появилась надежда.

Дальнейшие события развивались стремительно и непредсказуемо.

На машине, которую выделил мне Виктор Байбиков – инструктор ЦК комсомола, работавший с отцом в штабе «Зарницы», я повез Караваева и Зою Аркадьевну в Болошево. Встретили нас в госпитале весьма неласково. Дипломированные специалисты с большим недоверием относились к самодеятельным «целителям», и, хотя я получил разрешение показать папу Виталию Васильевичу у лечащего врача, выражение лиц медперсонала госпиталя красноречивее всяких слов говорило о том, что они этот визит не одобряют. Но мне было наплевать, что они думают обо мне. Если возник хотя бы крохотный шанс помочь отцу, я обязан был его использовать.

Виталий Васильевич осмотрел папу. Причем слушал он его без фонендоскопа, а просто приложив ухо к телу Глеба Сергеевича. Никогда, ни до, ни после, я не видел, чтобы врач прослушивал больного таким образом. Саркастические ухмылки заведующего отделением и главврача клиники сопровождали это прослушивание. А папа, ничего не понимая, испуганно смотрел на меня, но был на удивление послушен и кроток. Я был благодарен ему за это, но сказать ничего не смог. Жутко волновался. Только ободряюще кивнул и погладил худую отцовскую руку, которая едва заметно дрожала: мол, не волнуйся, все в порядке. На реакцию местного начальства старался не реагировать и с трепетом ждал, каков будет приговор.

Осмотрев папу, Караваев, ни слова не говоря вышел в коридор. У меня тревожно екнуло внутри. Неужели все так плохо?.. Почему он побоялся сразу нам все сказать? Уже в коридоре главврач поинтересовался: «Ну-с… Что скажете?» Виталий Васильевич пожал плечами: «Гарантировать я, конечно, ничего не могу, но мне представляется, шансы у нас есть, и весьма неплохие. – И, пристально посмотрев на Зою Аркадьевну, добавил: – Только вам, многоуважаемая, придется попотеть: муж ваш очень слаб и самостоятельно, без вашей помощи ему не выкарабкаться. Скажите честно, у вас достанет сил безвылазно просидеть в больнице недели три? А может, и дольше. Если чувствуете, что не справитесь, лучше не затеваться. Подарив больному надежду, мы не имеем права ее отнять. Лучше сразу смириться с неизбежным». – «А вы уверены, что лечение даст результат?» – робко спросила моя мачеха. «Сие, увы, не от меня, а от вас, мадам, зависит», – сказал, как отрезал, Караваев. И тут в Зое Аркадьевне проснулась плохая актриса. «Я все сделаю, чтобы спасти своего мужа!» – патетически воскликнула жена-героиня и победоносно посмотрела на врачей, стоявших с ней рядом. Всем стало жутко неловко, и под ее пронзительным взглядом взрослые, солидные люди покраснели, как первоклашки, и отвели глаза.

В машине по дороге домой Виталий Васильевич подробно инструктировал трагическую артистку, что она с завтрашнего дня должна будет делать со своим мужем. Перечень этих процедур был весьма значителен, и в меня закралось подлое сомнение, хватит ли сил, а главное, терпения у моей мачехи, чтобы вынести такую серьезную нагрузку? Но Зоя Аркадьевна старательно записывала в блокнотик все указания Караваева, и похоже было, настроена она весьма решительно.

Однако сомнения не покидали меня, и через день я выкроил время и, не предупредив ее, поехал в Болошево. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что состояние папы заметно улучшилось. Он порозовел, приободрился и даже попытался встать с постели, когда я вошел к нему в палату. А ведь это был всего лишь второй день его лечения по методике Караваева. Фантастика! Значит, чудеса все-таки случаются на этом свете!..

А вот облик и настроение его «сиделки» меня всерьез обеспокоили. Героический пыл ее заметно угас. Зоя Аркадьевна тяжко вздыхала и скорбно возводила свои очи к потолку, всячески демонстрируя, как ей тяжело. Видимо, ей безумно хотелось, чтобы ее пожалели. Не знаю почему, но у меня такого желания не возникло. Я не ожидал, что так быстро появится положительная динамика в состоянии Глеба Сергеевича, и был бесконечно рад этому обнадеживающему обстоятельству.

Перед отъездом в Москву я испросил у лечащего врача (кажется, его звали Юрий Николаевич) разрешения звонить ему каждый день и справляться о том, как протекает лечение папы. Он позволил, хотя не скрывал своего негативного отношения к тому, что мы обратились за помощью к какому-то, как он считал, шарлатану. Поэтому для меня было особенно ценно то, что даже он считал перемены, произошедшие с отцом, поразительными: «Я не удивлюсь, если случится чудо. Чего только не бывает на свете?» И продиктовал мне номер телефона в ординаторской. Вот почему, когда в тот же вечер, когда мне позвонила мама и сообщила, что Боря приедет в Москву послезавтра, у меня возникло сомнение: а стоило ли так торопиться? Может, все еще обойдется.

Впервые за последние две недели я спокойно уснул и проспал до утра без тревожных сновидений. На следующий день после репетиции в театре позвонил в госпиталь. Юрий Николаевич ошеломил меня неожиданным известием: «Накануне вечером Зоя Аркадьевна собрала свои вещи и уехала в Москву. Я ждал, что она вернется утром, но ее до сих пор нет. Глеб Сергеевич так разнервничался, что пришлось ему сделать укол. Сейчас он спит».

Я был потрясен.

«Подарив больному надежду, мы не имеем права отнять ее у него». Эти слова Караваева сразу вспомнились мне, и я понял: случилось непоправимое. Папа измучен и слишком слаб, он не переживет такое предательство! Неужели она не понимает этого?! Неужели у нее нет сердца?! Неужели она не способна на малую толику сострадания и самой обыкновенной жалости к умирающему старику?!

Я был вне себя от бешенства! Хотелось что-то сломать! Сокрушить! Разнести вдребезги! Но дома был ни о чем не подозревающий Андрюша, на кухне гремела кастрюлями Ольга Сидоровна. Я не мог дать волю своим чувствам. Не имел права!.. В бессильной ярости сжав до боли телефонную трубку в кулаке, я замер на табуретке, боясь пошевелиться, чтобы мутная, удушающая волна ненависти и нечеловеческой злобы не накрыла меня с головой и не выплеснулась наружу грязным потоком отборной брани. Какие только чудовищные обвинения я мысленно не бросал в лицо этой дрянной, подлой артистке! Какими только уничижающими эпитетами не награждал эту… криводушную даму!.. Короткие гудки впивались в мой воспаленный мозг острыми иглами неутихающей боли. Я швырнул телефонную трубку на рычаг, кинулся в ванную, открыв кран с холодной водой, подставил свою пылающую голову под ледяную струю и долго стоял так, пока холодный озноб не начал сотрясать каждую клеточку моего тела. Мне нужно было любым способом погасить этот всепожирающий, все уничтожающий огонь!..

Первый и, слава Богу, последний раз в жизни я испытал это страшное, испепеляющее чувство.

Как хорошо, что я не поддался первому порыву немедленно позвонить и, не стесняясь, высказать этой лицемерке все, что я о ней думаю. Представляю, что я наговорил бы ей!.. А потом мучился бы угрызениями совести и умирал от стыда и раскаянья. Нет, я позвонил ей только вечером, когда нервы мои угомонились и тупое равнодушие овладело душой. «Что случилось? – спросил я ледяным тоном, когда она сняла трубку. – Почему вы оставили папу одного?» В ответ послышалось сопение, затем частые всхлипы и, наконец, не слишком натуральные рыдания. Я терпеливо ждал. Представление под названием «Пожалей меня, несчастную!» продолжалось несколько минут. Мадам первая не выдержала и начала жаловаться: «Я не хотела больше мучить его!.. (Всхлип.) Ты не представляешь, как он страдал!.. (Опять всхлип.) У меня сердце рвалось на части!.. (Всплеск рыданий.) Смотреть на это выше человеческих сил!.. (Рыдания постепенно перешли в истерические вскрики с протяжными завываниями.) Бедняжка Глеб!.. За что?! (Вой.) За что мне такое мучение?! (И снова вой.) Как я устала!.. Как измучилась!.. (Вой становился громче.) У-у-у!.. Нет!.. А-а-а!.. Не могу!.. О-о-о!.. Потому я решила!.. Ы-ы-ы!..» Когда речь трагической актрисы стала совершенно нечленораздельной, я повесил трубку. Пускай немножко повоет в тоскливом и гордом одиночестве.

Боже!.. Как это было пошло, как глупо и как бездарно!..

На следующий день приехал Боря, и мы, забросив его сумку на Дмитровский, помчались в Болошево. По дороге я подробно рассказал ему обо всех событиях последних дней. Брат мой ничего не сказал после того, как я закончил свое повествование, но я видел, что ему тошно!..

Мои самые худшие опасения подтвердились, лишь только мы вошли в палату к отцу. После предательства своей благоверной Глеб Сергеевич окончательно сломался. Остатки жизненной энергии покинули его, он сдулся, словно детский воздушный шарик. Перед нами на больничной койке лежал древний старик. Пергаментная кожа обтягивала его небритые скулы, в уголках посиневших губ полуоткрытого рта скопилась слюна, худая жилистая шея с трудом держала на плечах всклокоченную голову, которая то и дело клонилась вниз и утыкалась подбородком в поросшую седыми волосами худосочную грудь, глаза растерянно и беспомощно перебегали с Бори на меня и с меня на Борю. Казалось, папа хотел спросить: «Ребята, вы не знаете, что это со мной?»

Разговор у нас не клеился. На вопросы Бори Глеб Сергеевич отвечал невпопад, заметно было, что страшная опухоль не только съедает его легкие, но и разрушает сознание. Пока мы сидели у отцовской постели, раза три или четыре тело его сотрясали жестокие приступы кашля, после которых папа дрожащими руками брал с прикроватной тумбочки баночку из-под майонеза и сплевывал в нее кровавые сгустки.

Мы пробыли у отца недолго: чуть больше получаса. И, выйдя из госпитального корпуса на улицу, испытали огромное облегчение. Ярко светило мартовское солнце, по темно-синему небу важно проплывали ватные облака, в воздухе уже пахло весной, и неугомонные воробьи, рассевшись на мокрых ветках голых кустов, весело чирикали, не обращая ни малейшего внимания на наши мрачные лица.

Вот так мы простились со своим отцом.

На следующий день, 16-го вечером, Боря уехал в Ригу, с тем чтобы вернуться в Москву через пять дней. Глеб Сергеевич Десницкий умрет от раковой интоксикации 20 марта 1975 года.

А 19-го числа, во второй половине дня, ближе к вечеру, я опять поехал в Болошево. Недобрые предчувствия шевелились у меня в душе и как будто толкали к отцу. Поезжай! Поезжай немедленно, а не то опоздаешь. Счет пошел на часы.

В гардеробе госпитального корпуса пожилая, усталая женщина, принимая от меня пальто, недовольно проворчала: «Чего так поздно? Посещение больных до пяти». На что уборщица, протиравшая мокрой тряпкой кафельный пол, заступилась за меня: «Ему можно. У него отец помирает». Я знал, не сегодня завтра это случится, положение папы безнадежно, и, казалось, должен был спокойно воспринять эти страшные слова, но они так больно ударили меня, что я чуть было сознание не потерял. Сердце бешено заколотилось в груди, на лбу выступила холодная, липкая испарина. И поэтому, подойдя к лифту, я даже помедлил немного, прежде чем нажал кнопку «вызова». Нужно было срочно привести свои мысли и чувства хотя бы в относительный порядок.

Папа был без сознания. Запрокинув голову назад, он лежал на высоких подушках и хрипел, втягивая воздух открытым ртом частыми маленькими глотками. Его «героическая» жена, забившись в угол, с ужасом смотрела на то, как молоденькая медсестра никак не могла нащупать на левой руке отца подходящую вену, чтобы поставить капельницу. Увидев меня, Зоя Аркадьевна вздрогнула и как-то скукожилась, как будто ждала, что я ударю ее. «Зачем ты приехал?» – спросила свистящим шепотом. Отвечать на этот нелепый вопрос я не стал. Неужели не понятно? Я приехал, чтобы проститься с отцом. Хотел молча посидеть возле его постели и, вспоминая все хорошее, что связывало нас в этой жизни, просто поплакать. И еще… Нет, объяснить обычными словами свое состояние в эту минуту я не мог. Одним словом, приехал, вот и все.

Одно мог сказать со всей определенностью: присутствие в палате этой дамы было так некстати. После того, как она так безжалостно предала своего мужа, отняв у него последнюю надежду, ей не следовало быть рядом с ним в последние часы его жизни. Она просто не имела на это никакого права! Как я хотел высказать ей все, что накипело в душе! Чувствовал, как во мне поднимается волна глухого раздражения и самой обыкновенной злости. Но, слава Богу, все-таки хватило сил сдержаться и не устраивать выяснения отношений рядом с постелью умирающего отца. Я счел за благо промолчать.

Наконец сестричка нашла вену на правой руке папы, поставила капельницу и уже направилась к двери, но дурацкая игла вдруг выскользнула из непослушного сосуда и, разбрызгивая раствор, упала на пододеяльник. Пришлось опять начинать все сначала. Я как вкопанный стоял возле двери, совершенно не представляя, что делать, как себя вести. Более нелепое положение трудно было придумать. Помочь я ничем не мог. Меня никто об этом не просил. Оставалось одно: замереть возле постели умирающего отца и просто ждать, когда наступит конец. В голове мелькнула дурацкая мысль: «Как в почетном карауле». Неужели эта дама права, и мне не стоило приезжать сюда?..

Поставив папе капельницу во второй раз, медсестра попросила Зою Аркадьевну: «Пожалуйста, подержите иголку, я за пластырем сбегаю». Трагическая актриса в испуге отшатнулась, прижав руки к груди, и лицо ее исказила брезгливая гримаса, словно ей предлагали взять в руки что-то гнусное, омерзительное, вроде протухшего слизняка. Я обрадовался возможности хоть чем-то помочь и предложил свои услуги: «Давайте я!..» Сестричка показала, как следует держать иглу, и выбежала из палаты.

«Я прошу тебя, уезжай, – быстро затараторила без пяти минут вдова после того, как за сестричкой захлопнулась дверь. Она страшно торопилась, как будто боялась, что ее прервут и она не успеет сказать все, что хочет. – Это агония!.. Глебушке уже ничем не поможешь!.. Ты себя только измучаешь… Уе з – жай!.. Так будет лучше и для него, и для нас всех! Я тебя очень прошу! Ну, пожалуйста…»

Она еще что-то говорила, убеждала, просила, но я не слушал ее, потому что понял: мне действительно надо бежать отсюда. И как можно скорее. Провести ночь рядом с этой бессовестной женщиной было выше нравственных и физических сил. В горе надо или быть одному, или разделить его с человеком, который понимает и искренне сочувствует тебе. У меня не могло получиться ни то, ни другое. Госпожа Элькун была неспособна сопереживать кому бы то ни было, она могла жалеть только себя.

Вернулась медсестра, я вновь обрел свободу, и мое пребывание в госпитале стало совершенно бессмысленным.

«А вы? – полюбопытствовал я. – Тоже собираетесь уехать в Москву?» Мужественная женщина смертельно обиделась. «Неужели ты считаешь меня способной на такую подлость? – спросила она, смерив меня презрительным взглядом. – Я останусь с ним до конца!» В ее ответе было столько благородного негодования, столько презрения ко мне, что я почувствовал, как краска стыда заливает мои щеки. «Простите», – промямлил я, поцеловал отца в ледяной лоб, и… Да, представьте себе, я уехал. О чем потом горько пожалел.

Рано утром на Дмитровском раздался телефонный звонок. Еще не сняв трубку, я знал, какое сообщение меня ожидает. «Сергей, это Виктор Байбиков, – услышал я на другом конце провода знакомый голос. – Глеб Сергеевич умер сегодня ночью. Высылаю за тобой машину, продиктуй точный адрес. В Серебряном переулке в поликлинике ты должен взять справку и в Киевском ЗАГСе оформить свидетельство о смерти. Все остальное мы берем на себя. Больше ни о чем ни тебе, ни Глебу заботиться не придется». Я продиктовал Виктору свой адрес, но прежде, чем повесить трубку, спросил: «Скажи, тебе сообщила о кончине отца его жена?» Байбиков хмыкнул: «Нет, мне позвонил его врач, Юрий Николаевич, а Зоя Аркадьевна не подходит к телефону. Спит, наверное. Попробуй к ней дозвониться, надо Глебу сообщить, а как его найти, я не знаю. Ну, желаю успеха!» Закончив разговор с ним, я наудачу набрал номер отцовской квартиры на Смоленской набережной. Неожиданно мне повезло: я дозвонился с первого раза. «Я вас слушаю». Голос женщины, ставшей вдовой генерала Десницкого, звучал на удивление спокойно, но когда я сообщил ей печальную новость, в моей мачехе опять проснулась плохая актриса, которая попыталась изобразить некое подобие безутешного горя. Квакающее бульканье, очень похожее на бурление неисправного туалетного бачка, очевидно, должно было убедить меня, что свежеиспеченная вдова рыдает. Я спокойно подождал, пока представление закончится, узнал у нее, как найти Глеба, и повесил трубку.

Значит, она в очередной раз обманула меня, пообещав, что будет с отцом «до конца»?.. Судя по всему, мадам уехала из Болошева следом за мной. Я представил себе, как папа умирал, и мне стало страшно. Никого не было рядом с ним в минуту кончины. Глеб Сергеевич умер в больничной палате, оставленный всеми, один на один с вечностью.

На другой день из Риги приехал Боря, хотя помощь его в организации похорон не понадобилась, так как все заботы и материальные траты взял на себя ЦК комсомола. Нам осталось только купить цветы. Мы поехали на Калининский проспект (Новый Арбат) и в большом цветочном магазине заказали прекрасные болгарские розы, которые получили в день похорон. Очень трогательно поступила наша мама: она дала Боре деньги и попросила купить для Глеба Сергеевича цветы. Не удивляйтесь, мамочка наша по-прежнему любила отца, и этот ее жест красноречивее любых слов говорил, что его смерть она переживала глубоко и серьезно. Только, в отличие от его второй жены, не демонстрировала напоказ свои чувства, не пыталась произвести впечатление.

С приездом Бори мне стало намного легче: одно его присутствие в доме помогало пережить боль утраты. Братик мой к потере отца отнесся гораздо спокойнее, чем я. Потому, наверное, что вырос он практически без участия Глеба Сергеевича в его воспитании. Ему было всего семь лет, когда наши родители расстались и мы из Житомира переехали в Ригу. А редкие и краткосрочные визиты папы к нам были недостаточны, чтобы между ними установились серьезные отношения. Для меня же уход отца был очень серьезной потерей. Его смерть дала мне узнать, что я любил своего родителя, несмотря ни на что.

Прощание с отцом, или, как эту церемонию прозвали в Советском Союзе, гражданская панихида, состоялось в клубе МВД на Лубянке. В том самом клубе, где десять лет назад мы играли «Белую болезнь» Карела Чапека, пытаясь создать свой театр. Отец смотрел этот спектакль несколько раз. И вот теперь в вестибюле был установлен гроб с его телом. Вешалки зрительского гардероба задернули плотными занавесками, так что для людей незнающих все выглядело вполне пристойно. Наверное, создатель игры «Зарница», боевой генерал заслуживал большего почета, но выбирать нам не приходилось. Что есть, то есть. Спасибо и на этом.

А в остальном процедура прощания была организована на самом высоком уровне: солдаты взвода почетного караула с карабинами, сменяя друг друга, стояли по стойке «смирно» по обе стороны гроба; у подножия – венки из живых цветов от ЦК ВЛКСМ и Министерства обороны; какие-то важные лица в темных костюмах с траурными повязками на рукавах выражали нам свои соболезнования, пожимая руки и выдавливая из себя дежурные слова сочувствия. Все происходившее я воспринимал как в тумане. Боли не было. Какое-то тупое равнодушие овладело мной, и временами казалось, все это происходит с кем-то другим. В гробу лежал совершенно незнакомый мне человек: страшная болезнь так исказила отцовские черты, что узнать в нем прежнего красавца и дамского угодника было невозможно. Траурные речи были как будто написаны под копирку и не могли тронуть даже самое чувствительное сердце. Только одно желание застряло во мне: чтобы вся эта похоронная канитель поскорее закончилась.

По желанию отца тело его было кремировано в крематории Николо-Архангельского кладбища. И здесь состоялся последний акт трагического фарса, сыгранного новоиспеченной вдовой на редкость бездарно и глупо. Когда Глеб взял под руку свою мать, чтобы помочь ей подойти к гробу, Зоя Аркадьевна так перепугалась, что не нашла ничего лучшего, как сделать вид, что ей дурно и она теряет сознание. Отличить подлинное чувство от беззастенчивого наигрыша совсем не трудно, и даже непрофессионал способен это сделать. У меня был уже достаточный опыт, чтобы понять: «безутешная» вдова устраивает пошлую показуху. Теперь все, кто пришел сказать последнее «прости» Глебу Сергеевичу, должны были приличия ради заниматься самочувствием мадам. Что ж, заставить присутствующих обратить на себя внимание ей удалось, но только не вызвать сочувствие. Более того, невольные зрители этого неожиданного представления испытали жуткую неловкость.

На Руси после похорон всегда устраиваются поминки. Это даже не традиция, а непременная часть траурного ритуала. И многие рассчитывали, что вдова пригласит всех «помянуть» ее умершего мужа. Куда там! Придя в себя после «обморока», мадам села в черную «Волгу» и укатила с кладбища в гордом одиночестве. Накануне на семейном совете мы, то есть Света, Боря и я, решили на всякий случай накрыть стол в нашей квартире в Дмитровском переулке, и наша предусмотрительность оказалась нелишней. К сожалению, мы не могли позвать всех, но смогли, по крайней мере, отблагодарить ребят из ЦК комсомола, тех, с кем папа работал все последние годы своей жизни и кто помог организовать его похороны.

Может быть, это кому-то покажется странным, но смерть отца не сблизила меня с Глебом. Больше скажу, меня все время не покидало ощущение, что между нами появилась какая-то стена отчуждения. Напряжение чувствовалось во всем: и в том, как мы общались, обмениваясь лишь короткими деловыми репликами, и в том, какими испуганными глазами смотрел он на меня, словно ожидая какого-то подвоха с моей стороны. Тогда я не понимал, в чем дело, и, честно говоря, не очень задумывался над этим, а сейчас прихожу к убеждению: все дело в «наследстве». Глеб боялся, что мы с Борей предъявим ему свои права и потребуем раздела имущества. Дача в Апрелевке, две сберкнижки, антикварная мебель, хрусталь и столовое серебро, ковры и прочие мелочи. Нам было что с ним делить, а ему этого никак не хотелось. Случайно найденные сберкнижки подтверждают это предположение, а детективная история с дачным участком Глеба Сергеевича убеждает меня: именно это послужило причиной возникших в наших отношениях осложнений. Но об этом мы поговорим с вами чуть позже.

Моя «Синяя птица»

Ефремов решил провести капитальное возобновление спектакля «Синяя птица», который был поставлен К.С. Станиславским более шестидесяти лет тому назад и нещадно эксплуатировался в качестве детского утренника. Философская пьеса М. Метерлинка стала детским бестселлером для дошколят. В дни школьных каникул почти каждый день театр давал два представления: в 10 часов утра и в 2 часа дня. Каждую роль играло по пять-шесть исполнителей, что, конечно, не могло способствовать сохранению гениальной постановки Станиславского в надлежащем виде. Ефремов вызвал меня к себе и дал задание: не просто подлатать слишком явные дыры, но провести серьезную реконструкцию спектакля, назначив на все роли мхатовскую молодежь.

По замыслу Ефремова, этой работой недавние выпускники Школы-студии должны были заявить: во МХАТе появилось новое поколение артистов, которые через несколько лет составят основу мхатовской труппы. С этой целью Олег Николаевич за два сезона принял на работу в театр 17 человек: 12 – в 1972 году и 5 – в 1973-м. Среди них было несколько очень интересных индивидуальностей. Борис Щербаков, Виктор Фокин, Елена Проклова, Наталья Назарова, Борис Дьяченко очень скоро стали широко известны московским театралам. А в количественном отношении это примерно половина актерского состава какого-нибудь областного драмтеатра. Грандиозный замысел, не правда ли? И я с огромной охотой взялся помочь Олегу Николаевичу осуществить эту потрясающую идею. Согласитесь, почетно быть причастным к какому-нибудь великому свершению.

После 17-го года мистическая пьеса Метерлинка была снята с репертуара Художественного театра. Только отпетые мракобесы могли допустить, чтобы у Собаки и Кота была какая-то душа. Не говоря уже о Молоке и Хлебе. Это же скрытая контрреволюция! Притом в самом наихудшем, завуалированном виде. И о «Синей птице» забыли почти на 20 лет. И вдруг в 36-м году по инициативе Первого секретаря ЦК ВЛКСМ Александра Косарева вспомнили и начали восстанавливать спектакль, правда, в несколько урезанном виде: картины «Лес», «Кладбище» и «Царство будущего» куда-то исчезли при этом возобновлении.

И я предложил Ефремову вернуть их, если разговор идет не о рядовом вводе новых исполнителей, а о капитальной реконструкции. Сохранился режиссерский экземпляр пьесы с пометками Константина Сергеевича, по ним легко было восстановить все мизансцены. В музее МХАТа на полках пылились эскизы декораций и костюмов Егорова. В отдельном шкафу стояла толстая папка с музыкальной партитурой Ильи Саца. Как будто все было специально подготовлено к тому, чтобы моя затея осуществилась и спектакль обрел свой первозданный лик. «Грех не воспользоваться таким уникальным шансом», – убеждал я Олега Николаевича. Подумав немного, О.Н. согласился, но предупредил: «Только смотри, дров не наломай». Я собрал всю мхатовскую молодежь, рассказал ребятам о замысле художественного руководителя и предложил с завтрашнего дня начать «ломку дров». Шутки шутками, но в этом деле мы действительно преуспели. Репетировать начали с большим энтузиазмом.

Казалось, перед нами с первых шагов возникнет трудноразрешаемая проблема: в новых картинах действуют новые персонажи, а где взять артистов на эти роли? Администрация и прежде всего репертуарная контора встанут на дыбы, если состав «Синей птицы» разбухнет до немыслимых размеров. Но!.. Голь на выдумки хитра! Выяснилось, что и эта проблема решается очень просто. В составе спектакля было 12 Черных людей: 6 мужчин и 6 женщин, которые в первой картине изображали тарелки и часы, а в картине «Ночь», размахивая палками с комком тюля на конце, превращались в Призраков или, надев длинные серые балахоны, становились Ужасами. Для того чтобы все это проделать, не надо заканчивать Школу-студию. С неменьшим успехом их мог заменить кто угодно: осветители, бутафоры, монтировщики. Но так уж во МХАТе повелось: молодой артист, поступивший на работу в театр, в обязательном порядке должен был побывать в шкуре Черного человека. И Вячеслав Михайлович Невинный, и Ирина Мирошниченко, и Борис Щербаков, и Лена Проклова, и другие знаменитые впоследствии артисты не избежали этой печальной участи. Так вот, исполнители Черных людей, сменив черную бархатную униформу на театральные костюмы, могли бы в качестве дополнительной нагрузки сыграть Деревья в «Лесу» или Души Неродившихся детей в «Царстве будущего». Так что в количественном отношении в спектакле ничего не должно было измениться.

Ребятам моя идея понравилась, и работа закипела! Мне очень хотелось восстановить вымаранные в довоенные годы сцены в силу нескольких причин, но главная заключалась в том, что я считал необходимым, во-первых, вернуть «Синей птице» ее мистический, философский смысл, а во-вторых, раз уж мы играем для детей, сделать детское представление не таким мрачным и безысходным, каким оно оставалось во все времена эксплуатации спектакля. Посудите сами: путешествие за Синей птицей начинается в «Стране воспоминаний», где нашли приют умершие Дедушка и Бабушка, а также братики и сестрички главных героев, также благополучно почившие. В картине «Ночь» Тильтиля и Митиль откровенно стращают всеми возможными средствами. Не случайно Кот говорит: «Нужно их так напугать, чтоб они уже не решились открыть большую дверь посередине». А когда героям удается-таки поймать Синюю птицу, и даже не одну, а нескольких, вдруг оказывается, что они не могут жить при дневном свете. Ну и наконец, в сцене «Прощания» все те, кто ходил с героями за Синей птицей, умирают у них на глазах. Очень милая сказка для дошколят с эдаким загробным оттенком. Недаром в моем младенчестве этот спектакль произвел на меня тяжелое, гнетущее впечатление.

В «Царстве будущего» и особенно в картине «Кладбище» мрачное ощущение безысходной неизбежности конца сменялось радостным предчувствием Вечной Жизни. Судите сами. Я приведу вам небольшой фрагмент сцены «На кладбище». В страшных сказках существует один, чаще других используемый штамп: в полночь мертвецы оживают и выходят из своих гробов. Вот почему нормальные люди по ночам стараются на кладбище не ходить. Но Тильтиль в поисках Синей птицы должен все осмотреть! Вместе с сестрой он приходит в это страшное место, чтобы повернуть на шапочке алмаз и увидеть, что скрыто под могильными плитами. Бедняжка Митиль дрожит от страха и умоляет брата уйти отсюда как можно скорее.

«МИТИЛЬ. Мне страшно, братец! Мне так страшно! Я не хочу смотреть на покойников.

ТИЛЬТИЛЬ. Не хочешь, закрой глаза.

МИТИЛЬ. Я не могу!.. Они выйдут из могил!..

ТИЛЬТИЛЬ. Ну, выйдут на минутку…

МИТИЛЬ. Они такие страшные!

ТИЛЬТИЛЬ. Пора! Время не ждет!..

Он поворачивает алмаз. Страшный миг молчания и оцепенения. Но вот зашатались кресты, разверзаются холмы, поднимаются плиты, из всех могил медленно вырастают целые снопы цветов; сначала смутные, неуловимые, цветы эти наливаются белизной, растут, пленяют взор своей пышностью и, заполонив в конце концов все кладбище, превращают его в некий волшебный, чистый, как брачные одежды, сад. Блестит роса, распускаются цветы, в ветвях шелестит ветер, жужжат пчелы, просыпаются птицы и наполняют воздух первыми восторженными гимнами Солнцу и Жизни. Звучит музыка.

(В партитуре И. Саца это один из красивейших музыкальных кусков.)

Тильтиль и Митиль, держась за руки, ходят среди цветов и не могут найти следы могил.

МИТИЛЬ. Где же мертвые?..

ТИЛЬТИЛЬ. Мертвых нет!..»

Каково?! Всякий раз, читая эти строки, испытываю ни с чем не сравнимый восторг! Представляете, как украсил бы такой эпизод спектакль?.. Но!..

Я понимаю, почему в 36-м году режиссер возобновления вымарал эту сцену. В разгар оголтелого богоборчества и сталинского террора утверждать, что смерти нет, было равносильно самоубийству, и во МХАТе сработал инстинкт самосохранения. Но ведь то было почти 40 лет тому назад, времена изменились, и угроза страшных репрессий канула в Лету. Вот почему я был полон оптимизма. Наивность моя граничила с идиотизмом.

Вы не представляете, с каким сладострастным упоением набросились на меня М.М. Яншин и А.М. Комиссаров, когда пришли в новое репетиционное помещение на показ нашей работы Олегу Николаевичу, который взял с собой за компанию Михал Михалыча и Александра Михалыча. Почему именно их? Потому что и тот и другой в разное время имели самое непосредственное отношение к спектаклю: оба были режиссерами по возобновлению «Синей птицы». Яншин – в 36-м году, а Комиссаров – все последнее время. Я как бы сменил их на этом посту.

В каких только грехах не обвиняли они меня!.. Оказывается, то, что я сделал с ребятами, называется кощунством!.. Более того, пользуясь доверчивостью молодых артистов, я заморочил их совершенно, и то, что мы им показали, к спектаклю Константина Сергеевича не имеет никакого отношения!.. И, если бы он был жив, меня бы давно уже не было в театре!..

Больше всего наших уважаемых «стариков» возмутило то, что при реконструкции спектакля я позволил себе довольно рискованный шаг. До сих пор на роль Тильтиля всегда приглашалась актриса-травести. В Художественном театре это были Алиса Коонен, Вера Бендина, Евгения Морес, Анна Горюнова. Аня играла замечательно, но в силу возраста ее надо было заменить. Ужасно, когда мальчика играет пожилая тетя. К сожалению, в женской части труппы МХАТа образца 1974 года не оказалось такой актрисы. Зато среди выпускников Школы-студии 1972 года был студент, амплуа которого можно назвать «актер-травести». Да простит меня Михаил Андреевич Лобанов, ныне один из ведущих педагогов Школы-студии, доцент или уже профессор, я не знаю, а тогда просто Миша, обладавший уникальной индивидуальностью. И внешний облик его, и психофизика говорили о том, что ему на роду написано играть пацанов, и я был бы последним дураком, если бы не воспользовался этим. Олег Николаевич дал свое «добро», и репетиции начались. Я не предполагал тогда, что этим выбором готовлю бомбу замедленного действия, которая сработает против меня самого.

За свою жизнь я пересмотрел больше двух десятков актрис, игравших мальчишек, и могу с уверенностью сказать: только Валентина Алексеевна Сперантова была безупречна в этом качестве. Остальные дамы, затянувшие свои рвущиеся на волю бюсты в тесные корсеты, прикрывающие располневшие попы рубашками навыпуск и говорящие какими-то неестественно визгливыми голосами, были похожи на беззастенчивых кривляк. Лобанову кривляться было не нужно, потому что на сцене он был самим собой. Миша прекрасно справился с поставленной перед ним задачей: играл с удовольствием, был органичным, содержательным и необыкновенно заразительным. Что нужно еще? Я был абсолютно удовлетворен его работой и наивно полагал, что Комиссаров порадуются за своего ученика.

«Вы провокатор, Десницкий! – пыхтя не столько от одышки, сколько от негодования, хрипел Мих. Мих. – На самого Константина Сергеевича руку поднял! Я давно за вами наблюдаю!.. Думаешь, умнее Станиславского?.. Ишь чего захотел! Вы – наглец!.. Да, наглец!.. И все!.. Но я и не таких беспардонщиков в чувство приводил!» Он не выдержал, задохнулся окончательно и замолк. Эстафету Яншина подхватил Комиссаров: «Так изуродовать спектакль!.. Для этого воистину нужно иметь недюжинный талант!.. И что за самоуправство?! Не посоветовавшись, не спросив позволения, устроить подобную вакханалию! Вы жестоко оскорбили самого Константина Сергеевича! Вы посмели посягнуть на его режиссерский рисунок!.. За это вам, Десницкий, придется отвечать! Перед судом своей артистической совести!..»

Сколько пафоса! Сколько оскорбленного самолюбия, сколько праведного гнева звучало в их словах!.. Если бы я был благородным человеком, то пошел бы в «другую» комнату и… застрелился бы! Или умер бы у них на глазах от стыда и позора. Но благородства во мне было значительно меньше чувства поруганной справедливости, и я попытался защитить и себя, и оскорбленного мной Станиславского. Но!.. Сколько бы я ни говорил о том, что строил спектакль по его режиссерскому экземпляру, что от гениального замысла К.С. не отступил ни на миллиметр, что мной двигало единственное стремление: привести нашу работу как можно ближе к оригиналу, на этих двух разъяренных «дубов» не действовало ничего. «Я знаю „Синюю птицу" в тысячу раз лучше вас! – отмахнулся от меня Александр Михайлович. – Вас еще на свете не было, а я уже играл Кота на этой великой сцене! И он еще смеет мне возражать!» Я понял бесплодность своих попыток и замолчал. Ждал, когда за меня вступится Ефремов. Но О.Н. тоже молчал. Только желваки на скулах его ходили безостановочно.

Короче, эксперимент не состоялся. Капитальное возобновление закончилось простым вводом новых исполнителей. Грандиозный замысел нашего художественного руководителя заявить молодежь МХАТа на ведущие позиции в труппе театра так и остался замыслом, поскольку в качественном отношении не все, приглашенные в театр артисты, были настолько талантливы, чтобы в будущем занять места Зуевой, Ливанова, Еланской, Хмелева, Добронравова и других стариков второго поколения. Увы!.. Моя затея превратить детский утренник в серьезный спектакль, вернуть «Синей птице» философский смысл и стилистическую стройность с блеском провалилась, и виновником этого провала был, естественно, я собственной персоной.

Олег Николаевич так ни слова и не сказал в нашу защиту. Почему? Не знаю и даже предположить ничего не могу. Отказавшись от всех моих нововведений, он тем не менее не сделал мне ни одного замечания, не высказал ни одной претензии. Напротив, у меня даже возникло ощущение, что моей работой О.Н. остался доволен. Более того, через какое-то время опять вызвал к себе и дал новое задание: переделать в «Синей птице» один из важнейших компонентов идущего спектакля. На сей раз разговор касался его хронометража.

С незапамятных времен «Синяя птица» шла в 4-х актах, что, по меркам конца ХХ века, являлось явным анахронизмом. Ефремов потребовал, чтобы спектакль приобрел бо́льшую динамику и стал двухактным. «Ты должен сократить его на полчаса. Как минимум», – распорядился Олег Николаевич. Хорошо быть начальником: О.Н. командует, а я должен эти команды беспрекословно выполнять. Как? Это его не касается.

Думай, Десницкий. Думай!

И я начал ломать голову.

В «Синей птице» 6 картин, то есть шесть мест действия: «Хижина дровосека», «Дворец Феи», «Страна воспоминаний», «Ночь», «Прощание» и опять «Хижина дровосека». Если разделить их пополам, получится по 3 картины в каждом акте. Вроде бы все получается. Но для того, чтобы перейти с одной сцены на другую, нужно поменять декорацию, а для этого требуется время. И хотя у Феи есть волшебная палочка, даже с ее помощью невозможно провести перестановку на «раз, два, три». Стало быть, нужно придумать, чем заполнить паузы между картинами, пока будет происходить смена декораций. Первая сцена в «Хижине дровосека» заканчивается тем, что Тильтиль и Митиль, возглавляемые Феей, вместе со всеми персонажами отправляются в сказочное путешествие: «Мы длинной вереницей пойдем за Синей птицей!» Вот вам и подсказка, товарищ режиссер: вереница персонажей все время должна находиться в движении: дети и сопровождающие их Души реально, физически, идут за Синей птицей!

Ура! Решение найдено.

Оставалось только практически оформить возникшую идею. В качестве помощника в этом деле я выбрал прекрасного театрального художника и потрясающего человека Т.Б. Серебрякову. Татьяна Борисовна была дочерью знаменитой художницы Зинаиды Серебряковой и внучкой не менее знаменитого Е.А. Лансере, то есть с самого раннего детства росла в семье замечательных российских художников. Она обладала отменным вкусом и поразительным художественным тактом. Задача, которая перед ней стояла, была не из легких. На мой взгляд, гораздо проще создать новую декорацию, нежели реконструировать старую, но таким деликатным образом, чтобы сохранить замысел и авторский стиль первоисточника. И Серебрякова блестяще справилась с этой задачей. «Синюю птицу» оформил В.Е. Егоров – выдающийся сценограф Художественного театра. Его декорации одобрил сам Морис Метерлинк, поэтому что-либо исправлять, менять во внешнем оформлении спектакля было бы самым настоящим кощунством. И все же обстоятельства заставляли нас вторгнуться в первоначальный замысел художника. Чтобы избавиться от двух антрактов, нам нужен был занавес спектакля, перед которым на просцениуме артисты могли бы играть интермедии, пока за их спинами происходит смена декораций. И Серебрякова создала такой занавес, который не только не нарушил первоначальный замысел Владимира Евгеньевича, но и украсил спектакль, поскольку художница выполнила его по эскизам Егорова с необыкновенной тщательностью и тактом.

Поскольку спектакль игрался на Тверском бульваре, мы решили при переходах с одной сцены на другую использовать театральную машинерию. На фуры в закулисных «карманах» заранее были поставлены декорации очередной картины, и вся перестановка сводилась к тому, что одна фура уезжала, а другая – выезжала. Эта операция занимала всего лишь две минуты. Всего лишь?.. А вы знаете, что в театре две минуты – это целая вечность, если на сцене ничего не происходит. Значит, должно происходить!

И я засел за письменный стол, чтобы написать тексты интермедий, поставив перед собой задачу ничего не сочинять, а использовать только тексты Метерлинка. Пьеса у него очень большая. Помимо уже упомянутых сцен, драматург написал «Царство будущего», «Сады блаженств», «Лес» и «Кладбище». Я принялся компоновать целые куски и даже отдельные реплики из этих картин, так чтобы ни у кого не возникло даже тени подозрения, будто такого текста прежде в спектакле не существовало. И если вы сегодня захотите посмотреть «Синюю птицу», которая по-прежнему идет во МХАТе на Тверском бульваре, знайте: все тексты интермедий написаны мною. Говорю об этом потому, что моей фамилии ни в афише, ни в программке вы не найдете. Почему? Я, конечно, знаю ответ, но вы все же спросите лучше об этом Татьяну Васильевну, потому что я лишний раз боюсь ее оскорбить и быть слишком необъективным.

На долгие годы, вплоть до разделения театра на две половинки – «женскую» и «мужскую», «Синяя птица» стала моей радостью, болью, источником моих непрерывных забот и постоянных волнений. За это время мне посчастливилось записать на фирме «Мелодия» альбом из двух виниловых пластинок. Поскольку эта работа к театру имела весьма косвенное отношения, я исполнил свою мечту: в этом варианте спектакля есть сцена «Лазоревого царства». Значит, все-таки усилия, потраченные на мою неудачную попытку вернуть на сцену театра то, что ему принадлежит и что когда-то составляло его славу, не пропали даром. Уже хорошо.

Кроме того, мы торжественно отметили 1000-е представление «Синей птицы». Для русского драматического театра это фантастическая цифра. Рекорд, который никогда не будет побит. Празднование такого знаменательного события проходило с подобающим размахом. Во-первых, была выпущена юбилейная афиша и напечатана специальная программка.

Во-вторых, впервые за последние десятилетия это был вечерний спектакль, который начинался в 19.00. Несмотря на это, в зале, конечно, присутствовали дети, но большинство зрителей, пришедших в этот вечер на Основную сцену МХАТа, составляла взрослая публика. Дамы в вечерних платьях, мужчины в строгих костюмах, в правительственной ложе министр культуры СССР, в первых рядах партера ведущие критики и просто доброжелательно настроенные театралы, то и дело вспыхивают блицы фотокамер, телевизионщики настраивают камеры, установленные в зрительном зале… Все это, вместе взятое, сразу придало заезженному детскому утреннику необычайную торжественность.

Перед началом мне, правда, пришлось испытать несколько тревожных минут. По случаю такого сверхординарного события в составе спектакля значилась фамилия Н.Н. Озерова, на мой взгляд, лучшего исполнителя роли Хлеба. Утром в день спектакля он был в Стокгольме, откуда накануне вел репортаж о хоккейном матче, но к началу обещал обязательно прилететь. На всякий случай я вызвал в театр Володю Привальцева, который тоже играл эту роль, чтобы он подстраховал Николая Николаевича. Мало ли что могло случиться: нелетная погода, пробки на дорогах или что-нибудь еще в этом же роде. В начале седьмого в репконторе раздался телефонный звонок: звонил Озеров. Он сообщил, что находится в аэропорту Шереметьево и через полчаса будет в театре. Я молился, чтобы по дороге с его машиной ничего не случилось, то и дело поглядывая на часы. Володя, одетый в костюм Хлеба, но пока не загримированный, сидел в закулисном фойе и тоже ждал. Полчаса прошло, а Озерова все не было. Решили ждать до без пяти семь, после чего Алексей Мокеевич должен был начать гримировать Привальцева. Николай Николаевич появился в театре за шесть минут до начала спектакля. Потный, взъерошенный, задохнувщийся от быстрой ходьбы, он прямехонько побежал в свою гримуборную, на ходу стаскивая с плеч дубленку и расстегивая пуговицы на рубашке и брюках. Было непостижимо, как довольно тучный человек способен передвигаться в пространстве с такой поразительной легкостью, что казалось, ноги его не касаются паркета.

Роман Осипович Фертман, как всегда, сохранял абсолютное спокойствие. Переодевшись в комбинезон Черного человека, он вышел в актерское фойе первого этажа и глубокомысленно изрек: «До сих пор я был уверен, Советский Союз экспортирует хлеб из Канады. Оказывается, в экстренных случаях, как сегодня, мы везем его из Стокгольма».

Юбилейный спектакль начался с обычным опозданием на пять минут и прошел замечательно, на таком подъеме, что даже артисты удивлялись: «Неужели мы способны так хорошо играть?!»

Накануне больших перемен

Не дано человеку провидеть свою судьбу.

Похоронив отца, я не ждал, что впереди меня ожидают жизненные коллизии, которые кардинально изменят всю мою жизнь. После душевного раздрызга, вызваннного крушением романа с Натальей, я постепенно начал обретать внутренний покой: призрак рухнувшей любви наконец-то оставил меня, нервы успокоились, душевная боль утихла. У меня рос замечательный сын, наши отношения со Светой обрели равновесие. Одним словом, в будущее я смотрел с надеждой и оптимизмом.

В один из теплых июньских дней я уже собрался идти из театра домой «ко щам», как буквально на пороге меня перехватил Новиков и умолил посмотреть выпускников Щукинского училища. Чуть раньше он точно таким же образом поймал Володю Салюка и заявил, что, если мы откажемся, он пожалуется Олегу Николаевичу. Пришлось подчиниться.

Между Щукой и Студией МХАТ всегда шло негласное соревнование: чья школа лучше? И, как правило, в Театр им. Евг. Вахтангова приглашали на работу своих выпускников. В Художественный театр – своих. Исключения случались крайне редко, поэтому и отправился я на просмотр в весьма кислом настроении. Было жаль времени, которое я потрачу зря, а то, что будет именно так, я не сомневался ни секунды. И поначалу мои опасения оправдывались полной мерой: ни одной сколько-нибудь интересной индивидуальности, все школярски правильно и необыкновенно уныло. Одним словом – тоска!..

И вдруг!..

Взрыв!.. Вспышка молнии!..

Мне показалось, я сейчас задохнусь от сумасшедшего восторга…

Сердце ухнуло и полетело вверх тормашками в бездонную глубину сладкой невесомости!

Никогда прежде я не испытывал ничего подобного!.. Никогда прежде не доводилось мне наслаждаться такой одухотворенной красотой!..

Она была в розовой кофточке, которая так гармонировала с цветом ее нежных щек. Чудные русые волосы мягкими волнами падали вдоль овального лица, на губах играла обаятельная улыбка, огромные серые глаза светились лаской и необыкновенным озорством!.. Ошеломленный, я в изумлении смотрел и не мог наглядеться. Только одна мысль стучала дятлом в мозгу: «Откуда?! Кто она?.. Кто она?.. Кто она?..» И в самом деле, было непонятно, как среди скуки и серой обыденности никому не нужного школьного показа возникло это волшебное видение!..

«„Дни Турбиных", в роли Елены Васильевны Тальберг – Елена Кондратова». Так было написано в программке показа, отпечатанной на машинке, которую нам вручили ребята перед началом просмотра.

Пораженный в самое сердце ее красотой, я совершенно забыл о том, для чего заведующий труппой затащил меня в новреппом. Ведь я должен был оценивать, как играют выпускники Щуки. Но разве эта студентка играла?! Нет, она жила в роли всем существом своим!.. Раскрасневшаяся от выпитого вина, кокетливая, чуть-чуть нелепая, сумасбродная и вдруг лиричная, беспомощная, грустная и очень серьезная, Кондратова была необыкновенно хороша!.. Сколько нюансов, сколько неожиданных переходов от одного состояния к другому! И все это она успела сыграть в сцене, которая длилась всего 10–12 минут. Удивительная актерская отвага!..

Однажды Евстигнеева спросили: «Каким критерием следует оценивать мастерство артиста?» – «Тот, у кого в роли больше подробностей, сыгранных за единицу времени, обладает более высоким мастерством, чем тот, у кого вся роль выкрашена одной или двумя красками», – ответил Евгений Александрович. Следуя этому остроумному определению великого артиста, приходится признать: мастерство выпускницы театральной школы Лены Кондратовой в этой работе было на достаточно высоком уровне.

Но все это я понял гораздо позже, а тогда я просто смотрел, наслаждался, восхищался и думал только об одном: «Я обязательно должен увидеть эту девушку еще раз!.. Во что бы то ни стало!..» Поверьте, ни на что не рассчитывал, ни на что не надеялся, просто хотел увидеть, и только.

Когда закончился просмотр, Салюк и Новиков в один голос заявили: «Никого из этих ребят показывать Ефремову не стоит. Ни одной интересной индивидуальности». Что ж, их можно было понять: Евгений Александрович был увлечен недавно принятой в театр Ирой Акуловой, а у Владимира Петровича успешно работала в театре жена – Светлана Коркошко, и молодая талантливая актриса могла составить им конкуренцию. Но для меня такое решение было равносильно катастрофе! Это означало одно: моему желанию увидеть Лену Кондратову еще раз не суждено сбыться. Как же так?! И я придумал невероятно хитрый ход: «А этот молодой человек, который играл Ширвинского в сцене с Еленой Тальберг. Борис Черногоров, кажется. По-моему, у него очень неплохие данные. Правда, зажат и однообразен, но это, скорее всего, от волнения. Нам ведь нужен молодой интеллигентный герой. Мне кажется, его стоит показать Олегу Николаевичу». И коллеги мои поморщились, но согласились! Заведующий труппой в силу гнусности характера своего на всякий случай добавил: «Только учти, если твой протеже Олегу не понравится, оправдываться один будешь. Мы с Владимиром Петровичем здесь ни при чем». Ура!.. Я опять увижу ее!.. Конечно, я не дурак и понимал: партнер Кондратовой вряд ли вызовет у нашего главного хоть какой-то интерес, но какое это имело значение, если наша встреча так или иначе состоится.

На 22 июня 1975 года был назначен повторный показ выпускников Щукинского училища Олегу Николаевичу, и я вновь увидел Елену.

Напрасно Салюк, Новиков и я решали, кого показывать Ефремову, а кого нет. Опять пришел весь курс, и показ растянулся на два часа с лишним. Отрывков и студентов было даже больше, чем в тот день, когда мы смотрели щукинцев втроем. Я с нетерпением ждал, когда ведущий объявит «Дни Турбиных». Волновался ужасно. Сердце, как мячик на резинке, отчаянно скакало в грудной клетке, словно мне самому предстояло выйти на сценическую площадку. Я очень боялся, вдруг на предыдущем показе произошла случайность. В нашем деле так тоже бывает: даже бездарный артист хотя бы один раз в жизни может сыграть хорошо, даже здорово, но заставьте его повторить, не сможет. Только бы Кондратова сумела избежать этой печальной участи.

И вот решающий момент наступил! Елена Тальберг выбежала на площадку… «Господи! Помоги ей!..» – безмолвно молил я. Но что это?.. Кондратова играла даже лучше, чем в прошлый раз. Еще смелее, еще бесшабашнее!.. Среди членов худсовета, смотревших показ, раздался смех. Хороший знак. А что наш главный? Я украдкой взглянул на него. О.Н. тоже смеялся! Представляете?! Подавшись вперед, Ефремов, не отрываясь, следил за происходящим на сценической площадке. Губы его беззвучно шевелились, он был там, вместе с артистами, и доигрывал то, что они не смогли доиграть. Партнерша Бориса Черногорова Олегу Николаевичу явно нравилась. Боже! Какое счастье!..

Показ закончился. Обернувшись к членам худсовета, Ефремов безо всяких предисловий изрек свой приговор: «Я думаю, всерьез стоит говорить только об одной девочке. Как ее? Кондратьева? Кондрашова?» Кира Николаевна Головко осторожно поправила главного режиссера: «Кондратова, Олег Николаевич. Это дочь Нины и Юры Кондратовых. Она училась в школе вместе с моей Наташей». Тогда я не связал Лену с первым диктором советского телевидения Ниной Владимировной Кондратовой. Мало ли кто мог учиться с Натальей Головко! Я ликовал, переживая победу этой чудесной девочки, втихомолку, про себя. «Да, да, конечно, Кондратова, – кивнул Ефремов. – Единственный живой человек. Как вы считаете?» – обратился О.Н. к остальным. Все дружно и согласно загудели. Я уже не помню, кто что говорил, но мнение членов худсовета было единодушным. Лично я промолчал: во-первых, боялся выказать свою пристрастность, а во-вторых, и без моего вмешательства все благополучно разрешилось. Ура!.. Завершая обсуждение, Ефремов отдал Новикову распоряжение: «Вызови Кондратову и скажи, что мы берем ее только при одном условии: если она получит свободный диплом».

Когда после обсуждения показа я вышел из новреппома, возле кабинета Олега Николаевича, растерянно оглядываясь по сторонам, топталась группа щукинцев. «Простите, – обратилась ко мне Лена Кондратова, самая смелая из них. – Вы не подскажете, как нам отсюда выйти?» И тут я произнес фразу, которая стала для нас судьбоносной: «Идите за мной, не ошибетесь!» Вот ведь как сказанулось! И пошел к выходу, показывая студентам дорогу. Они покидали МХАТ навсегда. Все, кроме девушки, которая произвела на меня такое ошеломляющее впечатление. Она вернется в дом № 3 в проезде Художественного театра осенью и проработает здесь вместе со мною 15 лет. В том, что ей удастся получить свободный диплом, я нисколько не сомневался. Не знал я тогда, как непросто это было осуществить. Лишь спустя год Лена поведала мне всю эпопею отчаянной борьбы за свою красную корочку.

Для непосвященных в бюрократические тонкости советских времен объясню, что это за зверь такой – свободный диплом. Поскольку государство бесплатно учило молодых людей, они после окончания института обязаны были как минимум два года отработать в том театре, который определит для них комиссия по распределению Министерства культуры. Мне, например, после окончания Школы-студии был предложен Усть-Каменогорский драмтеатр в Казахстане. Те, кто отказывался поехать на периферию, лишались диплома и поступить на работу в приличный театр не могли, так как у них не было документа о высшем образовании. Незадолго до показа во МХАТе в Щукинском училище состоялось это пресловутое распределение. Дама из Министерства культуры РСФСР, в ведении которого находилась театральная школа Театра им. Евг. Вахтангова, предложила Кондратовой подписать обязательство поехать в Волгоград. На что Лена заявила, что никуда не поедет, так как у нее мать-инвалид. Руководитель курса Ставская, присутствовавшая при этом разговоре, сказала: «Напрасно отказываешься, в Волгограде очень хороший театр». Но Лена стояла на своем. «Не хотите в Волгоград, – с изрядной долей сарказма проговорила дама из министерства, – поедете в третьеразрядный театр Бийска. Это поубавит вашу спесь». Молодая актриса никогда и ничего не слышала об этом городе, она вообще не знала, что он существует на свете, и угроза оказаться в глухом алтайском углу была очень серьезной, но пример Зои Космодемьянской и молодогвардейцев придавал ей силы и уверенности. Кондратова опять решительно отказалась. Так они и расстались: каждый при своем. Поэтому диплом с отличием, честно заработанный ею, лежал мертвым грузом в институтском сейфе, и предъявить на него свои права Лена не могла.

Она прибежала домой со смешанным чувством: радость от того, что ее взяли во МХАТ, была омрачена необходимостью каким-то немыслимым образом добыть свой диплом. Но как? Не устраивать же кражу со взломом?! Мама Лены Нина Владимировна поначалу тоже едва не упала в обморок от свалившегося на них счастья, но, поняв, что положение и в самом деле очень серьезно, решительно заявила: «Идем в министерство!» Она надела все свои ордена и медали, для большей убедительности захватила с собой правительственные награды, дипломы и почетные грамоты покойного мужа, заявив: «Вот тут нам поможет отец!» И они отправились на прием к заместителю министра культуры РСФСР Стриганову В.М. Тот принял мать и дочь чуть ли ни с распростертыми объятиями. Еще бы! Первый диктор советского телевидения, знаменитая Ниночка, пришла к нему на поклон. Нина Владимировна выложила на стол перед ошеломленным замминистра принесенные награды и только произнесла первые фразы заранее сочиненного монолога о том, что она инвалид, что муж ее народный артист России Юрий Кондратов, много сделавший для страны, давно умер и, кроме Лены, у нее никого нет, как растроганный Стриганов попросил, указывая на лежащие перед ним награды: «Спрячьте! Спрячьте, пожалуйста!.. Скажите лучше, что я могу для вас сделать?» – «Распорядитесь, чтобы мой дочери выдали диплом», – кротко попросила «Ниночка». Тут же секретарша отпечатала на машинке коротенькое распоряжение, заместитель министра немедленно подписал его, и Нина Владимировна вышла из его кабинета с упоительным чувством одержанной победы.

Однако, даже имея на руках такую важную бумажку, студентка Кондратова должна была сломить упорное, тупое сопротивление секретарши ректора Щуки Пелесова Серебряковой Т.Д. Прочитав распоряжение Стриганова, Татьяна Дмитриевна заявила: «Филькина грамота! С этой бумажкой никто никуда тебя не примет! МХАТ подчиняется Министерству культуры СССР. Для них распоряжение Стриганова ничего не значит», – и отказалась выдать диплом. Пришлось вмешаться самому ректору. «Это нас с вами совершенно не касается. Мы с вами подчиняемся Министерству культуры РСФСР, – сказал он. – И обязаны выполнять приказы заместителя нашего министра. Выдайте Кондратовой ее диплом». Скрепя сердце и скрипя зубами от неудовлетворенной злости, Серебрякова швырнула диплом на стол. Пелесов беспомощно развел руками. Вот, оказывается, какие бюрократические баталии происходили в кабинетов советских чиновников в те незапамятные времена!.. Диву даешься!..

В те поры я не отдавал себе отчета в том, что влюбился. Осознание серьезности возникшего чувства пришло гораздо позже. А тогда я был бесконечно рад, что осенью опять увижу эту чудесную девушку и, может статься, мы с ней поработаем вместе. Честное слово, никаких планов я не строил и не собирался затевать любовную интрижку. Расставшись с Леной у проходной Художественного театра, я со спокойной душой уехал с Татьяной Ивановной Ленниковой на Сахалин.

«У самого синего моря»

В Одессе нас разместили в трех гостиницах. Ефремов, Ушаков и народные СССР жили в «Лондонской» на Приморском бульваре, народные РСФСР – в «Красной» на Пушкинской ул и – це (на мой взгляд, самой красивой одесской улице), а прочая актерская шантрапа обитала в «Аркадии». От гостиницы до пляжа можно было дойти пешком за 10 минут. Вы, надеюсь, понимаете, как нам всем повезло?..

Однако поначалу насладиться теплым морем у меня не было возможности. Олег Николаевич решил выпустить в Одессе «Заседание парткома», практически заново отрепетировать и сыграть премьеру, хотя времени для этого было совсем немного – меньше месяца. Но если Ефремов что-то решил, то в лепешку расшибется, но своего добьется. И вот представьте себе, все идут на пляж, а мы садимся в автобус и едем на репетицию в театр. Мы – это все актеры, занятые в спектакле. Причем оба состава. Я расстроился страшно. Нет, конечно, если бы я работал, причин расстраиваться не было бы. Но в том-то и дело, что я сидел за спиной режиссера и изнывал от тоски, а роль Соломатина репетировал Евстигнеев, и Ефремов, похоже, не собирался заниматься вторым составом.

Погода была чудесная. За все время гастролей ни одного дождя! Море теплое, температура воды 23 градуса, а мы торчим в душном репзале и от скуки считаем мух, ползающих по потолку. Такое издевательство продолжалось три дня, на четвертый я вместе со всеми вышел утром к автобусу и… в театр не поехал, а отправился на пляж. Честно сказать, кошки скребли по сердцу, и воображение рисовало страшные картины реакции Олега Николаевича на такое мое самовольство. Вплоть до отправки в Москву и увольнения из театра. Я дождался возвращения артистов с репетиции и с гулко бьющимся сердцем подошел к Зимину: «Миша, как Ефремов прореагировал на мое отсутствие?» Михаил Николаевич не понял: «А разве ты отсутствовал?» – «В том-то и дело!» Зимин рассмеялся: «Успокойся, этого он не заметил. Поверь, ему сейчас не до тебя». Какой камень свалился у меня с души, вы не представляете! И я решил, что могу почти официально не ходить на репетиции.

Однако через несколько дней помощник режиссера Екатерина Ивановна строго спросила: «Как объяснить, что ты так откровенно манкируешь своими обязанностями?» Если бы я сказал ей, что купаться и загорать гораздо лучше, чем бесцельно сидеть в репетиционном зале и тупо считать мух, случился бы скандал. Поэтому, ни мало не смутившись, ответил: «Олегу Николаевичу артист Десницкий сейчас не нужен». И ни на йоту не погрешил против истины. Хотя и соврал. Если бы Екатерина Ивановна поинтересовалась, как я об этом узнал, мне бы нечего было ей ответить. На мое счастье, она была не слишком любопытна.

Удивительно, но такая откровенная наглость сошла мне с рук. Никто больше ни разу ни о чем меня не спросил, никто даже пальчиком мне не погрозил, как будто так оно и должно было быть. Впрочем, чему я удивляюсь? Может быть, я действительно, был никому не нужен?.. Кроме Евстигнеева. Почему я так думаю? Случайно встретив меня на улице, Женя, укоризненно покачав головой, строго спросил: «Ты куда это пропал?» Я стал лепетать что-то не очень членораздельное по поводу духоты и мух на потолке. «Ты бы хоть мизансцены посмотрел. – Он сменил гнев на милость. – Учти, я не собираюсь долго играть эту белиберду, только премьерные спектакли. У меня с Олегом уговор есть». Чтобы не создавать лишнего напряжения, я пришел на первый прогон с блокнотом и ручкой. Записал и зарисовал все мизансцены Евгения Александровича. На мое счастье, их было совсем немного, а текст я давно уже знал наизусть. Так что, в случае необходимости, был готов сыграть даже без репетиций.

«Какая наглость! – скажете вы. – Актеры более именитые и уж никак не менее талантливые месяцами репетируют, работают в поте лица, прежде чем решаются выйти на сцену, а ты нахально заявляешь, что репетиции тебе не нужны?! Неслыханная самонадеянность!» Увы!.. В дальнейшем именно эта моя способность обернется для меня самой большой бедой. Срочные вводы дадут о себе знать. Каким образом? Попробую объяснить.

К тому времени, о котором идет речь, я сыграл более шестидесяти срочных вводов и конечно же имел достаточный опыт для того, чтобы самостоятельно выстроить свою роль. Поэтому мое убеждение, что я был готов подменить Евстигнеева, было подкреплено не пустой самонадеянностью, а сознанием своего профессионализма. Актерским ремеслом я овладел в достаточной степени. А вот вовремя остановиться не сумел, продолжая раз разом выручать театр. Одних это все еще удивляло, других раздражало, но большинство моих коллег оставались холодно-равнодушными: «Десницкий может сыграть любую роль». Я сам не заметил, как у меня появились свои актерские штампы и приемы, которые я почитал признаками профессионального мастерства, как во мне крепло сознание своей уникальности, отчего даже во взгляде можно было заметить эдакую снисходительную уверенность «мэтра», что, несомненно, свидетельствовало либо о глупости, либо о слепоте, либо о том и другом вместе. Два в одном! Тем более что метр в линейной шкале – единица не слишком большая. Таким образом, экстренные вводы начали приносить мне, помимо денежных премий и благодарностей руководства, весьма ощутимый вред. Через несколько лет в театре укрепится мнение, будто Десницкий – специалист по вводам, эдакая палочка-выручалочка. И только.

Однако, простите, я отвлекся. Итак, продолжим рассказ о моей курортной жизни.

Назвать гастроли в Одессе работой можно было с большой натяжкой. Просыпался я достаточно рано – не позже восьми, чтобы в девять быть уже на море. Завтракал обычно в летнем кафе по дороге на пляж. Тут можно было заказать сосиски или яичницу или и то и другое вместе. Меню зависело от толщины кошелька: накануне выдачи зарплаты или суточных, когда в нем было больше звона, чем шелеста купюр, случались разгрузочные дни. Тогда завтрак ограничивался стаканом кефира и куском хлеба. Почему на гастролях всегда не хватает денег? Никто мне на этот вопрос ответить так и не смог.

После завтрака я шел на пляж, но не на городской, где даже в море была безумная толчея, как в одесском трамвае, и где лежаки надо было добывать с боем, и где могли умыкнуть твою одежду, как это однажды случилось с одним нашим актером. (Не хочется ставить его в неловкое положение, потому буду называть его И.В.) Поздно вечером он решил искупаться в чем мать родила. По себе знаю, какие при этом испытываешь волшебные ощущения. И.В. тоже все это в полной мере испытал, но, выйдя на берег после волшебного ночного купания, он не обнаружил ни своих штанов, ни рубашки, даже кепочка, знавшая лучшие времена, исчезла. Пропал весь его «прикид»!.. Что прикажете делать в такой ситуации? Бежать голым в милицию? Представляете, как его встретят в дежурной части? Не исключено, психоперевозку вызовут, а уж место в медвытрезвителе ему наверняка приготовлено. А если при этом откроется, где работает И.В.? Вы представляете, какой шум по Одессе поднимется?! Голые артисты МХАТа по пляжу шастают!.. На «Привозе» все арбузы от хохота полопаются!.. Ой-ой-ой! Даже подумать страшно, что может случиться!.. Словом, куда ни кинь, везде плохо.

Поначалу И.В. решил отсидеться на пляже до глубокой ночи, чтобы вернуться в гостиницу, когда на улице не будет прохожих. Но тут же встал вопрос: как пройти к себе в номер… пардон, без штанов? И впустит ли швейцар в гостиницу голого человека? Опять проблема! Но, поскольку И.В. начал замерзать – все-таки вторая половина сентября на дворе, – он решил положиться на случай и рискнуть. Его спасли лекции Бориса Николаевича Симолина по «Истории костюма» и актерская фантазия: раздобыв в мусорных урнах несколько целлофановых пакетов, И.В. соорудил из них нечто, отдаленно напоминавшее панталоны мадам Помпадур, а чтобы застраховать себя и свою наготу от нескромных взглядов, украсил эти панталоны листьями каштана. Получилось весьма недурно, и теперь на ехидные вопросы, почему он так странно одет, И.В. мог, не теряя достоинства, ответить, что возвращается с костюмированного бала в маскарадном костюме аборигена с острова Пасхи. А такая ассоциация невольно напрашивалась сама собой. Когда обворованный в половине одиннадцатого в таком экзотическом виде появился возле «Аркадии», кто-то из наших артистов, сидевших на скамейке в сквере возле входа, восторженно воскликнул: «Братцы, глядите!.. Индейцы в Одессу понаехали!»

Поэтому вся труппа была бесконечно благодарна Юрию Николаевичу Пузыреву, который, работая на «узнаваемость», договорился с начальником дома отдыха пограничников, что артисты МХАТа могут свободно посещать пляж вверенного ему санатория. Никому не хотелось повторить судьбу И.В. Чистота, аккуратные лежаки и шезлонги, а главное – ни одного постороннего. Только пограничники и артисты. Красота!

Здесь, на пляже, я загорал и купался до часу дня. Потом обед, потом час-полтора тихий час и в пять, если вечером не было спектакля, опять пляж. Не правда ли, такое расписание очень напоминает распорядок дня в каком-нибудь доме отдыха или санатории?

И вдруг моя тихая курортная жизнь пошла кувырком. Забеременела С. Коркошко! Нет-нет, не подумайте ничего дурного, я к этому событию не имел никакого отношения. Беда заключалась в другом: врачи, опасаясь выкидыша, уложили Светлану в больницу на сохранение. В любом театре беременность ведущей актрисы – ЧП. Т е м более беременность, чреватая осложнениями. Моментально в текущем репертуаре образуются дыры, которые нужно немедленно залатать, то есть ввести новых исполнительниц на освободившиеся вакансии. Через три или четыре дня должна была идти «Чайка», в которой Коркошко была единственной исполнительницей Нины Заречной, а поскольку после смерти Ливанова на мне лежали обязанности надзирающего за спектаклем режиссера, именно я должен был срочно решить, кто заменит ее, и начать репетиции по вводу.

Ефремов предложил вызвать в Одессу Е. Кондратову. Конечно, соблазн вновь увидеть эту потрясающую девушку и порепетировать с ней был весьма велик, но я, честно говоря, испугался. Срочный ввод – не такая простая штука и не каждому артисту по силам справиться с такой задачей – за три-четыре репетиции сыграть одну из выдающихся ролей в мировом классическом репертуаре. Риск, что у молодой, неопытной актрисы ничего не получится, был слишком велик, а мне не хотелось, чтобы карьера Елены началась во МХАТе с провала, как это случилось со мной в спектакле Монюкова «Три долгих дня». Я на своей шкуре испытал, как трудно потом восстановить к себе хорошее отношение. Поэтому, поразмыслив не более двух минут, предложил Ефремову ввести на Заречную Ирину Акулову. Олег Николаевич согласился.

Сейчас Лена убеждена, что я тогда совершил ошибку, не дав ей сыграть Нину Заречную. Не берусь судить, кто из нас прав, но по-прежнему считаю, если бы я согласился с предложением Олега Николаевича и вызвал Кондратову в Одессу, я бы сильно рисковал ее будущим. Сейчас, конечно, трудно говорить со всей определенностью, но кто знает, справилась бы она с такой трудной ролью в очень непростой постановке Бориса Николаевича? А если нет? Что тогда? Получила бы она в первом составе роль Шурочки в эпохальном спектакле по пьесе А.П. Чехова «Иванов» сразу после неудачного ввода в «Чайку»? Скорее всего, нет. Вот почему я до сих пор считаю, что поступил тогда правильно.

А Кондратову в Одессе я все же увидел! Случайно включил телевизор, и на экране крупным планом, словно по заказу, появилась она!.. Не может быть!.. Неужели?! Я не мог поверить собственным глазам! Схватил газету с телевизионной программой и прочитал: «„Возвращение", телеспектакль. В ролях: А. Попов, А. Миронов, Е. Кондратова…» Почему я раньше не обратил внимания на эту строку в программе телепередач? Ужасно досадно! Из-за собственной дурости я увидел меньше половины спектакля. Как хорошо, что в те времена на телевидении было принято повторять показ телепремьеры в дневное время на следующий день! И уж на этот раз посмотрел все – от начала до конца. Даже на пляж не пошел, чтобы не пропустить. Как Елена играла, не могу сказать. Об этом я тогда не думал. Просто опять смотрел на нее и опять любовался. Даже на экране плохонького черно-белого телевизора, что стоял на тумбочке в моем номере, она была необыкновенно хороша!.. И потом несколько дней ходил оглушенный этим впечатлением и радовался, что гастроли наши скоро закончатся и мы с ней встретимся уже наяву. В театре. От этой мысли на душе становилось так хорошо! Но если бы вы спросили меня: «Ты влюбился?» – я бы рассмеялся в ответ.

Заканчивал театр гастроли в Одессе необычно – премьерой пьесы А.Гельмана «Заседание парткома». Как правило, на гастролях репетиции новых спектаклей не проводятся: принято считать такую работу непродуктивной. У Ефремова было свое мнение на этот счет. Он работал как одержимый и требовал такой же отдачи от остальных. И это на приморском курорте, когда температура воздуха приближается к 30 градусам, а вода в море прогревается до 23-х! Преодолеть соблазн бросить все и отправиться на пляж было невыносимо трудно! Потому и страдали актеры, суфлер, реквизиторы, помощник режиссера, бутафоры, постановщики. Все страдали!.. Кроме Олега Николаевича. Он наслаждался! Да, представьте себе, наслаждался покоем и возможностью с головой уйти в работу. Никто не дергал его: чиновники не вызывали в министерство; доморощенные драматурги не обрывали телефон; обиженные артисты не умоляли о встрече, не просили отправить на звание или назначить на роль; киношники потеряли его из вида; театральные критики не докучали просьбами дать интервью. Никто ничего не требовал, не надоедал! «Никогда я не работал в таких комфортных условиях!» – признается Ефремов по возвращении домой. Может быть, поэтому «Заседание парткома» – одна из лучших режиссерских работ Олега Николаевича?

Правда, эксперимент с выпуском «Парткома» в Одессе мог закончиться полным крахом: до премьеры оставалась всего неделя, а декораций не было. То есть они были, но где? Неизвестно. Две автомобильные фуры с оформлением, изготовленным в производственных мастерских МХАТа, выехали из Москвы и по дороге в Одессу исчезли. Как будто их не было вовсе. Администрация театра подняла на ноги ГА И. И союзную, и российскую, и украинскую. На все посты по маршруту следования автопоезда были отправлены ориентировки, начальник Одесской автоинспекции на своей личной машине объездил все дороги области. Безрезультатно. Огромные фуры как будто сквозь землю провалились. Ушаков рвал и метал, желваки на скулах Ефремова ходили не переставая. Постановочная часть изобретала новую декорацию, сооружая из случайных деталей что-то совершенно немыслимое, лишь бы не сорвать намеченную премьеру! Одним словом, театр колотило как в лихорадке. Партийное и советское руководство Одесской области стояло на ушах! А толку?..

В истории Художественного театра уже был похожий эпизод, когда на гастроли не пришли декорации. По странному стечению обстоятельств, это тоже случилось в Одессе и тоже в разгар бархатного сезона. Директором МХАТа в ту пору была А.К. Тарасова. Срочно созвали совещание руководства постановочной части и администрации. Завпост В.В. Шверубович доложил обстановку. В кабинете, где шло заседание, повисла предгрозовая тишина. Срыв гастролей в сталинские времена обещал всему руководству как минимум пять лет «без права переписки», ибо на языке органов ОГПУ квалифицировался как диверсия. «Что будем делать, Алла Константиновна?» – обреченно спросил Вадим Васильевич. Тарасова обвела всех лучезарным взором, ослепительно улыбнулась и беспечно прощебетала: «Купаться!.. Купаться!.. Купаться!..» И что вы думаете? После этих слов Тарасовой в кабинет влетел счастливый заместитель директора Белокопытов и доложил: «Приехали!..» Вот что значит не терять присутствие духа!

Жаль, но в ситуации 1975 года тарасовский рецепт выхода из безвыходной ситуации совершенно не годился, Ефремов вообще не ходил на пляж.

И вот за два дня до премьеры, когда казалось, что спектакль придется играть в случайной выгородке, пропавшие фуры появились у декорационного сарая Одесского Театра оперы и балета.

Водители, на лицах которых проступали явные следы недавнего веселья, никак не могли взять в толк, из-за чего весь сыр-бор?.. Че такое?! И че этот чудак с висящей на плече длинной прядью волос так громко и так нецензурно орет на них?.. А с виду как будто интеллигент!.. Подумаешь, задержались немного, но ведь приехали же! Хотя удрать со свадьбы, куда их затащили совершенно пьяные родители невесты, было совсем не просто! Они и так вырвались из их цепких объятий раньше срока.

Премьера «Парткома» прошла с большим успехом. Бригадира Потапова играл сам Ефремов, доложу вам, здорово играл! В таких ролях он чувствовал себя как рыба в воде, был необыкновенно узнаваем, до мельчайших подробностей правдив и достоверен. Характер его проявлялся ярко и неожиданно в каждом диалоге, в каждой интонации. И остальные артисты были ему под стать: суперинтеллигентный Калягин и рядом с ним резкий, колючий Расцветаев; рафинированная Ханаева и хулиганка, бузотерша крановщица Георгиевская, робкий и нерешительный Кашпур и ироничный Киндинов, сдержанный и немногословный, но необыкновенно содержательный Евстигнеев и обаятельный, похожий на олимпийского мишку Зимин. Какие артисты! И все они были заряжены одной идеей, одной сверхзадачей, которую каждый осуществлял сугубо индивидуально, что добавляло остроту всему, что творилось на сцене. Пьеса на производственную тематику, как говорили раньше, воспринималась зрителями так, словно все происходившее в ней касалось каждого сидевшего в зрительном зале. В этом была своя удивительная магия спектакля. Вся действенная линия была разобрана режиссером необыкновенно подробно. Банальный сюжет заседания партбюро строительного треста Ефремов выстроил как остросюжетный детектив, и это принесло свои плоды. С замиранием сердца зрители следили за тем, как развивается интрига спектакля, всей душой болели за Потапова – Ефремова, а когда в самом конце Соломатин – Евстигнеев говорил: «Большинством голосов предложение товарища Потапова принимается!» – зрительный зал воспринимал итог заседания парткома как свою собственную победу!..

* * *

1 сентября 1975 года Андрейка пошел в первый класс. То, чего не смог сделать дед Глеб Сергеевич, осуществила бабушка Вера Антоновна, взяла отпуск в своем «Латвэнергосбыте» и помчалась в Москву, как она утверждала, чтобы помочь Светлане. Но я думаю, причина была иной: приехала она специально для того, чтобы проводить внука «в первый раз в первый класс». Мама обожала Андрюшу, и могу представить, с каким волнением, с каким трепетом душевным она вышла 1 сентября на улицу. Рядом с ней с большим букетом цветов и с новеньким ранцем за плечами, нарядный и торжественный, шагал ее внук… Их путь лежал на улицу Станиславского в школу № 30. Долгих десять лет он будет каждое утро ходить этим маршрутом, пока однажды не вернется домой с аттестатом зрелости в руках. Веры Антоновны уже не будет на этом свете, но Андрейка навсегда запомнит, что первый раз именно она проводила его в 1-й класс.

Мой самый главный театральный сезон

Сбор труппы в Москве после одесских гастролей проходил не на Основной сцене, а в филиале на улице Москвина. Чем это было вызвано, я уже не помню. Помню только, ощущение было странным, непривычным, хотя и музыка из «Синей птицы» звучала, и скобелевский марш из «Трех сестер», но что-то в атмосфере актерского собрания было не то. К тому же я никак не мог отыскать в зале Кондратову, даже на бельэтаж поднялся, надеясь, что сверху будет лучше видно. Нет, не нашел. Что сие означает? Неужели она не получила свободный диплом и театр не заключил с ней договор?.. Или заболела?.. Или просто опоздала?.. Я не знал, о чем думать.

Открыл собрание Е. Новиков. Как заведующий труппой он по традиции представил нам новых актрис, принятых в театр. «Выпускницы Школы-студии МХАТ Людмила Дмитриева и Любовь Мартынова». Девочки встали со своих мест и, смущаясь, неловко поклонились. Я замер в немыслимом напряжении: и все?! «А также выпускница Щукинского училища Елена Кондратова!» Какое счастье! Она тоже поднялась и так же неловко поклонилась зрительному залу. Я чуть не задохнулся от радости, которую не мог вместить в себя: так она была огромна! Боже! Благодарю тебя! Она здесь, а это значит – все в порядке!

Затем Олег Николаевич произнес «тронную речь», из которой мы узнали, что после выпуска на Основной сцене «Заседания парткома» ближайшими премьерами будут: «Уходя, оглянись» по пьесе Э. Володарского (режиссер Е. Радомысленский), а на сцене филиала «Нина» А. Кутерницкого (режиссер А. Васильев) и «Сладкоголосая птица юности» Теннеси Уильямса (режиссер В. Шиловский). Я понимал, ни в одном из названных спектаклей я занят не буду, но мне предстоял очень серьезный экзамен: сыграть после Евстигнеева «Заседание парткома», и я не чувствовал себя обделенным. Больше скажу: карьерные вопросы отошли для меня на второй план. После того как я увидел Кондратову на сборе труппы, удивительный покой снизошел на мою душу, и мне стало так хорошо! Думаете, лукавлю? Пытаюсь обмануть вас, а заодно и себя самого? Ничуть. Можете верить или не верить, но никакого разлада в душе моей не было, более гармоничное существование трудно даже представить. И, что самое поразительное, в моих отношениях со Светой наступила пора полного согласия и любви. А чтобы эта гармония не разрушилась, мне нужно было иногда видеть Елену, знать, что она где-то рядом. Только и всего.

И началась игра в «гляделки».

На собраниях труппы, на читках новых пьес, во время восстановительных репетиций текущего репертуара я старался сесть так, чтобы можно было спокойно любоваться этой удивительной девушкой. И вдруг через какое-то время заметил: она тоже время от времени смотрит в мою сторону. И тоже с нескрываемым интересом. Как пелось в одном из шлягеров конца 90-х: «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я». Но мне казалось, что это всего-навсего игра. Страдания мои начались, когда я понял, что без Елены я совсем не могу. Тогда только я признался себе, что полюбил по-настоящему и очень надолго. Как выяснилось, на всю оставшуюся жизнь.

* * *

За тот месяц, что я был в Одессе, Андрейка сильно изменился. Он как-то сразу повзрослел. Одно дело – общение со сверстниками в формате песочницы на детской площадке, и совсем другое – в школе, где действуют уже совершенно иные законы. Андрюша воспитывался в атмосфере любви и постоянного поклонения. Он привык к откровенному выражению восторгов по поводу его необыкновенной одаренности. Все наперебой хвалили его, а народная артистка России Г.И. Калиновская, увидев моего сына в театре, даже назвала его Маленьким принцем!

Да, он очень рано научился читать, а овладев грамотой, читал все подряд, запоем, благо библиотека у нас дома была довольно большая. К книгам относился с каким-то трепетом, чем очень напоминал меня в детстве. Благодаря чтению Андрюша рос не по годам развитым и неординарным мальчиком. Все удивлялись, какой у него богатый словарный запас, как он по-взрослому строит фразы. Разговаривать с ним было одно удовольствие: неожиданность и глубина его детских суждений удивляла, а порой, ставила в тупик взрослых. И тем не менее он оставался ребенком, и я очень боялся, что сын мой окажется неприспособленным к суровым реалиям советского учебного заведения, но очень скоро выяснилось: это не так. Мой сын гораздо мудрее и выносливее своего отца.

С первых дней в классе у Андрейки появился соперник: мальчик, не обладавший какими-то выдающимися интеллектуальными способностями, но отлично развитый физически, что давало ему заметное преимущество в споре с рафинированными умниками-слабаками. Часто кулак является более веским аргументом, чем логика и здравый смысл. Фамилия его была, по-моему, Сорокин. Так вот, этот самый Сорокин все время приставал к Андрейке, стараясь вызвать его на конфликт и спровоцировать драку, где он, безусловно, окажется победителем. Андрей, по сути своей, совершенно не конфликтный человек, драться никогда не любил, а потому страдал, не зная, как прекратить издевательства Сорокина. «А ты врежь ему как следует!» – посоветовал я ему. «Но, папа, он же здоровее меня! – Сын категорически не согласился со мной. – Он мне так врежет, только держись!» – «Ну и что? – Я, конечно, рисковал, но другого выхода из создавшейся ситуации не видел. – Ведь ты можешь терпеть боль? Можешь. Значит, не обращай внимания на его удары, а сам колошмать его без передышки. Лупи что есть мочи, не давай прийти в себя. Такие люди, как твой Сорокин, сильны до тех пор, пока им не отвечают. Увидишь, он у тебя пощады просить будет!»

Через несколько дней Андрейка вернулся из школы счастливый, с подбитым глазом и прямо с порога радостно возвестил: «Папа! Тебя завтра в школу вызывают!» По одной его интонации и по тому, как сияли его глаза, я понял: сегодня сынуля одержал свою первую серьезную победу в жизни, и мне стало так гордо и радостно! «Ты чему сына учишь?!» – возмущалась Светлана. «Учу быть мужчиной! – ответил я. – Чтобы, когда нас не станет, он мог и за себя постоять, и семью свою защитить!» – «А закончится все это тем, что какой-нибудь бугай его инвалидом сделает! – Приговор мамы был сколь суров, столь и категоричен. – Никогда больше не смей что-нибудь Андрюше советовать, не поговорив со мной!» Переубеждать и спорить с ней я не стал, потому что знал: спорить с женами бесполезно. Света совершенно искренне считала, только она одна знает, как надо воспитывать сына, что для него полезно, а что может навредить. Почему женщины так уверены в своей правоте? Почему так упрямы и нетерпимы к мнению мужчин? Загадка сия велика есть!..

На другой день я вместе с Андрейкой отправился в школу на встречу с удивительным человеком, которого звали Алексей Иванович. Он был классным руководителем и учителем моего сына. Это был фантастический человек! Во-первых, на моей памяти он был единственным мужчиной, который преподавал в начальной школе. И не потому, что Господь обделил его педагогическими талантами, а потому, что он сам считал это своим призванием. Он был педагогом от Бога. И Андрейке страшно повезло, что именно Алексей Иванович был его первым учителем. Добрый, мягкий, сердечный человек, он воздействовал на своих воспитанников не криком, а лаской и добивался лучшего результата, чем строгий учитель, орущий на детей. Например, в первом классе он не поставил ни одной двойки. Если воспитанник не знал урок или писал контрольную работу с ошибками, он вообще не ставил никакой отметки. «Сегодня ты задание плохо знаешь, – сокрушаясь, говорил он. – Давай мы с тобой так договоримся: завтра я опять тебя спрошу, а ты, уж будь добр, подготовься как следует, не подведи меня». Пристыженный ученик, придя домой, тут же садился за учебник и не вставал из-за стола до тех пор, пока не выучивал задание назубок. На следующий день Алексей Иванович обязательно вызывал его к доске, и вчерашний двоечник с блеском отвечал урок. «Видите, ребята, – обращается учитель к классу, – какой Ваня молодец! Вчера двух слов связать не мог, а сегодня?.. Ведь правда же здорово ответил? Садись, Иван, отлично!» И гордый ученик возвращался из школы с сознанием, что он молодец. Так сказал Алексей Иванович!

«Двойка унижает ребенка, а пятерка мобилизует, – объяснял родителям свою позицию учитель. – Вспомните, как вам приятно было похвастать дома, что вы пятерку получили. И сыну вашему точно так же захочется в следующий раз опять на „отлично" ответить. А поставь я ему пару, и у него пропадет охота учиться. Не сразу, конечно, постепенно, но непременно пропадет. По собственному опыту знаю». Наверняка прямой связи здесь нет, но многие из учеников Алексея Ивановича стали известными людьми. Мой Андрейка, например, недавно докторскую диссертацию защитил. И заслуга в этом, мне думается, не только его, потому что первым, кто привил ему охоту учиться, был скромный мудрец из школы № 30.

Его любили, и, когда он умер, проститься с ним пришли сотни, если не тысячи, его бывших учеников. Толпа запрудила не только оба тротуара, но и проезжую часть, перекрыв автомобильное движение по улице Станиславского. Случайные прохожие, оказавшиеся в это время невольными свидетелями похорон, с почтением спрашивали: «Народного артиста хоронят?» Никому в голову не могло прийти, что умер скромный учитель начальных классов.

Но в то утро, отправляясь с сыном в школу, я, честно говоря, изрядно трусил. Накануне Андрюша предупредил, что меня ожидают серьезные неприятности: оказывается, в драке он разбил Сорокину нос. Вот вам и умник-слабак! Я чувствовал, как гордость за сына переполняет меня всего, хотя умом понимал, что ситуация – хуже не придумаешь. Как рассказал Андрейка, получив такой неожиданный отпор, Сорокин заревел и, размазывая по лицу кровавые сопли пополам со слезами, побежал искать защиты у самого директора школы. Так что теперь мне предстояла весьма неприятная встреча на самом высоком школьном уровне. Никогда не любил выяснять отношения, еще меньше любил оправдываться, поэтому по дороге мучительно вырабатывал линию защиты. Конечно, у меня был веский контраргумент – синяк под глазом сына, но кто знает, как будет реагировать на него директор? А вдруг сочтет разбитый нос Сорокина более серьезным уроном для здоровья, нежели гематому Десницкого. Существует старая истина: кто первым пожаловался, тот и прав.

На мое счастье, с директором разговаривать не пришлось. Алексей Иванович принял удар на себя. Отпустив Андрея, он отвел меня в сторону и совершенно неожиданно сказал примерно следующее: «Я очень рад, что Сорокин получил достойный отпор. Поверьте, он весь класс терроризировал, не только Андрюшу. Теперь, я думаю, станет вести себя скромнее. Простите, Сергей Глебович, что побеспокоил вас, но сделал я это для того, чтобы успокоить родителей Сорокина. Они уже звонили директору и требовали принять меры. Будем считать, что мы с вами эти меры приняли». Расстались мы с Алексеем Ивановичем друзьями, чрезвычайно довольные друг другом.

А через какое-то время Сорокин получил еще один урок. На сей раз он решил в присутствии одноклассников унизить Андрейку своей необыкновенной осведомленностью в вопросах деторождения. «Знаешь ли ты, как дети на свет появляются?» – с изрядной долей ехидства спросил он. «Знаю», – спокойно ответил мой сын. «И как же? – не унимался враг. – Неужто их в капусте находят?» – «Тебя, может быть, действительно, в капусте нашли, – ответил Андрюша. – Лично я из маминого живота на свет появился». С досады Сорокин прикусил губу. «А теперь можно я тебя спрошу? – Андрейка решил нанести ответный удар. – А знаешь ли ты, как я к маме в живот попал?» В наступившей тишине было слышно, как сопит от натуги посрамленный Сорокин. «И представляешь, папа, он ничего не смог мне ответить!» Андрей светился весь от сознания того, что отстоял свое достоинство, доказал публично: интеллект сильнее кулака. На этот раз враг был разбит в пух и прах!

Не помню уже, от кого я узнал, что Олег Николаевич собирается ставить чеховского «Иванова», но, узнав, сразу решил про себя: я должен попасть в эту работу во что бы то ни стало. После того как я сыграл Тузенбаха и Актера в «На дне», остальные роли мои казались скучными, плоскими, примитивными, и мне безумно захотелось вновь испытать радость работы над пьесой совершенно иного масштаба, в которой не надо прикрывать авторскую беспомощность и пытаться очевидное превратить в загадку, но где загадка с самого начала сама встает перед тобой во весь рост. И ты должен постичь всю сложность характера твоего персонажа, скрупулезно исследовать его психологию, обнаружить скрытые на первый взгляд, тонкие движения его души и таким непростым способом открыть зрителю подчас простую, но великую тайну подлинного искусства. Согласен, «Заседание парткома» не самая плохая пьеса и роль Соломатина в ней тоже недурна, но и вы согласитесь: Александру Исааковичу до Антона Павловича, как воробью до соловья: сколько ни старайся, но воробьиный щебет никогда в соловьиную трель не превратится. И наконец, самое главное: пять лет Ефремов работает во МХАТе… без меня. Несправедливость какая-то! Я непременно должен поговорить с ним и добиться того, чтобы он взял меня к себе в работу.

Два дня никак не мог решиться, но на третий все же поборол свою вшивую интеллигентскую робость и направился к Ефремову. Войдя в его кабинет, начал с места в карьер, без предисловий: «Я слышал, вы собираетесь ставить „Иванова"?» О.Н. удивился такой бесцеремонности: «Собираюсь. А ты что, против?» Мне было не до шуток. «Возьмите меня!» – выпалил я и застыл в ожидании. Мне казалось, сейчас должен решиться вопрос всей моей жизни. Меньше всего хотелось выглядеть в глазах Ефремова жалким просителем: мол, подайте работенку на пропитание!.. Поэтому я заранее решил, если откажет, упрашивать не буду. Извинюсь за беспокойство и… уйду. Куда?.. А вот на этот бестактный вопрос позвольте не отвечать.

Не знаю куда, но признаюсь, подспудно во мне копошилась дрянная мыслишка завязать с театром вообще.

Но мне почему-то казалось, О.Н. не сможет мне отказать. Не должен. «Ах вот оно что! – Олег Николаевич усмехнулся. – И кого же ты в „Иванове" собираешься играть? Уж не самого ли Николая Алексеевича?» В его вопросе звучала такая неприкрытая ирония, такой откровенный сарказм!.. Я знал почему: Ефремов полагал, что я слишком высокого мнения о своих актерских способностях и готов играть любую роль в любой пьесе, хотя у него была совершенно иная точка зрения на этот счет. «Я не роль пришел просить!» – резко, без паузы ответил я. В глазах у главного мелькнуло явное любопытство. «Я хочу поработать вашим ассистентом!» – сказал и тут же внутренне съежился: все, сейчас откажет.

Ефремов долго молчал, мне показалось – целую вечность. Внимательно и очень серьезно смотрел на меня, глядя прямо в глаза. «А ты знаешь, очень хорошо, что ты именно сегодня пришел, – проговорил медленно, как будто взвешивая каждое слово. – Через три дня в Ялте открываются Чеховские чтения, я поехать не могу, а отправлять одного Кешу как-то не солидно. Поезжай-ка ты вместо меня. Напитаешься чеховской атмосферой, познакомишься с потрясающими людьми: там соберется весь цвет нашего чеховедения. Знаешь, время от времени очень полезно общаться с умными людьми. Ну как? Согласен?» И О.Н. еще спрашивает, согласен ли я. Да о таком подарке я даже мечтать не смел! И я промямлил: «А как же?.. Конечно, согласен».

Олег Николаевич вызвал свою секретаршу Ирину Григорьевну и распорядился, чтобы она организовала мой отъезд в Ялту, а когда она ушла, вдруг спросил: «Кстати, ты с Кешей знаком?» Оглушенный произошедшими за последние 15 минут событиями, я пропустил мимо ушей это имя, которое он назвал уже во второй раз. «С Кешей?» – «Ну да. С Иннокентием Михайловичем Смоктуновским, – уточнил Ефремов. – Он у нас с тобой будет Иванова играть». Господи! Еще один подарок! Да какой! На секунду мне показалось, что все это творится не со мной, а если со мной, то конечно же во сне. Вот сейчас проснусь, и сказка закончится. «Кстати, давай потолкуем насчет состава. – Похоже, сказка, слава Богу, не кончалась. – Кандидатура Смоктуновского, как ты сам понимаешь, не обсуждается. Для меня в его назначении на роль Иванова решение спектакля». (Тогда, в октябре 75-го, ни он, ни тем более я не предполагали, какое это заблуждение.)

Ефремов протянул мне исписанный лист бумаги: «Взгляни, я тут набросал примерное распределение ролей». Я взглянул и чуть не заорал во все горло: «Ура!» На Шурочку Олег Николаевич планировал назначить Кондратову!.. Этот день определенно был днем сплошных подарков: само собой сбывалось мое самое сокровенное желание – поработать с этой потрясающей девушкой и стать сопричастным ее успеху. А в том, что успех у Елены непременно будет, я ни секунды не сомневался. Ведь она была необыкновенно талантлива!..

Но спокойствие, дорогой товарищ, только спокойствие. Я сделал глубокий вдох, постарался привести растормошенные чувства в порядок и лишь после этого внимательно прочитал то, что набросал на листке бумаги Ефремов. Только у Иванова был один исполнитель, остальные персонажи имели два, а то и три состава. Олег Николаевич, боясь ошибиться, давал себе возможность попробовать разных артистов и только после этого решить, кто больше подходит на ту или иную роль. В большинстве случаев выбор его был верным. Лишь три артиста, отмеченных в этом рукописном распределении, ни разу не репетировали, а стало быть, не играли: Владлен Давыдов – Косых, Вячеслав Расцветаев – Львов и Александр Калягин – Боркин. Хотя, я считаю, все трое могли бы весьма интересно сыграть эти роли. Особенно Калягин: в его исполнении Боркин мог засверкать новыми, яркими, неожиданными красками, но, видно, не судьба – увидеть Александра Александровича в этом качестве нам так и не довелось. Причины, по которым они даже не репетировали, были самые разные. Давыдов, например, считал для себя неприличным играть пустую, как он считал, эпизодическую роль и стал в позу обиженного. Калягин много снимался и физически не мог присутствовать на репетициях. А вот почему выпал из того распределения Расцветаев, просто не помню.

Состав был, что называется, звездным! Актеры, попавшие во второй состав, ничуть не уступали «первачам». Судите сами: Сарра – Екатерина Васильева и Ирина Мирошниченко, Шабельский – Марк Прудкин и Евгений Евстигнеев, Зинаида Савишна – Евгения Ханаева и Кира Головко, Бабакина – Ксения Минина и Любовь Стриженова! Каково?! И только в двух случаях, я считаю, дублеры заметно уступали основным исполнителям: у Андрея Алексеевича Попова, который играл Лебедева, во втором составе стоял Юрий Леонидов, а Ангелину Иосифовну Степанову в роли Авдотьи Назаровны дублировала Галина Ивановна Калиновская. Как говорится, величины несопоставимые. Что-либо сказать об Ирине Акуловой, которая была во втором составе на роль Шурочки, не могу, поскольку боюсь оказаться необъективным. Однако, наверное, не случайно Кондратова репетировала и выпускала спектакль одна. Акулову на ее роль я ввел только после того, как прошли премьерные спектакли.

Вернулась Ирина Григорьевна и сказала, что в кассе я могу получить командировочные, а билет на самолет администратор вручит мне завтра утром, когда служебная машина повезет меня в аэропорт. В 7 часов я должен быть у служебного входа. События этого дня развивались так стремительно, что я даже ахнуть не успевал. «Уверен, ты эту поездку никогда не забудешь, – сказал Олег Николаевич, пожимая мне руку на прощанье. – Счастливого пути и мягкой посадки!»

Я был на седьмом небе от счастья!

Да-а!.. 1975 год выдался для меня богатым на путешествия: Сахалин, Приморье, Юрмала, Одесса и, наконец, Крым. Вот одно из главных достоинств нашей профессии: артисты вынуждены много путешествовать. За годы своей работы в театре я объездил практически всю страну: Киев, Минск, Ленинград, Рига, Вильнюс, Таллин, Кишинев, Елгава, Лиепая, Юрмала, Одесса, Южный берег Крыма (Ялта, Евпатория, Феодосия), Симферополь, Таганрог, Харьков, Ростов-на-Дону, Новгород, Липецк, Воронеж, Саратов, Волгоград, Владимир, Самара, Нижний Новгород, Казань, Архангельск, Серпухов, Холмогоры, Брест, Чоп, Мурманск, Североморск, Вологда, Вятка, Углич, Плес, Кинешма, Иваново, Севастополь, Николаев, Запорожье, Днепропетровск, Кривой Рог, Черкасы, Бердичев, Винница, Хмельницкий, Жданов, Керчь, Сочи, Минеральные Воды, Тырныауз, Кисловодск, Ереван, Баку, Октембрян, Челябинск, Свердловск, Нижний Тагил, Магнитогорск, Оренбург, Каменец-Подольск, Чернигов, Житомир, Львов, Бишкек, Алма-Ата, Норильск, Иркутск, Братск, Ангарск, Комсомольск-на-Амуре, Советская Гавань, Ванино, Магадан, Сусуман, Омсукчан, Сеймчан, Ола, Кадыкчан, Петропавловск, Мильково, Атласово, Арсеньев, Артем, Благовещенск, Спасск-Дальний, Дальнегорск, Хабаровск, Находка, Владивосток, Южно-Сахалинск, Поронайск, Гастелло, Макаров, Омск, Новосибирск, Барнаул, Бийск, Горно-Алтайск, Кемерово, Донецк, Усть-Каменогорск, Омск, Тверь, Зубцов, Ржев, Смоленск, Рязань, Тамбов, Пенза, Пермь, Елец, Задонск, Псков, Выборг, Владимир… Всего 118 названий. Во всех этих городах и поселках я побывал и не уверен, что список этот окончательный, наверняка еще пару-тройку городов я просто забыл.

А сейчас меня ждала осенняя Ялта.

«Здравствуйте, Антон Павлович!»

Мне крупно повезло: тем же рейсом вместе со мной летел в Ялту В.И. Кулешов, известный профессор, доктор наук, декан филфака МГУ и прочая, прочая, прочая… По случаю прибытия такого важного гостя директор ялтинского Дома-музея Чехова встречал Василия Ивановича в Симферопольском аэропорту на черной «Волге». Заодно прихватил и меня, поскольку других важных гостей в тот день не ожидалось. Все они либо уже прилетели, либо собирались прибыть в самое ближайшее время. Впервые в жизни я почувствовал себя важной персоной. Особенно рядом с «товарищем директором». Это была весьма колоритная личность: маленького росточка, хромой, с бегающими пуговками черненьких глазок, невыносимо косноязычный, но невероятно деловой и умопомрачительно серьезный, этот человек, фамилия которого была, кажется, Шевцов, производил впечатление слесаря-сантехника 6-го разряда или в лучшем случае заведующего керосиновой лавкой времен легендарной Каштанки. Впрочем, какие могут быть претензии? Если Московским Художественным театром Союза ССР имени Максима Горького заведовал бывший осветитель, почему Домом-музеем Чехова в Ялте не может руководить завхоз? В советские времена процесс демократизации руководящего состава учреждений культуры зашел так далеко, что давно уже никто ничему не удивлялся.

Пока мы ехали из Симферополя, Шевцов не переставая говорил о том, как трудно выбить деньги, чтобы провести капитальный ремонт дома в Аутке; что Антон Павлович был, конечно, хороший писатель, но в строительстве не понимал ни бельмеса; что подрядчик, которого он нанял, на каждом шагу обманывал его, все сделано тяп-ляп!» Кулешов сочувственно ахал и непрерывно повторял одно слово: «Безобразие!» А при случае вставлял в монолог рассерженного директора коротенькие фразы: «Писатель такого уровня, как Антон Павлович, не должен заниматься кирпичами и цементом!» Или: «Беда Чехова заключалась в том, что он верил людям». Я молчал, слушал и потихоньку приглядывался к одному из ведущих чеховедов страны. Василий Иванович оказался очень приятным, мягким и, судя по всему, добрым человеком, но… не более того. Ничего интересного, неожиданного, оригинального в нем не было. Даже педагог Школы-студии МХАТ по истории КПСС Николай Васильевич Мазурский, который любил утверждать, что он «не ортодокс», и предпочитал говорить «языком лапидарным», представлял из себя более яркую фигуру, нежели эмгэушный профессор. Я откровенно заскучал. Обещание Ефремова, что в Ялте мне предстоит встреча с потрясающе интересными людьми, пока не оправдывалось. Но я решил поспешных выводов не делать и подождать, пока не познакомлюсь с остальными представителями отечественного чеховедения.

Черная «Волга» высадила меня возле старого трехэтажного здания и покатила с высоким гостем дальше: для профессора был забронирован номер в лучшем ялтинском отеле, носившем такое поэтическое название – «Ореанда». Народец попроще Шевцов поселил в старой, построенной задолго до всех русских революций ХХ века гостинице, которая, если мне память не изменяет, называлась в те поры «Черное море» и находилась напротив Морского вокзала. Широкие коридоры, высокие потолки с лепниной и скрипящие на все лады паркетные полы, оконные рамы со старинными латунными ручками и даже номера комнат на больших, двустворчатых дверях, сохранившихся с тех далеких времен, создавали атмосферу ожившей старины. Может быть, именно в этой гостинице останавливался Гуров и именно здесь начался его роман с Анной Сергеевной – этой трогательной дамой с собачкой. Кто знает?

Не успел я как следует расположиться в номере, дверь открылась, и в комнату вошел мужчина примерно моего возраста, со шкиперской бородкой и острым пронзительным взглядом. В руках он держал объемистый портфель. Я понял: пожаловал мой сосед. «Добро пожаловать!» – сказал я. «Семен, – представился он. Потом спохватился и поспешно добавил: – Букчин». Я назвал себя, и мы пожали друг другу руки. С этого момента началась наша дружба, которой совсем недавно стукнуло 37 лет. Позже Семен расскажет мне, что, когда он узнал, кто будет его соседом по номеру, страшно расстроился: «Артист МХАТа?! Ну надо же, чтобы так не повезло?!» В его представлении все лицедеи, а артисты МХАТа особенно, были капризные, тупые люди, и он долго не мог поверить, что в моем лице встретил исключение из этого правила и я вполне нормальный человек.

Но шутки в сторону! Мы оставили вещи в гостинице и пошли гулять.

Чуть прихрамывая и постукивая палочкой по мостовой, нам навстречу шел мужчина средних лет с усами, в толстых роговых очках, из-под которых блестели озорные не по возрасту глаза. «К у д а путь держите, господа?» – строго спросил он. Этот человек понравился мне с первого взгляда. Было в нем нечто, что сразу вызывало доверие и симпатию. После нескольких минут общения у меня возникло чувство, будто знакомы мы давным-давно, хотя я видел его первый раз в жизни. Семен очень обрадовался нашей встрече и принялся знакомить нас. «Сережу я давно знаю, – остановил его незнакомец и, увидев мое изумление, пояснил: – Я вас на сцене видел. В «Современнике» и во МХАТе. Мой отец был артистом МХАТа. Правда, поработать вместе вам не довелось: в тот год, когда вы поступили в театр, батюшка мой вышел на пенсию. – И, чтобы вывести меня из замешательства, поспешил представиться: – Лакшин Владимир Яковлевич!» Так вот почему у меня возникло впечатление, что я давно знаю этого человека! Во-первых, я вспомнил его отца, который служил во вспомогательном составе Художественного театра. Скромный, интеллигентный, он обращал на себя внимание густой шапкой вьющихся волос на голове и вечно румяными щеками, отчего производил впечатление невероятно застенчивого человека. И Владимира Яковлевича я тоже знал. Правда, заочно. В 60-е годы Лакшин работал заместителем А.Т. Твардовского в журнале «Новый мир» и был непосредственно причастен ко многим сенсационным публикациям этого издания. Помню, с каким огромным интересом прочитал его статью «Иван Денисович. Его друзья и недруги», напечатанную в этом журнале. Эта статья в конце 1964 года наделала много шума среди московской читающей публики. Короче, Владимир Яковлевич был легендарной личностью. Так вот вы какой, товарищ Лакшин?! Ужасно рад с вами познакомиться.

«А почему у вас такой озабоченный вид? – полюбопытствовала легендарная личность. – Как будто миллион потеряли». Семен горько усмехнулся: «Понимаете, хотим пообедать, но гд е – понятия не имеем». – «Не понимаю, – возразил Владимир Яковлевич. – Здесь на каждом шагу злачные заведения. Любая кухня к вашим услугам: хотите вареники в горшочке? Пожалуйте в корчму. Шашлык по-карски или цыпленок табака ждут вас в грузинском ресторане. Рыбу лучше всего готовят в «Ореанде». Выбор огромен!» – «Так-то оно так, – согласился я, – но стесненные финансовые обстоятельства не позволяют нам чувствовать себя вполне свободными. Волей-неволей мы обязаны быть осторожными». – «Понимаю… – Известный литератор согласно покачал головой. – Ваше состояние мне отлично знакомо. А коли так, предлагаю вам, друзья мои, отправиться со мной на небольшую экскурсию, которую я бы назвал «Неведомая Ялта». Сначала я отведу вас в татарский квартал, где вы наверняка никогда не бывали. Мы пройдемся по самой кривой и тесной улочке на свете. Автомобильное движение там невозможно, и остается только догадываться, каким образом в дома татар, проживающих здесь, попадает мебель и другие крупногабаритные грузы. Ну а закончим мы нашу прогулку в самой старой чебуречной, где стоят котлы, которым совсем недавно исполнилось ровно 200 лет! Представляете? Не могу сказать, чем это вызвано, но чебуреки, приготовленные в таких древних котлах, имеют совершенно неповторимый вкус! Таким образом, вы одним махом убьете сразу нескольких зайцев: познакомитесь с «Неведомой Ялтой», сможете утолить голод и, наконец, получите ни с чем не сравнимое удовольствие. И все это за очень умеренную плату. Ну как? Согласны?» Мы с Семеном согласились с таким энтузиазмом, что случайные прохожие буквально шарахнулись в сторону от нашей троицы, справедливо полагая, что от душевнобольных следует держаться подальше.

Пешая прогулка по улицам Ялты – занятие весьма непростое. Рельеф местности требует от пешеходов изрядной выносливости. Я едва поспевал за бодро шагавшим Лакшиным. Как человек, имевший серьезный физический недостаток, мог так стремительно преодолевать подъемы и спуски ялтинских улиц, осталось для меня загадкой. Поэтому, когда наконец Владимир Яковлевич привел нас на самую тесную и кривую улицу Ялты, белорусский писатель и московский артист представляли из себя довольно жалкое зрелище. С трудом переводя дыхание, проклиная все на свете, мы хотели только одного: чтобы безжалостный экскурсовод оставил нас в покое. Удовольствия от этого стремительного марш-броска я не получил никакого. Думаю, мой сосед по номеру тоже. Но Лакшин, не обращая ни малейшего внимания на наши страдания, подгонял нас: «Вперед! Не раскисать! Посмотрите, какая экзотика! Вы где-нибудь видели что-либо подобное? Уверен, не видели! Никогда!»

Улица действительно была необычной: карабкаясь в гору, она представляла собой узкий коридор, вдоль которого тянулись глухие глинобитные стены без окон. Лишь узкие двери нарушали это однообразие. И само собой возникло неуютное, тревожное чувство: казалось, сейчас двери эти распахнутся, и янычары с кривыми саблями в руках схватят нас, повяжут по рукам и ногам и поволокут к татарскому хану на расправу. Надежд на благополучный исход нашего путешествия было совсем немного. Мы вторглись туда, куда вход для нас был заказан. «Ну как? – спросил довольный Лакшин. – Нравится?» – «Очень! – Признаваться в том, что мне стало не по себе, почему-то совсем не хотелось. – Но, Владимир Яковлевич, пойдемте в «Чебуречную», а то у меня от голода желудочные колики начинаются». Семен поддержал меня: «В самом деле, очень кушать хочется».

В моих представлениях, знаменитая «Чебуречная» должна была располагаться в подвале какого-нибудь старого здания с низкими сводами и закопченными стенами, под стать двухсотлетнему котлу. А на деле оказалась, что это обыкновенная «стекляшка», какую можно встретить в любом городе нашей необъятной Родины и которые отличаются друг от друга только названиями. Чаще других встречаются два: «Отдых» и «Привет», чуть реже «Встреча». У заведения, куда привел нас Лакшин, вообще не было никакого названия. На табличке, где стояли часы работы, было скромно написано: «Закусочная № 3». Я спросил Лакшина, знает ли он, где находятся закусочные № 1 и № 2, он развел руками и пообещал, что завтра попробует это выяснить.

Да-а-а!.. Как-то не похоже, чтобы на кухне этой не первой, а всего лишь третьей по счету забегаловки стояли котлы с двухсотлетним стажем работы. Мы с Семеном переглянулись, но вида не подали и ни слова Владимиру Яковлевичу не сказали: зачем портить человеку настроение, тем более что он, ничуть не смущаясь, продолжал верить в сказку, сочиненную им самим. Мы понимали, он разыграл нас, и решили не мешать ему довести свой розыгрыш до конца.

А чебуреки на самом деле оказались вкуснейшими! Я один съел четыре штуки! И уж тут мы с Букчиным не поскупились на похвалы и эпитеты в самой превосходной степени.

Лакшин остался доволен.

Отец Владимира Яковлевича был очень скромным актером, играл массовки и на большее не претендовал. В прежние времена во МХАТе работала целая плеяда таких артистов: Алексей Мяздриков, Дмитрий Климов, Александр Акимов, Николай Цорн, Роман Фертман. Театральные критики не писали о них рецензий, для зрителей они оставались безымянными статистами, казалось, в любую минуту их можно заменить кем угодно, вплоть до бутафора и осветителя, а между тем именно они определяли уровень актерской культуры в нашем театре. Помню, во время съемок на телевидении спектакля «Три сестры» мой сорежиссер Володя Храмов восхищался тем, как играла бессловесную роль горничной Ирина Ефремова: «Только мхатовские актрисы могут с таким блеском играть крохотные роли! Браво, Ирина! Браво!..» И Яков Лакшин принадлежал к этой категории незаметных и незаменимых артистов. Однако скромность занимаемого положения не мешала ему дружить с сыном Качалова В.В. Шверубовичем, с М.А. Булгаковым и его женой Еленой Сергеевной, он был вхож в дом С.С. Пилявской и Н.И. Дорохина. И остается только позавидовать его сыну, который рос в этой сказочной атмосфере великого театра, среди лучших представителей российской интеллигенции. Я убежден, настоящий интеллект человек приобретает не потому, что читает умные книжки, а потому, что общается с умными людьми. И в этом смысле Владимиру Яковлевичу крупно повезло.

На следующий день с утра можно было видеть, как c разных сторон, из всех гостиниц, где проживали приехавшие в Крым чеховеды, потянулись солидные дяди и тети к отелю «Ореанда», в конференц-зале которого должны были проходить научные заседания. Я никогда на таких мероприятиях не бывал, потому все здесь было мне в новинку. Оказалось, «чтения» – это обыкновенные лекции или, если хотите, доклады, которые чеховеды читали друг за другом друг для друга. (В конференц-зале гостиницы «Ореанда» не было посторонних лиц.) Но при этом никто ни с кем не спорил и свою точку зрения не отстаивал. Как говорил Барон в пьесе М. Горького «На дне»: «Не нравится, не слушай, а врать не мешай!»

Начались знаменитые Чеховские чтения.

Перед началом первого заседания я представился почтенному собранию, поскольку некоторые ученые мужи и не менее образованные дамы смотрели на меня с недоумением: мол, а ты-то кто такой и как среди нас оказался? Но после того, как я объяснил, что буду помогать Олегу Николаевичу в работе над «Ивановым», отношение ко мне поменялось: элита отечественного чеховедения посмотрела на меня более благосклонно.

Их было не очень много – человек 20, и все очень разные. Необыкновенно остроумный, ироничный Зиновий Самойлович Паперный; суровый, замкнутый Владимир Борисович Катаев; тонкая, изящная Татьяна Константиновна Шах-Азизова; веселая, озорная Евгения Михайловна Сахарова; сдержанная умница Алевтина Павловна Кузичева; восторженная Эмма Артемьевна Полоцкая… Шалюгин, Свободин, Кулешов, Букчин и еще несколько человек, имен и фамилий которых я уже не помню. Но главной фигурой, центром этой чеховской тусовки была, конечно, племянница Антона Павловича – очаровательная, несмотря на свою полноту и весьма почтенный возраст (в ту пору ей было 77 лет), Евгения Михайловна Чехова, совершенно уникальная, неповторимая личность. Доктора и кандидаты наук, собравшиеся в Ялте, называли ее просто «Бабушка». И в самом деле это была очень уютная старушка, продолжавшая следить за своей внешностью, несмотря на весьма почтенный возраст. Особенно поразил меня цвет ее волос: небесно-голубой. Как у Мальвины. Волос было немного, и назвать их густыми, даже ради сомнительного комплимента, было невозможно. Легкие, как пушок на голове у младенца, они тем не менее были аккуратно причесаны, а игривые колечки на лбу и у висков говорили о том, что прошедшую ночь Евгения Михайловна провела, накрутив волосы на бигуди. Губки и реснички слегка подкрашены; на полненьких пальчиках маникюр. Чудо, да и только! Я всегда преклонялся перед женщинами, которые везде, во всех обстоятельствах и в любом возрасте оставались прежде всего женщинами. Поэтому племянница Антона Павловича с первого взгляда покорила мое сердце.

Бабушка не пошла по стопам своего великого дяди и родного отца: не стала писательницей. Всю свою жизнь она проработала певицей в консерватории. Пожалуйста, не удивляйтесь, до встречи с Евгенией Михайловной я тоже не знал, что на свете существует такая профессия. Мы привыкли к тому, что певицы поют в оперном театре, выступают в филармонических концертах на эстраде, записываются на радио и телевидении. В консерватории молодые люди учатся на вокальном факультете, но разве можно работать в консерватории певцом?! И главное – зачем?! Оказалось, можно. Студент, обучающийся по классу фортепиано, обязан владеть навыками концертмейстера, или, попросту говоря, уметь аккомпанировать певцам. И Евгения Михайловна помогала пианистам овладеть этим непростым ремеслом. Она пела, а студенты ей аккомпанировали. Даже зачеты с ее помощью по этому предмету сдавали. Не будь ее, на ком бы они могли оттачивать свое мастерство? Вот ведь как!

На эти Чеховские чтения Бабушка была приглашена в качестве свадебного генерала. Никаких научных трудов у нее, естественно, не было, воспоминания тоже были весьма скудными. Когда Антон Павлович умер, Женечке было всего шесть лет, и в памяти ее сохранился крохотный обрывок воспоминания, как высокий человек с колючей бородой целует ее в щеку и сажает к себе на колени. И все. Скажете, ерунда? Нет, дорогие мои, не ерунда: я был горд сознанием, что познакомился с женщиной, сидевшей на руках у писателя, которого любил, перед которым преклонялся.

А со Смоктуновским познакомиться мне в то утро не довелось: его просто не было. Не приехал? Странно. Олег Николаевич определенно говорил, что Кеша будет в Ялте. Непременно. Что ж, подождем. Может, в конце концов объявится.

Ох и тоскливое же это мероприятие – Чеховские чтения!.. Очень умные дяди и тети выходили на трибуну и с жутко серьезными лицами читали жутко серьезные доклады про жутко серьезные вещи. Но ни одно выступление в моей памяти не задержалось. Помню только, как я изнывал от скуки и желания бежать из этого конференц-зала. Но нельзя было. Театр прислал меня как своего представителя вместо самого Ефремова, поэтому хочешь не хочешь – сиди!

Дело в том, что все научные изыскания наших литературоведов носили в большинстве своем схоластический характер. Они были оторваны не только от повседневной практики современного театра, но, порой, и от самого Чехова.

Я всегда удивлялся, как некоторым деятелям нашей культуры удается отыскать у автора то, о чем он не только не писал, но даже в мыслях своих не держал. Все время хотелось попросить уважаемых ученых: «А вы бы проще и понятней, господа, а то совсем уже голову задурили». Увы!.. Отвыкли, наверное. Чем мудреней и непонятней, тем оно как-то больше на науку похоже. Особенно отличился венгерский чеховед (имени его я, конечно, не запомнил). Хотя он довольно сносно говорил по-русски и доклад читал на русском языке, я ничего не понял. Судите сами.

«В этом рассказе Чехова прослеживается филиация с ранними рассказами Толстого, и мы понимаем: писателю чужд мютюэлизм. Кондоминат живого чувства – вот монада его творческого метода… Абиссальный юмор и абсолютная абдикация от прежних заблуждений характерны для спора Чехова с последователями солипсизма» – примерно таким языком был написан весь его доклад. Невольно возникала мысль, что мы присутствуем на литературных чтениях в дурдоме для интеллектуалов.

Наконец председательствующий В.И. Кулешов объявил перерыв до 6 часов вечера и предложил всем поехать на экскурсию в Ливадию. И все поехали. Выяснилось, что чеховеды очень дисциплинированный народ: сказано – в Ливадию, стало быть, в Ливадию. Однако я поехал на экскурсию не потому только, что был послушным мальчиком. К этой поездке у меня был личный интерес. В феврале 1945 года в Левадийском дворце проходила знаменитая встреча Сталина, Рузвельта и Черчилля, а Глеб Сергеевич Десницкий, как я уже писал, отвечал за противовоздушную оборону Ялтинской конференции. Поэтому меня интересовала не только и даже не столько последняя летняя резиденция российских монархов, но, главным образом, место, связанное с именем моего отца, где он сначала чуть не угодил под трибунал, но благополучно избежал этой суровой участи, а в конце концов был награжден орденом Ленина.

Помните, я уже рассказывал, как однажды Черчилль пожаловался Сталину, что по ночам его резиденцию обстреливают с гор, из-за чего он не может спать, так как пули то и дело стучат по крыше. Боже! Что тут началось! По тревоге был поднят на ноги весь личный состав службы безопасности. Берия собрал руководителей всех подразделений и предупредил: «Если злоумышленники не будут пойманы и обезврежены, все вы, дорогие товарищи, пойдете под трибунал!..» И хотя напрямую данный инцидент не относился к компетенции начальника противовоздушной обороны, эта печальная перспектива реально грозила Глебу Сергеевичу.

Специальные отряды были отправлены в горы, чтобы прочесать окрестности и обнаружить следы диверсантов. Опытные чекисты тщательно осмотрели крышу особняка, в котором на время конференции расположился штаб премьер-министра Великобритании, чтобы по входящим отверстиям пуль определить траекторию и, следовательно, выяснить направление, откуда велся огонь. Но!.. К своему величайшему изумлению, эксперты-криминалисты не обнаружили на кровле особняка никаких следов обстрела. История покушения на жизнь Черчилля начала приобретать какой-то мистический характер!

И тут подполковник Десницкий совершенно случайно увидел, как сосновая шишка, сорвавшись с ветки, с громким стуком упала на железную крышу, о чем он немедленно доложил Лаврентию Павловичу. Тревога была отменена, войска вернулись в свои казармы, а мой сообразительный папаша представлен к награждению орденом Ленина. Еще бы! Ведь была спасена честь страны, принимавшей высоких гостей. Во время очередной встречи тройка лидеров антигитлеровской коалиции посмеялась над этим происшествием, но, как говорили компетентные товарищи, больше всех веселился Сталин. Иосифу Виссарионовичу доставило истинное удовольствие то, с каким блеском господин Черчилль сел в обыкновенную ялтинскую лужу.

Мне очень хотелось привезти из Левадии шишку, которая наделала столько шума в далеком 45-м году.

Во время экскурсии неожиданно появился Смоктуновский. Шевцов привез его все на той же черной «Волге» прямо из аэропорта. Что тут началось! Вы не представляете, как изменились важные, серьезные, ученые, стоило им только увидеть знаменитого артиста. Словно по мановению волшебной палочки, они стали сущими детьми, честное слово. Куда девался профессорский апломб и неторопливая степенность солидных людей? Каждому из них хотелось завладеть вниманием Иннокентия Михайловича, оказаться поближе к нему. Они готовы были смеяться каждой его шутке, восторгаться тонкостью и глубиной всех его суждений. Я лишний раз воочию увидел, как в России любят артистов, особенно таких, как Смоктуновский. То есть гениальных! До умопомрачения!.. Это было и забавно, и трогательно одновременно.

Со мной Иннокентий Михайлович был сдержанно любезен: «Олег Николаевич предупредил, что я вас здесь встречу. Что ж, будем постигать „Иванова“ вместе». Пожал руку и… до отлета в Москву напрочь забыл о моем существовании.

На следующий день с утра опять пришлось мучиться на «пленарном заседании»: выслушать очередную порцию «шибко умных» докладов. Зато после обеда мы с Семеном совершили незапланированную экскурсию, которую мне не забыть никогда и ни за что: мы отправились в Аутку на дачу Антона Павловича, хотя прекрасно понимали, поход может закончиться ничем. Нас просто могли не пустить в пустующий дом. Дело в том, что годом ранее рабочие начали обкапывать фундамент, и вдруг по стенам Белой дачи поползли огромные трещины, посыпалась штукатурка, казалось, еще немного, и здание развалится на куски. За одну ночь сотрудники музея под руководством А.В. Ханило, возглавлявшей экскурсионный отдел, вынесли из дома абсолютно все, вплоть до последней булавки: мебель, личные вещи писателя, посуду, книги, фотографии и картины, бесценные рукописи и автографы известнейших людей России начала века. Все это богатство музейщики аккуратно складировали в литературном павильоне, который отныне превратился в музейное хранилище. Дом опустел. Решением Советского правительства он был поставлен на реставрацию и для посетителей закрыт. Надолго? Бог весть. Как сказали бы в официальных органах, «вплоть до окончания реставрационных работ». А когда они закончатся? Об этом не знал никто во всей Вселенной.

Вот почему чем ближе мы с Семеном подходили к Белой даче, тем тревожнее билось мое сердце. Как нас встретят музейщики? Что скажут? Для меня почему-то было крайне важно попасть в этот дом именно сегодня. Не могу сказать, что Алла Васильевна Ханило встретила нас с распростертыми объятиями, но была все же доброжелательна и приветлива. Узнав о нашем желании попасть в пустой чеховский дом, страшно удивилась: «Зачем?!» Я не смог ей членораздельно объяснить. Впрочем, наверное, это вообще было невозможно. Как рассказать о своих предчувствиях? Как передать смутные ощущения, которые волнуют душу ирреальным ожиданием чуда? Есть образы и видения, которые тускнеют и блекнут, когда мы пытаемся поместить их зыбкие, расплывчатые очертания в строгую, конкретную оболочку привычных слов. Право же, есть на свете что-то неуловимое, неведомое, почти непостижимое. Поэтому на недоумение Ханило я только развел руками и жалобно попросил: «Ну, пожалуйста!.. Обещаю, в доме все останется как есть. Мы ничего не тронем». Алла Васильевна пожала плечами: «Да там и трогать-то нечего», – взяла ключи от входной двери и проводила нас к дому. «Когда закончите… – Она на секунду замялась, не зная, как обозвать то, что мы с Семеном собирались сделать. – Короче, закройте дверь, а ключи отдайте мне», – сказала строго, нахмурив брови, и оставила нас одних. В ее глазах два взрослых и, казалось бы, не очень глупых человека наверняка выглядели, мягко говоря, идиотами.

Мы вошли в дом. Дверь с глухим стуком закрылась за нами, и гулкое эхо прокатилось по пустым комнатам и коридорам. Прежде чем сделать первый шаг, я прислушался. Сквозь звонкую тишину стали просачиваться тихие, едва уловимые звуки: скрипнула половица, в печной трубе вздохнул ветер, что-то звякнуло, треснуло… На секунду мне показалось даже, будто на втором этаже в дальних комнатах прозвучали тихие голоса и женский смех. Я обернулся к Букчину, чтобы проверить, не галлюцинация ли это, но уже в следующее мгновение тишина опять набросила на нас свое непроницаемое покрывало. «Ну что? Пойдем?» – спросил Букчин почему-то шепотом. «Пойдем», – ответил я тоже шепотом. Нам казалось, громкие голоса нарушат покой обитателей этого пустого дома, а то, что дом обитаем, мне стало понятно сразу. Обрывки воспоминаний о пережитом в этих стенах так и не смогли исчезнуть в безжалостной пустоте забвения. Слабые, беспомощные, они неприкаянно бродили по покинутому жилищу, не желая смириться с неизбежным. И лоскутки недосмотренных снов все еще прятались по углам, давая знать о себе сварливыми жалобами на беспросветное одиночество, скрипом рассохшихся половиц и недовольным повизгиванием давно немазанных дверных петель.

Мы осторожно шли по брошенному дому, переходя из одной комнаты в другую. Семен был здесь уже не в первый раз, поэтому на правах экскурсовода объяснял мне: «Это комната для гостей. Тут до замужества останавливалась Ольга Леонардовна… Это столовая… Это кабинет и спальня Антона Павловича… А в этой комнате, навещая брата, всякий раз жила Мария Павловна…» На полу остались следы от стоявших здесь предметов мебели, и, если дать волю своей фантазии, можно было реально представить, как выглядел каждый интерьер.

Так, не торопясь, мы с Семеном обошли весь дом и на первом этаже оказались перед дверью, ведущей в ватерклозет, который обычно не входит в экскурсионную программу: считается дурным тоном выставлять напоказ места, связанные с интимной жизнью великого человека. И это правильно. Но поскольку мы с Букчиным были одни и никто не мог нас увидеть, я позволил себе нарушить приличия и (каюсь!) зашел в туалет Белой дачи. Можете считать меня наглецом, дураком, кем хотите, но я очень хвалю себя за то, что поддался тогда соблазну и преступил негласные правила поведения посетителя в любом музее. Попробую объяснить почему.

Спустя много лет, к столетию со дня премьеры «Вишневого сада» во МХАТе, я написал пьесу под названием «Мифический муж и его собака», которая рассказывала о том, как Антон Павлович писал свою последнюю пьесу, об отчаянном одиночестве, о болезни и о его очень непростых отношениях с примой Художественного театра и по совместительству женой – Ольгой Леонардовной Книппер, которая полушутя, полусерьезно называла его в письмах «мой мифический муж». А он в ответ обращался к ней: «Моя дорогая собака». Об этом не принято говорить, но отношения между писателем и актрисой были весьма далеки от безоблачно идеальных. У меня нет документальных свидетельств, но по трезвому размышлению я пришел к выводу, что брак этот был результатом тщательно спланированной и блестяще проведенной операции, разработанной Вл. И. Немировичем-Данченко.

Заканчивая свой второй сезон, Художественно-Общедоступный театр в апреле 1900 года выехал на гастроли в Крым. Главная цель этих гастролей, как говорили и Станиславский, и Немирович, – показать автору «Чайку» и «Дядю Ваню», спектакли, которые Чехов из-за того, что безвылазно сидел в Ялте, не видел. С экономической точки зрения эта поездка изначально была убыточной, поскольку нормальных театральных помещений в Крыму практически не было. Лишь в Севастополе «художественники» могли рассчитывать на приличные сборы, в Ялте же им пришлось играть в старом деревянном театре, совершенно не приспособленном для показа серьезных спектаклей. К тому же немногочисленность населения этого города позволяла сыграть здесь всего несколько представлений. Набрать зрителей было негде. Но, несмотря на это, Художественно-Общедоступный все же решается на такую авантюру. Почему? Зачем?

Театру позарез нужна была новая современная пьеса! В своих письмах к Чехову Немирович почти кричит: «Меня очень взволновала твоя фраза, что будущий сезон пройдет без твоей пьесы. Это, Антон Павлович, невозможно!! Ты должен написать, должен, должен, должен!» И в следующем письме: «Я ничего не знаю о твоей новой пьесе, то есть будет эта пьеса или нет. Должна быть. Непременно должна быть. Конечно, чем раньше, тем лучше, но хоть к осени, хоть осенью!» А что же Чехов? «Пишу ли я новую пьесу? Она наклевывается, но писать не начал, не хочется, да и надо подождать, когда станет тепло». Но в том-то и дело, дорогой Антон Павлович, не может ждать Немирович, нет у него времени. Поэтому и было принято такое беспрецедентное решение: если Чехов не идет навстречу театру, театр сам едет к нему.

Меня могут обвинить в клевете, в попытке очернить имена выдающихся деятелей Художественного театра и в прочих смертных грехах, но я на все сто процентов убежден: Немирович очень рассчитывал, что его ученица и первая актриса театра заставит Антона Павловича написать новую пьесу, в которой для нее будет интересная роль. Какими средствами ей удастся этого добиться? Там, где бессилен разум, власть над человеком берет чувство. Банальное, тысячу раз описанное прозаиками, воспетое поэтами и проклятое отвергнутыми и несчастными. Любовное влечение мужчины к женщине. Как это старо и как всякий раз ново! А в обстановке ежедневного праздника, когда Белая дача превратилась в штаб-квартиру актерской богемы, так просто было увлечься и увлечь! По признанию самого Чехова, едва убиралась со стола грязная посуда, оставшаяся после ухода гостей, как нужно было вновь накрывать стол для очередной компании посетителей. Поток гостей не иссякал. И так почти круглые сутки. Мария Павловна буквально валилась с ног. Мудрая Ольга, заметив это, принялась помогать ей и стала в чеховской семье своим человеком.

В мае театр вернулся в Москву, а в июне Книппер вновь появилась в Ялте. На сей раз в качестве гостьи писателя. Больше месяца она жила на Белой даче. Срок вполне достаточный, чтобы не только влюбиться, но и сделать мужчину своим рабом. Женщины обладают поразительной способностью совершенно обезволивать своего партнера и при этом внушить ему, что он необыкновенно счастлив! «Ты холодна адски, как, впрочем, и подобает быть актрисе… Целую тебя крепко, до обморока, до ошаления». Вот что сделала актриса с писателем!.. Браво!..

5 августа Антон Павлович проводил свою гостью… Впрочем, уезжала Ольга Леонардовна из Ялты почти хозяйкой дома в Аутке. Почему я так думаю? Судите сами: «Как мне хочется посидеть у тебя в кабинете, в нише, чтобы было тихо, тихо – отдохнуть около тебя, потом потормошить тебя, глупостей поговорить, подурачиться. Помнишь, как ты меня на лестницу провожал, а лестница так предательски скрипела? Я это ужасно любила. Боже, пишу, как институтка!» Маленькое примечание: спальня Чехова находилась на втором этаже, а комната для гостей на первом.

«Что же из всего этого следует?» – спросите вы.

А то, что 26 октября в Художественном театре состоялась читка новой пьесы Чехова «Три сестры». План Немировича успешно осуществился: театр приобрел гениальную пьесу, а главная актриса, помимо шутливого прозвища «собаки моей рыжей» и влюбленного сердца Антона Павловича, получила весьма аппетитную косточку – в новой пьесе Чехова ей предстояло сыграть одну из лучших ролей мирового драматического репертуара, Машу. И только награда писателю была весьма сомнительного свойства: он стал «мифическим мужем».

Через три года история повторилась. Только на сей раз она обрела характер трагедии. Театру опять потребовалась новая пьеса Чехова, и опять главным ходатаем от театра стала его жена. И опять Антон Павлович с трудом, со скрипом, но согласился написать очередную комедию. За годы, прошедшие после написания «Трех сестер», его здоровье заметно ухудшилось, поэтому работа протекала тяжело. Чехова донимали частые поносы. Вспомните свое самочувствие во время расстройства желудка, когда ни о чем думать не можешь, а ждешь, что в очередной раз надо будет бежать в туалет. Я бы в таком состоянии не смог не то что одну реплику написать, но даже запятую не знал бы, в каком месте поставить. А Чехов целую пьесу написал. Причем такую, которая определила пути развития драматургии на весь ХХ век. Полагаю, и в XXI она не утратит своей актуальности.

Отправив «Вишневый сад» в Москву, он признался: «Дуся, как мне было трудно писать пьесу». Строители обманули Чехова. Дом не протапливался как следует, и в отдельные дни температура воздуха в кабинете не поднималась выше 12–13 градусов по Цельсию. «Писать в таком холоде не очень приятно, – с грустью признавался писатель. – Ветрище дует неистовый. Не могу работать! Погода истомила меня, я готов лечь и укусить подушку». Но непреклонная жена не позволяла ему расслабиться: «Пиши и люби каждое свое слово. Каждую мысль, каждую думу, и знай, что все это необходимо для людей. Такого писателя, как ты, нет и нет… Пьесы твоей ждут, как манны небесной». Как эти слова похожи на монолог Аркадиной из «Чайки»: «Ты такой талантливый! Ты лучший из всех теперешних писателей! Ты – единственная надежда России!» А «надежда России» почти кричит в одном из писем своих: «Я жить хочу!» И слышит в ответ: «Скоро примемся за излюбленного автора нашего, будем рассыпать чеховский жемчуг перед публикой, будем кружево плести, кружево тончайшей психологии людской». Боже! Какая пошлость! К чести Ольги Леонардовны следует признать, она поняла, что переборщила, и, спохватившись, тут же прибавила: «О, как я пишу, что со мной?! Ты не сердишься?» Могу представить, каково было Антону Павловичу, необыкновенно чуткому ко всякого рода лжи, читать подобное словоизвержение!

Вот какие мысли и чувства роились в моей голове, пока я сидел на чеховском унитазе, уткнувшись взглядом в глухую стену, выкрашенную масляной краской. Точно так же в сентябре – октябре 1903 года сидел здесь Антон Павлович, зная, что наверху в кабинете его ждет «Вишневый сад», который надо поскорее переписать, чтобы отправить в Москву. Однако кишечник предъявлял ему свои требования, и приходилось бедному автору постоянно бегать со второго этажа на первый и обратно. Представляю, какое это было мучение!

Когда, спустя три года я рассказал Паперному о посещении мемориального ватерклозета, он признался, что однажды тоже позволил себе такую вольность и посетил сие место в чеховском доме. «Скажи, – поинтересовался он, смущаясь и краснея, – тебе удалось?.. В том смысле, что… Ну, ты понимаешь меня?.. Короче, ты пописал тогда?» Я согласно кивнул: «Пописал». Зиновий Самойлович страшно расстроился: «А я нет!.. Представляешь, не смог!»

Утром следующего дня, вместо того чтобы изнывать от скуки на «пленарном заседании», слушая умные доклады умных людей, я отправился на пляж. В Крыму стояла прекрасная солнечная погода. Температура воздуха не опускалась ниже 23 градусов, вода в море прогревалась до 19–20. Было бы непозволительной роскошью не воспользоваться таким прекрасным шансом продлить лето еще на один день и не искупаться. Пусть ругают, пусть обижаются, решил я, но противиться соблазну окунуть свое бренное тело в теплые волны Черного моря было выше моих сил.

Вечернее заседание было отдано на откуп артистическому контингенту Чеховских чтений, то есть Иннокентию Михайловичу и мне. Мы должны были развлечь уставших от утомительной работы ученых. Такова участь всех артистов. Как умолял один страстный поклонник театра любимого артиста: «Прикинься!.. Сделай мимику!..» Ефремов предупредил, что, возможно, потребуется «прикинуться» перед высоким собранием чеховедов. «Ты уж постарайся, не ударь в грязь лицом! – напутствовал он меня. – Придумай что-нибудь, только не ври слишком откровенно». Поэтому я подготовился заранее, и просьба Кулешова выступить на закрытии чтений не застала меня врасплох.

Вначале слово было предоставлено Смоктуновскому.

Иннокентий Михайлович потрясающе интересно рассказал о том, как у него родился образ князя Мышкина в товстоноговском спектакле по роману Ф.М. Достоевского «Идиот». Оказалось, роль у него долго не получалась, и Георгий Александрович даже собирался заменить его, как вдруг… О!.. Как много значит в жизни каждого артиста это магическое «вдруг»!..

Смоктуновский шел по коридору «Ленфильма», куда приехал на очередную кинопробу. Те, кто хоть раз бывал на советских кинофабриках, знает, какая толкотня царит в их коридорах. Страшно озабоченные люди снуют туда и сюда с таким выражением на лицах, словно только благодаря их стараниям кинематограф держится «на плаву» и регулярно получает награды на международных кинофестивалях. Человека неопытного это броуновское движение может поставить в тупик и заставит растеряться, но настоящий профессионал органично вливается в этот поток киношной толчеи и принимает ее как некую данность. Смоктуновский не мог сказать про себя, что постиг все секреты актерского существования в кино, но все же какой-то опыт у него был, и потому он уверенно шел привычным маршрутом в сплошном потоке киношной братии, подхватившем его, как осенний ветер несет опавшие листья по песчаным дорожкам петербургских скверов, повторяя про себя текст эпизода, в котором ему предстояло сняться.

Молодой человек, прислонившись к стене, стоял возле двери, ведущей на лестницу. На обложке книги, которую он держал в руках, можно было прочесть: Николай Гумилев, «Романтические цветы». Вряд ли можно было выбрать более неподходящее место для чтения стихов, даже если очень захотеть. Дверь ежесекундно хлопала, мелькали лица, стучали женские каблуки, человеческий гомон не затихал ни на секунду, а он, абсолютно отрешенный от этой мирской суеты, выделялся среди мельтешащих людей каким-то космическим покоем. Словно прилетел к нам из параллельного мира.

Иннокентий Михайлович застыл на месте, не в силах отвести взгляд от этого молодого человека. Его толкали в спину, в бок, некоторые даже ругались в раздражении: «И чего посреди дороги встал?! Памятник!..» А он стоял, пораженный только что сделанным открытием: князь Мышкин, как этот любитель Гумилева, живет не в мире, а вне его, люди, снующие по жизни, для него неинтересны, они то же самое, что тараканы, которых не успели выморить, потому он и вызывает такую странную, болезненную реакцию у окружающих. Космос его души настолько огромен, что обычные люди пугаются его беспредельности и для удобства своего предпочитают почитать его за умалишенного. Это оправдывает в их глазах все странности незаурядной личности. Вообще-то люди правы: гений сродни умопомешательству.

«И я понял, что должен сделать! – радостно сообщил нам Иннокентий Михайлович. – Князь Лев Николаевич и этот молодой человек безумно похожи. Реальный мир существует для обоих постольку-поскольку. Вокруг них такая толчея, что не замечать, как задевают, как толкают тебя, было бы странно. Вот и бегут они из этого мира. Только один пытается найти ответы на вечные вопросы в поэзии Гумилева, другой обращается к Богу. Обоих роднит то, что заняты они не тем, что творится вокруг, а тем, что происходит в них самих». (Само собой разумеется, это не дословная цитата из рассказа великого артиста, но смысл того, о чем говорил Смоктуновский, я передал, по-моему, верно.) Теперь дело оставалось за малым: надо было так выстроить внутреннюю жизнь князя, чтобы в роли не осталось ни одного пустого места, чтобы подлинность переживаний Мышкина захватила зрителя, заставила поверить артисту и через сопереживание герою, уже не Достоевского, а Смоктуновского, испытать великое чувство катарсиса. И, судя по тому, каков был результат, Иннокентию Михайловичу это удалось. Смею утверждать: его князь Мышкин – одна из вершин актерского исполнения в истории мирового театра.

После гениального Смоктуновского сценическая площадка была предоставлена мне. «Переплюнуть» Иннокентия Михайловича фантастическими рассказами о своем творческом пути я, естественно, не мог, поэтому решил рассказать чеховедам о другом гениальном человеке, с которым мне посчастливилось работать. Тем более что одаренность и одного и другого находились примерно на одном уровне. Лишь однажды в фильме И. Авербаха «Степень риска», снятого на «Ленфильме» по книге известного кардиохирурга Амосова «Мысли и сердце», им довелось быть партнерами. Смоктуновский играл больного, которому предстояла серьезная операция на сердце, а в роли хирурга, который должен был эту операцию сделать, снялся Б.Н. Ливанов. Не мое это дело – давать оценки актерскому исполнению, но в этом фильме артисты стоили друг друга. Не могу сказать, кто из них был лучше, оба играли гениально, но если Иннокентий Михайлович был легко узнаваем, поскольку использовал уже знакомые зрителям приемы и актерские приспособления, свойственные ему одному, то Борис Николаевич предстал перед нами совершенно в неожиданном качестве: сдержанный, чрезвычайно скупой в выборе средств выражения и невероятно значительный, Ливанов был не похож на самого себя. Те, кто видел его, например, в роли Ноздрева, с недоумением вопрошали:

«Неужели это тот же самый артист?!» Представьте себе, тот же самый!

И на Чеховских чтениях я решил попытаться рассказать о том, каким Ливанов был режиссером. Люди, занимавшиеся творчеством Антона Павловича по роду службы своей, неоднозначно восприняли его «Чайку» и в большинстве своем отнеслись к ней, мягко говоря, настороженно. И я их понимаю, меня поначалу тоже пугала интонация этого спектакля – громкая, открытая, лишенная привычных «полутонов и сумеречных настроений». Эти краски были не свойственны мятежной натуре Бориса Николаевича. Его лиризм был совершенно иного свойства: он нес на себе черты героической романтики. Ливанов по натуре своей борец, а не страдалец. И это свое бунтарское восприятие жизни он воплотил в последнем спектакле. Поэтому пьеса Кости Треплева играется не в беседке, а на всем пространстве Основной сцены Художественного театра, поэтому так устрашающе огромны «красные глаза дьявола». Поэтому с такой страстью мать ругается с сыном, не стесняясь в выборе выражений. Поэтому таким уникальным был финальный выстрел Треплева в 4-м действии.

В любом театре выстрел за кулисами делается двумя способами: или доской по столу, или при помощи спортивного стартового пистолета. Для Ливанова ни тот ни другой способ категорически не годились. В его «Чайке» Александр Петрович Акимов, стоя в самой ближней к зрителям кулисе, из двух стартовых пистолетов (я подчеркиваю – двух) стрелял в разложенный на полу лист железа!.. Грохот при этом получался такой, что невольно возникало подозрение, будто стрелялся Константин не из револьвера, а по меньшей мере из гаубицы! Но Борису Николаевичу этот звук страшно нравился. Я долго терпел такое явное издевательство над жизненной правдой, поскольку понимал: со своими дурацкими замечаниями подходить к Мастеру очень опасно, можно такую отповедь схлопотать, что потом станешь в театре притчей во языцех, все с наслаждением будут издеваться и хохотать над твоей дуростью. Но в конце концов обида за поруганную правду все-таки взыграла во мне, я не выдержал и решился… Нет-нет, не подумайте ничего такого! Я не замечание сделал, упаси Бог! Я только осторожно обратил внимание Ливанова на некоторое несоответствие звукового оформления и авторского текста. «Борис Николаевич! – обратился я к нему шепотом в темном зале во время репетиции. – Я, конечно, мало что понимаю, но мне кажется, в случае с выстрелом у нас возникает маленькое недоразумение…» – «Какое?!» Брови Мастера резко сдвинулись на переносице. Я мысленно простился со всеми родными, с театром, который любил, очень некстати вспомнил, что должен 3 руб. Евгении Никандровне, которые теперь вряд ли смогу отдать, и дрожащим голосом, еле слышно пролепетал: «У нас такой замечательный выстрел, но буквально через несколько секунд Дорн возвращается на сцену и объясняет, что произошло за кулисами: „Так и есть: лопнула склянка с эфиром". И при этом показывает всем, какой была эта склянка. Такой… маленькой-маленькой!» И дрожащими пальцами я посмел показать Ливанову размер этой склянки. Все! Сейчас убьет!.. Но Борис Николаевич удовлетворенно хмыкнул, потом широко улыбнулся и, довольный, проговорил: «Молодец, пацан! Общение с умными людьми тебе явно идет на пользу: начинаешь потихоньку что-то соображать!» – и размашистыми шагами направился к суфлерской будке. Я с облегчением вздохнул: на сей раз, кажется, пронесло! «Лев Васильевич! – обратился Ливанов к исполнителю роли Дорна. – Тут Сережка абсолютно правильно говорит: вы выходите и тихо так, жалобно говорите: „Лопнула склянка с эфиром". И склянка у вас получается какая-то жалкая, убогая. Нет, голубчик, это неверно! Вы должны выйти и сказать: „Лопнула склянка!.. С эфиром!!!"» И своими большими руками он нарисовал в воздухе очертания гигантской склянки, в которой могло поместиться никак не меньше 20 литров эфира!.. И сразу все встало на свои места, и выстрел за кулисами уже не представлялся мне каким-то неправдоподобным, и сам себе я казался действительно молодцом: такого большого художника сумел переубедить и при этом остаться целым и невредимым.

Вот какой это был режиссер!

Мой рассказ имел успех. Чеховеды от души веселились, а взволнованный Семен Владимирович Букчин крепко пожал мне руку и сказал на полном серьезе: «Ты был лучше самого Смоктуновского!» И, хотя я понимал, что в нем говорит солидарность соседа по гостиничному номеру, мне было очень приятно. В те поры я не отдавал себе отчета в том, каким обзавелся богатством, познакомившись в Ялте с Е.М. Чеховой и со всеми российскими чеховедами. Это теперь, по прошествии тридцати с лишним лет, я понимаю, как мне тогда повезло! Я ведь не просто узнал, что есть на свете такая порода людей, но в результате стал частью этого необыкновенного чеховского братства. Могу похвастать, что был дружен и с Евгенией Михайловной Чеховой, и с Зямой Паперным, и с Женечкой Сахаровой, и с Владимиром Яковлевичем Лакшиным, и с Эммой Артемьевной Полоцкой, и с Татьяной Константиновной Шах-Азизовой. До сих пор поддерживаю теплые отношения с директором Дома-музея Чехова в Кудрине Галиной Федоровной Щеболевой и Владимиром Борисовичем Катаевым и с Алевтиной Павловной Кузичевой. Эти дружеские связи – одно из моих главных обретений в этой жизни.

«Начнем, пожалуй!»

Вернувшись в Москву, я прежде всего отчитался перед Олегом Николаевичем о «проделанной работе». Больше всего ему понравился мой рассказ о нашей экскурсии на Белую дачу. «Что же ты Кешу с собой не прихватил? – посетовал он. – Ему это посещение могло бы дать ключик к решению роли. То состояние, в котором пребывает Николаша Иванов, сродни тому чувству, какое испытывает хозяин разоренного и пустого дома, из которого вынесли все вещи. Жаль, очень жаль…» Но в целом Ефремов остался доволен моей поездкой. Очевидно, кто-то успел проинформировать его о моем удачном выступлении перед чеховедами с рассказом о Б.Н. Ливанове.

«Ну что ж, Сережа, пора нам с тобой вплотную приняться за „Иванова"». Заметно было, что Олег Николаевич волнуется, отчего эта реплика в его устах прозвучала торжественно и даже немного высокопарно, как будто он объявлял официальный старт работе над своим первым чеховским спектаклем во МХАТе.

Ефремов сразу дал мне несколько заданий, три из которых были самыми важными. Во-первых, я должен был проштудировать обе редакции «Иванова» и предложить ему тексты, которые следовало бы включить в окончательный вариант пьесы. Во-вторых, мне поручалось провести предварительную работу с художником спектакля Давидом Боровским, и, наконец, самое муторное и сложное: я должен был сделать подборку всех рецензий, написанных театральной критикой в 1887–1889 годах по поводу двух спектаклей в Москве и одного в Петербурге. На мое счастье, мой однокурсник В. Привальцев добровольно взвалил на себя эту трудоемкую работу: не поленился выписать все высказывания и замечания критиков и писателей той поры, касающиеся «Иванова», авторские комментарии к пьесе, строки из писем – одним словом, все, что когда-либо было сказано или написано об этом произведении А.П. Чехова. Получилась толстая общая тетрадь в черном коленкоровом переплете. Мы торжественно вручили ее Олегу Николаевичу, и, судя по всему, труд Володи не пропал даром: Олег Николаевич частенько во время репетиций ссылался на высказывания авторитетных людей и самого Чехова, почерпнутые из этой тетради. Я был поражен, как осторожно, «на цыпочках», Ефремов подходил к этой работе, как внимательно вчитывался в каждую чеховскую реплику, в каждую ремарку. Он словно боялся что-то пропустить, не заметить, пройти мимо самого важного, существенного, что могло бы помочь ему постигнуть глубинный смысл пьесы. Дело в том, что, приступая к постановке, Олег Николаевич не знал, о чем он будет ставить спектакль. У него были смутные предположения, предчувствия, интуитивные представления, но абсолютно точного знания не было. Вернее, так: он точно знал, чего не должно быть в его постановке. «Я хочу поставить такой спектакль, чтобы вся театральная критика не знала, о чем писать рецензии, – говорил О.Н. – Чтобы на сцене царила повседневная жизнь, лишенная какой бы то ни было театральности. Все должно быть просто, даже примитивно в чем-то, но содержательно». Согласитесь, подобную декларацию нельзя считать постановочным решением спектакля, в своем окончательном виде оно родилось у Ефремова только в процессе репетиций. Если это не так, то почему тогда с самого начала он не потребовал от художника спектакля Давида Боровского определенного решения сценического пространства, а предложил провести всю подготовительную работу мне? Режиссер, точно знающий, каким должен быть конечный результат, сам объяснит художнику, что ему нужно, каким он видит образ спектакля, его художественное решение. Посредники ему не нужны. Но в том-то и дело, что в самом начале пути у Олега Николаевича не было определенного решения, и образ этот представлялся ему в виде зыбких, размытых очертаний школярского наброска, а не законченного эскиза мастера. Грубо говоря, он не мог сделать Боровскому конкретный заказ: «Мне нужно то-то и то-то». Поначалу разговор шел на уровне «хорошо бы» и «мне бы хотелось»…

Я отлично помню нашу первую встречу с Давидом в кабинете главного режиссера. Ирина Григорьевна приготовила чай, поставила на круглый стол вазочку с печеньем, коробку конфет и оставила нас втроем обсуждать одну из самых важных проблем будущей постановки: как будет оформлен спектакль? Какую картинку увидит зритель, придя во МХАТ на чеховского «Иванова»?

И тут я впервые услышал от Ефремова его генеральный или, если хотите, генеральский план создания «мхатовской чеховианы». Олег Николаевич задумал осуществить постановку всех пяти главных пьес Антона Павловича в том порядке, в каком они были написаны, то есть: «Иванов», «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишневый сад». И все пять спектаклей должен был оформить один художник – Боровский. Согласитесь, грандиозный замысел!

Забегая вперед, скажу, что в целом поставленную перед собой задачу О.Н. осуществил. С двумя «но». Во-первых, слегка нарушил порядок: сначала в 89-м году поставил «Вишневый сад», а в 97-м, к своему 70-летию, выпустил последний спектакль в жизни – «Три сестры». А во-вторых, «Иванов» был единственным спектаклем, который оформил Давид. Почему? Какая кошка пробежала между ним и Олегом Николаевичем? Расскажу чуточку позже.

Я заметил, что на Боровского планы Ефремова произвели сильное впечатление. Обычно ироничный, он на этот раз в задумчивости покачал головой и без тени улыбки спросил: «Выходит, Олег Николаевич, вы возлагаете на меня историческую миссию быть первым сценографом вашей „чеховианы"? – И тут же сам себе ответил: – В таком случае я на ошибку права не имею». – «А ты в любом случае на нее права не имеешь, – улыбнулся наш главный. – Равно, как и все мы».

Большого разговора в тот первый раз у нас не получилось, я даже стакан чая не допил. Единственное, что успел сказать Ефремов по существу: на сцене не должно быть ничего лишнего, никакого быта, минимум деталей, только то, без чего нельзя обойтись. «Пусть артистам будет неуютно», – добавил О.Н., и в голосе его прозвучала даже какая-то угроза. Договорились, что я буду регулярно встречаться с Давидом и держать его, что называется, в курсе. «Я должен знать, как идет работа. Во всех подробностях», – сказал он на прощанье. На этом мы расстались.

И работа по созданию внешней формы нашего спектакля закипела!

Знаете, в чем она заключалась? Почти каждый день я созванивался с Боровским, и мы встречались с ним на нейтральной территории. Если позволяла погода, просто бродили по улицам. Если шел дождь, заходили в какое-нибудь кафе и за чашечкой кофе просто разговаривали. О чем? Обо всем. Тогда я не понимал, зачем были нужны Давиду эти наши разговоры. Я подробно рассказывал ему обо всем, что происходило на репетициях, что говорил Ефремов, как на это реагировали исполнители и, главным образом, Иннокентий Михайлович. Это еще можно было понять, но когда Боровский начинал задавать мне вопросы общего порядка – например: что такое одиночество и знакомо ли мне это чувство? много ли у меня друзей и предавал ли меня кто-нибудь из них? помогает ли вера в Бога преодолеть сложные жизненные ситуации или связывает человека по рукам и ногам? – я терялся и порой не знал, что сказать. Врать не хотелось, отделываться избитыми фразами было стыдно. Иногда мы начинали говорить с ним о пьесе, о том, что происходит с главным героем и как к нему относятся те, кто его окружает. Кто его друзья, а кто враги? Может ли быть спасительной любовь, которую предлагает ему Шурочка, и что такое для Николая Алексеевича дружба с Лебедевым? Но все подобные разговоры носили какой-то мимолетный характер, и, казалось, особого значения для художника не имели. Обыкновенное любопытство любознательного человека, не более того.

И вдруг наши встречи прекратились. Боровский в телефонном разговоре со мной сказал, что в ближайшие несколько дней будет занят, а когда освободится, сам мне позвонит. Освободился он примерно через неделю. «Сережа, – услышал я в трубке знакомый голос Давида, – мне бы очень хотелось, чтобы вы с Олегом Николаевичем сегодня или, в крайнем случае, завтра приехали ко мне в мастерскую. Я хочу кое-что показать вам».

Я побежал к Ефремову. Откладывать встречу с художником на завтра О.Н. не стал. Оказалось, Олег Николаевич с нетерпением ждал, когда же наконец увидит, что может предложить ему Давид. Я позвонил в Театр на Таганке и договорился с Боровским, что к пяти часам мы будем у него. Поехали втроем: Олег Николаевич, заместитель директора Л.И. Эрман и ваш покорный слуга. Давид встретил нас на улице, коротко поздоровался и повел в свою мастерскую. Заметно было, что он страшно волнуется. Мы тоже были напряжены и молча пошли за ним по каким-то коридорам, переходам, пока наконец не очутились в небольшой комнате с низким потолком, где справа в углу на столе стояло нечто, закрытое «Литературной газетой». Ни слова не говоря, Боровский сдернул газету и отступил в сторону. Нашим глазам открылась рабочая «прирезка» к «Иванову». (Для людей несведущих поясню: «прирезкой» в театре называется черновой макет будущей декорации, сделанный из материала, который случайно попался под руку сценографу, как то: картон от обувных коробок, писчая бумага, газеты, тряпочки, палочки, спички, бинтики и прочий «мусор».) «Вот…» – проговорил Давид, комкая газету. Он хотел еще что-то сказать, но решил, вероятно, что не стоит, и, швырнув газетный комок в корзину для бумаг, подставил к столу стул для Олега Николаевича. Тот сел и, подавшись всем телом вперед, замер, разглядывая то, что в результате должно стать декорацией к его первому чеховскому спектаклю во МХАТе. Сидел Ефремов долго: минут 15, никак не меньше. Мы стояли за его спиной, не решаясь произнести ни слова. Пауза явно затягивалась, и мне вдруг сделалось как-то не по себе. Наверное, я испугался. Что делать, если О.Н. сейчас встанет с гримасой кислого неудовольствия на лице и скажет: «Это никуда не годится!»? По тому, как Давид ждал приговора Ефремова, было ясно: сейчас решается его судьба. Это было поразительно, знаменитый художник, признанный мастер, за плечами которого не один десяток ярких театральных работ, волновался, как мальчишка. Молчание Олега Николаевича он расценил однозначно: его решение спектакля не понравилось и режиссер мучительно ищет нужные слова, чтобы сказать это художнику и не обидеть. Поглаживая небритый подбородок, Боровский просто ждал, когда же наконец Ефремов озвучит свой приговор, и он отправит «прирезку» туда, куда десятью минутами ранее полетела смятая газета. В мусорную корзину.

Олег Николаевич взглянул на часы, резко встал: «Мне надо отлучиться ненадолго. А вы пока пообщайтесь, чайку попейте. Я скоро вернусь!» – и вышел, оставив нас в полном смятении. Подобной реакции я никак не ожидал. Что означал этот столь внезапный отъезд? И я, и Давид одновременно посмотрели на Эрмана, все-таки он знает Олега Николаевича много лучше нас. Но Леонид Иосифович только плечами пожал.

В мастерской Боровского повисла тяжелая пауза: мы не знали, как нам вести себя дальше, о чем говорить, как на все это реагировать. «Что ж, давайте действительно чайку попьем!» – предложил Давид и поставил на электроплитку чайник. Стало чуточку легче: появилось хоть какое-то занятие, за которым можно было спрятать свою растерянность.

Понравилось ли мне предложенное Боровским решение спектакля? Не знаю. Оно меня ошеломило! Перед нами была типичная дворянская усадьба второй половины XIX века, только вывернутая как бы наизнанку. Классический портал с четырьмя колоннами и стены с окнами говорили вроде бы о том, что перед нами экстерьер дома, но выцветшие фотографии на стенах, столик с подсвечником и несколько венских стульев, разбросанных в пустом пространстве сцены, опровергали это впечатление. Художник словно спорил с самим собой, утверждая: действие пьесы будет развиваться не на улице, а в интерьере помещичьей усадьбы. При этом все оформление было необыкновенно реалистично. Как могли сочетаться наружные стены дома с развешанными на них семейными фотографиями, было непонятно, но они сочетались! Голова шла кругом от этого фантастического несоответствия! Но при всем при том в этой декорации жила своя удивительная атмосфера неприкаянности, одиночества, тоски. И тут я вспомнил, как бесцельно бродил по пустым комнатам чеховской дачи в Аутке и о том, как однажды, во время наших прогулок по московским улицам, рассказал Давиду о нашей нелепой экскурсии и о том тревожном душевном напряжении, которое не покидало меня в этом доме, покинутом людьми. Судя по всему, мой тогдашний рассказ произвел на Боровского сильное впечатление.

Давид разлил чай в разномастные чашки, поставил на стол фарфоровую вазочку с сушками, и мы принялись пить чай и грызть сушки с такой отчаянной решимостью, словно несколько дней у нас во рту маковой росинки не было. И все это молча, с выражением крайней озабоченности на мрачных, суровых лицах. Более нелепое и дикое положение трудно было представить!..

«А вы ничего не хотите мне сказать, Леонид Осипович?» – осторожно спросил Боровский. Эрман вздрогнул и испуганно посмотрел на Давида, как будто тот уличил его в каком-то неблаговидном поступке. «Я думаю, Сережа лучше меня знает, что нужно Олегу Николаевичу», – обворожительно улыбаясь, проговорил хитрый лис. Ох уж эта привычка начальников: никогда не высказывать свое мнение в числе первых. Не ровен час, можно что-то невпопад ляпнуть, вышестоящему тузу мнением своим не угодить. Леонид Осипович был опытным «царедворцем» и рисковать своим положением заместителя директора театра вовсе не собирался. Боровский обернулся ко мне.

Не стесняясь, я высказал художнику все свои соображения по поводу его декорации. И откуда только наглость такая во мне взялась?.. Вероятно, был таким смелым, потому что ничем не рисковал? «Но что означают ветки на стенах дома, на колоннах и даже на окнах, честно говоря, не понял, – признался я. – Замшелость, заскорузлость жизни обитателей этой усадьбы или что-то другое?» Давид усмехнулся: «Ежели очень хочется, можно и таким образом трактовать, но меня в данном случае волновала чисто художественная задача. Примерно неделю назад был я в Кусково и, подходя к центральной усадьбе со стороны парка, вдруг замер от неожиданности: на дворе, как вы сами понимаете, начало ноября, листья с деревьев облетели, и голые ветви, проецируясь на стены дома, создавали ощущение подлинной старины. Как бы получше вам растолковать?.. Так на полотнах старых мастеров возникают едва приметные трещинки живописного слоя, так называемый «кракелюр», который лучше прочих свидетельств говорит о том, что перед вами действительно антикварная вещь. Вот мне и захотелось использовать этот прием: просто состарить новенькую декорацию. Не более того. Но если вы, Сережа, нашли в этом какой-то глубинный смысл, что ж, тем лучше: никто не сможет меня в формализме обвинить», – и засмеялся, довольный своей находчивостью.

Леонид Осипович с радостью ухватился за возможность порассуждать на общие темы и завел разговор о том, что в современном театре очень мало работ, которые отвечали бы высочайшим требованиям художественного воплощения, а не только функциональной целесообразности. «Если художника волнуют вопросы чисто эстетические, значит, мы подходим к новому этапу создания внешней формы спектакля!» – провозгласил он.

Вот так мы беседовали в ожидании возвращения нашего художественного руководителя: обо всем и ни о чем. Давид еще раза два ставил на плитку чайник, и я пришел в ужас, когда подсчитал, сколько чашек в тот день выпил у него в мастерской – семь!.. Сушки были все съедены, на дне сахарницы остались последние крупинки сахара, а Ефремова все не было. Эрман несколько раз звонил Ирине Григорьевне, но та не знала, где искать пропавшего художественного руководителя. Короче, мы прождали его больше двух часов, прежде чем услышали в коридоре его шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник он сам – энергичный, бодрый и, как мне показалось вначале, не очень трезвый. К счастью, я ошибся, просто у Олега Николаевича было очень хорошее настроение. «Как вы тут без меня? Все обсудили?» – спросил весело, задорно и по очереди пристально посмотрел на каждого из нас. «Так… в общих чертах…» – мрачно подвел итог нашему двухчасовому ожиданию Леонид Осипович. Мне показалось, он всерьез обиделся на Ефремова за то, что тот заставил нас попусту просидеть в мастерской Боровского, а вернувшись, даже не извинился за столь долгое отсутствие. Кстати, куда он уезжал и зачем, так и осталось тайной, покрытой «мраком неизвестности». «И к какому же выводу пришли? В этих самых чертах?» – наш главный очень не любил, когда подчиненные не шли навстречу его настроению. «Понимаешь, Олег, все не так однозначно, как кажется на первый взгляд…» Хитрюга Эрман приготовился вести с Ефремовым длительную дискуссию, но тот резко оборвал его: «Так ты „за" или „против"?» Замдиректора замялся. Ефремов досадливо крякнул. «Лично я – „за"!» – нагло заявил я, хотя никто меня ни о чем не спрашивал. Олег Николаевич обернулся и коротко потребовал: «Обоснуй!» Я во второй раз начал подробно излагать свою точку зрения: и про вывернутый наизнанку дом, и про то, как при помощи одной только перемены света можно вынести действие пьесы на улицу, а затем точно таким же образом вернуть персонажей обратно в дом. И про замшелость сказал, и про абсолютную пустоту сценического пространства. «По-моему, вы именно этого хотели, Олег Николаевич?» – спросил я, закончив свой короткий, но весьма эмоциональный спич.

«А как мы будем определять место действия? У Лебедевых или в усадьбе Иванова?» – вдруг спросил О.Н. «Никак, – просто ответил Боровский и, заметив удивленный взгляд Ефремова, пояснил: – Я тоже поначалу голову над этим ломал, как создать на одной площадке две разные усадьбы, пока Сережа не подсказал мне, что заботиться об этом совершенно не следует». Честно говоря, я опешил: никогда и ничего я не подсказывал Давиду. С чего он взял? «Помните, Сережа, вы как-то заметили, что в пьесе прослеживается одна удивительная закономерность: в первом действии Иванов бежит из своего дома, бежит от жены и зануды доктора. Но удрать ему от них не удается, и Сарра и Львов приезжают следом за ним к Лебедевым. В третьем действии, после скандала на дне рождения Шурочки, он уже никуда не выезжает, запирается в собственном доме, и тогда Павел Кириллович и Шурочка сами приезжают к нему в дом. Иванову некуда деться ни от друзей, ни от родных, и там плохо, и тут. Везде одно и то же», – заключил Боровский. И я вспомнил, что действительно говорил нечто подобное, но даже предположить не мог, что такое пустячное замечание можно расценить как подсказку гениальному сценографу. «У тебя найдется что-нибудь выпить? – неожиданно спросил Ефремов. – Мы просто должны отметить это знаменательное событие. Раз Десницкому понравилось, будем считать, макет принимается к производству. Теперь остановка за малым: надо хорошо поставить и сыграть эту пьеску, а гениальное художественное решение, можно сказать, у нас в кармане!»

И пока Давид ходил куда-то за бутылкой коньяка, Олег Николаевич, сидя на стуле перед «прирезкой», во всю фантазировал, какой тут будет свет, какие мизансцены… Одним словом, именно в этот момент О.Н. реально приступил к постановке спектакля.

Этот эпизод случился где-то в конце ноября, а 26 декабря 1975 года в верхнем фойе Основной сцены состоялась первая официальная репетиция пьесы А.П. Чехова «Иванов». Раздали артистам роли. Олег Николаевич произнес короткую речь, в которой отсутствовали декларации на тему о том, каким он видит будущий спектакль. «Мне бы не хотелось рассказывать концепций, – сразу определил свою позицию Ефремов. – Чехов глубже всяких концепций… Мы пойдем путем исследования. Мы, сегодняшние люди, пойдем сегодняшними путями, от себя – в смысле понимания людей, а не играния их нашими современниками». Затем все поболтали немного об атеизме Чехова, о вере, о влиянии А.Н. Островского на Антона Павловича, о необходимости избегать ярких бытовых проявлений в нашей постановке и в конце концов согласились с Олегом Николаевичем, который подвел итог общей дискуссии: «Жизненно, но не банально. Так надо решать. Жизненно, но не банально». И довольные собой и друг другом, мы разошлись, чтобы встретиться уже в новом году.

Начало работы над «Ивановым» было необычным. Олег Николаевич вызывал к себе в кабинет по очереди всех артистов, занятых в «Иванове», и они в личной, доверительной беседе с ним должны были ответить на один-единственный вопрос: «Какие у тебя претензии к Николаю Алексеевичу?» Причем это касалось не только исполнителей центральных ролей, но и бессловесных Барышень на дне рождения Шурочки или лакея Гаврилы и даже глухого и совершенно безобидного Егорушки, то есть абсолютно всех, без исключений. Ю.В. Ларионов – исполнитель роли Егорушки – страшно растерялся: «Какие у меня могут быть претензии к Николаше?» Но Ефремов был неумолим. Пришлось Юрию Владиславовичу разбудить дремавшую фантазию, и в конце концов ответ на этот вопрос был найден. «Иванов не любит Шопена! А для меня такие люди сродни одноклеточным инфузориям!..» – заявил довольный Ларионов. Конечно, подобная претензия никакого отношения к содержанию пьесы не имела и вряд ли могла что-то изменить во взаимоотношениях Иванова с окружавшими его людьми, но О.Н. остался доволен, потому что при появлении Смоктуновского на сцене у Ларионова всякий раз непроизвольно возникала соответствующая эмоция. А это чрезвычайно важно, чтобы среди исполнителей не было ни одного скучающего, равнодушного лица, чтобы каждый артист был наполнен соответствующим содержанием.

Последним в кабинет к Олегу Николаевичу пришел Смоктуновский. То, что он услышал из уст главного режиссера, повергло его в страшное уныние. Ефремов подробно передал ему содержание своих бесед со всеми исполнителями, и Иннокентий Михайлович откровенно расстроился: как жить в атмосфере недоброжелательства и постоянных придирок, упреков и недовольства со стороны окружающих? Ведь даже Шурочка имеет, что предъявить своему любимому. Кондратова сформулировала свою претензию к Иванову словами популярной песни: «Стань таким, как я хочу!» Не таким, какой ты есть, а таким, каким в моих глазах должен быть! А это жутко утомительно: пытаться натянуть на свое лицо маску чужого человека и жить, подчиняясь его логике, его желаниям и капризам. Мне кажется, именно с этого момента начался подспудный конфликт режиссера и артиста, который никому не обещал ничего хорошего. Но в тот момент никаких тревожных предчувствий у нас не возникало, впереди была очень длинная дорога к конечному результату, а в пути какие только не случаются сюрпризы. И хорошие, и не слишком. Так что нечего зря загадывать.

Тех, кто хочет узнать подробности всего репетиционного процесса, я отсылаю к замечательной книге, выпущенной к 80-летию О.Н. Ефремова, – «Пространство для одинокого человека». Работа над «Ивановым» продолжалась довольно долго: премьера спектакля состоялась ровно через год после первой репетиции в верхнем фойе Основной сцены, то есть 26 декабря 1976 года. И все это время сотрудница музея МХАТа Галина Бродская – великолепный литературовед и историк театра – скромно сидела в сторонке и что-то непрерывно записывала в толстую общую тетрадь. Никому из нас в голову не приходило, что эта скромная маленькая женщина взвалила на свои плечи тяжелейшую обязанность: благодаря ее усилиям вы найдете в этой книге стенограммы репетиций «Иванова» со всеми подробностями творческого процесса, документально зафиксированными ее доброжелательным, чутким взглядом ученого-исследователя.

Я же позволю себе рассказать только о тех моментах нашей работы, которые не попали в поле зрения Галины Бродской. И первый из них связан с довольно серьезным испытанием, которое выпало на мою долю. Прошло, наверное, недели две после начала репетиций, как случилось первое ЧП. Я зашел в кабинет Олега Николаевича перед тем, как нам с ним идти в репетиционный зал, и сразу понял: что-то не так, выражение лица у него было кислое-прекислое. «Что случилось?» – спрашиваю, а в ответ целый ушат ледяной воды на мою бедную голову: «Ты сегодня сам, без меня порепетируй». Вот те раз!.. Только этого мне не хватало, не успели начать, и О.Н. меня, как щенка в прорубь, на произвол судьбы бросает!.. «Как это без вас, Олег Николаевич?! Почему?!» Ефремов поморщился и вздохнул: «Надо Жене помочь. Что-то у него с выпуском спектакля заело. Не справляется он». (В это время Евгений Радомысленский выпускал пьесу Володарского «Уходя, оглянись».) Я аж присвистнул!.. Что же это получается! Выходит, постановщик спектакля оставляет меня одного не на одну или две репетиции, а по меньшей мере дней на десять, не меньше!.. Ничего себе!.. Как я справлюсь с такими актерами, как Смоктуновский, Попов, Прудкин, Степанова?! Кто они и кто я… «Привыкай! – О.Н. похлопал меня по плечу. – Сам ко мне в помощники напросился». На этот убийственный довод я ничего возразить не мог.

Конечно, ничего страшного не случилось: пьесу я знал досконально. Все, что сопутствовало ей, тоже не было для меня в новинку. Недаром я, как к себе домой, приходил в Ленинку к Кузичевой и часами просиживал в читальном зале отдела редких книг, любую из которых Алевтина Павловна любезно предоставляла мне по первому требованию. Помимо «Игры в Винт», я внимательно просмотрел дневники Александра Третьего, несколько книг о реформе 1861 года, переписку Чехова с Сувориным и прочую весьма полезную литературу. Так что мог запросто поговорить на любую тему, касающуюся предлагаемых обстоятельств и того времени, в котором жили герои пьесы Антона Павловича, что составляло главное содержание работы на тех первых репетициях.

Честно скажу: мне просто было очень страшно остаться наедине с такими выдающимися актерами. Что я мог им сказать? Чему научить? Успокаивало одно: со всеми народными у меня были хорошие отношения, и хотелось верить, что они

проявят снисходительность. Конечно, было бы намного проще, если бы в тот день я репетировал какую-нибудь двойную сцену: скажем, Иванов – Львов или Иванов – Боркин. «Если бы да кабы во рту выросли бобы!..» На мою беду, начать самостоятельно работать в качестве режиссера мне предстояло с довольно «многонаселенного» 3-го акта: в верхнем фойе меня ждали 10 человек, а среди них Прудкин, Евстигнеев, Калиновская, Сергачев, Невинный!.. Я уже не говорю о Смоктуновском. Хорошенькую проверку на вшивость приготовил мне главный режиссер! Эх!.. Как говорит Маша в «Трех сестрах»? «Где наша не пропадала»?! И я с отчаянной решимостью приговоренного к высшей мере переступил порог репетиционного помещения.

Известие о том, что Олег Николаевич покинул нас, артисты встретили без всякого энтузиазма. Еще бы! Только начали работу, а режиссер-постановщик исчез. Я прекрасно понимал, заменить Ефремова, будь даже семи пядей во лбу, все равно не смогу. Потому решил не выпендриваться и предложил прочитать другой вариант этой картины, чтобы решить, нет ли в нем чего-нибудь стоящего, что можно включить в окончательный вариант пьесы. И знаете, затея моя вполне удалась: прочитав текст, артисты начали активно обсуждать не только услышанный фрагмент. Разговор зашел о стилистике чеховской драматургии, о проблемах нравственных, и тут выяснилось, что у Иннокентия Михайловича есть болевая точка, одно лишь прикосновение к которой вызывает такую бурную реакцию, что как-то даже не по себе делается. Смоктуновский боялся прослыть… антисемитом! Да, представьте себе. Но в роли Иванова есть место, где, доведенный до отчаяния несправедливыми обвинениями, он кричит своей жене: «Замолчи, жидовка!..» Этой реплики великий артист боялся больше всего. Вымарать ее он не мог, потому что, во-первых, она была слишком знаменита, и, если бы такая нелепость случилась и она выпала из текста, сразу стало бы ясно: Иванов – антисемит, и театр, марая «жидовку», признает это. А во-вторых, негоже считать себя умнее Антона Павловича и за него решать, что может говорить его персонаж, а что нет. Это было бы даже как-то бессовестно, и любой мало-мальски интеллигентный человек не решится взять на себя такую ответственность. Я, по крайней мере, таких не встречал. Хотя…

В 1982 году на телеэкраны вышла телевизионная версия нашего спектакля. Утром в день эфира в кабинете председателя Комитета по радиовещанию и телевидению раздался телефонный звонок. Звонили из ЦК КПСС, и очень интеллигентный голос в очень вежливой, интеллигентной форме попросил товарища Лапина не доводить дело до скандала и сделать все возможное, чтобы слово «жидовка» не прозвучало на всю страну. Поскольку я был режиссером телеспектакля, мне сразу же позвонил Володя Храмов – телевизионный режиссер, с которым мы сняли «Иванова», и спросил: «Что делать?» Откуда я знал. Переснять эту сцену мы не могли, так как до эфира оставалось всего три или четыре часа. Электронного монтажа, по-моему, в то время еще не было, а если бы и был, то все равно не мог нам помочь: мы снимали «Иванова» тремя камерами и монтировали телеспектакль за пультом по ходу съемки. Убрать звук только на одну «жидовку» тоже нельзя, так как Смоктуновский отчетливо артикулирует и в кадре видно, что артист произносит какое-то слово. Выход был один: взять ножницы и просто вырезать эту реплику из пленки. И изображение, и звук. Конечно, это ужасно, потому что от такого варварского вторжения на экране возникнут очень серьезные помехи, и художественная сторона спектакля пострадает, но кого это может волновать, если речь идет об идеологии! Ефремов попытался вмешаться: звонил Лапину, звонил в ЦК, где ему дали понять, что распоряжение убрать «жидовку» исходит с самого «верха», то есть от самого Генерального секретаря, так что, как говорится, «сопротивление бесполезно». Кусо к пленки с «жидовкой» вырезали. Помехи в этом месте спектакля были чудовищные, и у всех, кто имел отношение к этой работе, возникло ощущение, что нас просто вымазали… Чем? Догадайтесь сами. И даже не извинились.

Самое поразительное, что Иннокентий Михайлович был похож на этого дядю из ЦК. На моей первой самостоятельной репетиции он несколько раз повторил: «Он ублюдок, он гадок!», а когда я попытался объяснить ему, что следующая реплика Иванова гораздо страшнее «жидовки», Смоктуновский взорвался: «За это надо расстреливать!» И мне так и не удалось убедить его, что, когда он кричит в лицо Сарре: «Так знай, что ты скоро умрешь!» – он причиняет ей несоизмеримо большее страдание, чем когда называет ее «жидовкой». «Кстати, во времена Чехова это слово не носило такого оскорбительного оттенка, как в наше время», – сказал я ему. Но Иннокентий Михайлович не желал со мной соглашаться. Поостыв немного, он улыбнулся и предложил: «Сережа, давайте убьем его в 3-м акте», – и засмеялся, довольный собственной шуткой.

Все полетело вверх тормашками

Какого числа это обнаружилось, не могу сказать. Честное слово, не знаю. Видимо, где-то в самых укромных уголках моей души тлело это чувство, тлело потихоньку, не обжигая, а согревая, но так потаенно и неприметно, что даже предположить было нельзя, что еще немного – и разгорится самый настоящий пожар. И погасить его я уже не смогу, сколько бы ни пытался. О чем я? Да все о том же – о пожаре любви, вспыхнувшей в моем сердце.

Конечно, я лукавил, когда уговаривал себя, что никаких серьезных чувств к Елене не испытываю, что мне вполне достаточно время от времени любоваться ею издали. Я влюбился в Кондратову с первого взгляда со всеми вытекающими последствиями. А когда разобрался, что к чему, и попытался погасить, прекратить, остановить, повернуть назад… было слишком поздно. Чувство накрыло меня с головой, и я утратил способность трезво мыслить и поступать сообразно элементарной логике. Когда я понял это, мне стало страшно. Очень страшно.

Как же так? Ведь я дал себе слово, никогда больше не влюбляться, мирно и спокойно прожить со Светланой столько, сколько нам свыше будет отпущено, и не создавать лишние проблемы ни себе, ни своим родным. Еще в те поры, когда Глеб Сергеевич уходил от нас в другую семью, я поклялся, что мои дети ни за что не испытают того, что пришлось испытать мне. И что же? Я собираюсь совершить еще большую подлость, чем мой отец. Зная, как тяжело пережить измену самого близкого человека, я готов предать сына ради любовного влечения к совершенно чужой мне женщине. Клятвопреступник! Мерзавец! Подлец! Размазня! Какими только титулами я не награждал себя в эти дни!

По ночам стали сниться кошмары, целыми днями я пребывал в изнуряющем эмоциональном напряжении, нервы мои помаленьку начали сдавать и превратились в раздерганную мочалку. Я с удивлением обнаружил, что становлюсь самым настоящим психом. Только этого не хватало! Я понял, долго так продолжаться не может, и решил волевым усилием вырвать из сердца эту совершенно не нужную мне любовь. «Отныне мое отношение к Елене будет сугубо деловым», – приказал я сам себе. Как это легко и просто на бумаге и как это трудно на деле! Мы встречались на репетициях почти каждый день. И всякий раз, когда я натыкался своим взглядом на прекрасные серые глаза, съеживался в комок и, сурово сдвинув брови к переносице, усиленно делал вид, что меня это совершенно не волнует.

На первых порах у меня со Смоктуновским наладилось абсолютное взаимопонимание. Только ничтожные, ординарные личности требует к себе какого-то подобострастного преклонения. Людям истинно значительным подобные изъявления немыслимого почтения не только не нужны, но всерьез раздражают: мешают делом заниматься. Справедливости ради следует сказать, что задачи, которую я ставил перед Иннокентием Михайловичем, сильно отличались от того, что впоследствии начал требовать О.Н. Может быть, поэтому Смоктуновский по отношению ко мне был более терпим, чем в общении с Олегом Николаевичем. «Как чудесно мы работали с вами, Сережа! – сказал он мне однажды. – Но пришел Олег и все испортил».

Во-первых, мы сошлись на том, что «Иванов» не самая лучшая пьеса Антона Павловича. В ней заметно сильное влияние А.Н. Островского, и в целом эстетика Малого театра диктовала Чехову свои условия игры. Во-вторых, пьеса на удивление многословна. Я не поленился и подсчитал: в «Иванове» 22 монолога. Ничего себе! Не только главный герой, но и остальные персонажи говорят, говорят, говорят и остановиться не могут. Такого многословия вы не найдете ни в какой другой его пьесе. Вместо длинного монолога на полстраницы Андрей Прозоров, например, произносит: «Жена есть жена», – и все сказано, и ничего объяснять не надо, и реплика эта становится необыкновенно емкой, многозначной. «Как оправдать это «моноложество»?.. Как?! – в страшном волнении вопрошал Иннокентий Михайлович. – Сыграть столько слов так, чтобы зритель не заснул, нормальный артист не в состоянии!» Я соглашался со Смоктуновским, всей душой сочувствовал ему, но ничем помочь не мог. У меня не было полномочий применять по отношению к тексту какие-то кардинальные меры. Однако главный герой настаивал: «Надо сокращать. Не могу! Чудовищный текст!» – «Давайте дождемся возвращения Олега Николаевича», – упрашивал я его. Слава Богу, артист скрепя сердце согласился и, лишь когда Ефремов вновь появился на репетиции «Иванова», насел на него: «Почему я так много говорю? Почему я все и всем объясняю? Как это оправдать?» Честно говоря, я не сумел ответить ему на все эти вопросы, а О.Н. сразу нашелся: «Потому что ищешь более точные, увесистые слова». Здорово сказано! Особенно мне понравилось это неожиданное – «увесистые». Но что говорить? Слов действительно было слишком много, и весили они все по-разному. В конце концов мы начали их сокращать. Прежде всего вымарали монологи Иванова в 3-м действии и Львова в начале 4-го. Тут во всем блеске проявил себя старый театр: герой на сцене один, его никто не слышит, а он произносит длиннющий монолог на полстраницы. Как справедливо заметил Ефремов: «Сами с собой разговаривают люди, слегка повредившиеся в уме». Затем пришел черед отдельных реплик и даже целых кусков остального текста. Вы не представляете, как радовался Иннокентий Михайлович после каждого такого сокращения!

Однако главные сложности в работе от этого не исчезали.

Для Смоктуновского в роли самыми трудными были его отношения с женщинами. Он никак не мог примирить в себе два момента: бегство от жены и поцелуй Шурочки. Называл себя «чудовищем, звероящером, ублюдком». С первых секунд пребывания на сцене пытался сыграть свою страшную вину перед Саррой. Даже невинный разговор с Лебедевой: «Вот такие-то дела, Шурочка…» – воспринимался им как страшное преступление. Я видел, как заводился Олег Николаевич. «Иванов разлюбил свою жену. Он живет с ней, ничего плохого ей не делает, но разлюбил!.. Что поделать?! В этом нет никакой вины!» – убеждал он актера. Тот отчаянно сопротивлялся: «Нет, он чудовище! Жена умирает, а он с девицей сговаривается у нее за спиной. Он занят только собой! Давить! Стрелять!» – «Иванов очень увлекающийся человек, – спорил с ним Ефремов. – Любовь этой девочки увлекла его. Он почувствовал, что тут жизнь, возможность стать прежним». Вот это-то и было для Смоктуновского самым сложным! Он или не хотел, или не мог сыграть легко увлекающегося человека. Все время настороже, постоянный контроль, чтобы не дать волю непосредственному чувству. Тогда, зимой 1976-го, я не понимал, чего боялся Иннокентий Михайлович. Задача, которую ставил перед ним режиссер, была необыкновенно интересной. «Признания Шурочки возрождают его к жизни! Он почувствовал свободу, ему снова хочется жить, любить, страдать, действовать. Появление Сарры в момент наивысшего восторга низвергает его с небес на землю. Гигантская перестройка. Ничего подобного я не встречал во всей мировой драматургии, и, наверное, немного найдется актеров, которые могли бы это сыграть по-настоящему. Не показать, не обозначить, а прожить. Ты – можешь!..» Но как бы красиво и убедительно ни говорил Ефремов, Иннокентий отказывался идти ему навстречу, замыкался в себе все больше и больше. Почему? Только сейчас, спустя почти 40 лет, я, кажется, начинаю понимать, в чем дело. Смоктуновский не Сарре боялся изменить, а жене своей Соломке. Он женился на еврейке, у которой было очень красивое имя – Суламифь, но он ласково называл ее Соломкой. Вот где зарыты корни его боязни выглядеть в глазах людей антисемитом! Ответив на чувства Шурочки, как казалось ему, он оскорбит свою благоверную. Не жену Николая Алексеевича, а свою – законную. Поэтому и поцеловать Кондратову по-настоящему не мог, неуклюже тыкался в нее и целовал в щечку. А однажды вознамерился даже в лоб чмокнуть, но промахнулся и ударил Лену головой в глаз, отчего Шурочка Лебедева на короткое время потеряла способность ориентироваться в пространстве.

Если нет настоящего поцелуя, уместно спросить: из-за чего весь сыр-бор? Что случилось особенного? Вот как описывает Лебедев события, случившиеся вслед за поцелуем: «Не понимаю, отчего с ней тогда дурно сделалось? Прибегаю, гляжу: она бледная на полу лежит, около нее Николаша на коленях, тоже бледный, Шурочка вся в слезах. Я и Шурочка после этого случая неделю как шальные ходили». Разве можно «ошалеть» после невинного поцелуя в щечку? Неужели из-за такой ерунды можно упасть в обморок? Ни за что не поверю. Потому и выглядела эта сцена неестественно и коряво. Маленькая неправда рождала громадную фальшь.

Как любопытно, личная жизнь проецировалась на творческий процесс, но в данном случае не помогала, а мешала Иннокентию Михайловичу, создавая лишние, никчемные препятствия, тормозила его актерскую фантазию и в конечном счете искажала сценическую правду.

Как я понимал Иванова и как удивлялся упрямству Смоктуновского! Ведь моя житейская ситуация была сродни тому, что испытывал Иванов.

Работа над «Ивановым» сблизила нас с Леной. В театре такое происходит сплошь и рядом. Как правило, большинство актерских семей зарождается во время репетиций. Такова специфика нашей профессии: актеры, занятые в одной работе, невольно представляют из себя одну компанию, некое содружество, которое при благоприятных обстоятельствах становится похожим на большую семью, внутри которой случается все: и конфликты, и обиды, и ссоры. Но праздники в таком содружестве общие, и горести артисты тоже переживают сообща. Не могу сказать, что на «Иванове» возникла какая-то очень дружная семья, но все же присутствие среди нас Попова, Ханаевой, Невинного, Евстигнеева, Васильевой позволило создать в нашем коллективе теплую творческую атмосферу. Кондратова среди мхатовских зубров поначалу держалась обособленно, но благодаря вышеупомянутым актерам к концу сезона стала полноправным членом нашего ивановского товарищества.

На первых порах у нее мало что получалось. И прежде всего потому, что в училище ее не обучили такому важному элементу системы Станиславского, как «сквозное действие». Лена была скованна, а ученическая привычка играть отдельными фразами мешала ей понять, что от нее хочет Олег Николаевич. Для него главным было «сквозное действие» или, как он сам называл его, «перспектива роли». Именно эта «перспектива», которую Кондратова никак не могла ухватить за хвост, являлась краеугольным камнем режиссерского метода нашего художественного руководителя. «Займись девочкой», – распорядился Олег Николаевич, и мне пришлось подчиниться его воле. Не могу сказать, что я взялся «образовывать» молодую актрису с неохотой, напротив, страшно обрадовался возможности узнать ее поближе, хотя понимал: теперь избежать осложнений в личной жизни вряд ли удастся. Поэтому о том, что ждет меня впереди, старался не думать. Как будет, так будет.

И первым наглядным уроком актерского мастерства должно было стать посещение Театра имени Ленинского комсомола и просмотр спектакля «Иванов» в постановке Марка Захарова с Евгением Леоновым в заглавной роли. Ефремов предложил посмотреть эту постановку всем артистам, занятым в нашем спектакле, но почему-то только Елена и я отправились в «Ленком». Остальные то ли не захотели, то ли не смогли. Что поделать? Далеко не все артисты любят ходить в чужой театр.

В московской прессе той поры можно найти немало рецензий, посвященных этому спектаклю. Еще бы! Инна Чурикова в роли Сарры, Елена Шанина – Шурочка, Сева Ларионов – Шабельский, Збруев – Боркин. Но, конечно, главной звездой здесь был Евгений Леонов. Многие, и я в том числе, недоумевали: почему Марк Анатольевич именно этого артиста сделал главным героем своего спектакля? Очень многие, и я в том числе, считали, что эта роль совсем не для него. Боркин? Да. Лебедев? С некоторой натяжкой, но возможно. Даже Шабельского он мог бы, на мой взгляд, сыграть. Но чтобы Иванова?! Как хотите, но поверить в то, что это возможно, как-то не слишком удавалось. Но ведь режиссер недаром сделал именно такой выбор. Тем интереснее было понять, в чем тут секрет? Елена разделяла мою точку зрения. Заинтригованные, мы сели на свои места, свет в зрительном зале потух, и… представление началось!

Именно представление. Представление Захарова о том, каким был российский интеллигент в последней четверти XIX века. Чего стоят все его прекраснодушные идеи и порывы? И кто в этой чеховской пьесе олицетворяет собой истинно благородное начало?

То, что я увидел, повергло меня в жуткое смятение и вызвало сильнейший внутренний протест. Этот неряшливый, косноязычный человек, очень похожий на дворника, что мел двор в Даевом переулке на Сретенке, где я снимал комнату, и есть тот самый знаменитый Российский Интеллигент, благодаря которому в России осуществилась Земская реформа? Интеллектуал, дворянин? Кем восхищалась вся образованная Европа и кому в Британской энциклопедии посвящена отдельная статья? Это что, пародия? Розыгрыш? Или Марк Анатольевич решил просто поиздеваться над нами? Вроде бы нет… Остальные играют без тени иронии… Особенно Чурикова. Скорбь еврейского народа воплотилась в ее исполнении со всей полнотой и беспощадной очевидностью. Но если все это всерьез, тогда что же это?.. Позвольте мне не отвечать на мной самим поставленный вопрос, а не то наша нынешняя демократически настроенная интеллигенция сочтет меня «сексотом», ретроградом, антисемитом, русофобом, русофилом и кем-то там еще. И потащит, чего доброго, под улюлюканье и свист «внесистемной оппозиции» «на цугундер».

В роли Иванова есть такие слова: «…Еще года нет, как был здоров и силен, был бодр, неутомим, горяч, говорил так, что трогал до слез даже невежд… Я знал, что такое вдохновение, знал прелесть и поэзию тихих ночей, когда от зари до зари сидишь за рабочим столом или тешишь свой ум мечтами…» Когда чеховеды в один голос говорят, что произведения Антона Павловича – это «поэзия в прозе», я полагаю, приведенный фрагмент доказывает справедливость подобного утверждения. Как же Евгений Павлович, обладая отнюдь не поэтическими данными своей талантливой натуры, транспонировал эту стилистическую особенность творчества Чехова?

К тому времени, когда мы с Кондратовой смотрели спектакль в «Ленкоме», я почти всю пьесу знал наизусть. Процентов на 85–90. Поэтому с полным правом и абсолютной ответственностью заявляю: артист Леонов в спектакле «Ленкома» не сказал точно ни одной реплики, написанной драматургом. Ни единой!

Для наглядности предлагаю провести небольшое сравнение. Текст автора цитирую по Полному собранию сочинений и писем Чехова в 30-ти томах, издательство «Наука», 1986 год. Т о м 12, страница 7.

Авторский вариант пьесы:

ИВАНОВ (увидев Боркина, который из ружья прицеливается в его лицо, вздрагивает и вскакивает). Миша, Бог знает что… вы меня испугали… Я и так расстроен, а вы еще с глупыми шутками… Испугал и радуется…

Леоновский вариант роли:

(цитирую по памяти)

ЛЕОНОВ В РОЛИ ИВАНОВА сидит за столом спиной к зрителям и что-то пишет. БОРКИН по-пластунски подползает сзади и прицеливается из ружья ему в спину.

ЛЕОНОВ В РОЛИ ИВАНОВА (не оборачиваясь). Ну чего ты делаешь? А?.. Чего?.. Ты же напугал меня. Не понимаешь?.. (БОРКИН смеется.) Ты знаешь, что со мной?.. Я так расстроен. Так расстроен!.. А ты все хохмишь. (БОРКИН хохочет. ЛЕОНОВ В РОЛИ ИВАНОВА оборачивается.) Ты чего ржешь? Чего смеешься, говорю?

И таким образом Евгений Павлович «отредактировал» всю пьесу. Вернее, всю свою роль. Честное слово. Не знаю, как вам, но мне чеховский вариант кажется более удачным, нежели словотворчество артиста. И вообще, я считаю, наша профессия вторична по сути своей. Артист полностью зависит от драматурга, и все так называемые «отсебятины» хороши, когда анекдоты рассказываешь, а на профессиональной сцене это признак дурного вкуса. Тем более когда в тексте есть такие слова: «Говорил так, что трогал до слез даже невежд». Не представляю, каких невежд мог тронуть до слез такой косноязычный оратор. Если только «невежды» эти – глухонемые дебилы.

Я и тогда считал и сейчас считаю Леонова очень хорошим артистом. Его работы в кино (особенно в кинолентах «Зигзаг удачи» и «Осенний марафон») заслуживают самой высокой оценки, но зачем он согласился играть роль, которая не для него написана? И право, очень жаль, что в погоне за оригинальностью, а ничего другого в этом назначении на роль Иванова артиста Леонова я не увидел, постановщик пожертвовал смыслом, исказив его до такой степени, что и отец родной, то есть Антон Павлович Чехов, не поверил бы, будто все это он сочинил.

После спектакля, как галантный кавалер, я проводил Кондратову до дома у Красных Ворот, что, конечно, не способствовало успеху моей недавней борьбы с самим собой, когда я пытался вырвать из сердца эту запоздалую любовь. Однако, убедившись в бесплодности своих попыток, признал поражение, прекратил сопротивление и предоставил все на волю Господа. Мне было хорошо с Леной, легко и спокойно, и я не собирался портить себе настроение приступами угрызений совести. Тем более что никаких серьезных шагов к тому, чтобы мое увлечение Кондратовой обрело реальные очертания «романа», я не предпринимал. Пока мне удавалось сохранить наши отношения в рамках дружеского общения, не более того. Держался из последних сил, но все-таки держался!.. Конечно, я видел, что вызываю у Лены определенный интерес, но события не форсировал, теша себя слабой надеждой: а вдруг эта влюбленность рассосется сама собой и моя жизненная коллизия разрешится мирно и безболезненно? Глупец! Подобных чудес на свете не бывает! Сам собой даже прыщ не проходит, не говоря о таком тяжелом заболевании, как влюбленность женатого мужчины. Чаще всего этот недуг протекает мучительно и заканчивается, как правило, серьезными осложнениями. В чем очень скоро мне предстояло лишний раз убедиться.

Мы с Ивановым втроем

«Отлично. «Ленком» никакой угрозы не представляет, – с удовлетворением заметил Олег Николаевич, когда я закончил свой рассказ о спектакле Марка Захарова. – Они для нас не соперники, Леонов совсем не годится для этой роли. Конечно, Кеша несравненно лучше и, главное, точнее. Вот что значит правильно определить состав исполнителей». Не предполагал О.Н., какие сложности ожидают всех нас впереди. С гениальными людьми надо быть очень осторожными: в любой момент они способны преподнести сюрприз. Случается, не очень приятный. Но это когда еще будет!.. А пока я регулярно встречался с Кондратовой на репетициях тет-а-тет и пытался объяснить, что хочет от нее Ефремов. Дело медленно, но неотвратимо двигалось к закономерному финалу.

12 мая в Доме-музее А.П. Чехова в Кудрине проходил какой-то вечер. Чему он был посвящен, я уже не помню. Олег Николаевич опять предложил всем артистам, занятым в «Иванове», посетить музей, и опять его пожелание исполнили только двое: Кондратова и… Десницкий. Казалось, какая-то высшая сила толкала нас друг к другу и устраивала все так, чтобы случилось то, что в конце концов случилось.

Был теплый майский вечер. Окна в зале дома-комода были открыты настежь. Шум автомобилей с Садового кольца тихо аккомпанировал голосам выступающих, все было чинно, солидно, пристойно. И вдруг резкий порыв ветра захлопнул створку окна, где-то совсем близко прогремели раскаты грома, и через минуту проливной дождь обрушился на разогретую майским солнцем Москву. Кинулись закрывать окна, чтобы не дать потокам воды пролиться на блестящий паркет чеховского дома. Веселое оживление, возбужденные возгласы, смех нарушили чинную атмосферу вечера. Запахи мокрого асфальта и умытой листвы успели проникнуть в дом, несмотря на закрытые окна, отчего на душе стало как-то по-весеннему радостно.

Когда после традиционного чаепития с домашней выпечкой мы с Леной вышли на улицу, гроза прошла. На черном асфальте блестели лужи, и свежий вечерний ветерок заползал под воротник плаща, сумасшедший коктейль из запахов цветущей сирени, выхлопных газов и мокрого асфальта пьянил, кружил голову. Расставаться совсем не хотелось, и мы пошли пешком по Садовому кольцу от площади Восстания до Красных Ворот.

О чем говорили по дороге, не помню. Одно могу сказать: давно уже я не чувствовал, как в душе у меня поднимается волна радости и огромная нежность к идущей рядом со мной женщине переполняет меня всего. А в сквере за спиной бронзового Лермонтова не выдержал и произнес вслух эти роковые слова: «Лена, я люблю тебя».

И что же услышал в ответ? «Ну, за что?.. За что меня можно любить?!.» Я ничего не ответил, а просто взял и поцеловал ее. Губы Лены дрогнули и… ответили на мой поцелуй. Начал моросить дождь, я раскрыл зонтик, и мы еще долго стояли за спиной Михаила Юрьевича и целовались.

После объяснения в сквере у Красных Ворот и дня не мог прожить без Аленки. Помолодел как минимум на десять лет и, ложась спать, торопил ночь, чтобы она поскорее прошла, потому что знал: завтра я снова увижу ее.

Мы регулярно встречались утром в филиале, где репетировали «Иванова». А если она была свободна от репетиции, мы созванивались по телефону и на целый день уезжали в Сокольники или в Ромашково за ландышами. В темном зале кинотеатра «Встреча», совсем как школьники, прятались от посторонних взглядов или, взявшись за руки, бродили по аллеям сада Баумана, где когда-то давно ее выгуливала няня и куда я приходил с маленьким Андрюшей. Спустя пятнадцать лет.

Такое чувство мне до сих пор испытывать не приходилось. Это было какое-то сказочное сумасшествие!

Моя влюбленность не могла долго оставаться тайной для слишком любопытных коллег. Театр – это такое заведение, гд е невозможно что-либо скрыть, утаить. Ничего еще не произошло, а за кулисами и в театральном буфете уже горячо обсуждают подробности того, что еще только должно случиться. Я ловил многозначительные взгляды своих товарищей. Кто-то явно осуждал, кто-то цинично ухмылялся, а кто-то откровенно завидовал.

И наконец в полутемном фойе народная артистка России Г.И. Калиновская схватила меня за рукав, отвела в сторону и, заговорщицки понизив голос до самого нижнего регистра, медленно и раздельно произнесла: «Ты знаешь, что о тебе говорят в театре?» Я сделал вид, что не понимаю, о чем это она, и так же таинственно ответил: «Понятия не имею. Что?!» Она снисходительно усмехнулась: «Так знай же, все считают, у вас с Кондратовой роман!» Галина Ивановна сказала это с такой интонацией, будто я совершил хищение театральных средств в особо крупных размерах, и лишь она одна знает, как спасти меня. «Правильно считают, – спокойно ответил я. – Только это не роман. Мы с Леной любим друг друга». И, оставив проницательную Калиновскую с открытым от удивления ртом, отправился в буфет, чтобы выпить чашечку кофе. Все пересуды в театре моментально прекратились. Согласитесь, плести интригу, когда «преступники» не пытаются скрыть свое преступление, никому не интересно.

Теперь каждый вечер, возвращаясь домой, я ждал, что Света, проинформированная театральными доброхотами, потребует от меня объяснений. Но на мое счастье, этого не случилось, и в середине июня она уехала в Ригу к Андрейке, ни о чем не подозревая. Я не собирался играть со Светланой в прятки и что-то скрывать от нее. Рано или поздно правда все равно откроется, и лучше будет, если она услышит ее из первых уст. Но собраться с духом мне было необходимо.

Обстоятельства тому явно благоприятствовали: сразу после окончания сезона я на целый месяц в составе бригады артистов театра должен был отправиться «на заработки». Иркутск, Ангарск, Братск, Магадан, Камчатка – вот маршрут нашей поездки. Нам предстояло 30 раз сыграть «Заседание парткома». А поскольку Евстигнеев выполнил свое обещание, данное мне в Одессе, и, отыграв премьеру, потребовал, чтобы меня срочно ввели в спектакль вместо него, я теперь считался единственным исполнителем роли Соломатина.

Еще в Москве я решил про себя начать объясняться со Светланой, написав ей подробное, обстоятельное письмо. Согласен, это был не самый отважный поступок в жизни, но я был уверен, что на бумаге проще разобраться во всем, что со мной произошло. Я сел к столу и начал писать это страшное письмо. Писал его три ночи, засыпал только под утро, чем заслужил от своего соседа по номеру прозвище «Лев Толстой». Получилось страниц пятнадцать убористого текста, так что я с трудом втиснул их в почтовый конверт.

Ответ на это послание я получил в Петропавловске-Камчатском – конечном пункте наших дальневосточных гастролей. И хотя у меня в руках была толстая пачка писем от Аленки, я тут же, на почтамте, первым делом вскрыл письмо Светланы.

Волновался ужасно: сердце бешено колотилось, руки дрожали, хотя я наперед знал, как отреагирует жена на мои признания. И в своих предположениях не ошибся. Света вовсе не собиралась вместе со мной разбираться в том, что творилось в моей душе и отчего случилась наша семейная драма. Боль, обида, непонимание и растерянность звучали в каждой строке, в каждом слове этого письма. Я предвидел, что ее реакция на мое решение расстаться будет именно такой, и теперь лишний раз убедился: впереди мне предстоит очень тяжелая борьба за свою независимость.

Вдобавок ко всем моим душевным неурядицам я получил страшную телеграмму из Риги. Предчувствуя недоброе, развернул телеграфный бланк, и… В глазах потемнело, земля под ногами поплыла куда-то в сторону так, что я чуть было не потерял равновесие. «Что-нибудь случилось?» – тревожно спросил Зимин. Я не смог сразу ответить. «Случилось»?.. Разве можно таким ничтожным, легкомысленным словом назвать то, что обрушилось на меня?..

На телеграфном бланке черным по белому было напечатано: «2 августа в больнице скончалась Илечка». Даже смерть родного отца не произвела на меня такого сокрушительного впечатления, как кончина тетушки. Конечно, долгое течение страшной болезни Глеба Сергеевича подготовило меня к тому, что не сегодня завтра папа умрет. Иля покинула нас слишком внезапно, стремительно. Но дело не только в этом. Для меня она была второй матерью, а, главное, другом, с которым можно поделиться самым сокровенным, потаенным. Да простит меня мама, но с ней я не был так откровенен, как с Илей, которая умела хранить в тайне все, что я сообщал ей о себе и своих неурядицах. Я старался не очень надоедать ей, но, когда становилось невмоготу, доверялся ей как никому другому. Илечка умела не просто слушать, но, что важнее всего, слышать и понимать другого. И сейчас, когда я нуждался в ее совете, как никогда прежде, она покинула нас, оставив меня одного наедине со всеми моими проблемами.

* * *

Гастроли наши оказались весьма непростыми, мы все устали и теперь радовались, что они благополучно завершились. «ИЛ-18» не успел вырулить на взлетную полосу, а многие члены мхатовской бригады уже сладко похрапывали, откинув утомленные затылки на подголовники самолетных кресел.

Мне было не до сна.

Я возвращался в Москву с целым ворохом мучительных размышлений и самых разных, порой диаметрально противоположных чувств. Судите сами. Я с тревогой ожидал встречи со Светланой. Был уверен, рано или поздно мы с ней разойдемся, но волновался, что процесс нашего расставания сильно растянется по времени и будет весьма непростым. Он потребует от меня огромного терпения, стойкости, колоссальных нервных затрат. Горько сожалел, что не успеваю попасть на похороны Илечки. Никак не мог примириться с мыслью, что больше никогда ее не увижу. Тревожился за маму, как ей удастся пережить эту страшную потерю. И очень боялся, что Света дала прочесть Вере Антоновне мое письмо из Иркутска. Если мои опасения верны, на мамину долю выпадет слишком много несчастий, и сердце ее не выдержит. Она не сможет ограничиться ролью стороннего наблюдателя. Мама кинется спасать меня от неосторожного и рокового шага, а мою семью – от слишком легкомысленного отца и мужа, и мы с ней волей-неволей вступим в острый конфликт. К счастью, у Светы хватило благоразумия не посвящать маму в наши проблемы на данном этапе. О том, какой удар я нанесу сыну своим уходом, старался не думать, но это у меня плохо получалось. Мысль о том, что я совершаю преступление по отношению к Андрюше, гвоздем сидела в моей башке, и вытащить ее оттуда я не мог, как ни старался.

И наконец, мои отношения с Аленкой. Тут тоже все было очень непросто. Мы любили друг друга, это так. В этом я убедился за время нашей разлуки и не собирался вести двойную игру. Безумно хотел, чтобы мы были вместе, и в то же время боялся этого. Вы не представляете, как боялся. И, чтобы как-то оправдаться перед своей совестью, все время спрашивал себя, имею ли я право портить ей жизнь. Лена привыкла к сытой, обеспеченной жизни, а я к 35-ти годам не сумел ни скопить, ни обзавестись, ни приобрести. Зная характеры своих дам (мамы и жены), я не без основания полагал, что наш развод займет немало времени. Хватит ли у Лены терпения подождать меня? И наконец, разница в возрасте: мне уже 35, ей нет еще 24-х. Одиннадцать с половиной лет – весьма солидный разрыв. Пройдет какое-то время, и рядом со стариком окажется цветущая женщина. Не соблазнится ли она возможностью променять роль сиделки на положение любовницы. Вы смеетесь? Напрасно, исключить такой вариант было бы глупо. Вот какой эмоциональный коктейль бурлил во мне! Разобраться во всех этих хитросплетениях было не так-то просто.

Как я волновался перед встречей с Аленкой после нашей месячной разлуки! Мне важно было убедиться, что я не обманываю себя и она действительно любит меня так же сильно, как я ее. «И что же? – спросите вы. – Убедился?» Еще как!.. Я тонул в ее сияющих глазах и понимал, что Лена для меня самая дорогая, самая близкая, самая любимая, самая желанная женщина на свете!.. И нежность – огромная, не умещавшаяся во мне – выплеснулась наружу и накрыла нас обоих теплой, ласковой волной. Я не узнавал самого себя. Никогда не подозревал, что могу испытывать такое полное, такое безграничное наслаждение от того только, что смотрю в эти серые глаза, ощущаю теплоту ее рук, слышу волшебный запах солнца, исходящий от ее волос, и хочу только одного: чтобы мгновение это длилось долго-долго. Чтобы так было всегда. Я смотрел на Аленку с восторгом и хотел уберечь, сохранить, защитить! Такой любви я еще не знал. Ни к Светлане, ни к Наталье ничего подобного не испытывал и потому, наверное, удивлялся, откуда это во мне. Страсти не было. Только восхищение, умиление, преклонение. И еще был страх. Чудовищный, доводящий до отчаяния страх потерять ее. Я испытывал ужас от одной только мысли: что будет со мной, если вдруг эта сказка закончится? Жить без Елены я не смогу. Это я знал точно.

Так случилось, что в Москве я задержался всего на два дня, то есть фактически был проездом, торопился в Ригу, к маме и Андрейке. Со Светой виделся всего несколько часов, поскольку она вернулась в Москву в день моего отъезда в Ригу, так что мы толком поговорить не успели. И слава Богу! Я увидел, что моя жена настроена весьма решительно и предстоящее выяснение отношений не обещает мне ничего хорошего.

В Риге на вокзале меня встречали брат Боря и Андрюша. Смерть Или была первой потерей близкого человека в жизни моего сына, и я волновался, сможет ли он спокойно, без истерики и душевного надлома пережить такое страшное событие. Смог. С первого взгляда видно было, пацан мой держится молодцом. Братик, наоборот, находился совершенно в растрепанном состоянии. Весь путь от вокзала до дома он прошел молча, как будто мы были совершенно чужие друг другу люди. Лишь один раз на мой вопрос: «Как мама?» – ответил длинной, нервной нотацией, в которой убеждал меня быть максимально сдержанным, не давать волю чувствам. «Имей в виду, она на грани нервного срыва. Чуть что, сразу плакать начинает», – предупредил меня брат и вновь надолго замолк.

Мама встречала нас на пороге и заплакала сразу, как только увидела меня. Боря был прав: она очень тяжело переживала уход Илечки. Еще бы!.. 22 последних года они, не разлучаясь, прожили вместе душа в душу. Конечно, между сестрами случались трения и конфликты, но эти неурядицы были столь ничтожны и так быстро забывались, что придавать этим раздорам какое-то значение смысла не имело. А серьезной вражды вообще никогда не было. Подлинное родство и душевная близость сестер Апсе являли собой яркую противоположность родству формальному, если не сказать больше – враждующему внутри самого себя, а таких примеров я могу привести немало. Взять хотя бы дележ наследства близкими родственниками. Частенько эта скорбная процедура рукоприкладством заканчивается: из-за набора кухонных полотенец родственники готовы горло друг другу перегрызть. Смерть Или лишила маму опоры в жизни, выбила почву из-под ног, и Вера Антоновна растерялась: кем заменить ее? Мы с Борей на эту роль не годились, Иля для мамы значила гораздо больше, чем могла значить просто сестра.

Меня ждал горячий завтрак. Мама осталась верна себе: в любой ситуации ее сын обязательно должен поесть с дороги. Я сидел за столом и через силу уничтожал омлет с беконом, приготовленный мамой, а она сама, устроившись напротив, рассказала, как все произошло.

Ничто не предвещало трагического конца. Иля легла в больницу на обследование, сердце слегка пошаливало. Она уже начала собираться домой: ее хотели выписать через пару дней, но… Проклятый тромб закупорил сонную артерию. Илечка умерла фактически мгновенно, без мучений. «О таком конце можно только мечтать!.. – с нескрываемой завистью проговорила мама и, улыбнувшись, прибавила: – Как бы мне хотелось…» Боря не дал ей договорить: «Ты опять?! Сколько раз можно просить!» Мама опустила голову и тихо сказала: «Нет, нет… Я ничего… Я молчу…»

После того как я наконец разделался с омлетом и выпил чашечку кофе, мы вчетвером (мама, Боря, Андрюша и я) отправились на кладбище.

Илю похоронили на 2-м Лесном кладбище, что во все времена считалось весьма престижным. Но мало этого. Как персональный пенсионер республиканского значения она удостоилась чести быть погребенной на Аллее старых большевиков. Это было знаком официального признания ее больших заслуг перед Коммунистической партией.

Справа от входа на кладбище находится могила советского классика латышской литературы Виллиса Лациса, а за ней стройными рядами упокоились старые большевики – русские и латыши, украинцы и евреи, все партийные функционеры, почившие в Риге после окончания Второй мировой войны. А завершалась эта аллея густыми зарослями кустарника, которые скрывали могилу третьего Президента Латвийской Республики Алберта Квиесиса. Боялись большевики проявления народных симпатий к бывшему Президенту буржуазной Латвии, хотя более анекдотичную фигуру на этом посту найти трудно: за два срока своего президентства господин Квиесис не подал в Сейм ни одного проекта закона, ни один закон не вернул на повторное рассмотрение, не созвал ни одного заседания кабинета министров. Думаю, отчасти поэтому в 1934 году Карлис Ульманис, которому надоела безвольная фигура на таком ответственном посту, совершил государственный переворот и сам себя назначил четвертым президентом Латвии.

В наши дни не много людей станет гордиться тем, что кто-то из их родственников похоронен между самым известным латышским прозаиком советской поры и самым ленивым президентом суверенной Латвии. Честь, прямо скажем, сомнительная, но в 70-е годы лежать на Аллее старых большевиков было весьма престижно.

На меня большевистская Аллея всегда производила гнетущее впечатление: все могилы оформлены по определенному шаблону, одна к одной. Создается впечатление, будто попал на братское кладбище где-нибудь в Европе. Такие захоронения советских солдат я видел и в Чехословакии, и в Австрии, и в Венгрии. Чисто, аккуратно и совершенно бездушно. «Круглова Эльза. 1904–1976» – выбито на надгробном камне Илечкиной могилы. И только. А вся ее трагическая жизнь, полная страданий, борьбы, унижений, потерь, гражданского подвига, осталась, как говорится, «за кадром». Как, впрочем, жизни большинства ее сверстников, кого угораздило родиться в Стране Советов.

Царство им всем Небесное!

Желание мамы покинуть этот мир внезапно и без мучений исполнилось, к сожалению, очень скоро: она умерла через год и пять месяцев точно так же, как и ее сестра: от закупорки сердечной артерии, и похоронена рядом с Аллеей старых большевиков на 2-м Лесном кладбище. В нескольких шагах от Илечки.

Что же это было? Успех или провал?

В октябре, после возвращения с гастролей, опять начались репетиции «Иванова».

Теперь за режиссерским столиком стало на одного человека больше: в нашу «бригаду» Олег Николаевич включил выпускника своего режиссерского курса Школы-студии Игоря Власова. Ожидание интересной работы обернулись на деле не затихавшим ни на один день конфликтом Смоктуновского и Ефремова.

Я впервые оказался свидетелем того, как артист и режиссер не могут сговориться друг с другом, поскольку по-разному понимают суть того, что должно происходить на сцене. Это разночтение, поначалу скрываемое под спудом условностей театральной этики, постепенно стало обретать признаки откровенной вражды, а закончилось тем, что артист начал открыто саботировать задания режиссера. Я приходил в ужас от того, что происходило на репетициях на глазах у всех, потому что даже на секунду не мог предположить, что такое возможно, и откровенно поражался бессилию художественного руководителя Художественного театра. Неужели Ефремов не может заставить… Да, именно заставить Смоктуновского исполнять свою волю? Ведь он такой сильный!

А началось противостояние двух титанов советского театра после того, когда Боровский показал нам свой макет декорации спектакля.

Реакция артистов была весьма неожиданной. Совершенно пустая сцена, лишенная «чеховского» уюта и привычной обустроенности деталями быта, одних актеров привела в смущение, других озадачила, третьих насторожила. Лишь двое – А.А. Попов и Е.А. Киндинов – приняли сценическое решение спокойно, как должное. Большинство просто растерялись, а Смоктуновский, увидев совершенно пустое сценическое пространство, пришел в состояние тихой ярости. И началась борьба двух великих художников – Артиста и Режиссера, каждый из которых начал упорно отстаивать свое видение внешней формы спектакля. Иннокентий Михайлович не понял, а главное, категорически не принял художественное решение Боровского. И это свое неприятие перенес на все, что предлагал ему сделать в роли Олег Николаевич.

Началась большая тихая война, которая лишь изредка обретала формы ничем не прикрытого конфликта. Язвительные намеки с обеих сторон, ироничные ухмылки и не слишком удачные остроты были главным оружием непримиримых соперников. Язвительный сарказм все время проскальзывал в интонациях Иннокентия Михайловича. Олег Николаевич пытался сохранять олимпийское спокойствие, но временами не выдерживал, и тогда с трудом сдерживаемая ярость окрашивала его речь сардонической ухмылкой.

Позволю себе привести небольшую цитату из стенограммы репетиций, записанных Галиной Бродской:

«Смоктуновский (Кондратовой). Поскольку художник и режиссер о нас не думают, давай сами подумаем о себе. Туда (к кулисам) не ходи, там не видно. Сюда (назад) тоже не ходи, тут не слышно.

Ефремов (внешне очень спокойно, на грани чудовищного взрыва). Мы вообще можем Лену в зал спустить, тогда выйдешь и все в зал скажешь. Некоторые так делают. (Подходит к рампе и ставит ногу на суфлерскую будку, лицом в зал.) Вот – мечта всей твоей жизни!»

Слава Богу, до рукоприкладства дело не дошло. Как-никак и тот и другой были исключительно интеллигентными людьми, которые умели держать себя, что называется, «в рамках».

Но, как бы то ни было, тучи постепенно сгущались, и за месяц до премьеры на одной из репетиций возникла даже ситуация, поставившая отношения между ними на грань разрыва. Иннокентий Михайлович не любил играть три сцены: две с Шурочкой из 2-го чеховского акта и сцену с Саррой: «Замолчи, жидовка!» Репетировали сцену «У Лебедевых», Шурочка – Иванов: «Николай Алексеевич, бежимте в Америку!»

Цитирую по книге «Пространство для одинокого человека»: «Мне здесь все неудобно… Разве можно что-нибудь сыграть на этом стадионе. Прости. Не оперты мы. Я ушел из одного театра, где не на что было опереться. И здесь то же. Я истосковался по живому слову и здесь его не нахожу. Прошу назначить второго исполнителя, чтобы я мог посмотреть со стороны. Я ведь потный становлюсь, это гадко. Мы совмещаем несовместимое. Трудно здесь любить!..» Я ждал, что в ответ Ефремов наговорит Иннокентию Михайловичу много обидных слов, тот, в свою очередь, ответит не менее оскорбительно, и что мы получим в итоге? Заявление Смоктуновского об уходе из театра? Но Олег Николаевич сдержался, и я внутренне аплодировал ему. О.Н. понимал, что Кеше надо было освободиться от накопившейся в нем желчи и страха перед провалом, который, как ему казалось, ожидал нас всех впереди.

Гениальному артисту (а Смоктуновский, несомненно, относился к этой категории исполнителей) гораздо сложнее играть каждую новую роль, чем недавнему выпускнику театрального училища. И публика, и театральная критика ждут от него нового откровения, новой вершины, нового свершения. А что, если неудача? С каким сладострастием все те, кто вчера еще пел артисту дифирамбы, набросятся на него и проглотят вместе со всеми потрохами его прежней славы. Я понимал его, хотя легче от этого не становилось ни ему, ни нам всем.

Что же было главной причиной столь фатального неприятия режиссерского решения спектакля?

Для Ефремова Иванов – это человек, которого возмущают перемены, в нем произошедшие, который борется со своей хандрой, с душевным бессилием: «Ничего я не жду, ничего не жаль, душа дрожит от страха перед завтрашним днем».

В этих словах Иванова, по мнению режиссера, должна была прозвучать не тупая покорность утомленного и разочарованного циника, а внутренний протест оскорбленного самолюбия подлинного российского интеллигента. «Я умираю от стыда при мысли, что я, здоровый, сильный человек, обратился не то в Гамлета, не то в Манфреда, не то в лишние люди… Для меня это – позор! Это возмущает мою гордость, стыд гнетет меня, и я страдаю…» У Иннокентия Михайловича было прямо противоположное желание: «Не хочу я ни с кем и ни с чем бороться!.. Оставьте меня в покое!..» Силы оставили Николая Алексеевича, он перестал быть героем, и это мучает его. Он хочет, безумно хочет совершить какой-нибудь поступок и не может даже полшага сделать. Не потому, что устал, а потому, что герой в нем благополучно почил! И когда Николай Алексеевич понимает, что возврата к прошлому нет, он стреляется.

Для Иннокентия Михайловича Иванов просто задерганный человек, которому не дают свободно вздохнуть, все время пристают, тормошат, требуют: стань прежним!.. Стань прежним!.. Стань прежним!.. А он не хочет быть прежним, не хочет быть героем, потому что устал. Согласитесь, одно дело, когда человек не может, и совсем другое, когда не хочет.

Совместить две такие разнонаправленные задачи невозможно. И как ни старался каждый из оппонентов обратить другого в свою веру, ничего у них так и не получилось. Каждый остался при своем.

Артисту-одиночке безумно трудно, скажу больше – невозможно разрушить режиссерский рисунок спектакля. Все исполнители играют «по-ефремовски», а только один из них по-своему, «по-смоктуновски». Наше искусство не терпит крайнего индивидуализма: в театре яркие актерские индивидуальности трудятся сообща, единой командой. Иннокентий Михайлович, конечно, понимал, побороть Ефремова в одиночку ему не под силу, потому решил обрести среди своих партнеров союзника и выбрал для этой цели Кондратову. Вдвоем воевать с постановщиком намного проще. А поскольку Аленка была неопытной актрисой, Смоктуновский, видимо, решил: привлечь ее на свою сторону будет намного легче, чем, скажем, Невинного или Попова, и начал уговаривать ее играть парные сцены Шурочки и Иванова иначе, чем они были выстроены Олегом Николаевичем.

Ефремов панически боялся точных формулировок. Ему хотелось, чтобы в отношениях между Ивановым и Шурочкой возникало, как он сам говорил, «не театральное, тонкое». Смоктуновский по-своему воспринял эти слова главного режиссера и, видимо, поэтому решил заново перекроить всю сцену объяснения в любви. Его не устраивало, что Шурочка в исполнении Кондратовой была отнюдь не лирическая героиня, а решительная, эмансипированная девица, которая твердо знает, чего хочет, и упрямо идет к достижению своей цели. «Вам это так не идет, Леночка, – говорил ей Иннокентий Михайлович перед выходом на сцену. – Шурочка должна быть слабой, беззащитной. Давайте сыграем сейчас нашу сцену нежно, держась за руки, и вы, не глядя на меня, будете тихо лепетать: „Люблю… Люблю я вас безумно… Без вас нет смысла моей жизни, нет счастья и радости. Для меня вы – все!“ И в ответ я осторожно поцелую вас. Согласны?» Но не тут-то было! Лена оказалась крепким орешком: все попытки Смоктуновского свернуть ее с «пути истинного» успеха не имели. «Не могу я держать вас за руку, Иннокентий Михайлович! – возражала она. – Когда любишь, самое страшное – коснуться любимого человека! Да если я до вас дотронусь, или умру от разрыва сердца, или совершу что-то совершенно ни с чем не сообразное. Когда молодая девушка говорит мужчине: „С вами не то что на край света, а куда хотите, хоть в могилу, только, ради Бога, скорее, иначе я задохнусь!" – она словно одержимая. Какая тут нежность?! Любовная горячка!.. Полубред!.. Все что угодно, только не нежность. Извините, Иннокентий Михайлович, что хотите со мной делайте, но не могу я с вами за ручку по саду гулять». – «Какая же вы упрямая! – сокрушался партнер. – Не хотите помочь мне! Имейте в виду, Леночка, гениальные режиссеры тоже порой заблуждаются, и, поверьте, в нашем с вами случае Олег Николаевич ошибся». Однако никакие доводы великого артиста на Кондратову не действовали, она упорно стояла на своем.

Никогда не забуду один из последних прогонов спектакля перед «генеральной». Ефремов нутром чуял: «неладно что-то в нашем королевстве», и пригласил на этот прогон серьезных ученых, занимавшихся творчеством Антона Павловича по роду своей деятельности в Институте мировой литературы. Пришло человек пятнадцать, практически весь цвет советского чеховедения: Паперный, Сахарова, Катаев, Лакшин, Чудаков, Полоцкая, Кузичева, Туркин и другие весьма уважаемые люди. Извините, всех уже не припомню за давностью лет. Я сидел рядом с Олегом Николаевичем за режиссерским столиком и видел, как О.Н. волновался! Непрерывно курил одну сигарету за другой, поначалу пытался записывать замечания актерам, но вскоре отложил ручку в сторону и, чуть подавшись вперед, не мигая, смотрел на сцену. А когда доставал из пачки новую сигарету, руки у него дрожали.

Видимо, смущенный присутствием в зале таких авторитетных зрителей, Смоктуновский на этом прогоне совершил невероятное: попытался сыграть так, как того требовал от него Ефремов. И хотя Иванов по-прежнему чмокал Шурочку в щечку, а реплику «Замолчи, жидовка!» не кричал, а с колоссальным трудом выдавливал из себя, спектакль наконец-то обрел смысл!.. Во всяком случае, меня он захватил. После окончания репетиции все чеховеды дружно выражали свои восторги. Ефремов заметно повеселел!

Однако радость эта продолжалась недолго. Перед началом следующего прогона Иннокентий Михайлович, очень недовольный собой, спросил Олега Николаевича: «Ну что? Ты вчера убедился, что был неправ?» И пошло-поехало! Наш Главный Герой начал, по обыкновению, коверкать режиссерский замысел, и все вернулось на круги своя. Ефремов на сей раз окончательно убедился: сломить сопротивление Смоктуновского ему не удалось, вчерашний прогон – чистая случайность, и от ощущения полной безысходности, не найдя ничего лучшего, запил. И тут я невольно стал свидетелем того, как начинались его знаменитые запои.

После окончания прогона О.Н. сделал артистам замечания, затем затребовал к себе в кабинет Абу Драпкина и учинил ему самый настоящий разнос. Сколько сил затратил Боровский на то, чтобы сцена была освещена неравномерно! По его замыслу периферия декорации должна была утопать в полумраке, а совсем рядом с ярко освещенным пространством центра сцены были места, где присутствие артиста угадывалось благодаря только слабым отблескам отраженного света. Это придавало происходящему удивительно чувственную и слегка таинственную атмосферу уходящего дня.

Весьма показательным в этом смысле был разговор Иванова со Львовым в первом чеховском акте: Шабельский сидел в темноте в сторонке, и Смоктуновский случайно в буквальном смысле слова натыкался на него: «Вечно ты, дядя, перед глазами вертишься! Не даешь поговорить наедине!» До слез обиженный Прудкин (или Евстигнеев) вскакивал со стула: «Черт меня возьми! Нигде приюта нет!» – и почти бегом исчезал со сцены. Мне эта мизансцена ужасно нравилась. Во-первых, она была необычайно достоверна: в полутьме Иванов мог не заметить, что при его разговоре с доктором присутствует еще кто-то. А во-вторых, скорбный силуэт графа на фоне слабо освещенного дома удивительно точно подчеркивал настроение тоски, неприкаянности всех его обитателей. «Как только прячется солнце, душу мою начинает давить тоска. Какая тоска!..» Эта реплика Иванова находила свое материальное воплощение в мизансцене, придуманной художником спектакля.

Однако нашего брата артиста просто так голыми руками не возьмешь! Узнав, что его не видно, Прудкин страшно возмутился и устроил осветителям скандал: «Неужели зрители не увидят, как я буду оплакивать свою неудавшуюся жизнь?! Я требую, чтобы на следующем прогоне из ложи на меня был направлен специальный фонарь!..» Ну разве мог тишайший и покорнейший Игорь Ефимов ослушаться такого грозного требования народного артиста СССР?! В результате спецфонарь из ложи на Шабельского направили, слезы его зрители увидели, загадочная таинственная атмосфера была разрушена, а гениальная игра Марка Исааковича отвлекла внимание публики от того, что происходило между Ивановым и Львовым и что, несомненно, было главным в данной сцене. «Мы ведь не концерт играем, а пытаемся кусок жизни воссоздать!» – сокрушался Олег Николаевич и потребовал, чтобы в дальнейшем, без его ведома, осветители не смели ничего менять, Драпкин извинился, обещал сделать Игорю суровый выговор и в заключение произнес сакраментальную фразу: «Мы больше не будем!» На этом наш рабочий день завершился, я собрался уже идти домой, как вдруг О.Н. предложил: «Пойдем, поужинаем?» Я согласился, и мы отправились в Дом журналиста. Ефремов чаще всего посещал именно этот ресторан: для того, чтобы после ужина оказаться дома, ему надо было Бульварное кольцо перейти. Только и всего.

«Водки выпьешь?» – спросил О.Н. меня, когда к нашему столику подошел официант. «С удовольствием», – ответил я. Неопределенно хмыкнув, Олег Николаевич проворчал: «Удовольствие, доложу тебе, ниже среднего. – И, обратившись к официанту, попросил: – Принеси-ка нам тристатграмм водки». Меня удивила скромность его заказа, но я благоразумно промолчал. Значительно позже, наблюдая за ним во время самых разных застолий, я понял, почему О.Н. в этот вечер ограничился столь малой дозой: чтобы опьянеть, ему надо было совсем немного. После третьей-четвертой рюмки он был уже, как говорится, «в полном порядке» и в дальнейшем оставался все на том же уровне опьянения, сколько бы ни выпил. Только мрачнел и впадал в состояние какого-то тупого раздражения ко всему и ко всем.

Я ждал, что Олег Николаевич первым начнет разговор, но он молчал, только, по обыкновению, курил одну сигарету за другой. Чувствовал я себя неуютно и даже в какой-то момент пожалел, что согласился поужинать с ним. Когда рюмки были наполнены, я посчитал, что дальнейшая игра «в молчанку» становится просто неприличной, и предложил корявый тост за окончание нашей работы. Ефремов опять неопределенно хмыкнул и, не сказав ни слова, выпил. «А почему бы вам самому не сыграть Иванова?» – спросил я, неожиданно ощутив прилив какой-то отчаянной решимости. О.Н. внимательно посмотрел мне прямо в глаза, усмехнулся и сказал: «Ты не первый, кто задает мне этот вопрос…» Потом покачал головой и медленно, раздельно произнес: «Нет, эта шкура не по мне. Понимаешь, я совсем другого хотел. Хотел исследовать психологию человека сдавшегося, но не смирившегося. Ус т у – пившего натиску обстоятельств, но возмущенного собственной слабостью. Кеша для этого лучше, чем кто-либо другой, подходил, но…» О.Н. не договорил, однако и так все было понятно. Без слов.

Противостояние Ефремова и Смоктуновского порой доходило до абсурда. Например, по замыслу режиссера смерть Иванова должна была выглядеть нелепой случайностью. «Ничего героического в этом выстреле нет, – любил повторять Олег Николаевич. – Он стреляется, потому что сам загнал себя в угол». И на мой взгляд, ему блестяще удалось выстроить грандиозный финал: после последней реплики Николая Алексеевича: «Спасибо, Саша», поднимался невероятный гвалт! Все гости, пришедшие на свадьбу, начинали истово спорить, говорили одновременно, не слыша друг друга, занимали все пространство сцены, закрывая тем самым главного героя от зрительного зала, и в момент наивысшего кипения страстей вдруг раздавался истошный женский крик. Наступала мертвая тишина. Все актеры медленно расходились, открывая лежащего на полу Иванова. Казалось, устал человек и прилег отдохнуть. Олег Николаевич настаивал, чтобы поза его была мирной, легко узнаваемой. Шабельский медленно поднимал с пола револьвер и растерянно оглядывал прижавшихся к стенам дома людей, будто спрашивал их: «Вы не знаете, что тут только что произошло?..» Впечатление было до озноба, до мурашек. Потрясающая точка! Человек боролся, страдал, радовался, отчаивался, любил, ненавидел – одним словом, жил! И вот пришел момент, когда все эти страсти оказались пустыми и ничтожными перед Вечностью. Ефремов даже звук выстрела отменил, чтобы избавиться от театральщины «жестокого финала».

Но Иннокентий Михайлович не позволил осуществиться гениальной задумке режиссера. Сначала он уговорил бутафоров все же обозначить этот выстрел ударом колотушки по доске. Олег Николаевич, сцепив зубы, смирился. Это придало артисту уверенности в собственной правоте, и на последнем прогоне он и вовсе поломал замысел режиссера-постановщика, понимая, раз за режиссерским столиком сидят Власов и Десницкий, можно безбоязненно позволить себе некоторую вольность.

Чтобы не быть голословным, позволю себе привести небольшую цитату из книги театрального критика Т.Б. Забозлаевой «И. Горбачев, Е. Леонов, И. Смоктуновский в роли чеховского Иванова». Вот как она описывает то, что «изобрел» Иннокентий Михайлович в отсутствие Олега Николаевича: «…раненный в живот Иванов – Смоктуновский катается по полу, бьется в судорогах, корчится в предсмертной агонии и наконец остывает, уткнувшись лицом в землю, во прах, сливаясь с ним…»

Сильно сказано. Образно и поэтично. Только одно не понятно: зачем же так дискредитировать артиста? Глядя на катающегося по полу Николая Алексеевича, невольно возникал вопрос: почему он избрал такой жестокий способ свести счеты с жизнью? Обычно самоубийцы стреляют либо себе в голову, либо стараются попасть в сердце, чтобы избежать лишних мучений. Смоктуновский стрелял в низ живота, чем вызывал у всякого здравомыслящего человека, мягко говоря, недоумение. «Ой!.. Он себе прямо туда… выстрелил! – тихо шептал на ухо своей дочке Шурочке – Кондратовой Попов – Лебедев. – Боже, как это больно!.. Бедный!..» Как объяснить такой мазохизм? По-моему, совершенно невозможно.

Сам по себе факт подобного неповиновения артиста режиссеру считается грубейшим нарушением театральной этики. За такие «вольности» с ролей снимают и из театра выгоняют. Однако Смоктуновскому все сходило с рук. Даже Олег Николаевич пасовал перед ним, как пацан перед дворовым авторитетом.

На другой день Олег Николаевич, сославшись на нездоровье, на репетиции не появился, и так вышло, что мне пришлось выпускать спектакль без него. Согласитесь, накануне премьеры ситуация, мягко говоря, неординарная. К счастью, все прошло относительно спокойно: все все поняли, лишних вопросов не задавали и неудовольствия не высказывали.

На премьеру постановщик спектакля тоже не пришел. Уникальный случай в истории Художественного театра.

За кулисами царило пасмурное настроение. Никакого праздника не было, и после окончания спектакля все уныло разбрелись по домам. Ни шумного банкета, ни даже скромного «междусобойчика» за кулисами. Такое в театре случается раз в сто лет. Я, например, могу вспомнить лишь один случай, когда после премьеры «Утоления жажды» артисты не то что праздновать, но даже в глаза друг другу смотреть стеснялись. Про публику и говорить нечего. На аплодисменты занавес открыли всего один раз, и минут через десять зрителей в театре не осталось. Те немногие смельчаки, кто пришел в тот пасмурный мартовский вечер в филиал на улице Москвина, разбежались с быстротой людей, спасающих себя от землетрясения, наводнения – одним словом, какого-то жуткого стихийного бедствия. На «Иванове», конечно, такого не было: занавес открыли раза четыре, но реакция публики была весьма неоднозначной. Ожидаемый триумф не состоялся.

Я позвонил Ефремову домой, чтобы рассказать, как прошел спектакль. К телефону подошел Николай Иванович и в ответ на мою просьбу дать трубку Олегу Николаевичу сказал, что «он отдыхает и лучше его не тревожить». Все стало понятно без слов.

* * *

«Иванов» был последней премьерой, сыгранной в Камергерском на Основной сцене МХАТа перед закрытием ее на реконструкцию. Новые чеховские страницы истории Художественного театра Ефремов откроет в Новом здании театра на Тверском бульваре.

За кулисами царила торжественная и грустная атмосфера, как бывает, когда провожаешь в дальнюю дорогу дорогого, близкого человека. Это настроение невольно наложило свой отпечаток на то, что происходило на сцене, и в спектакле вдруг зазвучала какая-то пронзительная лиричность. Даже Иннокентий Михайлович, поддавшись общему настрою, сыграл свою роль тише, спокойней, без резких всплесков темперамента.

И публика, зная о предстоящих переменах в жизни театра, тоже была как бы заодно с артистами, заражаясь от них чувством предстоящей утраты.

После окончания спектакля мы решили проститься со сценой, на которой каждый из нас испытал немало прекрасных, светлых минут. За кулисами во время антракта «скинулись» и отправили электрика Володю, имевшего аристократическую кличку «Граф», за шампанским. Во время второго действия он сбегал на улицу Горького и в магазине «Российские вина» купил несколько бутылок. Почему-то «Советского шампанского» в этот вечер там не оказалось, пришлось ему взять «Цимлянское», которое тоже пускало пузыри, так же закрывалось пробкой с проволочкой, которая так же вылетала с громким хлопком из горлышка, но, в отличие от «Советского шампанского», имело ярко-красный цвет.

После того как отзвучали зрительские аплодисменты, все артисты, гримеры, костюмеры (каждый со своим стаканом) собрались на сцене, расселись прямо на полу и приготовились отметить такое важное событие, кто-то (по-моему, это был Прудкин) предложил: «Давайте, откроем занавес!» Помощник режиссера Татьяна Межина побежала к своему пульту, чтобы открыть занавес. Когда обе половины исторического занавеса с «Чайкой» раздвинулись, мы увидели, что в зале осталось человек двадцать зрителей, которые, по-видимому, тоже прощались с любимым театром. Мы поначалу несколько опешили, потому что никак не предполагали, что за нами кто-то будет наблюдать, но Иннокентий Михайлович махнул рукой: мол, ничего страшного, пускай смотрят, и, взяв первую бутылку, начал ее открывать. Шипучка, видимо, нагрелась под жаркими софитами, и, когда Смоктуновский снял с горлышка проволочку, вино с громким хлопком выстрелило пробкой в направлении колосников, пенистая жидкость красного цвета вылилась на сценический половик и даже слегка запачкала костюм Николая Алексеевича Иванова. Все заахали, заохали, а Галина Ивановна Калиновская даже запричитала: «Ох, дурная примета!.. Дурная примета!..» На светлом половике ярким пятном разлилась довольно приличная красная лужица. «Как будто кровь!..» – шепотом проговорила костюмер Анна Георгиевна и перекрестилась.

И тут я заметил, что в кулисах происходит какое-то движение. Приглядевшись, увидел, что, несмотря на поздний час, на сцене собрались пожилые, очень пожилые и просто старые артисты. Они прожили в этих стенах всю свою жизнь и теперь пришли проститься с домом № 3 по Камергерскому переулку, где они страдали, любили, мучились, умирали от восторга и от инфарктов – одним словом, познали все, что дано испытать каждому творческому человеку! Они нежно трогали, целовали кулисы и, не стесняясь, плакали, потому что твердо знали: вернуться им сюда уже не придется. «Старики» прощались со своей жизнью. И для большинства из них это действительно было так. Семеро народных артистов СССР так и не вернулись обратно на сцену в Камергерском переулке. Первым ушел П.В. Масальский (1979 год), следом за ним – А.П. Кторов (1980 год). В 1982–м не стало Б.А. Смирнова, а в 1983 году Художественный театр похоронил сразу трех народных «стариков» – М.П. Болдумана, Б.Я. Петкера и А.А. Попова. Последней в 1986 году ушла несравненная А.П. Зуева.

Царство им всем Небесное!

C момента закрытия Основной сцены театр медленно, но неотвратимо покатился к своему финалу. Все прекрасно понимали, вернемся мы уже совершенно в другое здание, которое не будет иметь ничего общего с тем, что было создано «стариками-основателями», и не ошиблись. Десять лет жили в чужом доме, а когда вернулись обратно, выяснилось, что и этот дом стал для нас чужим. Уютное закулисье старого МХАТа, с просторными диванами, застеленными белыми накрахмаленными чехлами, исчезло навсегда, и театр превратился в некоторую помесь трехзвездочного отеля с крематорием.

* * *

Всю осень 1976 года, зиму и весну 77-го, возвращаясь вечером домой, я знал: впереди меня ожидает многочасовое выяснение отношений со Светланой. Ни на один день она не позволяла себе передышки. Временами казалось, решила взять меня измором. Старая, проверенная тактика. Еще со времен Гомера было известно: если не удается захватить город с ходу, лучшее средство для достижения победы – осада. Рано или поздно запасы питья и воды иссякнут, и в конце концов обессилевший гарнизон без боя сдаст крепость на милость победителю. И Света, не давая мне ни дня передышки, пыталась измотать меня и нравственно, и физически.

Наши разговоры начинались после того, как Андрюша ложился спать, и заканчивались далеко за полночь. Каждый день! Сейчас я не понимаю, как сумел выдержать это. А тогда словно плыл по течению, не пытаясь сопротивляться или повернуть назад. Содержание наших «бесед» было настолько однообразным, что тошно становилось. Толочь воду в ступе – унылое, тупое занятие.

Мое положение осложнялось еще и тем, что обе наши мамы ополчились против меня.

Встреча Нового, 1977 года стала причиной нашей первой серьезной размолвки с Аленкой. Мама приехала из Риги, и я не смог оставить ее в новогоднюю ночь наедине со Светой. Не посмел. Я оставил Лену наедине с Ниной Владимировной. Представляю, сколько ей пришлось вынести от своей мамы после того, как я позвонил, поздравил с наступающим Новым годом и сказал, что не приеду. Дело в том, что отношение ко мне ее мамы к тому времени резко поменялось: куда подевалось радушие, с которым она встречала меня в своем доме у Красных Ворот? Его сменила открытая враждебность. Поначалу я недоумевал – почему? И лишь значительно позже понял: Нину Владимировну я устраивал как любовник ее дочери. Не более того. То, что у нас возникли серьезные, глубокие отношения, не входило в ее планы. «Ты забрал у меня мою кость!» – сказала она как-то в минуту откровенности, много лет спустя. Образное, но достаточно циничное сравнение, которое в целом верно характеризует ее отношение к своей дочери. Лена была ее собственностью. А когда у нас с Леной появились наши девочки, враждебность моей тещи сменилась ничем не прикрытой ненавистью. Она поняла, что в конечном счете проиграла. «Ночная кукушка дневную перекукует», – любила повторять она.

Поэтому мое отсутствие у Красных Ворот в новогоднюю ночь Нина Владимировна использовала на все 200 процентов, чтобы оторвать дочку от меня. «Он на тебе никогда не женится, – непрерывно повторяла она под радостные звуки новогоднего „Огонька“, – а ты, дура, как Пенелопа, всю жизнь будешь ждать его, когда он осчастливит тебя своим вниманием? Нет, большую дуру отыскать вряд ли возможно!» Должен признаться, коварный план моей будущей тещи почти удался: когда первого января мы с Леной встретились, она со слезами на глазах заявила, что устала жить двойной жизнью и что мы должны расстаться. Как побитая собака, я вернулся на Дмитровский переулок и с горя напился.

Однако долго выдержать друг без друга мы с Леной не смогли и уже 3-го числа помирились.

В августе 1977 года я последний раз поехал в Юрмалу к маме и Андрюше. После смерти Илечки контракт с дачным трестом потерял свою силу, и занимаемые нами две комнаты и веранду на даче в Булдури мы должны были освободить. У меня сохранились самые теплые воспоминания о тех последних днях лета 77-го года. Боря с Таней уехали в Коростень к Таниной маме, Вера Антоновна взяла на работе отпуск, и так получилось, что мы жили втроем мирно, спокойно, без утомивших сверх всякой меры выяснений отношений. Мне показалось даже, что мама смирилась с моим решением оставить Свету и начать новую жизнь. Как выяснилось позже, я глубоко заблуждался: она почему-то решила, что я порвал с Леной и решил остаться «в семье». Поэтому после полутора лет холодной суровости в общении со мной она была трогательно осторожна, добра и ласкова. Я чувствовал, как рядом с ней отогревается моя душа, как вдруг возвращаются ко мне воспоминания детства, когда мама была единственным человеком на свете, который защитит, спасет, поймет и поможет. Я так благодарен Господу за то, что Он подарил нам эти последние две недели мира и любви друг к другу.

И вот однажды вечером, после ужина, уложив Андрейку, мы с ней сидели на веранде и пили чай. Разговор шел о скором отъезде, о том, как заказать такси, чтобы вывезти вещи с дачи.

Мама сказала, что у нее на работе в «Энергосбыте» есть небольшой грузовой фургон, и она попробует договориться с начальством, чтобы нам его дали. Короче, мы говорили о простых житейских делах, как вдруг… Мама задала мне вопрос, который я меньше всего ожидал услышать: «Скажи, тебе очень трудно сейчас?» Боже мой! Как я ждал этого разговора, как я хотел поделиться с ней всеми своими душевными неустройствами! Как мне нужна была ее поддержка! Как я надеялся, что в конце концов она поймет меня!.. И хотя про себя не один раз говорил с ней об этом, но в тот момент не был готов сразу, с бухты-барахты, начать такой важный и серьезный для меня разговор. Неожиданность всегда обезоруживает. Как начать?.. С чего начать?.. Я стал лихорадочно соображать, пауза явно затягивалась, и тут мама ласково погладила меня по руке и тихо сказала: «Не надо… Не говори… Я и так все понимаю…» Как не говори?! Почему?! Я посмотрел ей прямо в глаза, но мама отвела свой взгляд, и разговор наш опять завертелся вокруг ничего не значащих пустяков. Тогда я растерялся, такой резкий поворот меня обескуражил, я недоумевал, из-за чего она оборвала разговор, который сама же начала, и только сейчас, когда пишу эти строки, по прошествии стольких лет я все понял. Понял, почему нам так и не удалось серьезно поговорить, что называется, по душам. Мама испугалась. А вдруг моя откровенность поколеблет ее уверенность в непогрешимости собственных суждений, вдруг она осознает не только свою, но и мою правоту? Конечно, для нее это была бы катастрофа.

Вот так мы не поговорили.

И мамин, и мой отпуск заканчивались. Ей удалось договориться с начальством, и за нами в Булдури приехал фургон из «Латвэнергосбыта», мы вывезли на нем все вещи с дачи и через несколько дней расстались. Фактически навсегда. Я увижу маму еще только один раз, 31 декабря 1977 года, когда на один день прилечу в Ригу, чтобы навестить ее в больнице. А тогда, в сентябре, мне необходимо было ехать в Москву: в театре начинался очередной сезон. Из Риги я уезжал с тяжелым чувством: 29 сентября маме исполнялось 70 лет, и этот день своего рождения она встречала одна-одинешенька. Боря и Таня все еще были на Украине, я уехал в Москву и только по телефону поздравил ее с этой круглой датой. В опустевшую квартиру на улице Карла Маркса, 100, в тот день пришла только наша бывшая соседка Катя, и они тихо, по-стариковски отметили мамин юбилей. Кроме Кати, рядом с мамой в тот вечер никого больше не было. Грустно и тяжело думать об этом. Мамочка, прости меня.

* * *

Еще в прошедшем сезоне Ефремов распорядился, чтобы я ввел в «Иванова» второй состав. Шурочку должна была сыграть Ирина Акулова. Для Лены это был очень тяжелый удар: только-только прошла премьера и вдруг – бац, хочешь не хочешь, но сама, добровольно должна уступить другой актрисе выстраданную, рожденную в муках роль. Я, как мог, старался поддержать ее, утешить, но мне это плохо удавалось. Первая роль в театре – это как первый ребенок, за которого переживаешь по любому поводу, над которым трясешься и больше всего боишься, как бы с ним чего не случилось. И вдруг его отбирают у тебя! И хотя обещают, что ты с ним все равно будешь видеться, ощущение утраты от этого не проходит.

Помощь пришла неожиданно, и со стороны человека, от которого этого меньше всего можно было ожидать. Попробую рассказать по порядку. Вся беда Иры Акуловой как актрисы заключалась в том, что она блестяще начала. Ее дебют на сцене «Современника» в роли Валентины в пьесе М. Рощина наделал много шума в театральной Москве. Об Ирине говорили, писали. Театралы единодушно сходились во мнении, что это прекрасная работа молодой актрисы. Критика была более сдержанна, но также очень высоко оценивала смелость, эмоциональность, обаяние вчерашней выпускницы Школы-студии МХАТ. Затем последовал знаменитый фильм «Экипаж», где актриса успешно сыграла одну из главных ролей. И во МХАТ она пришла из «Современника» не для того, чтобы в массовках выходить. Ее удел – главные роли. Так считали все. Нина Заречная в «Чайке», Машенька в «На всякого мудреца довольно простоты», Наталья Гончарова в «Последних днях», Роксана в «Сирано де Бержераке» – вот ее роли в самом начале актерской карьеры. Весьма недурно, не правда ли? И у Ирочки слегка закружилась ее очаровательная головка. Трудно неопытной актрисе устоять от соблазна считать себя второй Комиссаржевской, когда все вокруг только об этом и говорят. Акулова не стала исключением.

Она повела себя слишком бесцеремонно по отношению к режиссуре Олега Николаевича и к своему главному партнеру Иннокентию Михайловичу. Иной раз слишком много самостоятельности хуже, нежели робость и страх сделать что-то не так, как того требует рисунок роли, ломать который никому не позволено. Акуловой не нравилось, как играет Лена, и она решила сыграть по-своему. Смоктуновский не раз предъявлял Аленке претензии, уговаривал не слушать Олега Николаевича. Поэтому, когда начались репетиции по вводу второго состава, он заметно оживился, полагая, что Акулову он сумеет уговорить. Но на деле оказалось, что непослушная Кондратова гораздо лучше, чем слишком самостоятельная Акулова, которая все делала без учета партнера и того, как был выстроен режиссером рисунок роли. Иннокентию Михайловичу стало играть гораздо сложнее, и закончился этот эксперимент тем, что он попросил Олега Николаевича перевести Ирину «в запас». Лена опять стала единственной исполнительницей роли и продолжала ею оставаться вплоть до 1982 года, то есть до своей первой беременности. Просьба Смоктуновского была слишком категорична. Он заявил, что, «если в спектакль не вернется Кондратова, он играть Иванова не будет». Этот пример показал, что Новиков далеко не всесилен, если не может преодолеть сопротивление Главного Героя.

Пикантность ситуации заключалась еще и в том, что вскоре нам предстояли гастроли в Венгрии, куда должен был поехать «Иванов». Все в театре считали, что «Иванов» станет выезжать за границу регулярно, стало быть, закрепившись в основном составе, актер автоматически становится «выездным» артистом, а это, помимо удовольствия увидеть новые страны и города, означает дополнительный приработок, поскольку суточные во время заграничных гастролей позволяли артисту обновить гардероб и вообще приобрести целую кучу нужных, полезных или просто красивых вещей. Следовательно, речь шла не просто об очередной роли, а о том, какая актриса станет «выездной исполнительницей» роли Шурочки, и получилось, что Кондратова, не ударив пальцем о палец, не плетя никаких интриг, победила. Я страшно обрадовался такому стечению обстоятельств. Поездка в Будапешт и Мишкольц стала нашими первыми совместными гастролями за рубеж. А это означало, что мы сможем быть вместе практически 24 часа в сутки, о чем в Москве я даже мечтать боялся.

И счастье и горе, и слезы и смех

В школьные годы как я мечтал сняться в кино! Истово, безудержно, до дрожи, до оцепенения. И знаете почему? Вовсе не потому, что мне хотелось сказать свое слово в истории советского кино и сыграть какую-нибудь хорошую роль так, как никто и никогда ее не сыграет. Но чтобы по всем городам Советского Союза были расклеены афиши с моей физиономией, чтобы меня узнавали на улице, просили автограф, чтобы имя мое не сходило с уст самых красивых девчонок нашей страны.

Юношеская мечта моя исполнилась: я снялся в 26 кинофильмах, но сказать, что мои отношения с кинематографом сложились удачно, не могу. Да, среди моих киноролей были даже главные, но мне откровенно не везло на хорошие сценарии и хороших режиссеров. Я, например, пробовался на роль Андрея Рублева в фильме Андрея Тарковского, но сыграл эту роль Солоницын. Я пробовался на роль Шмидта в картине Евгения Матвеева, но, вместо меня в этой роли снялся Пара. Меня даже позвали на фотопробы в картину «Берегись автомобиля», но конкурировать с Ефремовым я конечно же не смог – слишком кишка тонка. Вот и получалось, что я был все время где-то рядом с заветной дверью перед входом в «большое кино», но перешагнуть заветный порог так и не смог. Хотя один шанс у меня все-таки был!

После возвращения из Будапешта дома раздался телефонный звонок, и приятный женский голос с очаровательным эстонским акцентом пригласил меня на встречу с режиссером совместной советско-польской картины, которую должны снимать на «Таллинфильме» по рассказу Станислава Лемма. Киногруппа в это время находилась в Москве, и встреча наша должна была состояться на «Мосфильме». В назначенный день и час я приехал на киностудию, но познакомиться с режиссером-постановщиком фильма мне в тот раз не удалось, так как он срочно улетел в Варшаву. На деревянном диванчике под лестницей 2-го производственного корпуса «Мосфильма», где на стене висела табличка «Место для курения», состоялась моя историческая встреча со вторым режиссером картины Айри Кассера и двумя очень мрачными и молчаливыми эстонцами. Какие функции на тот момент они исполняли в картине, я так и не узнал, поскольку больше их никогда не видел. Айри извинилась передо мною, что мне не удалось встретиться с режиссером-постановщиком, и протянула мне толстую папку киносценария. «Вот, прочитайте, – ласково попросила она меня. – Мы вам позвоним. Обратите внимание на роль Брауна». На этом наше скоротечное свидание закончилось.

Для меня было яснее ясного: встреча наша была чистой формальностью, никому я в этой киноэкипе, как говорят поляки, не интересен, и, честно говоря, даже сценарий читать мне как-то не очень хотелось. Слишком много к тому времени я испытал разочарований, стоит ли добавлять к ним еще одно? Уже в метро, возвращаясь домой, раскрыл папку и на титульном листе прочитал название фильма: «Те с т пилота Пиркса». Из любопытства начал читать и… увлекся. Станислав Лемм оказался очень интересным писателем. Короче закончил я читать сценарий тем же вечером и, перевернув последнюю страницу, испытал горькое сожаление. Конечно, было бы здорово сняться в такой ленте, но сегодняшняя наша встреча с Айри под лестницей рядом с вонючей урной не обещала мне ничего, кроме нового разочарования. И в самом деле, дни проходили за днями, недели за неделями, а никакого звонка из Таллина не было. Надо поскорее забыть об этом заманчивом предложении, решил я про себя и засунул сценарий в кипу старых, ненужных бумаг.

И вдруг звонок! «Сергей, мы приглашаем вас на кинопробы в Таллин!» Вот это да! А я уже начал забывать о существовании этой киногруппы. Что ж, раз приглашают, надо ехать. Купил билет на поезд и поехал. На вокзале меня встречала ассистент режиссера и сразу повезла на студию. А там знакомая Айри уже ждет меня, но, вместо радости от нашей новой встречи, как-то мнется, смущается и явно что-то скрывает. Я прямо спрашиваю: «Говорите, что случилось, нечего со мной в прятки играть». Она понимает, рано или поздно сказать все равно придется, и сообщает, что режиссер-постановщик не прилетел и вряд ли прилетит, так как в Таллине туман и аэропорт закрыт до 16 часов, поэтому пробы пройдут без него. Я нисколько не удивился этому сообщению, знал ведь, что сниматься в этом фильме мне не светит. «Но это еще не все, Сергей!.. – говорит мне Айри, смущаясь все больше и больше. – Твоего партнера, с которым ты должен был сниматься, тоже не будет. Он занят на репетиции в театре. Поэтому твоим партнером буду я. Извини».

* * *

Придя на вокзал, я из междугородного телефона-автомата позвонил в Ригу и от Бори узнал, что мама лежит в больнице. Рано утром по дороге на работу она поскользнулась, упала и сломала коленную чашечку. Боже! Какой ужас! И у молодых подобный перелом чреват очень серьезными последствиями, а маме 70 лет, в таком возрасте кости срастаются очень плохо, и врачи не знают, что с мамой делать – оперировать или попытаться все же восстановить раздробленную кость иным путем. Пока бедная мама лежит и ждет решения своей участи. Это несчастье с ней случилось 19 декабря 1977 года.

Я каждый день звонил в Ригу, узнавал, как дела. Особых перемен в состоянии Веры Антоновны не было и мы с Борей начали потихоньку успокаиваться. Врачи даже рекомендовали маме двигаться и вооружили ее с этой целью костылями. Но для нее это было очень трудно: ее полнота не давала ей чувствовать себя на костылях свободно. И как ни ругали ее врачи, что она лежит без движений, она их совсем не слушалась. Быть может, и в этом была причина ее скорой кончины. Кровь в ее сосудах застаивалась, что способствовало образованию тромбов.

31 декабря у меня в театре был свободный день, и первым рейсом я вылетел в Ригу. Меня волновало только одно – погода. Сырая, промозглая, с мокрым снегом и низкими облаками, она не сулила мне ничего хорошего: как-то я в Москву вернусь? Но я все-таки полетел! Вопреки логике и здравому смыслу. Прилетев в Ригу, сразу отправился к окну справочного бюро, где мне сообщили «что вечерний рейс 31-го откладывается по метеоусловиям Москвы до 10 часов утра 1 января». Чего и следовало ожидать. Это был удар под дых! Опять Лена в новогоднюю ночь останется наедине со своей мамой, которая бесконечными разговорами о том, что «он никогда не оставит свою жену и сына», перепилит ее окончательно, и тогда случится самое страшное: Аленка оставит меня. И в самом деле, сколько можно терпеть? На меня надвигался какой-то тягучий, беспросветный кошмар. От полной безысходности хотелось кричать, выть, биться головой о стенку! Однако изменить что-нибудь было не в моих силах. Я даже не подумал о том, что надо мной нависла угроза неявки на спектакль. А это уже было чревато увольнением из театра.

Боре я ничего не сказал об отмене вечернего рейса, просто сообщил, что улетаю обратно завтра утром. Он страшно обрадовался: «Значит, встречаем Новый год вместе?» Да, братик мой, Новый, 1978 год мы встретим с тобою вместе. Впервые за 20 лет. Последний раз мы с тобой встречали его в 58-м. Как это было давно! Позвонить из аэропорта Лене и предупредить ее, что не успею вернуться в Москву к бою Кремлевских курантов, не смог. Струсил, подлец!

Мама ждала нас и, увидев, как мы идем по коридору (дверь в палату была открыта), стала махать рукой. Сердце у меня сжалось. Нет, никакого дурного предчувствия у меня не было, просто стало нестерпимо жалко ее. Обычно бодрая, активная, вечно что-то делающая, она теперь была совершенно беспомощна: лежала и смотрела на меня растерянными глазами, как будто спрашивала: что это со мной приключилось? Отчего? Ты не знаешь? Куда-то подевался ее румянец, а руки… Ее большие трудовые руки стали почему-то очень маленькими. Боря тихо сказал мне, когда мы входили в палату: «Держись!» И я держался.

Палата, где лежала мама, была большая: в ней лежало не меньше десяти женщин, и, наверное, это было хорошо, потому что мамочка была не одна, ей окружали приветливые, милые люди. У маминой соседки стоял на тумбочке телевизор, и мама похвасталась, что сегодня ночью она вместе с нами будет смотреть «Голубой огонек». Доктор разрешил.

Я не помню, о чем мы говорили. Да это и не важно. Важно, что я все-таки повидал ее. Я держал ее руку, гладил и время от времени целовал ее. Мама страшно смущалась, но руку не убирала, и это было так хорошо! Узнав, что на следующий день рано утром я улетаю, страшно расстроилась, рассчитывала, что мы завтра еще раз увидимся. Я объяснил ей: 1-го вечером в репертуаре Основной сцены стоит «Заседание парткома». Евстигнеев давно перестал играть Соломатина, и я теперь – единственный исполнитель этой роли. Так что мне обязательно завтра надо быть в Москве. «Что ж, надо так надо», – спокойно сказала мама, но я увидел, что в глазах ее стояли слезы. Расстались мы с ней очень тепло и нежно. Я несколько раз поцеловал ее в щеку, а когда выходил из палаты, обернулся и увидел, как мама посылает мне воздушный поцелуй.

Так мы простились. Навсегда.

Дальше в моей памяти провал. Страшное известие, которое я получил вечером 10 января, как бы вычеркнуло из моей памяти то, что случилось между новогодними праздниками и этим днем. Помню только, что именно 10-го я днем взял для Андрейки у Жени Киндинова собаку, которая приблудилась к нему, а вечером мы с Леной были в гостях у Евгении Михайловны Чеховой. Вернувшись домой, я совершенно неожиданно застал у нас на Дмитровском Карину. Было довольно поздно, и я сразу заподозрил, что ее появление в нашем доме не случайно. Света пошла выводить собаку, а Карина, страшно озабоченная и даже как будто бы чем-то недовольная, строго приказала мне: «Сядь. Я должна с тобой поговорить!» – «Так! – решил я про себя. – Света решила пустить в ход тяжелую артиллерию. Наши ежедневные выяснения отношений с ней зашли в тупик, и она думает, что Карина может меня заставить остаться в семье». Я внутренне сжался в комок, приготовился к долгому, трудному разговору. Одно мне показалось странным: зачем у нее в руках пузырек с валокардином? «Сережа, – медленно и даже как-то торжественно начала сестра Светланы, – то, что я тебе сейчас скажу, ты должен принять спокойно, без истерики». И замолчала. «Говори». Я решил подбодрить ее, понимая, как трудно говорить с человеком о том, что его никак не касается. И вдруг!..

«Вера Антоновна умерла…»

«Нет!» – закричал я. Карина кинулась капать валокардин в стакан с водой. «Нет… Нет… – уже гораздо тише повторил я. – Не может быть. Я не верю…»

Поверить в то, что мама на самом деле умерла, было невозможно. Я хотел поверить, но не мог. Вернее, я понимал смысл слов, сказанных только что, но для меня это была какая-то абстракция: в принципе такое возможно, но этого не может быть. Примерно такие мысли крутились в моем отупевшем мозгу. Да, я как-то мгновенно отупел, перестал воспринимать простейшие вещи.

Вернулась Света после прогулки с собакой, и я слышал, как она в коридоре спросила сестру: «Как он?» – «Я думала, будет хуже», – ответила Карина. «Интересно, о ком это они говорят?» – успел подумать я, но, когда сестры вернулись в комнату, ничего выспрашивать у них не стал, а замкнулся в себе еще больше. Света принесла из кухни какую-то еду, поставила на стол бутылку водки. «Зачем водка? – спросил я. – Разве сегодня какой-то праздник?» Карина протянула мне полную рюмку: «Выпей. Тебе легче станет». И, хотя мне совершенно не хотелось пить в такой поздний час, я повиновался. «Позвони Боре, – сказала Светлана. – Ему сейчас тоже очень плохо». Все сегодня было очень странно: я не понимал, зачем мне звонить брату, если я говорил с ним всего лишь два дня назад. И почему ему плохо? Откуда Света может знать, что ему плохо? Абракадабра какая-то! «Позвони!» – раздался надо мной настойчивый голос жены. Господи! Неужели она не может оставить меня в покое? Светлана буквально силой вложила мне в руку телефонную трубку: «Я набрала Борин номер». – «Алло!» – раздался в наушнике знакомый голос. «Боря, это я. Привет!» – но в ответ молчание и только какие-то булькающие всхлипы. «Наверное, связь нарушена», – подумал я и стал говорить громче: «Боря, ты слышишь меня?.. Боря! Скажи хоть слово! Боря!..» В ответ опять бульканье, опять всхлипы. Мой братик плакал. Почему? Что случилось? Ах да! Я вспомнил. Ну конечно, это случилось именно сегодня. Счастливец! Пусть поплачет. А у меня застрял в груди тяжелый удушливый комок, и ни одной слезинки не появилось на моих глазах.

Боря рассказал мне, что у мамы оторвался тромб и закупорил легочную артерию. Она умерла мгновенно, без мучений. «Приезжай побыстрее», – жалобно попросил он, голос его при этом дрожал. «Завтра, – ответил я. – Как только достану денег». – «Зачем? Не надо денег. Деньги у меня есть. Приезжай так», – торопил он меня. «А у меня их нет! – разозлился я. – И знаешь, позволь мне самому решать, нужны деньги на мамины похороны или нет!»

Разговор с братом вывел меня из состояния отупения и вернул к жизни. Я взял телефонную книжку и начал обзванивать наших звезд с просьбой занять мне довольно изрядную сумму. Два человека мне отказали, но третий звонок оказался удачным. Андрей Мягков все понял и сказал, что завтра к 10 часам он привезет в театр требуемую сумму. «Жди меня на проходной», – сказал он.

На следующий днь в 10 часов утра я был в проходной театра на Тверском бульваре, получил от Андрея обещанные деньги и помчался во Внуково. Ни билета, ни телеграммы о том, что умерла моя мама, у меня не было, и все же я был уверен: улечу первым же рейсом. В два часа дня «ИЛ-18» приземлился в Рижском аэропорту.

За ночь Боря пришел в себя. Уже не плакал, хотя по-прежнему был очень растерян. Он всю свою жизнь прожил с мамой и теперь не представлял, как он сможет обойтись без нее. Пришла тетя Лида Апсе и сообщила, что она договорилась с директрисой столовой, где раньше работал ее сын Гунтис, и вопрос с поминками решен. Должен сказать, что вообще все рижские родственники проявили самое живое участие в организации похорон. Большое спасибо им за это. Особенно обрадовал нас дядя Карл: он на самом высоком уровне выбил маме место на 2-м Лесном кладбище, а это, поверьте, в советские времена было очень непросто, поскольку в негласном рейтинге латвийских погостов Лесное стояло на втором месте после кладбища имени Яна Райниса. Но самым удивительным для современного россиянина было то, что за это «царское» место на престижном кладбище не надо было никому ничего платить. В советские времена местами вечного упокоения в открытую не торговали. И представить, что поперек Тверской улицы в Москве протянута растяжка, на которой крупными буквами начертана реклама: «Свежие гробы из Бельгии», было просто невозможно. От нас с Борей требовалось одно: завтра утром в кладбищенской конторе договориться с директором обо всех деталях предстоящих похорон.

Зашел у нас разговор о деньгах. Оказывается, Боря отнюдь не лукавил, когда говорил, что деньги не нужны, и просил, чтобы я приехал «просто так, без денег». Человек старой закалки, мама ежемесячно откладывала из своей скромной зарплаты и пенсии себе на похороны и в результате накопила довольно приличную по тем временам сумму. Сколько? Простите, забыл. Помню только, что цифра, названная Борей, меня поразила. И хранила мама свои сбережения не в чулке или Сбербанке, а другим очень оригинальным способом: покупала облигации 3-процентного займа, которые можно было в любой сберегательной кассе продать в любой момент. Какие-то копейки при этом терялись, зато в случае смерти не надо было ждать решения о наследстве, а просто отнести в сберкассу и получить «живые» деньги в тот же момент. Поскольку облигации не были именными, это мог сделать любой родственник. Надежно, выгодно, удобно! Даже в такой ситуации мама позаботилась о том, чтобы причинить нам как можно меньше забот.

Вот и наступил этот страшный день – день прощания с мамочкой. Я очень боялся предстоящих похорон: как я переживу их? Хватит ли душевных сил проститься с ней достойно, без истерик и показной скорби. Дело в том, что реально я не представлял, что мамы больше нет, ее уход воспринимался мной как некая умозрительная абстракция: головой я понимал, что она умерла, но всем существом своим не чувствовал этой потери. За те три дня, что прошли с момента, когда Карина сообщила мне о смерти мамы, я ни разу не заплакал и все поражался своему равнодушию: я ведь любил ее глубоко, по-настоящему, почему же ни разу не дрогнуло сердце мое? Неужели душа моя так пуста и обескровлена, что не способна на серьезное, искреннее чувство? И что подумают все наши рижские родственники, которые придут проводить маму, глядя на мое ледяное спокойствие?

Боря даже не пытался скрыть свое волнение: его буквально трясло, как в лихорадке. А когда мы с ним приехали в морг, чтобы забрать маму и везти ее на кладбище, я вдруг увидел, что он нарочно замедляет шаг, чтобы оттянуть момент встречи с ней, как он боится этого момента. Мною же, наоборот, завладело жгучее желание поскорее увидеть мамочку. Почему? Что я ждал от нашей последней встречи? Не знаю, не умею сказать. Какое-то зыбкое предчувствие, какое-то сладкое волнение и почему-то ожидание чуда. Впрочем, объяснить это словами, по-моему, невозможно.

Мама лежала в гробу такая красивая и в самом деле молодая. Черты лица ее разгладились, и каким-то удивительным, неземным покоем веяло от ее просветлевшего облика. Вот оно, то чудо, которого я ждал. Может быть, именно тогда я впервые увидел, что смерти нет, и открыла мне эту великую тайну моя дорогая мамочка. Конечно, если бы я был верующим человеком, я узнал бы об этом гораздо раньше, но в те поры я был атеистом. Мне предстояло пройти еще довольно приличный отрезок своего жизненного пути, длиною в девять лет, чтобы в конце концов прийти к Богу. Как я жил без Его поддержки? Как я не испошлился вконец, не потерял окончательно свой человеческий облик, от самого рождения дарованный мне Господом, не знаю, но очень хочу верить, что осталась во мне искра Божия.

Если учесть, что мама никогда не была каким-то известным или сановным лицом, следует признать, что народу на ее похороны пришло довольно много: человек тридцать. Простая домохозяйка удостоилась любви и признательности стольких людей исключительно благодаря своей доброте и умению жить со всеми в мире и согласии. Недаром все соседи в коммунальных квартирах, где нам доводилось жить, на долгие годы оставались ее друзьями. Последней такой соседкой была в ее жизни Катюша.

Вырытая могила была недалеко от павильона, где проходила церемония прощания, поэтому друзья Бори решили нести гроб на руках. Я порывался помочь им, но меня даже близко не подпустили. Когда мы вышли из павильона, погода на улице изменилась: пошел крупный мокрый снег, который укрыл грязный серый асфальт кладбищенских аллей пушистым белым ковром и, налипая на голые ветви деревьев и кустарника, украсил все вокруг прозрачным белым кружевом, и возникло ощущение, что все мы вдруг оказались в сказочном, волшебном царстве Деда Мороза и что для моей мамочки там, за гробом, будет так же радостно и светло, как на этой земле, которую она навсегда оставляла… Крупные мохнатые снежинки кружились в неподвижном воздухе, медленно опускались на прекрасное лицо мамы и почему-то не таяли.

На поминки пришло гораздо меньше народу, чем мы рассчитывали. Поэтому примерно треть мест за столами, выстроенными в зале столовой буквой «П», оказались пустыми. Работники столовой конечно же постарались, и еда на столах была вполне приличная, почти домашняя. Но все равно столовский дух витал в этом заведении, и вытравить его было невозможно. Я почти не притронулся к еде. Поковырял вилкой салат оливье и больше ничего не ел. Только пил. И результат не замедлил сказаться. Измученный треволнениями прожитого дня, я напился молниеносно. Кто был «тамадой», кто что говорил – ничего я, дорогие мои, не помню. Помню, как друзья Бори собирали в пакеты остатки еды, а в сумки – недопитое спиртное. Помню, с каким шумом вышли мы все из столовки на улицу. Помню, как заливисто смеялась одна незнакомая мне девушка. Помню, как Боря все время повторял: «Мама была бы рада». И как, придя домой, брат потребовал, чтобы немедленно включили музыку, потому что сейчас ему захотелось танцевать. Помню, с каким трудом Татьяне удалось выставить гостей из дома. Помню, как я сидел на кухне, уткнувшись лбом ей в живот, и горько-горько плакал. Это были мои первые слезы после 10 января.

* * *

Как только я переступил порог квартиры в Дмитровском переулке, раздался телефонный звонок: «Сергей, это Айри. Те – бе надо срочно оформить заграничный паспорт, потому что уже в феврале начинаются съемки нашей картины. Ты утвержден на роль Пиркса». Я поправил ее: «Айри, ты ошиблась, на роль Брауна?» – «Ничего я не ошиблась, – она даже слегка обиделась. – В роли Брауна будет сниматься Володя Ивашов. А ты – Пиркс! Наш главный герой!»

Боже мой! Как я был счастлив! Заглавная роль в польско-советском фильме! В моей актерской судьбе еще не было случая, чтобы мне так безоговорочно повезло! Но дальше – больше. «Съемки начинаются в Киеве, – сообщила мне Айри. – Потом месяц во Вроцлаве, потом Москва, Таллин, затем Париж, Ялта и Эльбрус на Северном Кавказе. Через два дня я приеду в Москву и привезу тебе письмо в театр с просьбой освободить тебя для съемок, включая июнь». И дала мне телефон дамы в Госкино СССР, которая занималась оформлением документов актеров, выезжающих за границу. Я был на седьмом небе от счастья. Один перечень мест, где будут проходить съемки, чего стоил! Польша, Эстония и Эльбрус, конечно, очень хорошо, но Париж! Неужели исполнится моя самая заветная юношеская мечта, и я пройдусь по магазинам на Шанзэлизе, посижу в кафе на Монмартре, со смотровой площадки Эйфелевой башни увижу фантастическую панораму этого великого города?! Я не верил своему счастью.

Я уже забыл и не могу со всей определенностью сказать, кто в 78-м году был заведующим репертуарной конторой МХАТа.

Мне было категорически отказано предоставить отпуск за свой счет на пять месяцев, чтобы я мог сняться в кино. «Ты бы лучше написал заявление об уходе из театра по собственному желанию, чем просить о невозможном». Уходить из театра я пока не собирался и пошел к Ефремову: он-то должен меня понять, сам в кино регулярно снимается. Кстати, в 78-м году О.Н. снялся в четырех кинокартинах. Однако поначалу я наткнулся на глухое недовольство и сопротивление главного режиссера: «Из-за тебя я должен буду спектакли из репертуара снимать? Так, что ли, по-твоему?!» – «Не надо ничего снимать! – убеждал я Олега Николаевича. – Просто надо на апрель и май составить репертуар так, чтобы у меня были окна для съемок. Только и всего». Ефремов вызвал к себе заведующего репконторой и спросил, возможен ли такой вариант. «В принципе возможен», – ответил тот. И О.Н. подписал мое заявление! Ура!!!

Как я варил щи в Париже

Я проводил Светлану с Андрюшей в Пицунду, где они целый месяц пробудут в доме отдыха, и начал собирать вещи, чтобы ехать на гастроли с Художественным театром.

Отыграв «Кремлевские куранты» в Челябинске, я на следующее утро сел в самолет и полетел обратно в Москву. У меня был всего один день, чтобы собраться, получить в Госкино билет и паспорт, и… Даже произнести вслух эти слова страшно… И в Париж!.. Неожиданно в моей квартире раздался телефонный звонок. Звонил Пешкин. Вот уж кого я совсем не ожидал услышать на том конце провода! Дело в том, что год назад Володя уехал работать на Кубу, преподавать в тамошней театральной школе. По условиям контракта он долен был вернуться назад только в следующем году. Что случилось? Почему он вернулся так рано? «Просто в отпуск прилетел, – был его ответ. – Как хорошо, что ты в Москве, а то все по гастролям разъехались, и никого днем с огнем не найдешь. Спрашивается, для чего я так домой рвался? Через пять минут буду у тебя!» И повесил трубку, не дав сказать мне ни слова.

Через пять минут я открыл ему входную дверь. Володя появился стремительно, словно какой-то ураган ворвался ко мне в квартиру. В руке у него была бутылка водки, из кармана торчал длинный парниковый огурец, или, как иначе называл такие овощи композитор Никита Богословский, огурец, выращенный в неволе. «Свинство какое-то! Выпить не с кем! Кому ни позвоню, дома нет! Словно нарочно сговорились! Но ничего, я на тебе за них за всех отыграюсь! Где у тебя стаканы стоят?!» – «Извини, Володя, – остановил я его. – Спасибо большое за такое внимание ко мне, но сегодня я пить с тобой не буду. Завтра рано утром я улетаю в Париж, сегодня у меня еще куча дел, и мне просто некогда. Не сердись». Пешкин страшно удивился: «А чего это ты в Париже забыл?» – «У меня там съемки, – ответил я. – Понимаешь, я в кино снимаюсь». И вдруг глаз у Володьки загорелся, он посмотрел на меня как-то значительно и очень загадочно: «А ты знаешь, что Севка Абдулов гостит сейчас в Париже у Марины Влади?» – «Нет, не знаю. А к чему ты это сказал?» – «Позвони ему! Представляешь, какой для него сюрприз будет?!» Я на него даже разозлился: «Хорошо сказать: „позвони"!.. А как я его номер телефона узнаю? В справочном бюро?» Володя веселился вовсю: «Эх ты! А я тебя до сих пор за умного считал». Он снял телефонную трубку и набрал номер: «Елизавета Григорьевна, это Пешкин говорит. Я вас сейчас с Десницким соединю, он вам хочет кое-что сказать. – Он протянул мне трубку и, увидев мой недоуменный взгляд, пояснил: – Это мама Севки. Она даст тебе номер его телефона».

Выпроводить нечаянного гостя оказалось делом нелегким: Володя ни за что не хотел уходить, еще пару раз прикладывался к бутылке, съел почти весь огурец и на мои просьбы не реагировал. Тогда я открыл дверь на лестницу, сказал, что время его истекло, что мне надо срочно уходить, и только после этого Пешкин с трудом встал на слегка вихляющиеся ноги, троекратно облобызал меня и, оставив на столе недопитую бутылку и недоеденный огурец, покинул мое жилище. А я побежал в Госкино, чтобы получить паспорт и билет на самолет. Благо учреждение это находилось всего в десяти минутах ходьбы от моего дома. Там меня ожидал довольно неприятный сюрприз: дама, выдавшая мне документы, на мой законный вопрос о суточных, усмехнувшись, ответила: «А суточные пусть вам поляки плотют. Госкино к вашей поездке никакого отношения не имеет». Вот те раз! Я попытался возразить: не могу же я лететь в чужую страну без копейки в кармане! «Не знаю, не знаю, – отмахнулась от меня противная дама. – У меня для вас франков нет». Сказано это было тоном, не терпящим никаких возражений, и я понял: спорить с ней бесполезно.

Так ранним утром следующего дня я улетел в Париж без денег, но с номером телефона квартиры Марины Влади, где сладко спал Сева Абдулов, не подозревающий, какой сюрприз его ожидает.

Пассажиров в самолете было немного. Одна из стюардесс узнала меня и предложила перейти в бизнес-класс, где летел всего один человек. По всей вероятности, какой-то очень важный чиновник. Он всю дорогу возился с бумагами: читал, делал пометки, подчеркивал, вычеркивал, и я вдруг подумал, какое скучное занятие: всю жизнь заниматься этой канцелярской возней. И мне стало жаль его. Чиновник поначалу не обратил на меня никакого внимания, но, когда стюардессы стали разносить завтрак, увидел, что в салоне он не один, и решил прямо в воздухе выяснить, кто я такой и откуда взялся. «А у этого пассажира есть билет в бизнес-класс?» – строго спросил он. Очевидно, мой внешний вид не внушал ему доверия: такие люди, как я, в бизнес-классе не летают. Стюардесса смутилась. «Это известный киноартист, – виновато улыбнувшись, сказала она. – У него в Париже будут очень сложные съемки, и мы решили…» – «Ах, артист! – В голосе сановного лица прозвучало столько пренебрежения, что мне за себя стало даже неловко: взрослый человек, а такой ерундой занимаюсь. – Ну, если артист, тогда ничего. Тогда можно». Как он был великодушен и как жалел меня! Я не выдержал и рассмеялся. «Не понимаю, что я такого смешного сказал?» – Похоже, он даже слегка обиделся. «Нет-нет! – спохватился я. – Ничего смешного вы не сказали! Мне показалось, вы пожалели меня: мол, такой взрослый, а как дите малое играет. Только не в песочнице, а на сцене. Или я ошибся?» – «Вообще-то… – пришла очередь смутиться этому солидному человеку. – Нечто похожее я в самом деле подумал». – «Ну вот! – обрадовался я. – А получасом ранее я точно так же вас пожалел. Подумал, неужели не скучно всю жизнь бумажки перебирать и с места на место перекладывать». Теперь рассмеялся мой собеседник: «Вы не представляете, до отупения, до озверения скучно! Но ничего не поделаешь – работа у меня такая!» Вот так в небе над Европой два человека пожалели друг друга, и, может быть, потому, когда самолет «Аэрофлота» приземлился в парижском аэропорту Орли, они расстались почти друзьями.

Честно говоря, я волновался, будет ли встречать меня кто-нибудь? Согласитесь, имея в кармане только телефон Марины Влади, которая к тому же в данный момент находилась в Москве, а в кошельке 30 руб., которые здесь никому не нужны, у меня были достаточные основания для волнений. Но когда среди встречающих я увидел Марека, от сердца отлегло, и я успокоился. Оказалось, вся польская группа приземлилась в Орли за полчаса до прилета нашего самолета. Всех нас встречал пан Анджей, постоянно живущий в Париже и зарабатывающий себе на хлеб тем, что принимает польских киношников, обеспечивает их жильем и организует все натурные съемки. Для нас пан Анджей организовал съемки в аэропорту имени Шарля де Голля, на Елисейских Полях и в новой части Парижа, застроенной исключительно современными высотными зданиями, но находящейся вдали от центральной части города. В отличие от московских властей, которые во главе с великим российским пчеловодом Юрием Михайловичем Лужковым изуродовали Москву до неузнаваемости, французы берегут исторический центр своей столицы, не позволяя превратить его в некое подобие американских мегаполисов. Апофеозом этого лужковского беспредела стало строительство Московского Сити – нового делового центра в двух шагах от Поклонной горы и Триумфальной арки. Представить нечто подобное в Париже невозможно.

Простите, я немного отвлекся, просто уж слишком наболело.

Итак, пан Анджей посадил нас в свой личный микроавтобус и повез из аэропорта в Париж! У меня голова кружилась от предчувствия встречи с городом моей мечты, и все происходившее со мной тогда казалось сказочным сном. Я словно узнавал улицы, по которым мы проезжали, и в дальнейшем меня не покидало ощущение, что я уже бывал в этом городе. Вместе со мной по его улочкам и переулкам бродили Мопассан и Бальзак, Мюссе и Стендаль, Флобер, Гюго и Дюма. Я гулял с ними по набережной Сены, копался в книгах у букинистов, разложивших свой товар прямо под стенами Notre-Dame de Paris, сидел в кафе на Монмартре, веселился со студенческой братией в Латинском квартале. Одним словом, приехал сюда, чтобы встретиться со старым другом. Ни в одном другом городе мира, где мне довелось побывать, я не чувствовал себя так легко и свободно, как в Париже.

Лондон – город, застегнутый на все пуговицы. Париж – весь нараспашку!.

Пан Анджей поселил нас в польском колледже («Lecole Polonaise») на rue De La Mare в районе бульвара Batiniole. Впрочем, этот узенький и коротенький (длиной всего в один квартал) проулочек улицей можно назвать только при наличии чрезмерно богатой фантазии, и то с большим трудом. Ничем не приметная, она настолько надежно затерялась среди других таких же маленьких улочек, что, возвращаясь после первой своей прогулки по Парижу, я долго блуждал, прежде чем вышел на нее, и то совершенно случайно. Отправляясь на следующую прогулку, я наметил себе ориентиры, по которым, как мальчик-с-пальчик из детской сказки, бросавший по дороге камешки, смог бы в дальнейшем легко находить ее.

На другой день после прилета у меня был первый рабочий день в Париже. Целый день мы снимали в аэропорту им. Шарля де Голля. В 78-м году это был, пожалуй, самый современный аэропорт в Европе. Движущиеся вверх и вниз эскалаторы, заключенные в прозрачные трубы, создавали фантастическое впечатление чего-то неземного, инопланетного. Потому-то и выбрали постановщики фильма именно этот аэропорт. Он как нельзя лучше соответствовал фантазиям Станислава Лемма.

Накануне я не смог позвонить на квартиру Марины Влади, потому что Анджей уехал внезапно, а мне не хотелось звонить самому, поскольку я не знал французского языка и, если бы к телефону подошел человек, не знакомый с русским, я бы не смог с ним объясниться. Теперь он весь день был с нами, и я попросил его позвонить и попросить к телефону Абдулова. Анджей набрал номер телефона, что-то сказал по-французски, через маленькую паузу повторил еще раз свою просьбу, потом посмотрел на меня растерянными глазами и сказал уже по-польски: «Думаю, вам самому надо поговорить. Меня не понимают». Я взял трубку и услышал на том конце провода взволнованный голос Севы: «Алло!.. Говорите, я вас слушаю!.. Алло!..» Абдулов тоже говорил по-русски. Судя по всему, несмотря на дружбу с Мариной Влади, французский он так и не осилил. Поэтому пан Анджей и попросил, чтобы я взял трубку. «Севочка! Привет!» – сказал я. На том конце провода воцарилась тишина, и после довольно продолжительной паузы Сева ответил: «Здравствуйте…» Он не понял, кто ему звонит, и решил вести себя осторожно. На всякий случай: вдруг это какая-то провокация. Я наслаждался его замешательством: «Ну как ты тут, в Париже?» Сева опять ответил через паузу: «Я?! Да как вам сказать?.. Вроде бы нормально…» – «Когда повидаемся?» – беспечно спросил я. «Я не знаю… – последовал ответ. – Вообще-то я занят…» – «Не ври! – оборвал его я. – Чем ты можешь быть занят?» И тут он решился задать мне вопрос, который мучил его с самого начала нашего разговора: «Простите, а вы кто?» – «Ты что, не узнал меня?!» – я сыграл крайнюю степень возмущения. В трубке послышалось что-то нечленораздельное. Видимо, Сева хотел сказать что-то среднее между «ну, как же?!» и «простите, нет». Отчего получилось нечто совершенно неудобоваримое: «Как же… нет… простите… ну…» – «Да это же я – Сергей!» – «Какой Сергей?» – «Десницкий». Последовала длиннющая пауза, после чего раздался его ликующий крик: «Сережка!.. (Пробел по цензурным соображениям.) Ты в Париже?!»

Мне было очень приятно, что Севка обрадовался мне. Мы в одно время учились в Школе-студии, когда Абдулов поступил на первый курс, я был на третьем. Оба в 64-м году пришли на работу в Художественный театр, я в марте, он – в сентябре. Оба были в компании выпускников Студии МХАТ, которые по ночам репетировали в клубе на Лубянке, где нашла свое пристанище «Экспериментальная студия молодых актеров». И все эти годы испытывали друг к другу взаимную симпатию. Год назад с Севой произошло несчастье: после отпуска, проведенного на юге, он возвращался в Москву на своей машине. На трассе М-4 под городом Ефремовом на скорости более 100 км в час левая передняя шина его жигуленка лопнула. Он несколько раз перевернулся, основной удар пришелся как раз на водительское место, и в результате этой страшной аварии Севу, всего переломанного, с превеликим трудом вынули из покореженной машины. Больше месяца он находился между жизнью и смертью, врачи не давали никаких положительных прогнозов, и, казалось, дела его плохи. Пессимисты утверждали, что даже при более или менее благоприятном исходе он вряд ли вернется к полноценной жизни, так как в любом случае останется инвалидом. Но Сева не только выжил, но потихоньку начал обретать прежнюю физическую форму. Процесс реабилитации шел медленно, но к лету 78-го года Абдулов почти полностью восстановился. Весь этот страшный год рядом с ним были его друзья – Владимир Высоцкий и Марина Влади, которая, уезжая к мужу в Москву, оставила свою квартиру в полное распоряжение Севы, и вот уже почти месяц он окончательно приходит в себя в целительной атмосфере Парижа.

Я был искренне рад за Севку и очень хотел встретиться с ним, ведь мы больше года не виделись. Работы у меня здесь было немного, только первые три дня я снимался: сначала в аэропорту Шарля де Голля, потом в Пассаже на Елисейских Полях и, наконец, на закуску на улице в новом районе Парижа на фоне небоскребов. Остальные пять дней я был абсолютно свободен, и мы договорились с Абдуловым, что послезавтра он приедет за мной в польский колледж на rue De La Mare.

Съемки в Пассаже на Елисейских Полях я не смогу забыть никогда. Во-первых, витрины магазинов, бутиков манили к себе взоры потенциальных покупателей, к коим я, к сожалению, принадлежать не мог вследствие своей нищеты, фантастическим богатством выбора, тонким вкусом и виртуозным сочетанием цветовой гаммы предлагаемых товаров. Я видел лондонские витрины на Oxwordstreet, и токийские, и афинские, и берлинские. Все они вместе и каждая по отдельности не могут соперничать с тем, что довелось мне увидеть на Елисейских Полях. Я ходил как опоенный и не верил собственным глазам. Неужели такое возможно?! Конечно, россиянину, живущему в начале XXI века, это может показаться каким-то преувеличением, но, милые мои, вы представления не имеете, какое убожество было выставлено в витринах советских универмагов! Это сейчас многие наши бутики ничуть не уступают, а порой, и превосходят парижские по роскоши ассортимента товаров, а в 78-м году… Даже вспоминать не хочется, что предлагала своим покупателям наша торговая сеть.

В политическом обиходе той поры было такое понятие, как «загнивающий капитализм». Это дало повод нашим доморощенным острословам сочинить такую присказку: «Гниют, проклятые! Но какой аромат!» В Париже я понял, что это не просто игра слов. Тонким ароматом французской парфюмерии пропахли не только роскошные бутики Пассажа на Елисейских Полях, но и просто воздух парижских улиц и площадей наполняли фантастические запахи от Диор или мадам Роша. Поэтому, если вы спросите меня, что произвело на меня в столице Франции наибольшее впечатление, отвечу: «Как она волшебно пахла!»

На Елисейских Полях со мной произошел довольно забавный эпизод. Марек и Януш Павловский стали выстраивать следующий кадр, и у меня образовалось немного свободного времени. Я решил просто так прогуляться по Пассажу, без всякой цели. Остановился перед витриной антикварного магазинчика и начал рассматривать собрание древних мелочей: карманных часов, перламутровых запонок, булавок для галстука, табакерок, подсвечников и прочей ерунды, как вдруг почувствовал, что кто-то сзади толкает меня. Обернулся и ахнул от удивления: передо мной стоял громадный светло-серый дог с добрыми грустными глазами. Кончиком носа он ткнулся мне в спину, и я понял: он хочет, чтобы я куда-то пошел с ним. Мне стало любопытно, и я послушно двинулся туда, куда толкал меня влажный холодный нос пса. Через пять минут мы с ним оказались перед входом в магазин, где продавались щенки и котята, попугаи, две маленьких обезьянки и даже миниатюрный крокодил. Хозяин магазина, сидевший за конторкой и читавший газету, заметил меня, поднялся со своего места и жестом пригласил зайти. Я зашел и горько пожалел о таком неосторожном шаге. Какие там были щенки! Вы не представляете! Лохматые и гладко причесанные, с купированными хвостами и висящими по обе стороны морды длинными ушами. Один другого лучше!.. Завидев меня, все они, как по команде, встали на задние лапки и дружно заскулили, словно умоляя: «Купи меня!» Если бы я мог, то купил бы их всех, до единого, так они были хороши. Наметанный глаз хозяина определил, что покупать я никого не стану, он вновь сел за конторку и уткнулся в газету. Дог, честно исполнивший свою работу «зазывалы», лег у его ног. Постояв минуты полторы возле клеток со щенками, которые из себя готовы были вылезти, только бы я обратил на них внимание, я с грустью покинул этот скулящий на все лады магазин.

На следующий день у меня была короткая съемка на улице в новом районе Парижа, которая запомнилась только тем, что мы снимали урывками, в те небольшие паузы, когда ненадолго прекращался дождь. Но несмотря на такие препятствия со стороны небесной канцелярии, освободился я рано и уже в 12 часов позвонил на квартиру Марины Влади. Примерно через час мы встретились с Абдуловым на rue de Lа Mare. Чтобы я не плутал по бесчисленным линиям метро и не заблудился, Сева сам заехал за мной в Lecole Polonais. После дружеских объятий и полагающихся в таких случаях восклицаний: «Как я рад тебя видеть!.. И я рад!.. Здорово выглядишь, старина!.. И ты тоже!..» – мы вдвоем отправились к нему домой. Выглядел он в самом деле замечательно: по его внешнему виду нельзя было сказать, что год тому назад Абдулов побывал в страшной аварии и врачи собирали его по кускам. Только с речью остались небольшие проблемы: она стала чуть-чуть заторможенной, и, как он сам признался мне, иногда подводила «ближняя память».

По дороге к нему мы заскочили в небольшой продуктовый магазин. «У меня в холодильнике шаром покати, – признался Сева, – и я сегодня даже не успел позавтракать. Ты разбудил меня своим звонком». Он занялся покупками, а я в изумлении смотрел на витрину этого крохотного, по нашим меркам, магазинчика: чего там только не было! Про гастрономию я не говорю, но какие отбивные лежали за стеклом холодильника, какая роскошная вырезка! И все парное, свежайшее, совершенно не похожее на замороженные кости с жалкими остатками говядины в мясных отделах наших гастрономов. Вот чем были опасны зарубежные поездки советских людей: наши сограждане видели, как живут в капиталистическом аду несчастные трудящиеся, а увидев, начинали сомневаться в преимуществах социалистического рая. Абдулов накупил кучу всякой снеди: ветчину, сыр, какой-то паштет, масло, хлеб, и, как я успел заметить, заплатил за все это богатство довольно приличные деньги.

«Ну вот, – сказал он, довольный самим собой. – Теперь мне не страшно на глаза Пете показаться». – «А это кто такой?» – спросил я. «Сейчас увидишь», – ответил он. Войдя в квартиру, первым делом позвонил по телефону, сказал только одну странную фразу: «Я пришел, спускайся!» – и, не дожидаясь ответа, повесил трубку.

Через несколько минут он представил мне молодого человека по имени Петя, лет двадцати, не больше, с взлохмаченной прической и заспанными глазами. «Не удивляйся, – предупредил меня мой коллега, – у Петра в данный момент бурный роман, и потому бедный юноша совершенно не спит по ночам». Петя засмеялся и сказал, блаженно зажмурившись, как кот на солнышке: «Она такая горячая!» Он вполне прилично говорил по-русски, почти без акцента, и, судя по тому, как прореагировал на замечание Абдулова, с юмором у него тоже все было в порядке. Петя был сыном Марины Влади и жил в том же доме, что и мать, только наверху, в мансарде, под самой крышей. «Надеюсь, ты не откажешься позавтракать с нами? – спросил меня Сева и, получив утвердительный ответ, загадочно пообещал: – Я тебя таким чаем напою!»

Уезжая в Москву, Марина попросила его по возможности следить за сыном, и с ролью няньки артист Художественного театра, похоже, справлялся вполне успешно. Вскипятил чайник, расставил на клеенке тарелки с ветчиной и сыром, намазал паштет на куски французского батона и только после этого пригласил нас с Петром к столу. По утрам я привык пить кофе, даже в Париж привез с собой баночку растворимого, и очень рассчитывал, что уж это добро в закромах у известной на весь мир актрисы наверняка имеется, но Сева категорически отверг мой, как он выразился, «плебейский вкус». «Я обещал напоить тебя фантастическим чаем? – с загадочной улыбкой спросил он и широким жестом указал на полки в кухне, где стояли большие металлические коробки с нарисованными на них змеями и драконами. – Выбирай!» Я опешил, не понял, что именно я должен выбрать. «Это все разные сорта китайского чая, – объяснил он мне, недогадливому. – В каждой коробке свой. Марина любит только китайский чай и меня к нему пристрастила. – Он снял с полки одну из коробок. – Для начала ты у меня попробуешь этот. Уверен, ничего подобного ты в своей жизни не пил». Чай действительно оказался очень вкусным, жаль только, я не удосужился записать или запомнить, как он назывался. И всякий раз, когда я приходил в дом Марины, Сева угощал меня китайским чаем, и всякий раз другим сортом.

Проглотив наскоро три бутерброда и полчашки чая, Петя пожелал нам удачного дня и умчался из дома. Наверное, побежал к своей очень горячей подруге. И тут я не выдержал и задал Севке вопрос, который с самого утра вертелся у меня на языке: «Слушай, как ты сказал, я разбудил тебя сегодня утром своим телефонным звонком? Но ведь было уже 12 часов. Неужели у тебя, как у Пети, появилась в Париже горячая подружка?» Он засмеялся и сказал: «Я покажу тебе, почему по ночам не сплю», – и вышел из кухни. Я не понимал, как можно показать причину бессонницы, и с интересом ждал, чем именно он меня удивит. Вернулся Сева на кухню, держа в руках довольно толстую пачку книг, и разложил их на столе. Я ахнул! Передо мной лежали тома Солженицына, сборник стихов Галича, романы Максимова, Синявского и Даниэля. В ту пору это были писатели, чтение произведений которых грозило читателю реальным сроком, а простое упоминание в разговоре имени хотя бы одного из них расценивалось как деяние, уголовно наказуемое.

Я спросил, откуда у Абдулова такое богатство. «Как только я приехал сюда, друзья Марины и Володи сочли своим долгом опекать меня и первым делом притащили кучу запрещенной у нас литературы. Я сразу кинулся читать и вдруг, к ужасу своему, обнаружил, что дается мне это с колоссальным трудом: голова моя после аварии все еще не так хорошо работает, как прежде. Жутко испугался, а потом подумал и решил: буду тренировать себя. Сначала прочитывал по две страницы перед сном, а утром заставлял себя пересказать прочитанное накануне. Это было самое трудное. Иногда приходилось по два-три раза перечитывать одно и то же. Многое тут же забывал. Потом, когда освоился, стал норму увеличивать. А в тот вечер перед тем, как ты позвонил, я почти целую главу прочел. Мой личный рекорд! Вот и проспал до 12-ти. Кстати, можешь забрать пару книг, мне всю эту груду никак не осилить. Выбирай». Упрашивать меня не пришлось, я выбрал «В круге первом» Солженицына и «Большой террор» Роберта Конквиста. К стыду своему, к 78-му году этот роман Александра Исаевича я еще не читал. Что же касается великого труда американского историка, только на кухне Марины Влади узнал о его существовании, но, просмотрев несколько первых страниц, понял: эта книга стоит того, чтобы рискнуть и протащить ее через нашу границу.

Забегая вперед, скажу – мне это удалось. И помог мне в этой афере главный осветитель нашей киногруппы пан Метек. Никогда не забуду возглас Януша Павловского: «Пани Метку, запалим святло!» Так вот, этот удивительный человек, узнав о моих проблемах с книгами, предложил провезти их через советскую таможню в коробках из-под осветительных ламп. Огромное спасибо ему за это!

После завтрака мы с Севой решили прогуляться по парижским улицам, посетить самые известные места, которые я, например, хорошо знал по книгам великих французов, до одурения нагулялись по парижским улицам, а вечером отправились на Place Pigal.

Здесь у Парижа я увидел совершенно иное лицо, чем у Триумфальной арки и на les Champs-Élysées. Яркий, вызывающий, словно сошедший с полотен Тулуз Лотрека и Дега, этот Париж ошеломлял атмосферой вечного праздника, «праздника, который всегда с тобой». Казалось, радость разлита в самом воздухе, несмотря на непрекращающийся дождь. Ни одного хмурого лица вы тут не встретите. Я поймал себя на том, что тоже улыбаюсь встречным прохожим во весь рот. Хотелось смеяться, петь, танцевать. И даже проститутки-геи, облюбовавшие одну из улочек, что уходила от площади куда-то вниз, не могли испортить это ощущение переполнявшего всего меня счастья.

Мы, конечно, не рассчитывали, что попадем в «Moulen Rouge»: во-первых, все билеты на представления вcемирно известного кабаре были распроданы на несколько месяцев вперед, а во-вторых, если бы и нашелся какой-нибудь завалящий билетик на самый последний ряд верхнего яруса, мы бы все равно не смогли купить его, цены тут были космические. Но уже одно то, что я собственными глазами увидел «Красную мельницу», наполняло душу радостью необыкновенной! Как это замечательно, когда юношеские мечты сбываются!

Вернулся я в свое польское общежитие где-то около 12-ти. Принял душ, залез в постель и, предвкушая удовольствие, которое мне предстоит испытать вдобавок ко всем радостям пережитого дня, с вожделением раскрыл книгу Конквиста. Однако прочел всего несколько страниц и… Дневная усталость дала знать о себе, я сам не заметил, как уснул.

Сева и Петя жили на студенческий манер: питались в основном бутербродами, запивая их китайским чаем. Благо запасы чая у Марины были неистощимы. Когда я спросил Севу, как давно он ел горячую пищу, он только рукой махнул: «После Москвы ни разу». Мне стало жаль ребят, и я предложил им купить продукты, из которых я приготовлю настоящий обед. Деньги у них были, потому что Марина, уезжая, оставила Петру на жизнь довольно приличную сумму, и я решил этим обстоятельством воспользоваться. Сева в сомнении покачал головой: «А ты что, можешь даже суп сварить?» – «Сам убедишься», – ответил я. Ему стало любопытно, и он принял мое предложение. Мы пошли с ним в магазин и закупили все, что было необходимо мне для стряпни: мясо, овощи, зелень. При этом потратили значительно меньше денег, чем на ветчину и паштет, купленные им накануне.

Я решил не выпендриваться и приготовить самый примитивный обед, в меню которого вошли: зеленый салат с оливковым маслом и винным уксусом, щи на мясном бульоне с шампиньонами и бараньи отбивные с картофельным пюре. Готовить на кухне у знаменитой Марины Влади! Одно это возвышало меня в моих же собственных глазах. Согласен, сварить бульон, в который затем побросать нарезанные овощи, и зажарить готовую отбивную – дело нехитрое. Но!.. Занимаясь стряпней в Париже, я понял, как много значит качество тех продуктов, которые идут в готовку. Золотистый бульон и пышное белоснежное картофельное пюре в сочетании с куском мяса, покрытого коричневатой хрустящей корочкой, и свежайшие овощи в салате доставили и Петру, и Севе почти эстетическое наслаждение. А какую радость я испытал! И Сева, и Петр уплетали за обе щеки и только постанывали от удовольствия. Подводя итог моему кулинарному эксперименту в столице Франции, скажу: обед, приготовленный мной, был не только вкусным, но и очень красивым. Это отметили и зануда Абдулов, и влюбленный романтик Петр.

Кстати, последствия этого обеда аукнулись мне почти через 20 лет! На съемках фильма «Ветер в городе», знаменитого тем, что это была последняя картина, в которой приняли участие два выдающихся актера современности: Зиновий Гердт и Сергей Десницкий, в одном из эпизодов моим партнером была Марина Влади. Во время съемок я сказал ей, что был в ее парижской квартире в 78-м году, когда там приходил в себя после автомобильной аварии Сева Абдулов. «А-а!.. – радостно воскликнула французская актриса. – Та к вы и есть тот человек, который накормил моего Петьку супом?! Он до сих пор этого забыть не может!» Вот ведь как бывает! Я ведь тогда, в 78-м, приготовил этот обед и потому также, что мне самому захотелось поесть горяченького. Жизнь в разъездах последних месяцев и связанное с этим питание всухомятку так надоели, что я с радостью пожертвовал лишней прогулкой по Парижу и занялся стряпней. А обернулось это тем, что один из участников той трапезы сохранил воспоминание о моих щах на долгие годы. Какой же я все-таки был молодец!..

* * *

В Москву я вернулся вечером, а ранним утром следующего дня опять улетел в Челябинск. Сердце мое рвалось в Свердловск: там находилась Лена, но сначала я должен исполнить свой долг перед театром и сыграть два спектакля в Челябинске. Какие именно, я уже не помню. Пока мы общались только по телефону, но ведь должен наступить этот блаженный миг, когда мы увидимся.

И он наступил!

Последние четыре месяца мы с Леной жили практически врозь. Поэтому наша встреча была такой радостной. Ни одной минуты мы не могли прожить друг без друга. У каждого из нас был одноместный номер в гостинице «Свердловск», и в каждом номере стояла одноместная кровать. Настолько одноместная, что, если я, к примеру, ложился на спину, свободного пространства по краям постели оставалось в общей сложности сантиметров 10, не больше. Как мы умудрялись спать вдвоем на таком ложе? Сейчас я не могу себе этого представить. А тогда мы оба не могли представить, что расстанемся на целую ночь, и две недели терпеливо сносили жесточайшую тесноту, беспечные и счастливые! Мы на самом деле были до краев переполнены счастьем! Кто любил, как я, тот меня поймет: сутки напролет быть вместе! Что может быть лучше этого?

Отныне и вплоть до 82-го года, то есть до рождения Верочки, мы уже не будем разлучаться так надолго.

Мое возвращение в Москву на этот раз было краткосрочным, уже через три дня я должен был вылететь в Симферополь для завершения съемок в нашей картине про пилота Пиркса.

В Ялте поначалу тоже возникли проблемы: Леволь и тут напортачил. Он знал, что прилечу я на съемки не один, а с Еленой, но по непонятной причине заказал для меня не отдельный номер, а лишь место в комнате, где уже проживал какой-то посторонний человек. Когда я спросил его, почему он это сделал, Карл на голубом глазу ответил: «Я думал, ты сам закажешь номер для своей девушки». Бешенство овладело мной: «Каким это образом, скажи?!» Эстонский директор сохранял прибалтийское спокойствие и невозмутимость: «По телефону». – «Из Москвы?!» Поверьте, я человек не кровожадный, но, честное слово, в это мгновение готов был его убить. Но шутки шутками, предпринять что-то было необходимо и срочно, не останемся же мы ночевать на улице, и я побежал к Клосовичу. Тот, выслушав мой темпераментный монолог, смачно выругался по-польски и попросил подождать его в холле отеля. И в самом деле, примерно через полчаса, он спустился к нам в холл и вручил мне пропуск в гостиницу «Ореанда» в одноместный номер. Но кто ее впустит в гостиницу? Оказывается, Клосович и об этом договорился: каждое утро я должен давать рубль дежурному швейцару при входе в отель и рубль дежурной по этажу. «Вшистко бендже в пожонтку», – улыбнулся он и похлопал меня по плечу.

Вот так получилось, что за проживание Лены в лучшей гостинице Ялты я ежедневно платил всего 2 руб. И это в разгар курортного сезона! Я не знал, как отблагодарить Клосовича за такую его доброту и заботу, и поэтому преподнес ему бутылку отборного коньяка. Моим подарком Эдвард остался очень доволен.

В Ялте должен был сниматься эпизод покушения на Пиркса на горной дороге. Ждали, когда из Польши прибудет красный «мустанг», на котором я, то есть, простите, Командор Пиркс подъезжал к замку в Мошна. А пока машина не пришла, мы могли загорать, купаться, проводить время так, как нам заблагорассудится. Погода здесь стояла отличная. Просыпаясь, мы с Аленой первым делом бежали к морю, чтобы перед завтраком окунуться в прохладу ласковых морских волн.

* * *

Перед тем как уехать на Урал, я обсудил со Светой проблемы летнего отдыха Андрея. Мы настолько привыкли к тому, что у нас есть Юрмала, что, когда ее не стало, честно говоря, растерялись. В июне Андрейка поехал вместе с матерью в Пицунду, но гд е он будет в июле – августе? Вопрос оставался открытым. К тому же я толком не знал, когда закончатся мои съемки в картине у Марека. Было известно, что после Парижа будут еще две экспедиции в Крым и на Кавказ, но точные сроки выснились буквально накануне моего отлета в Ялту. Поэтому Света решила, что Андрюша поедет к бабушке на дачу, тем более что Анна Сидоровна сама предложила забрать его к себе. Так что я был относительно спокоен: худо-бедно, но его летний отдых обеспечен.

А мы с Аленкой решили после завершения моих съемок провести остаток отпуска в небольшом поселке недеко от Феодосии.

Через несколько дней после приезда в Орджоникидзе (именно так назывался этот поселок) я позвонил Светлане, чтобы узнать, как дела. Она успокоила меня, сказала, что все в порядке, Андрейка у бабушки на даче. Мы договорились, что время от времени я буду звонить ей и справляться о здоровье сына. Совсем недавно он перенес противную болезнь под названием «дискинезия» и даже в больнице лежал. Поскольку это заболевание связано с желчным пузырем, ему нужна было строгая диета, и мы со Светой очень опасались рецидива. Но пока, кажется, все было благополучно. «Когда твои съемки заканчиваются?» – напоследок спросила она. «Думаю, скоро», – соврал я. «Отлично!» – сказала Светлана и повесила трубку. Такая ее реакция меня несколько насторожила: почему «отлично»? Что она имела в виду? Но погружаться в выяснение, что она сказала, почему сказала, я не стал, – придет время, узнаешь. А про себя подумал: «Какой же я стал подозрительный».

Я правда не думал, что время придет так скоро. Когда через несколько дней я опять позвонил, она на мой вопрос: «Как Андрюша?», – огорошила меня дикой новостью: «Сидит напротив меня и пасьянс раскладывает». Как сидит напротив?! Ведь он должен быть у Анны Сидоровны на даче! «Ему там было плохо, и я забрала его в Москву», – строго и безапелляционно, как это умела делать только она одна, проговорила Светлана. У нее бывали такие моменты, когда в ней просыпалась училка. Я растерялся и даже не сразу нашелся что сказать: «И что же дальше? Ведь не может он больше месяца сидеть в пыльной и душной Москве!» – «Конечно, не может», – согласилась она со мной, и в голосе ее прозвучали злорадные нотки. Хотя, может быть, я преувеличиваю, Света была любящей матерью и наверняка расстроилась, ведь сын ее лишен нормального отдыха. И все-таки удовлетворение от того, что я попадаю в сложное положение, она испытывала. «Как же быть?» – растерянно спросил я. «Не знаю, ты – отец, тебе решать!» Эта короткая реплика словно хлыстом полоснула! Думаю, она предполагала, что в Крыму я не один, и решила напомнить мне о моих отцовских обязанностях. Даже если бы она захотела ударить больнее, не смогла бы. И на это, как я понимаю, был весь расчет.

В полном раздрызге чувств и мыслей я пошел к Аленке. Она сразу поняла, что со мной не все в порядке, и с тревогой спросила: «Что случилось?» Я пересказал свой разговор со Светланой. «И что же ты решил?» – с тревогой в голосе спросила она. «Ничего я еще не решил…» – ответил я. Господи! Как же я себя в этот момент ненавидел! «И все-таки?» Елене нужен был четкий, определенный ответ. «Думаю, мне надо лететь в Москву», – еле слышно выдавил я из себя. «А как же я?» В глазах у Аленки стояли слезы. «А ты приедешь следом… чуть позже…» – «Нет!» – закричала она и со всех ног бросилась бежать от меня! Я еле успел ее догнать!.. Схватил, сгреб в охапку, прижал к себе и зашептал прямо в ухо: «Прости… Прости меня!.. Я никуда не поеду!.. Клянусь, не поеду!.. Прости!.. Прости!.. Прости!..»

Никогда больше, ни после этого разговора с любимой, ни до него, я не чувствовал себя таким отпетым негодяем, как в ту минуту.

Потихоньку Аленка успокоилась. Я обнял ее за плечи и усадил на скамью, целовал ее руки, волосы, заплаканные глаза и с ужасом сознавал, что гибну. Вернее, уже погиб! Какое бы решение я ни принял, оно будет для меня равносильно смертному приговору: я не представлял своей жизни без этой трогательной и необыкновенно дорогой мне женщины и в то же время знал, что без сына мне тоже не жить!..

Мы долго сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу, и молчали. Наконец Алена осторожно высвободилась из моих объятий. «Ты простила меня?» – спросил я ее. Она с удивлением посмотрела на меня: «За что? Ты ни в чем не виноват. И уж если искать среди нас виноватого, то это, безусловно, я. Я одна». Поверьте, с ее стороны в этом признании не было никакой позы. Кондратова на самом деле была уверена в своей виновности и перед Светланой, и перед Андреем. Она не раз говорила мне об этом, и вот пришел час, когда мы с ней оба должны будем реально ответить за свое безрассудство, за то, что полюбили друг друга.

Следом за эмоциональным всплеском наступила какая-то апатия, все мне стало безразлично, и, когда Алена сказала: «Но ведь надо что-то придумать», я брякнул, не задумываясь над смыслом произнесенных слов: «Слетаю в Москву, заберу Андрея, привезу сюда, и станем мы жить втроем!» Еленка поначалу опешила, в сомнении покачала головой, потом подумала немного и, улыбнувшись, сказала: «А что? Я не против». Вот так спонтанно было принято это роковое решение. И мы стали разрабатывать тактический план, как успокоить Светлану, чтобы она отпустила сына со мной.

Я сочинил такую версию: случайно на съемках в Феодосии я встретил знакомую с телевидения, которая отдыхала здесь вместе с мужем, и она, узнав о моих проблемах с отдыхом сына, предложила разделить комнату, которую они снимали, пополам. Женщину звали Лена (это была правда, но с одной оговоркой: Кондратова никогда на телевидении не работала), муж у нее был Саша (это была полуправда, потому что первого мужа Елены действительно звали Саша, но она давно с ним развелась) и, наконец, главное вранье, что встретился я с Леной в Феодосии случайно на съемках «Пиркса» (никогда я здесь не снимался и приехал сюда вместе с ней из Москвы). Одним словом, вранье сидело на вранье и враньем погоняло. Но ничего лучше я не придумал, и хотя мне самому было тошно от этого моего «сочинительства», но, начав эту игру, я должен доиграть ее до конца и приложить все усилия к тому, чтобы Света отпустила сына со мной.

Из Симферополя я прилетел рано утром, и, когда вошел в квартиру на Дмитровском, Света уже ушла на работу, Андрейка еще спал. Я не хотел его будить, но он, видимо, каким-то шестым чувством ощутил мое присутствие в доме, открыл глаза и, увидев меня, так искренне обрадовался, что мне стало стыдно, ведь и его я собирался обмануть. Во всей этой истории я выглядел далеко не лучшим образом.

С жутким волнением ждал прихода Светы с работы: поверит ли она в ту сказку, которую я собирался ей предложить? Она всегда отличалась трезвостью суждений и обмануть ее – задача непростая. Я сочинял про себя монологи, мысленно спорил с ней, подыскивал наиболее убедительные доводы, но… Когда я выложил свою версию, она мне поверила сразу, не задала ни одного вопроса, и я не увидел в ее глазах ни тени сомнения относительно Лены с Центрального телевидения, которую я случайно якобы встретил в Феодосии. Это страшно удивило меня! В моем рассказе было столько нестыковок, что я сейчас поражаюсь, как Света могла поверить в такую чушь? Или захотела поверить? Может быть, ее успокоило присутствие рядом с полумифической Еленой совершенно мифического Саши? Определенно ответить не могу, но вполне возможно. Мы верим в самые невероятные истории, если в них присутствуют крупицы правды. Сущие пустяки и мелочи убеждают нас больше, чем подробные объяснения. У Лены мог быть муж? А почему нет? Его могли звать Саша? Вполне. Так что же вам нужно еще? Света не знала, что мое коварство не знает границ, и, пока я буду в Москве, мифического Александра срочно вызовут на мифичекую работу, и он реально исчезнет из моей интриги, будто его не было вовсе. Вот какой я был умный – все предусмотрел! Так что к нашему приезду с Андрейкой в Орджоникидзе Лена будет одна.

С билетами на самолет опять возникли проблемы, но благодаря моей будущей теще все опять разрешилось благополучно: Нина Владимировна позвонила, куда следует, и через три дня у меня в кармане лежали два билета на вечерний рейс до Симферополя. Конечно, было бы лучше прилететь в Крым утром и спокойно на автобусе добираться до Феодосии, но выбора у меня не было.

Елена спала, когда мы ранним утром вошли в комнату, которую снимали. Как «неваляшка», она вскинулась в своей постели и, не сказав даже здравствуйте, сообщила, что «Сашу срочно вызвали на работу и он уехал в Москву». Но Андрейке никакого дела до какого-то Саши не было, он рухнул в чистую постель и проспал почти до 12 часов. Так, бедняга, намаялся! Лишь проснувшись, он по-настоящему познакомился с Еленой, и она произвела на него неотразимое впечатление. Больше скажу, они попросту подружились. Временами мне казалось, что разница в возрасте между ними не 16 лет, а всего лишь 3–4 года. Елена всегда умела находить общий язык с детьми любого возраста, так что они считали ее своей подружкой. Андрейка не стал исключением.

И тут только я понял, что натворил! И дело совсем не в том, что, вернувшись в Москву, он узнает, кто такая Елена Кондратова на самом деле. Не мог мой обман длиться бесконечно. К этому я был готов. Но я вдруг реально осознал, какую подлость я совершаю по отношению к Светлане. Какие бы отношения у нас с нею ни складывались, не имел я никакого права так безжалостно обманывать ее. Какие душевные муки она испытала, узнав, что сын ее «дружит» с коварной разлучницей, даже представить страшно. Это отнюдь не означало, что всегда и во всем остальном я был кристально чист и безупречен. За 20 лет взрослой жизни мною совершено немало поступков, которых до сих пор стыжусь, но то, как я оскорбил Светлану, что называется, из ряда вон. С этого момента безоблачное, безмятежное счастье мое закончилось. Стыд и боль неотступно сопровождали меня и во время всего нашего пребывания в Крыму, и потом в Москве, давая знать о себе острыми вспышками угрызений совести. Я, естественно, хорохорился, виду не показывал, но, какая скверность царила в моей душе, вы не представляете!.. «На чужом горе счастья не построишь!» – эту крылатую фразу любила повторять Нина Владимировна, моя будущая теща. Наверное, она была права.

Андрюшке в Орджоникидзе было хорошо. Во-первых, здесь он научился плавать. Я подарил ему маску, трубку и ласты, он начал нырять и сам не заметил, как поплыл. Кстати, пристрастие к дайвингу сохранилось у него до сих пор: каждое лето он отправляется на Адриатику, в Черногорию, чтобы вволю понырять с аквалангом. Скудный ассортимент продовольственных товаров в Крыму вынудил нас придерживаться строгой диеты, что при его дискинезии было совсем не лишнее. После очередного приема жареных кабачков он как-то заявил: «Я все понял: чем дальше в коммунизм, тем строже диета». Пару раз мы совершали на катере морские прогулки: в Судак и Коктебель. Правда, особого удовольствия от этих экскурсий не получили: августовская жара, длиннющие очереди в столовках и кафе, толпы отдыхающих и прочие прелести курортной жизни портили настроение. К примеру, для того чтобы попасть в Дом-музей Волошина в Коктебеле, нужно было выстоять многочасовую очередь на самом солнцепеке, рискуя получить солнечный или тепловой удар. Мы благоразумно от такой перспективы отказались. Развалины Генуэзской крепости в Судаке произвели на нас убогое впечатление: грязь, пыль и абсолютное запустение делали этот историко-архитектурный памятник очень похожим на отхожее место. Никакого волнения от прикосновения к древности мы там не испытали. Одним словом, культурную программу сознательно свернули, чтобы с большей пользой для здоровья потратить время, загорая на пляже и купаясь в море. Это доставляло нам истинное удовольствие. По вечерам ходили в летний кинотеатр под открытым небом, в чем тоже было свое очарование. Я вспоминал далекие годы детства, когда в Житомирском зенитно-артиллерийском училище кино в летнее время тоже показывали прямо на улице, растянув на стене детского садика, что находился как раз напротив клуба, белое полотнище. Зрители приходили со своими стульями и табуретками, а мы, пацанва, рассаживались в первых рядах прямо на нагретом за день асфальте. В Орджоникидзе приносить свою мебель было не нужно: деревянные скамейки с облупившейся масляной краской, наподобие тех, что стояли на всех стадионах Советского Союза, заменяли здесь удобные кресла обычных кинотеатров. Однако качество фильмов почему-то от этого не страдало.

Здесь, в Орджоникидзе, мы отметили первый Андрейкин юбилей – его десятилетие.

Недетские игры взрослых

А я… Все это время внутренне готовился к предстоящему разговору со Светланой и особенно к тому, как скажу Андрейке, что ухожу от мамы к другой женщине. По своему опыту я знал, как это больно, и представить, что мне придется причинить эту боль ему, моему любимому сыну, было невероятно мучительно. Боже! Как же муторно было у меня на душе!

Вернулись мы в Москву вечером. В аэропорту я взял такси, сначала мы завезли домой Лену, потом поехали на Дмитровский. Светлана встретила меня с таким ледяным выражением на лице, от которого у меня в прежнее время мурашки по спине побежали бы, но сейчас мне было все равно, что она обо мне думает и какой прием мне готовит. Я смирился с тем, что страшно виноват перед нею, и знал, простить она меня никогда не сможет. Единственное, что всерьез волновало меня, – это завтрашний разговор с Андреем. И признаюсь, я страшно, до дурноты трусил, презирал себя за это, но ничего не мог с собой поделать.

И знаете, какой была первая фраза Андрюшки, когда мы вошли в квартиру на Дмитровском? «Мама! Какого замечательного человека мы там встретили!» Еще один удар по бедной Светлане и еще один минус в моих дальнейших отношениях с ней. Слава Богу, в этот поздний час мы выяснять отношения не стали. Я принял душ и лег в постель, делая вид, что крепко сплю. На самом деле в эту ночь я ни на секунду не сомкнул глаз. Пожалуй, не было в моей жизни ночи мучительней. Время тянулось бесконечно медленно, я ворочался с боку на бок, два раза вставал, чтобы на короткое время скрыться в туалете, где подряд выкурил штук пять сигарет, снова ложился и снова не мог заснуть. Казалось, эта мучительная тягомотина никогда не закончится.

С трудом дождался восьми часов, встал, умылся холодной водой, сварил кофе покрепче и стал ждать пробуждения Светланы. Было воскресенье, и она, вероятно, решила поспать подольше. Андрейка тоже не торопился вставать: устал после вчерашнего перелета.

Боже!.. Как я боялся предстоящего разговора с ним! Меня всего сотрясал жуткий озноб, который я никак не мог унять. Сейчас проснется мой ничего не подозревающий сын, и я должен буду сказать ему… все!.. Прежняя беспечная жизнь для него сейчас закончится и начнется новая. Как он справится с тем ужасом, который я обрушу на его голову. Сможет выстоять? Или сломается? Господи! Что я натворил?!

Наконец Светлана проснулась и вышла на кухню. Она не стала обвинять или упрекать меня, а просто спросила: «Надеюсь, ты понимаешь, что должен уйти?» – «Я сам хотел тебе это сказать», – ответил я. «Ты не мне, ты сыну своему скажи. – Она повернулась в сторону большой комнаты: – Андрюша! Отец хочет тебе что-то сказать!» На негнущихся ногах я пошел за ней. «Папа, привет!» – радостно встретил меня сын. «Здравствуй, Андрейка», – с трудом ворочая языком, промямлил я. И замолчал. Светлана усмехнулась: «Что, язык проглотил? Как шкодить, так ты герой, а как ответ держать, смелости не хватает? Так, что ли?» Зачем она издевается? Мне и без того невыносимо тяжело. Сын с удивлением смотрел на нас – своих родителей. «Андрюша! – начал я во второй раз. – Я должен тебе сказать, что ухожу от вас с мамой и с сегодняшнего дня буду жить отдельно от вас». Все! Слова произнесены, возврата назад нет! Но почему я не испываю никакого облегчения? Еще большая тяжесть навалилась на меня и сдавила сердце железными тисками. «Завтра я, как обычно, провожу тебя в школу, а сейчас, прости, мне надо собраться», – страшась посмотреть сыну в глаза, сказал я. Смысл только что услышанных слов еще не дошел до него. Осознание придет гораздо позже, и тогда мы с ним опять серьезно поговорим, а пока мне хотелось поскорее исчезнуть из этого дома. Как хорошо, что я не распаковывал свои вещи после возвращения с юга! Только кинул в сумку зубную щетку и томик Булгакова, купленный в Лейпциге, и не спросил даже, а поставил Светлану в известность: «Я возьму верблюжье одеяло, которое мне Илечка подарила». Света ничего не ответила, смотрела на меня полными слез глазами и молчала. Я подошел к Андрюшке, взял его за плечи: «Прости меня, если сможешь. Когда-нибудь, может быть, ты поймешь меня. Держись, сынок!» Какие-то дурацкие слова вылезали из меня. Я скатал одеяло и засунул его под мышку, отдал Светлане ключи от дома, схватил сумку, чемодан и быстро вышел на лестницу. Она пошла следом, чтобы закрыть за мной дверь: «Только имей в виду, это не ты от нас уходишь. Это я выставляю тебя вон!»

И закрыла дверь на засов.

Из телефона-автомата, который стоял возле студенческого общежития в Дмитровском переулке, позвонил Аленке: «Я ушел от Светланы. Скоро приеду к тебе. Приеду насовсем. Жди». На другом конце телефонного провода сначала воцарилась тишина: Лена, видимо, не ожидала, что это случится так скоро, именно сегодня, на другой день после нашего возвращения с юга, но после довольно продолжительной паузы ее радостный голос прокричал мне в самое ухо: «Я жду! Приезжай скорей!.. Я тебя очень жду!.. Ты слышишь меня?.. Очень!.. Возьми такси!»

Я очень волновался, когда позвонил в дверь квартиры № 91 в высотном доме у Красных Ворот. Конечно, я бывал здесь и раньше, но всякий раз приходил к Аленке в гости, а теперь собирался остаться насовсем. Даже верблюжье одеяло с собой прихватил! Кондратовы, мать и дочь, встретили меня по-разному: Алена вся светилась изнутри каким-то необыкновенно радостным светом, Нина Владимировна была ошеломлена и напугана. Она все время предрекала дочери, что я никогда не уйду от Светланы, потому что слишком люблю сына, и вот пожалуйста – с вещами пожаловал! А у нее даже позволения не спросил. Каков наглец! Однако холодный прием матери с лихвой компенсировала дочь. Она была не просто рада, что наконец-то закончилось ее двухлетнее ожидание моего прихода к ней с одеялом под мышкой. Она ликовала, потому что теперь мы будем все время вместе, была нежна и ласкова со мной, и я подумал, что хотя бы одному человеку на этом свете я доставил радость своим чудовищным поступком.

Следующим утром я к восьми часам приехал в Дмитровский переулок, чтобы проводить сына в школу: мы с ним опоздали к началу учебного года, и я должен был объяснить классному руководителю, почему это произошло. Всю дорогу от дома до школы Андрюшка молчал и вообще был очень напряжен и внутренне сторонился меня. Накануне после моего ухода Светлана наверняка убедила его, что отец у него подлец, что «потрясающий человек», которого он встретил в Орджоникидзе, на самом деле злая и коварная тетка, что доверяться нам нельзя, и так далее, и тому подобное. Я знал, что именно так и будет, поэтому решил вести себя совершенно иначе: ни одного дурного слова о его матери, никаких попыток оправдаться и убедить, что она не права. Все упреки принимать со смирением и, главное, терпеть! Не сразу, но рано или поздно сын мой увидит, кто чего стоит, что многое из того, в чем Светлана обвиняла меня, ложь. Что никакой я не зверь, что по-прежнему, а может быть, даже еще сильнее люблю его, что «разлучница» Кондратова тоже не так коварна и зла, как это представлялось его матери. Но для того, чтобы он поверил в искренность наших чувств и побуждений, я должен терпеливо принимать все обвинения, ничего не делать специально и просто ждать. Да, это трудно, порой даже невыносимо, особенно в те моменты, когда на тебя возводят напраслину, но другого выхода нет и быть не может. Смирение – одна из самых главных христианских добродетелей, вот то единственное средство, которое может нас всех примирить.

В те поры я еще не был верующим человеком, но, думаю, мой ангел-хранитель наставил меня на путь истинный и подсказал, как должно мне себя вести. В результате я не ошибся. Теперь между всеми нами добрые, сердечные отношения, и о былой вражде мы даже не вспоминаем.

Но был один страшный момент в наших отношениях, когда, казалось, они испорчены навсегда. Я старался как можно чаще встречаться с Андрюшей, как только выпадало свободное время, я звонил ему, мы встречались и отправлялись гулять: то в Ботанический сад, то в зоопарк, то просто сидели в сквере на скамейке и большую часть времени молчали. Приучить его к тому, что я теперь живу отдельно, у меня никак не получалось. И однажды даже на таком общении с сыном я вынужден был поставить крест. Проводив его после очередной нашей прогулки до подъезда в Дмитровском переулке, я уже собрался договориться с ним о нашей следующей встрече, как вдруг… Андрей тихо, но решительно и жестко произнес: «Папа, я не хочу тебя больше видеть. Не звони мне и не пытайся случайно встретиться со мной где-нибудь на улице». И, не дав мне даже вздохнуть, повернулся и скрылся за дверью.

Это был удар, от которого я долго не мог оправиться. Вечером позвонил Светлане. Она, конечно, все уже знала и, по-моему, была не слишком огорчена тем, что случилось между мной и сыном. В этом она разительно отличалась от Веры Антоновны. Матушка моя болше всего боялась, что отношения мои с Глебом Сергеевичем испортятся. «Ты ответил отцу на его письмо?.. Не забудь поздравить отца с Днем Советской армии!.. Позвони отцу, у него сегодня день рождения!..» – то и дело слышал я от нее. В данном случае Светлана реагировала на мою размолвку с сыном совершенно иначе. По-моему, она испытывала даже некоторое удовлетворение: своим отказом встречаться со мной Андрей сурово наказал меня. Она это знала и ничего не предприняла, чтобы изменить ситуацию: наверное, чувствовала свою правоту, хотя на деле ничего хорошего в нашем разрыве не было. Любая вражда губительна для того, кто враждует. Я не стал просить Светлану, чтобы она помогла мне и повлияла на Андрюшу, только предупредил, что время от времени буду звонить ей и справляться о его здоровье. Моя бывшая жена была явно удивлена. Она ожидала, что я кинусь искать у нее помощи и защиты. А я сознательно не стал этого делать, понимая, что только терпение мое будет вознаграждено.

Таким образом, почти полгода я не видел сына и даже не слышал его голоса по телефону. Испытание, доложу я вам, не из легких, но я, стиснув зубы и сжав кулаки, терпел, потому что был уверен: только так я смогу вымолить у него прощение за свое предательство. Как я мог давить на Андрюшу? Силой прикажете добиваться доброго расположения к себе и любви? На это я был не способен, ибо каждой нервной клеточкой своей чувствовал, как я перед ним виноват!

Gutentag, Deuchland!

В конце марта 1979 года Художественный театр выехал на гастроли в Германию. В Дюссельдорфе проходил Чеховский фестиваль, и мы должны были спектаклем «Иванов» закрывать его. В связи с этим Ефремов очень волновался, потому что его первый чеховский спектакль во МХАТе выходил, как говорится, на международную арену. Одно дело – сыграть его в Будапеште, столице дружественной нам страны, весьма далекой от главных театральных перекрестков Европы, и совсем другое дело – вынести его на суд серьезной западной публики, которая благодаря постановкам Питера Штайна достаточно подробно осведомлена о том, что такое театр Чехова.

Поэтому наша поездка в Германию была организована следующим образом: сначала мы на несколько дней заехали в Восточный Берлин, где на сцене театра «Фольксбюне» провели как бы генеральную репетицию следующего этапа гастролей. От того, как примет спектакль западный зритель, зависел престиж Олега Николаевича как постановщика и главного режиссера. До сих пор за границу из всего чеховского репертуара регулярно выезжали только «Три сестры» Немировича-Данченко.

И вот впервые театр рискнул показать последнюю чеховскую премьеру. Для Олега Николаевича было крайне важно, чтобы искушенный западный зритель, посмотрев его спектакль, сказал: «Да, русский психологическоий театр не умер, традиции стариков-основателей живы, и руководимый Ефремовым МХАТ продолжает хранить и развивать систему, которая во всем мире известна как система Станиславского». Для большей наглядности на этих гастролях мы показали германскому зрителю сначала традиционные «Три сестры», постановку 40-го года, а затем уже «Иванова» 76-го года. Это был прекрасно задуманный Ефремовым ход конем!

Я уже говорил, что Ефремов со дня премьеры 26 декабря 1976 года вплоть до марта 1979 года не видел свое творение. И случилось то, что должно было случиться: Смоктуновский, отпущенный им из-под режиссерского надзора на свободу, творил на сцене что хотел. А хотел он совсем не то, чего ждал от него постановщик спектакля. В его глазах я не был авторитетом, и на все мои замечания он никак не реагировал. Поэтому я просил, умолял Олега Николаевича посмотреть хотя бы одно действие, хотя бы одну сцену, чтобы своими глазами увидеть, как Иннокентий Михайлович исковеркал спектакль, насколько ему удалось подмять его под себя. Ефремов отшучивался, отнекивался, но ни разу за два с лишним года в зрительном зале не появился. Только теперь, в Берлине, он пришел, посмотрел все от начала до конца, пришел в ужас от увиденного и на следующий день с утра на сцене «Фольксбюне» устроил артистам разнос. Всем досталось, и мне в том числе: «Почему так плохо следишь за спектаклем?» Но главный его удар был нанесен Смоктуновскому.

«Все бессмысленно!» – с этого он начал свое обращение к Главному Герою. А затем последовало такое… Брр!.. На бедном Иннокентии живого места не осталось. «В каждой сцене должно быть понятно, чего ты добиваешься. Ты поменял все задачи! И получилось вместо содержания какая-то поза, наигрыш, самолюбование. Поэтому ты такой мертвый. Такой неестественный. Словно из папье-маше сделан!.. И пустой! Отвратительно пустой!.. Играешь один! Партнеры тебе не нужны! Они тебе даже мешают! Мешают демонстрировать твою немыслимую гениальность!.. Ни одной моей мизансцены! Ни одной!.. Кеша! Мы же обо всем с тобой договорились, а ты ничего, совсем ничего не выполняешь. Все извращено, все изуродовано до неузнаваемости! Это не мой спектакль! Я его не ставил! Подскажи, что мне с тобой делать?! Как вдохнуть в тебя жизнь?!»

Мне стало жутко. Говорить такие беспощадные слова самому Смоктуновскому?! Народному артисту СССР, лауреату Ленинской премии, лучшему артисту всех времен и народов! Самому тонкому, самому глубокому и правдивому артисту из всех, кого я только знал. Этого не может быть! Это сильно смахивало на дурной сон или на очень неудачную шутку. И главное, эти слова Ефремов произнес в присутствии всех артистов, занятых в спектакле, публично! Какой позор!.. Все сидели, низко опустив головы, не смея взглянуть на разошедшегося главного режиссера. Я посмотрел на Смоктуновского: в его лице не было ни кровинки, он застыл, как изваяние с каменным лицом, устремив отрешенный, неподвижный взгляд куда-то мимо Олега Николаевича в кромешную черноту пустого зрительного зала, и мужественно ждал следующего удара главного режиссера. Но Ефремов молчал. Похоже, экзекуция закончилась…

Никто из нас не посмел шевельнуться, издать какой-ни-будь звук, у всех было жуткое ощущение внезапно нагрянувшей катастрофы. Какие же нечеловеческие силы нужны, чтобы после таких слов выйти на сцену? Я даже на секунду подумал, что сейчас О.Н. объявит: «Гастроли в Германии отменяются, и все мы возвращаемся домой!»

Надо сказать, что спектакль накануне Смоктуновский действительно провалил. Узнав, что в зале сидит Ефремов, он решил доказать его неправоту не на словах, а на деле. Решил показать постановщику, как следует играть эту роль и как нужно ставить спектакль. Бедный, бедный Кеша! Он был гениальным артистом и совершенно никудышним режиссером. Из его затеи получился сплошной конфуз: никогда еще он не выглядел в роли Иванова таким жалким, таким беспомощным. Создавалось впечатление, будто главную роль играет не профессионал, а любитель и вся «общедоступность» Художественного театра заключается в том, что здесь на сцену позволяется выходить кому угодно, любому дилетанту.

Молчал Ефремов долго. Казалось, целая вечность прошла! Наконец, погасив окурок, поднял голову и оглядел всех. «Буду несправедлив, если не скажу, что есть в нашем спектакле одно светлое пятно. – Он остановил свой взгляд на Елене и проговорил громко, отчетливо: – Кондратова. Она единственная, кто выполняет установленный рисунок роли от «А» до «Я». И делает это со стопроцентной отдачей, на хорошем нерве. В сценах, где она занята, есть напряжение, есть динамика. Мне за ней интересно следить, потому что она – живая, настоящая! Вот, Иннокентий Михайлович, с кого тебе надо брать пример. Молодец, Елена!»

Я ослышался? Или он в самом деле произнес эти слова? И по тому, как Аленка зарделась вся, я понял, это произошло! Актерское мужество Кондратовой было вознаграждено! Ее признал сам Олег Николаевич и сделал это публично, при всех. После репетиции Лена ходила как именинница, только что букеты цветов от поклонников не принимала. Значительно позже я пойму, что подобные похвалы часто оборачиваются крупными неприятностями: коллеги начинают жестоко завидовать и делают все возможное, чтобы твоя жизнь в театре стала невыносимой. Но это будет значительно позже, а пока это была полная и безоговорочная победа! Гип-гип-ура!

И лучший подарок к моему дню рождения, потому что разговор Ефремова с участниками спектакля «Иванов» происходил 4 апреля. Вечером после спектакля к нам в номер пришли два Андрея – Попов и Мягков, чтобы отметить мои 38. С Мягковым меня связали приятельские отношения во время гастролей в Греции, а с Андреем Алексеевичем мы подружились на репетициях «Иванова». Кстати, он был одним из тех, кто поддержал меня, когда Ефремов оставил трясущегося от страха Десницкого одного на съедение опытным мхатовским волкам. Попов принял самое доброе участие в моем незавидном положении желторотого неумельца, всячески подчеркивая свое уважение к тому, что делал и предлагал я. Спасибо ему огромное за эту неоценимую помощь.

После завершения гастролей в Берлине театр из ГДР перебрался в ФРГ. Вуперталь, Кельн, Дюссельдорф – вот где нам предстояло три раза подряд сыграть «Иванова». Причем последним спектаклем МХАТ закрывал Чеховский фестиваль в Федеративной Республике. После экзекуции на сцене в Фольксбюне Иннокентий Михайлович начал играть свою роль, как мы говорим, «под себя». То есть никак. С партнерами не общался, был абсолютно бездейственным, текст произносил так тихо, что даже партнеры не всегда понимали, что он говорит. В Вуперталь вместе с нами приехали немецкие журналисты, которые собирались писать о нашем спектакле. Но после увиденного решили повременить, так как посчитали, что Смоктуновский болен. Это рассказала нам Т.К. Шах-Ази-зова, которая сопровождала нас в этой поездке и успела пообщаться с немецкими коллегами.

Второй «Иванов» был в Кельне, который произвел на меня гнетущее впечатление. Виной тому, наверное, был знаменитый Кельнский собор. Огромная мрачная махина из серого камня давила все вокруг, и, сколько бы мне ни говорили, что этот собор является выдающимся памятником архитектуры, в моем представлении он навсегда остался памятником Средневековью, жестоким временам инквизиции и аутодофе.

Времени на подробный осмотр этого памятника у нас не было, вечером нас ждал очень ответственный спектакль. На него должен был приехать Чрезвычайный и Полномочный Посол Советского Союза в ФРГ В.С. Семенов. Его реакция на то, что он увидит сегодня вечером на сцене, или откроет перед «Ивановым» границы в мир, или сделает этот спектакль невыездным. Мнение посла должно было сыграть решающую роль. Тем более что Владимир Семенович был представителем старой дипломатической школы, очень образованным человеком. Рассказывали, что немецких романтиков он читал в подлиннике, без словаря.

В связи с этим Олег Николаевич волновался ужасно, был весь какой-то нервный, дерганый. Я поражался тому, как он вел себя на этих гастролях. После двух проваленных спектаклей можно было ожидать, что у него начнется старая болезнь, связанная с неумеренным потреблением алкоголя. Ничего подобного. Всю поездку О.Н. был трезв и чист, как хрустальный бокал. Володя Привальцев говорил мне, что не узнает Олега Николаевича. Стало быть, какую же высокую ставку он поставил на этот спектакль и в целом на эти гастроли! Все остальное отошло для него на второй план. Иннокентия Михайловича мы совсем не видели, встречались с ним только на спектаклях, где он, сохраняя абсолютную невозмутимость, был холодно-сдержан и удивительно немногословен в общении со всеми. Где он проводил свое свободное время, мы не знали, он попросту выпадал из поля нашего зрения.

Не стану утомлять вас подробным рассказом о том, как прошел спектакль в Кельне. Ничего нового ни зрители, ни мы, партнеры Иннокентия Михайловича, не увидели. Он, словно под копирку, повторил то, что делал, или, точнее, не делал на предыдущих спектаклях. Может быть, присутствие в зале нашего Посла немного подхлестнуло его, но говорить, будто качественно этот спектакль отличался от тех, что мы сыграли в Берлине и Вупертале, у меня язык не поворачивается. Это было очень похоже на актерский саботаж.

Тогда, в 79-м году, я не понимал, чего он добивается. Решил сорвать гастроли? Но зачем? Какая ему от этого выгода? Сейчас, спустя 34 года, понимаю, как я был наивен и глуп – искал в поступках оскорбленного артиста какой-то глубинный смысл, не мог допустить мысли, что он просто решил отомстить Ефремову за то, что тот посмел публично выпороть его. Никаких других мотивов, я считаю, у Смоктуновского не было. Думаю, Олег Николаевич понимал это и корил себя за то, что так неловко и необдуманно поступил. То же самое он мог высказать Иннокентию Михайловичу наедине, и уверен, польза от такого разговора была бы несоизмеримо большая.

После спектакля В. С. Семенов пригласил всю труппу на ужин. И вдруг… Случилось невероятное! Смоктуновский вместе со всеми тоже пошел в пивной ресторан!.. Впервые за все время нашего пребывания в Германии он не уехал в отель на «мерседесе» и не заперся в своем номере на ключ, а был вместе с нами. Все с изумлением смотрели на него, не зная, как расценить этот его поступок. Добрый это знак или чистая случайность? Я про себя подумал, что Иннокентию Михайловичу просто надоела затворническая жизнь, и он решил первым сделать шаг к примирению. Ведь если и завтра на официальном закрытии Чеховского фестиваля мы провалим спектакль, как это было и в Берлине, и в Вупертале, и в Кельне, гастроли можно считать сорванными и разразится страшный скандал! Видимо, Иннокентий Михайлович это понял и решил не доводить дело до крайностей.

Боже мой! Как я был наивен и глуп!

Выезд на репетицию последнего спектакля в Германии был назначен на четыре часа дня. Мы с Леной спустились вниз и в холле отеля увидели странную картину: у стойки Recepsion наш директор, весь красный, растрепанный, возбужденно говорил с кем-то по телефону. Я понял: что-то случилось.

Ко мне подошла жена М.И. Прудкина Екатерина Ивановна, которая исполняла не только обязанности супруги, но и была помощником режиссера. «Представляешь, Смоктуновский заболел!» Как заболел?! Когда?! Вчера на ужине в пивном ресторане в Кельне он был в полном порядке! Опять какие-то фокусы начались! «В каком номере он живет?» – решительно спросил я. Сейчас пойду к нему и силой заставлю выздороветь! «Он не в номере, – печально ответила Екатерина Ивановна. – Он в Бонне». Этого еще не хватало! «Как в Бонне?!» – «В резиденции нашего посла. – И кивнула в сторону говорившего по телефону Ушакова. – Константин Алексеевич как раз сейчас с ним разговаривает. Так что готовься: тебе сегодня играть Иванова». От ужаса я в одну секунду весь покрылся холодным потом. Я не могу!.. Я не готов!.. Так нельзя!.. Ушаков положил телефонную трубку на рычаг, повернулся к нам и растерянно покачал своей растрепанной головой: «Он не приедет…» – «Олег Николаевич знает?» – спросил я. «Нет еще, – мрачно проговорил Ушаков. – Сейчас пойду, поняете, и скажу ему…» – «Нет! Лучше я сам!» Надо было срочно спасаться, и, перепрыгивая через две ступеньки, я помчался на 4-й этаж к Ефремову.

О.Н. только что проснулся после дневного сна и, сидя на кровати, натягивал на свои худющие ноги носки. «Заболел Смоктуновский! – выпалил я с самого порога. – Он не сможет сегодня вечером сыграть спектакль!» Ефремов на несколько секунд замер, потом, будто очнувшись, поднял на меня измученный, испуганный взгляд и тихо, растерянно проговорил: «Да что же это… твою мать!.. у нас происходит?! – На скулах его заходили желваки. – В каком он номере?» И дался же нам всем этот злосчастный номер! «Он не в номере, Олег Николаевич, – слово в слово повторил я реплику Екатерины Ивановны, – он в Бонне!» – «Как в Бонне?!» Теперь уже Ефремов повторил меня. «После вчерашнего ужина в ресторане наш Посол забрал его, Евстигнеева и Давыдова с собой и увез в свою резиденцию. Евстигнеев утром вернулся, а Давыдов и Смоктуновский остались. У Иннокентия Михайловича поднялось давление, он позвонил и сказал, что играть спектакль не сможет. С ним разговаривал Ушаков». Это была вся информация, которой я владел. Минуту Олег Николаевич сидел, неподвижно уставившись прямо перед собой, казалось, он прокручивал в своем сознании все события последних дней, потом встряхнулся, решительно встал и начал одеваться. «Поехали в театр! Я за него сыграю!» О.Н. сказал это с такой интонацией, словно сам самому себе приказывал. У меня отлегло от сердца: слава Богу, что не я.

Когда мы приехали в театр, сцена еще не была готова, и Ефремов предложил мне пройти с ним текст. Руководство театра совершило роковую ошибку: в этой поездке мы обходились без суфлера. Его просто не взяли, потому что, во-первых, Ефремов был принципиальным противникои игры «под суфлера», а во-вторых, это была серьезная экономия государственных средств. Поэтому мне пришлось взять на себя его функции и с суфлерским экземпляром проследовать за Олегом Николаевичем в отведенную ему гримерную.

Те из вас, кто видел наш спектакль, помнят, что декорация Боровского представляла собой как бы двор помещичьей усадьбы, окруженный с трех сторон стенами («четвертая» стена невидима, так как именно ее отсутствие позволяет зрителям стать свидетелями всего того, что творилось и в доме Лебедевых, и в усадьбе Николая Алексеевича). По замыслу Давида все персонажи пьесы живут в пустом пространстве. Для многих артистов, в том числе и для Смоктуновского, это было очень неудобно, но Ефремов поддержал художника и не стал жертвовать смыслом ради прихоти отдельных исполнителей, и все артисты, укрепив сердца свои мужеством, играли «Иванова» фактически на пустой сцене. Больше того, в самом начале гастролей О.Н. распорядился, чтобы даже суфлерскую будку убрали, и получилось так, что деваться мне было некуда. Откуда я буду подавать текст? А то, что слова Ефремов не знает, стало ясно через несколько минут. То есть смысл того, что он должен был сказать, О.Н. знал, но не слова. Конкретные, написанные Антоном Павловичем слова Ефремов не знал и запомнить никак не мог. Время шло, а мы все еще сидели над первым актом, и желанного просвета впреди не видно. Пришел гример Николай Максимов и начал Олега Николаевича гримировать, а мы с ним все долбим и долбим текст. Перед тем, как уединиться в гримерной, Ефремов предупредил всех исполнителей, что скоро мы выйдем в декорацию и пройдем всю линию Иванова на сцене.

Но время шло, а мы продвинулись всего на пару страниц. А впереди главные монологи Иванова. Мною овладела паника: я понимал, что помочь ему ничем не смогу. О.Н. не то что плохо знал текст роли, которую ему менее чем через час предстояло сыграть, он не знал его вовсе. То есть знал штук десять отдельных реплик, но это знание положения не спасало. Нельзя сыграть главную роль, имея в своем арсенале такой жалкий запас слов. Не станет же Николай Алексеевич Иванов на все, что бы ему ни сказал партнер, повторять «Утомился. Не верю…» Эту реплику Олег Николаевич знал отлично.

Есть один страшный сон, который снится каждому артисту, независимо от почетных званий и суммы ежемесячных выплат: ты выходишь на сцену и молчишь, потому что не знаешь ни слова. Этот сон снился мне много раз, и всякий раз я от ужаса просыпался в холодном поту. Похоже, в Дюссельдорфе сон этот должен был стать реальностью!..

И вот, когда до начала спектакля осталось всего полчаса, Олег Николаевич сорвал с головы накладку, содрал с лица бороду и усы! Бросив все наклейки на стол, он сказал мне всего одно слово: «Играй!» – и вышел из гримерной. Я вторично почувствовал огромное облегчение: слава Богу, значит, мне не надо будет бегать по всему периметру сценической площадки, выбирая место, откуда удобнее всего подавать Ефремову текст!

Прозвенел третий звонок, и я, сказав себе: «Давай, Серега, дерзай!» – пошел на сцену. Все, кто попадался мне навстречу (гримеры, костюмеры, монтировщики декораций), отступали в сторонку, давая мне дорогу, и тихо шептали вслед: «Ни пуха ни пера!» Они искренне желали мне удачи, и я всем им был за это бесконечно благодарен.

Поскольку первая картина нашего спектакля была без участия Николая Алексеевича Иванова, я спрятался от посторонних взглядов в стоящую тут же декорацию «Чайки», которую мы смотрели в день приезда в Дюссельдорф. Волновался чудовищно, правая коленка моя ходила ходуном, и я никак не мог унять ее. Во рту пересохло, руки дрожали. Я уже был не рад, что согласился на этот чудовищный эксперимент – без единой репетиции сыграть заглавную роль. Мимо к пульту помощника режиссера прошел Гюнтер Белиц. Увидев меня, он подошел, обнял за плечи и тихо пожелал: «Той! Той! Той!» В немецком театре это означает то же самое, что в русском: «Ни пуха ни пера!» При этом нельзя благодарить и вообще выражать какие-то чувства, но я все равно был ему благодарен.

Зрители, пришедшие на спектакль, не знали еще, какой сюрприз их всех ожидает, – в наших программках было обозначено, что роль Иванова играет Иннокентий Смоктуновский. Поэтому, чтобы избежать возможных недоразумений, перед началом спектакля на сцену вышел руководитель Дюссельдорфского театра и сообщил публике, что артист Смоктуновский внезапно заболел, поэтому главную роль сегодня исполнит артист Десницкий. Обычное деловое объявление. Но почему-то зрители встретили его слова дружным смехом. Очень странно. Что могло быть смешного в этой экстраординарной ситуации? Позже мне объяснили, что Белиц сказал буквально следующее: «Артист Смоктуновский, который должен был играть сегодня роль Иванова, заболел, и сейчас в этой роли вы увидите артиста Десницкого. Он не только ни разу не играл Иванова прежде, но даже ни разу эту роль не репетировал. (Дружный смех зрительного зала.) Однако Десницкий является вторым режиссером этого спектакля, он помогал постановщику Ефремову в течение всего репетиционного периода, и нам остается только пожелать ему: „Той! Той! Той!"» В зале раздались дружные аплодисменты, и меня это несколько приободрило.

И спектакль начался. От жуткого волнения я был близок к тому, чтобы потерять сознание. Но отступать было некуда. Теперь не я владел ситуацией, теперь спектакль диктовал мне, что я должен делать. Поэтому после реплики Шурочки – Кондратовой: «Ах, господа, все вы не то, не то, не то!..» – которая завершала первую картину, я на дрожащих ногах вышел на сцену.

Первую реплику Иванова помню до сих пор: «Миша! Бог знает что! Вы меня напугали. Я и так расстроен, а тут еще вы со своими глупыми шутками! Ну вот! Напугал и радуется!» Так вот, эти слова я произнес каким-то задушенным фальцетом и жутко на себя разозлился: «Ты вышел на сцену для того, чтобы сыграть роль, или для того, чтобы пропищать ее?!» Ответ был настолько очевиден, что я чуть не рассмеялся. И произошло чудо: дурацкое волнение до дрожи в коленках прошло, и я ощутил, как мною овладевает азарт. А вот это уже совсем другое дело! Азарт помешать ни за что не сможет, только помочь!.. И я почувствовал, что роль у меня, что называется, «пошла». Было удивительно легко и радостно играть даже очень трудную сцену с Саррой перед бегством Иванова к Лебедевым. Все партнеры мои были необыкновенно внимательны ко мне. Я ловил на себе их тревожно-заботливые взгляды, в которых читался один вопрос: «Чем помочь? Что для тебя еще сделать? Только скажи». Я испытывал восторг и был счастлив от ощущения полного единения со всеми! Очень трудно передать словами то, что я тогда чувствовал, но, поверьте, это было сказочно, чудесно, неповторимо!

В антракте Ушаков встретил меня за кулисами с чашечкой кофе в руках: «Это тебе. Выпей, поняешь, взбодрись! Может, что-нибудь еще тебе принести? Ты, поняешь, не стесняйся». Вы понимете, что произошло? Сам директор театра готов был в эту минуту стать для меня официантом, рассыльным, слугой! Это было невероятно! Но это было. Я попросил минеральной воды, но только не из морозилки (боялся за горло), и еще попросил оставить меня одного. Второй акт в роли Иванова был гораздо объемнее и сложнее первого. Мне надо было к нему подготовиться. Через пять минут у меня на гримировальном столе появилась бутылка минеральной воды, а за плотно закрытой дверью я слышал, как Константин Алексеевич шепотом разговаривал с помрежем Екатериной Ивановной. Судя по всему, он сам решил охранять мой покой.

В гримерную на секунду заглянула Аленка. Увидев, что я повторяю текст, чмокнула в щеку и убежала. Впервые мы были с ней не просто женихом и невестой, а партнерами на сцене, и, должен сказать, не часто выпадало мне такое актерское счастье играть с актрисой, которая бы так тонко понимала каждое движение моей души, так чутко реагировала на малейший нюанс в моем поведении. Она была такой органичной, такой настоящей, что я только диву давался. В нашей профессии самое трудное – живое восприятие и непосредственная реакция на все, что пытается добиться от тебя партнер. Я поражался и восхищался своей Аленкой. Столько в ней было жизни, чуткости и глубины! Мне все время хотелось крикнуть ей: «Браво, Кондратова! Браво!..»

На второй акт я вышел уже более уверенным в себе. В антракте посмотрел на часы: первый акт мы сыграли на десять минут быстрее, чем обычно. Это был хороший знак, значит, спектакль шел динамично, не разваливался на составные части, не обрастал ненужными подробностями, и главное требование Ефремова – постоянно помнить о перспективе роли я худо-бедно выполнил. С такой же энергией надо было сыграть и второй акт. Забегая вперед, скажу: в этот вечер спектакль «Иванов» прошел на двадцать минут быстрее, чем в Москве. И, как вы сами понимаете, дело не в скорости, а все в той же пресловутой перспективе, которая не позволяет рассиживаться, утопать в самочувствии, заниматься самоигранием, то есть размазывать сценическое действие, как жидкую манную кашу по тарелке. Мне трудно оценить качество моего исполнения роли Иванова, но за то, что я играл энергично, не теряя сверхзадачу и сквозное действие, я, простите меня за такую наглость, вынужден поставить сам себе пятерку!.. Честное слово, я был весьма недурен в тот необыкновенный вечер.

В антракте я не придал особого значения тому, что постановщик спектакля не заглянул ко мне в гримуборную и не сказал пару ободряющих слов. Не до того мне было. Все мысли мои были заняты тем, как сыграть второй акт? Не пришел? Значит, не смог. И все. Но в самом конце четвертого действия я увидел вдруг его тонкую, элегантную фигуру в кулисе возле пульта помощника режиссера. Вот тут я по-настоящему удивился: откуда он взялся? Где пропадал до сих пор?

Оказалось, бросив на гримировальный столик накладку, бороду и усы, Ефремов в ужасе бежал из театра! Бежал от позора! От провала гастролей! От улюлюканья и свиста возмущенной публики! Он же не мог предположить, что авантюра наша закончится весьма успешно. Чтобы как-то убить время, отправился на спектакль в какой-то Дюссельдорфский театр. Не знаю, то ли спектакль тамошний оказался слишком коротким, то ли Олег Николаевич на самом деле решил посмотреть последнюю сцену Шурочки и Иванова, но так и не увидел ее, потому что застал только самый финал. «Что-то вы слишком быстро все сыграли!» – ворчал он, донельзя довольный реакцией публики после конца спектакля.

А реакция действительно была очень неожиданной. И прежде всего потому, что была нарушена незыблемая германская традиция троекратного открытия занавеса на поклонах. Мы выходили кланяться раз шесть, если не больше. Верхний ярус, где сидела самая демократическая часть публики, дружно свистел и топал ногами, что в цивилизованной Германии означало высшее одобрение! Этот варварский способ заменил традиционные крики: «Браво!» Хотя я собственными ушами слышал, как в партере кто-то несколько раз крикнул именно это интернациональное слово.

Это был мой звездный час!

Ради таких мгновений стоит терпеть все муки и разочарования, безропотно сносить все обиды и унижения. Более высокой награды человеку за его преданность Делу (в данном случае – Театру) я не знаю.

Не могу передать словами всего того, что творилось у меня на душе. Восторг! Ликование! Счастье! Хотя мало кто верил, что это в принципе возможно, я сделал это! И, если не бояться высоких слов и не изображать из себя смущенную кокетку, могу сказать: я спас престиж Художественного театра, спас от позора и поругания главного режиссера этого театра. Не больше и не меньше. Очень скоро все мои восторги растворятся в серой обыденности будней, но до сих пор, вспоминая те апрельские дни 79-го года, я испытываю гордость и счастье. Это не гордыня, нет! Гордыня, она зиждется на призраках и фантомах, на фальшивом возвеличивании несуществующих достижений. В данном случае никаких фантастических высот я не достиг, а просто хорошо выполнил свою работу, лишний раз доказав скептикам и циникам, что настоящий профессионал может иногда по воле Господа совершать чудеса. А то, что в той ситуации мне помог именно Он, я ни секунды не сомневаюсь.

После того как все переоделись и разгримировались, мы отправились в столовую театра, где каждый день бесплатно обедали благодаря щедрому сердцу нашего хозяина Гюнтера Белица. Он встречал гостей на пороге и, увидев нас с Леной, пошел навстречу с распростертыми объятиями. «Поздравляю!.. Поздравляю! Это было грандиозно! – восторженно ул ы – баясь, проговорил он, потом, взяв меня под руку, отвел в сторону: – Но ты нас всех обманул. Я не верю, что без единой репетиции можно так сыграть такую роль».

Ранним утром следующего дня мы улетали домой в Москву. В аэропорту ко мне подошел Смоктуновский и сказал, застенчиво улыбаясь, как это умел делать только он один: «Поздравляю, Сережа, говорят, вы вчера весь текст сказали?» Вы не представляете, какие мерзкие, гадкие чувства после этих слов мутной волной поднялись в моей душе! Кровь отхлынула от лица, перехватило дыхание так, что я даже задохнулся, руки сами собой сжались в кулаки. Лена жутко испугалась, она была уверена, я не сдержусь и прилюдно ударю по лицу лучшего артиста Советского Союза. Схватила мою руку и прижала к себе. Но я не умею бить людей, поэтому, с трудом проглотив удушливый комок, застрявший в груди, я очень медленно, тщательно выговаривая каждое слово, грязно выругался. Вспомнил весьма популярную в России мать и отправил к ней лауреата и народного артиста. Иннокентий Михайлович опешил: чего-чего, а этого он никак не ожидал, и в нерешительности замер. Он был жестоко оскорблен, но не смог сразу решить, надо ли ответить этому хаму или промолчать, сохраняя достойную его высокого положения непроницаемость. Аленка обняла меня и торопливо зашептала, мешая жаркие слова со слезами, бегущими по ее щекам: «Пойдем отсюда!.. Не надо так!.. Я прошу тебя!.. Не надо!.. Пойдем!..» И силой оттащила меня от застывшего Смоктуновского.

Боже мой! Как мне было стыдно! И как я горько сожалею сейчас о том, что поддался непосредственному чувству и унизил себя своим же собственным непотребством! Мне бы в ответ на его оскорбление промолчать и участливо спросить, как он себя чувствует. Это был бы роскошный ход. Проявив к поверженному титану пусть даже показное благородство, я бы возвысил себя, а не опустился до уровня мещанской шпаны моего детства, у которой «сам дурак» являлся самым убедительным аргументом в любом споре. Но в ту минуту вспышка гнева ослепила меня, лишила способности здраво мыслить и рассуждать. Никогда и никого я не оскорблял подобным образом. Смоктуновский был и останется единственным человеком в моей жизни, воспоминания о котором заставляют меня краснеть до корней волос. Но слова эти были мною сказаны. Они грязным пятном легли на мою душу, и никакая химчистка не сможет вытравить это пятно.

Ни одного свидетеля, кроме Аленки, не было при этой нашей стычке, и я был волен рассказать вам о ней или промолчать, но не смог сподличать еще раз, и прежде всего потому, что так и не попросил у Иннокентия Михайловича прощения за этот свой отвратительный поступок при его жизни. Сейчас, когда его нет, спешу исправить эту ошибку и очень надеюсь, что там, где его душа нашла вечный покой, он услышит меня и примет мое запоздалое раскаянье. Простите меня,

Иннокентий Михайлович, я перед вами очень виноват. Простите.

Многие в театре ждали, что после случившегося в отношении Иннокентия Михайловича последуют какие-то санкции. Ничего подобного. На его поведение во время германских гастролей руководство театра, и Олег Николаевич в том числе, просто закрыли глаза, словно неявка на спектакль событие ординарное, малозначащее. Подумаешь, на спектакль не пришел! Ну и что? Помните, как у Горького: «А был ли мальчик? Может, мальчика не было вовсе»? И это лишний раз подтвердило неписаный театральный закон: кто-то может творить все, что ему заблагорассудится, а кому-то даже чихнуть на сцене нельзя. И подобный порядок вещей следует принимать как некую данность: так было, так есть и так будет всегда.

А мне за сверхсрочный ввод в спектакль «Иванов» была объявлена благодарность и выдана премия в размере 360 руб. Приказ за подписью К.А. Ушакова провисел на доске объявлений всего лишь два дня. Очевидно, потому, что не хотелось нашим руководителям лишний раз ранить душу великого артиста. Мои «доброжелатели» ехидно спрашивали меня: «Почему сумма денежного поощрения такая странная? Почему не 400 или 350?» Чего не знаю, того не знаю, видимо, у руководства театра были какие-то свои высшие соображения. Но мне на это было абсолютно наплевать, я был рад любой сумме, так как надвигались события, которые вскоре потребуют от меня дополнительных трат. И весьма внушительных.

«Безумству храбрых поем мы песню»

В апреле истек двухмесячный срок, полагавшийся для вступления в силу судебного решения, и в Свердловском народном суде города Москвы мне была выдана бумажка с гербовой печатью, в которой черным по белому было написано, что мой брак с гражданкой Филипповой Светланой Степановной расторгнут. Отныне я становился абсолютно свободным человеком, то есть потенциальным женихом. Обыкновенная человеческая порядочность требовала от меня официально оформить свои отношения с Еленой Кондратовой. «Если ты честный человек, то должен на ней жениться!» – требовала от меня моя совесть. Я не стал откладывать дело в долгий ящик и вместе с Аленкой отправился в ЗАГС.

Так в один день я обрел свободу и вновь повязал себя брачными узами. Бракосочетание Десницкого Сергея Глебовича с Кондратовой Еленой Юрьевной было назначено на 19 мая 1979 года.

Теперь вы, надеюсь, понимаете, что и премия за ввод в «Иванова», и гонорар за съемки в «Тяжелой воде» были очень кстати. Мы с Аленой сразу договорились, что не будем устраивать никаких пышных торжеств. Лимузин с распятой на радиаторе куклой решили заменить обычным московским такси, а банкет в роскошном ресторане – скромным ужином в домашней обстановке. Но, как ни экономь, бесплатных свадеб на свете не бывает, и мне хочешь не хочешь предстояло всерьез раскошелиться. Конечно, жаль, что вместо шикарного свадебного наряда с длинным шлейфом, подметающим московские тротуары, у невесты было довольно скромное платье, пошитое Леночкой из японского шелка, который я купил для нее в Дальнегорске, но, как говороится, «бедность не порок», и не внешние атрибуты предстоящей свадьбы были для нас важны, а сама суть этого события. Мы наконец-то обретали друг друга на законных основаниях.

В эти апрельские дни произошло еще одно чрезвычайно важное для меня событие. Пожалуй, более важное, чем предстоящая свадьба: я помирился с Андрюшей. Моя ненавязчивость и мое терпение были вознаграждены.

Вернувшись с гастролей, я позвонил Светлане, чтобы прежде всего справиться о здоровье сына. Она огорчила меня тем, что Андрейка заболел. «Ничего страшного, – успокоила она меня. – Обыкновенная простуда, температура упала, но он еще очень слаб и пока лежит в постели». Я спросил, как мне передать ему те сувениры, которые я привез для него из Германии. И вдруг последовал ответ, услышать который я никак не ожидал: «Приходи к нам и передай. Сегодня мы весь день дома». Я схватил пакет, в который Лена заблаговременно сложила все, что я купил Андрейке, и помчался в Дмитровский. Я так истосковался по нему! Вы не представляете, как это ужасно – полгода не видеть сына. Одного боялся: увижу его и вдруг не выдержу, разревусь. Этого нельзя было допустить ни под каким видом.

Сейчас из всего того, что я привез Андрейке, помню только фирменные немецкие джинсы. Но, поскольку мы были в двух частях Германии, сувениров для него набралось довольно много. И напоследок он вытащил из пакета две традиционные бутылочки кока-колы. «Ты не забыл?!» – его радостному изумлению не было границ. Глупыш, как я мог забыть самое главное? Ведь именно этому подарку ты обрадовался больше, чем всем остальным. С этого дня наши отношения стали налаживаться. Я понимал, если стану торопиться, форсировать мое сближение с сыном, результат может быть прямо противоположным. Поэтому я все пустил на самотек, то есть предоставил все воле Божией. Как Он распорядится, так и будет. И опять, в который уже раз, прав оказался. Ведь лучше Господа нашими делами никто управить не может.

ЗАГС, в котором происходило мое повторное закабаление, находился на Садовом кольце, рядом с кинотеатром «Форум». И у Аленки, и у меня уже был опыт брачной церемонии. Только проходили они по-разному: у меня очень скромно, у Кондратовой побогаче. Я сочетался со Светой в районном ЗАГСе, Алена с Сашей – на улице Грибоедова во Дворце бракосочетаний. У нее свадебный ужин был в ресторане гостиницы «Советская», у меня – в 16-метровой комнате тещи в коммуналке на Садово-Черногрязской. Аленка щеголяла в белом свадебном наряде, Светлана надела светло-серое платье, считавшееся у нее выходным. Единственный свадебный атрибут, в котором мы превзошли Кондратову и Короткова, были цветы. Мама с помощью проводницы поезда «Рига – Москва» прислала для невесты потрясающие белые каллы, которые напоминали мне белых лебедей. Их было всего три штуки, но на всех они производили такое фантастическое впечатление, какое не могли произвести обыкновенные розы на свадьбе у Елены. И хотя роз этих было необыкновенно много, и белых, и красных, и желтых, и оранжевых, не могли они конкурировать с тремя царственными каллами. Однако принципиально обе наши свадьбы друг от друга мало чем отличались. Как и подавляющее большинство всех свадебных церемоний в нашей стране, они устраивались прежде всего для гостей, а не для тех, кто вступал в брак. Для жениха и невесты это была очень нудная, утомительная церемония. На своей свадьбе со Светой я, например, мучительно ждал, когда же наконец гости напьются и начнут расходиться по домам. Думаю, Аленка тоже испытывала нечто подобное.

Нынешняя наша свадьба была совершенно иной. И знаете почему? Потому что мы ее выстрадали. Мы поженились не потому, что надо было прикрыть грех или узаконить рождение ребенка. Мы стали мужем и женой потому, что не могли жить друг без друга.

После торжественного акта обмена обручальными кольцами мы вышли на залитое весенним солнцем Садовое кольцо такими счастливыми, что, казалось, не сможем вместить в себя всей той радости, что переполняла наши ликующие сердца. Вместе со своими свидетелями Таней Судец и Михаилом Николаевичем Зиминым мы на такси поехали в филиал театра на улицу Москвина, чтобы в честь нашего бракосочетания распить бутылочку советского шампанского брют. Почему мы не сделали это прямо в ЗАГСе, я уже не помню, но сдается мне, что там распивать спиртные напитки в те времена или не полагалось, или же нам не позволили выпить бутылку, принесенную с собой. Честное слово, не помню, но, как бы то ни было, первый тост за здоровье новобрачных Зимин произнес в филиале Художественного театра. И это, на мой взгляд, было весьма символично.

После этого мы расстались со своими свидетелями до вечера и помчались в высотный дом на Лермонтовской, поскольку нас ждала там куча разных дел. Мне нужно было сварить лобио, порезать салаты, приготовить свои фирменные «фаршированные яички». Аленке предстояло убраться в квартире и привести себя в порядок. Спасибо Маргарите Александровне Эскиной, которая, пользуясь своими родственными связями с директором Дома актера Александром Моисеевичем Эскиным, заказала к нашему свадебному столу несколько блюд из ресторана ВТО. Это значительно облегчило нам жизнь, потому что помощников у нас не было. Только в день свадьбы к нам пришла еще одна подруга моей тещеньки – режиссер-документалист Ирина Николаевна Полянская, и я вздохнул с облегчением. К шести часам, к приходу гостей, мы все успели: квартира сияла чистотой, стол накрыт, невеста очаровательна. Правда, как выяснилось уже за столом, лобио я пересолил так, что его нельзя было взять в рот. Зато яички получились, и холодец, несмотря на майскую жару, застыл!

Все было хорошо. Волновало меня только одно: состояние Нины Владимировны. Во-первых, она наотрез отказалась принимать какое-либо участие в подготовке к нашей свадьбе. Что ж, не хочет, как хочет. Мы и без нее со всем отлично справились. Но то, как она повела себя в самый день свадьбы, вызывало серьезное беспокойство. После того, как мы вернулись из ЗАГСа, я с Маргаритой Александровной поехал в ресторан ВТО, чтобы получить наш заказ. Возвращаемся и застаем такую картину: Алена пылесосит квартиру, а Нина Владимировна закрылась в своей комнате, легла в постель и выходить на свет Божий как будто не собирается. Более того, из-за закрытой двери доносятся громкие, утробные стоны и время от времени трагические восклицания: «Елена! Что ты наделала?! Зачем ты привела его в наш дом?! Я не хочу жить с ним под одной крышей!.. Немедленно отмени эту кошмарную свадьбу!.. Или ты хочешь, чтобы я умерла?! Прекратите издеваться над больным человеком!.. Изверги!.. Чудовища!..» И что-то еще, но все в таком же роде. Поначалу я даже подумал, что теща моя решила не очень удачно пошутить, но по реакции Маргоши понял, это совсем не смешно, а, наоборот, все очень и очень серьезно. Она дала мне знак, чтобы я молчал, отправила меня на кухню, а сама вошла в комнату Нины Владимировны. Я занялся приготовлением лобио и старался не прислушиваться к тому, что творилось за закрытой дверью спальни. Потом пришла Ирина Николаевна и, заглянув к Нине Владимировне, надолго застряла там. Теперь я отчетливо слышал, как она и Маргарита Александровна вдвоем успокаивали и уговаривали мою новоиспеченную тещу. Это продолжалось не менее получаса, после чего мои спасительницы вышли из спальни и шепотом сообщили, что они уговорили ее выпить снотворное, и теперь есть надежда, что она уснет, а проснувшись, уже не будет так агрессивна и нервна. Как говорится, «утро вечера мудренее».

Именно в день свадьбы прозвенел первый звонок, предупреждающий меня о том, какой будет наша совместная жизнь с Ниной Владимировной в дальнейшем, но я в тот день был слишком занят своими свадебными делами и не обратил на него серьезное внимание. А зря!

Моя теща готовилась к большой, серьезной войне.

Примерно за полчаса до прихода гостей Маргоша и Ирина Николаевна разбудили Нину Владимировну и буквально силой заставили ее одеться и привести себя в порядок. Та капризничала, говорила, что никого не хочет видеть и к гостям вообще не выйдет, но авторитет и настойчивость подруг сломили ее сопротивление, и, когда первые гости появились у нас на пороге, теща моя была в относительном порядке.

Мы пригласили на свадьбу только близких друзей. Из официальных лиц позвали Олега Николаевича, но его поначалу не было, и я решил, что он не придет. Ефремов появился, когда мы уже съели горячее и собирались переходить к чаю. Приход главного режиссера театра привел Нину Владимировну в состояние нервного срыва. Я испугался даже, вдруг повторится дневная сцена со стонами и вскриками. Слава Богу, обошлось. Подруги заставили ее взять себя в руки.

Срочно освободили место за столом, чтобы усадить такого высокого гостя, я начал таскать из холодильника закуски, Зимин налил Ефремову водки, тот поднял рюмку, чтобы произнести тост, но требовательный звонок в дверь не дал ему рта раскрыть. Мы с Аленкой никого больше не ждали, и, хотя хоровых песен за столом не пели, не скандалили и вообще вели себя тихо, стало как-то не по себе. Не люблю я ночные телефонные звонки, телеграммы, приходящие не вовремя, звонки в дверь, когда никого не ждешь. Конечно, видимых причин вызывать милицию у соседей не было, но кто знает, что может взбрести в голову пенсионеру, страдающему бессонницей после 11 часов вечера. «Сидите, сидите, – торопливо проговорила Нина Владимировна. – Я открою». И пошла в прихожую встречать нежданного гостя. Лена вышла за ней. Олег Николаевич махнул рукой, сказал мне: «Поздравляю!» – и выпил просто так, без тоста.

Открыв входную дверь, Нина Владимировна замерла от неожиданности, на лестничной площадке стоял… В.Я. Вульф собственной персоной! «Мне нужен Ефремов!» – зло сказал он и, оттолкнув мою тещу в сторону, не спросясь, прошел прямо в квартиру. Нина Владимировна даже ахнуть не успела – с такой откровенной наглостью ей сталкиваться еще не доводилось! А как вы сами по себе знаете, неожиданное хамство всегда обезоруживает. В коридоре на пути Вульфа возникла Лена. «Здравствуйте, Виталий Яковлевич!» – удивленная его появлением, сказала она. А в ответ услышала: «Где Олег?!» – «Там», – не понимая, что происходит и откуда взялся этот взнервленный, дергающийся всем телом человек, проговорила она и показала рукой туда, где отчетливо слышались веселые голоса гостей. «Успел напиться?!» Виталий зло сверлил ее своими маленькими колючими глазками. «Нет еще, – робко ответила моя жена. – Он недавно пришел». – «Отлично!» И Виталий буквально ворвался в комнату, где был накрыт стол. Я встал ему навстречу: «Добрый вечер, Виталий…» Но, не обратив никакого внимания ни на меня, ни на сидящих за столом гостей, будто никого в этой комнате не было, он без предисловий, кинулся к жующему Ефремову: «Олег! Я прождал тебя без толку полтора часа!..» Я дружил в театре с самыми разными людьми, Виталия знал давно, еще со времен, когда служил в «Современнике», но если бы мне кто-нибудь сказал, что он придет ко мне на свадьбу, я бы счел это неуместной и неудачной шуткой – с какой стати?! Но он пришел! Только не на свадьбу и не ко мне! Честно скажу, от такого бесстыдства я завелся с полоборота: «Виталий Яковлевич!.. У нас, между прочим, здесь свадьба!..» – «Знаю! – тявкнул Вульф и опять вцепился в Ефремова. – Почему ты не сказал, что идешь в гости?

Где я только не искал тебя!..» Мне жутко, до головокружения хотелось набить ему морду, я держался из последних сил. «Между прочим, я тебя, Виталий, не звал…» – «Да не к тебе я пришел! – почти выкрикнул он. – Если он не подпишет, считай, все наши старания псу под хвост!.. Завтра не позднее 9 часов утра письмо должно лежать на столе у министра!.. Поехали!» По тому, как Олег Николаевич судорожно дожевывал кусок пирога с капустой, было видно, что он очень голоден, бедный. «Дайте, в конце концов, человеку поесть!» – вступилась за своего самого главного гостя Нина Владимировна. «Я не с вами разговариваю! – Вульф даже голову в ее сторону не повернул. – Олег, я жду». Теща моя, не привыкшая к подобному обращению с собой, остолбенела. Ефремов недовольно поморщился, встал, с тоской окинул прощальным взглядом накрытый стол, принял из рук Михаила Николаевича полную рюмку водки, одним рывком опрокинул ее в себя и, забросив в рот кусок буженины, с нескрываемой горечью проговорил, обращаясь к нам с Леной: «Будьте счастливы, ребята!.. А я… Даже пожрать по-человечески не дают!.. Твою мать!..Едем!..» – и быстро пошел в прихожую. Вульф за ним. Хлопнула входная дверь, а мы остались сидеть за свадебным столом, будто оплеванные.

«А что вам подарил наш художественный руководитель?» – простодушно поинтересовался Зимин, нарушив унылое молчание. И тут только я сообразил, что пришел О.Н. на нашу свадьбу с пустыми руками. «Очевидно, не успел. – Мне хотелось хоть как-то оправдать его. – Ворвался Вульф и своим каваллерийским налетом все планы его поломал». – «Почему не успел? – вмешалась в наш разговор Нина Владимировна. – Свой подарок для вас он мне отдал». И протянула Аленке коробку. Все наши гости от неожиданности на мгновение замерли, а потом раздался дружный хохот. Смеялись, захлебываясь, смеялись до слез, до сердечного спазма!.. В руках у моей тещи была картонная коробка размером примерно 30 х 40 см с фотографией букета красных гвоздик на крышке. Такие наборы конфет «Ассорти» продавались в каждой московской булочной по цене 2 руб. 50 коп.! Вот это подарок так подарок!

Коробка была тут же вскрыта и выставлена на стол!.. Каждый должен был попробовать конфетку из ефремовского подарка. И настроение у всех моментально улучшилось, и о визите Вульфа больше никто не вспоминал. Спасибо, Олег Николаевич, вы своим подарком сделали то, что не смог бы сотворить никто на свете: вы спасли нашу свадьбу!

Свою первую официальную брачную ночь мы с Аленкой провели весьма оригинально: мыли оставшуюся после гостей грязную посуду и убирали со стола. Но, несмотря ни на что, были очень и очень счастливы! Ранним утром следующего дня я сел в такси, заказанное накануне, и умчался от молодой жены в аэропорт: через день у меня в Североморске должен был состояться первый съемочный день в картине «Тяжелая вода».

Самоубийства бывают разные

Просьбу народного артиста России Ю.Л. Леонидова помочь ему в качестве режиссера при возобновлении спектакля «Кремлевские куранты» я принял сразу, не раздумывая. Хотя, если быть абсолютно честным, главной причиной моего согласия было то, что Юрий Леонидович был председателем местного комитета и я очень рассчитывал на его помощь в решении моих жилищных проблем. А то, что нам с Леной нужно было срочно разъехаться с Ниной Владимировной, для меня было слишком очевидно. Совместная жизнь в ее квартире на Лермонтовской не сулила нам ничего хорошего. Я вообще убежден: взрослые дети должны жить отдельно от своих родителей.

Начались репетиции. Я работал честно, но без особого увлечения: «Кремлевские куранты» совсем не та пьеса, которая может вызвать у мало-мальски творческого человека энтузиазм. Однако сразу оговорюсь: в советские времена быть занятым в «Курантах», даже в массовке, мечтали все артисты театра, поскольку это был один из самых «выездных» спектаклей на гастролях за рубеж. Примитивную, кошмарную пьесу Николая Погодина Художественный театр показывал и в Америке, и в Японии, и во Франции, и во многих других странах, находившихся по ту сторону «железного занавеса». Вы спросите: «Почему?» Потому, что в центре спектакля стоял известный всему миру политический авантюрист Владимир (Ул ь я – нов) Ленин. Министерство культуры СССР при заключении с иностранными продюсерами контракта на проведение гастролей МХАТа в любой капстране выдвигало одно непременное условие: в гастрольном репертуаре театра непременно должно быть название с Владимиром Ильичом. И продюсеры, дабы показать своим зрителям Чехова, вынуждены были включать в афишу хотя бы один спектакль «про Ленина». Нашим партийным функционерам казалось, будто таким образом мы внедряем коммунистические идеи в сознание граждан этих стран. Хотя все прекрасно знали, что зрительный зал на 90 процентов заполняется сотрудниками Советского Посольства и других наших учреждений в данной стране. По требованию руководства эти люди в принудительном порядке тратили драгоценную валюту и покупали билеты не на спектакль даже, а на политическую демонстрацию и пропаганду ленинских идей, которые им и без того обрыдли сверх всякой меры.

Я шел на репетицию «Кремлевских курантов», когда неожиданно в коридоре столкнулся с Олегом Николаевичем. И вдруг он без всяких предисловий спросил: «Ты что сейчас делаешь?» – «Иду на репетицию к Леонидову», – ответил я. Ефремов недовольно поморщился и сказал: «Бросай заниматься этой мудней и приходи ко мне». Вот уж чего я никак не ожидал от главного режиссера, так это такого крутого виража: сам рекомендовал меня Леонидову в качестве помощника – и вдруг!.. Назвать пьесу о Ленине таким странным словом! Я был в шоке!.. Что случилось? «Мне твоя помощь нужна, что-то не клеится у меня в «Чайке», – признался Олег Николаевич. – Приходи».

Я чуть не заорал от радости: «Да! Да! Да! Приду! Конечно, приду!» Подумать только, О.Н. сам позвал меня! О.Н. просит меня о помощи! Не кого-то другого, а меня!.. И вообще… Попасть в «Чайку» к Ефремову! О чем еще можно было мечтать?! И я уже было открыл рот, чтобы ответить ему согласием, но… Проклятая жилищная проблема вдруг встала передо мной во весь свой гигантский рост и заткнула мой распахнутый рот. Если я брошу Леонидова и уйду к Олегу Николаевичу, своего жилья мне не видать как своих ушей. Предместкома не простит мне такого предательства. И радость тут же сменилась отчаянием, сознание помутилось, и я почувствовал, что теряю способность здраво рассуждать… Короче, «свет померк в его очах».

Но как отказать Олегу Николаевичу? Для этого требовалось немалое мужество. Если я сию же секунду не брошу все и не пойду за ним на репетицию «Чайки», то хочу я того или не хочу, но смертельно обижу его. Такие люди, как О.Н., не привыкли, чтобы им отказывали. А сказать правду, признаться главному режиссеру, что согласился работать с Юрием Леонидовичем исключительно ради квартиры, я был не в состоянии. Кто-то, может, не боится позора и не стесняется выставлять себя в самом неприглядном виде, но только не я. Что делать?.. Где найти слова, которые помогут мне оправдаться? «Но ведь у вас уже есть помощник», – робко пролепетал я. Вторым режиссером в «Чайке» был В.Н. Сергачев. Ефремов поморщился и махнул рукой.

Виктор Николаевич вместе с ним создавал «Современник», служил ему верой и правдой, когда О.Н. ушел во МХАТ, не раздумывая, пошел за ним. Их связывали не только деловые, но и личные отношения. И в то же время оба Николаевича находились в постоянном состоянии творческого конфликта. Идеи, которые выдвигал один из них, тут же отвергались другим. Причем конфликт этот порой приобретал довольно острую форму. И повышенный тон, и хлопанье дверью, и угрозы никогда больше не участвовать в совместной работе – все между ними было. Я уверен, что и в «Чайку» О.Н. его позвал для того, чтобы постоянно иметь рядом с собой оппонента. В работе Ефремов всегда с кем-нибудь спорил, а лучшей кандидатуры для этого, чем Виктор Николаевич, он бы не смог найти. Но сейчас ему нужен был не спорщик, а человек, который просто помог бы разобраться в самой загадочной пьесе Антона Павловича. Вероятно, Ефремов помнил, как мы работали над «Ивановым», и, случайно столкнувшись со мной в коридоре, огорошил меня этим предложением.

«Ну, что молчишь?» – спросил он, удивленный моей реакцией на свое предложение. Эх! Была ни была! Двум смертям не бывать! Я набрал в легкие побольше воздуха и следующей фразой решил свою дальнейшую судьбу в Художествнном театре: «Олег Николаевич, я не могу».

Всего лишь одна фраза, три коротеньких слова, и на творческой судьбе моей можно было сразу поставить большой жирный крест.

Никогда до этого я не видел его таким… ошеломленным. Брови его поползли вверх: «Что?!» – «Поймите, Олег Николаевич, я обещал… Я дал Леонидову слово… С моей стороны это было бы в высшей степени непорядочно…» Боже! Какими жалкими словами я пытался перед ним оправдаться! Каким ничтожным человеком выглядел в его глазах!

О.Н. помрачнел, внимательно посмотрел на меня, как будто старался запомнить черты лица человека, только что отказавшегося принять от него царский подарок, и сказал медленно, отделяя одно слово от другого: «Смотри… не пожалей… потом… Я два раза… такие вещи… не предлагаю». Повернулся и быстро пошел на репетицию «Чайки».

В голове моей часто-часто застучала одна мысль: «Что я наделал?! Что я наделал?! Что я наделал?!»

Как – что? Погубил свою театральную карьеру, вот что. Второй раз судьба дарила мне шанс стать человеком, приближенным к художественному руководителю театра, и второй раз я отказался от собственного счастья. Мало этого, своим отказом я оскорбил Ефремова. Идиот!..

Куда ни кинь – везде потери.

Куда ни глянь – везде нули!

1979 год заканчивался на мрачной, трагической ноте: советские войска вошли в Афганистан. У кого в то время подрас тали сыновья, тот поймет меня. Через шесть лет Андрейка закончит школу. Если поступит в институт, получит отсрочку от призыва в армию, а если нет? Что тогда? Придется идти в армию, хочешь или не хочешь, но придется.

А там… Вдруг его отправят в Афганистан? Об этом даже подумать было страшно. Виктор Петров, у которого была дочка, удивился: «Что ты так переживаешь? Столько времени впереди. Когда твой Андрей будет заканчивать школу, эта дурацкая война закончится». Но это совсем не успокаивало. Я знал: если наши войска вошли в какую-то страну, это надолго. Надежды на то, что наши правители испугаются общественного мнения и выведут войска, не было вовсе. После Чехословакии стало ясно: чудовищного монстра, каким Советский Союз был в глазах мирового сообщества, боятся все. Даже Соединенные Штаты. А монстр не боится никого и ничего. Недаром нас прозвали Империей зла! Надеюсь, вы помните, как прореагировал Запад на советскую агрессию? Несколько стран отказались прислать своих спортсменов на Московскую Олимпиаду в следующем году. И все! Боже, как страшно! Только не подумайте, что я иронизирую. Отнюдь. Это действительно очень страшно, потому что безнаказанность рождает силовой беспредел. Раз так, будем творить на земном шарике все, что захотим!

А кремлевским аппетитам можно было только позавидовать. Мертворожденная идея всемирной революции все еще владела умами наших партийных бонз. Как Хрущев в свое время пытался на каждом лоскутке российской земли насадить кукурузу, так партийные вожди конца 70-х мечтали повсюду насадить идеи марксизма-ленинизма и силой заставить весь мир жить в коммунистическом раю. А что по этому поводу люди думали, их ничуть не волновало. Думайте, что хотите, но мы заставим вас быть счастливыми! Слава Богу, эта мечта «кремлевских мудрецов» так и не осуществилась.

Но чего это стоило!

Официальная статистика утверждает, что за время войны в Афганистане Советский Союз потерял убитыми 13 тысяч человек! Вдумайтесь в эту страшную цифру. А сколько израненных, покалеченных вернулось домой с той войны?

К сожалению, никак не могу вспомнить, в каком именно году я был с бригадой А.И. Степановой на комерческих гастролях со спектаклем «Единственный свидетель» в Ленинграде.

Администрация Ленинградской филармонии попросила нас дать концерт в Военно-медицинской академии, где находились на лечении молодые ребята, раненные в Афганистане. Никогда не забуду я тот шефский концерт!

В тесном холле одного из этажей лечебного корпуса собралось довольно много публики. В основном мальчишки в возрасте от 19 до 22 лет. Среди них резко выделялся мужчина постарше, которому было явно за тридцать. Хилая фланелевая пижама, на несколько размеров меньше, чем требовалось, не могла скрыть его мускулистого, натренированного тела атлета, лишенного обеих рук, ампутированных по самые плечи. Рядом с ним сидела красивая молодая женщина с измученными глазами. Она, не отрываясь, следила за каждым его движением и время от времени пыталась платком отереть пот с его лба. И каждый раз, как только платок касался его лица, он вздрагивал и, недовольно поморщившись, резко отворачивал от нее голову. После концерта главный врач отделения, где мы выступали, рассказал о судьбе каждого, кто привлек наше внимание. И в первую очередь, о том, что случилось с безруким капитаном. «К нему на блок-пост с инспекцией пожаловал какой-то генерал из Москвы. И десяти минут не пробыл, как в окоп, где он с солдатами беседовал, шлепнулась самодельная мина. Были у моджахедов такие игрушки. Все на землю упали, головы руками закрыли, ждали вот-вот взорвется, а она не взрывается. Капитан схватил мину голыми руками, хотел из окопа вынести, и вот тут-то она, подлая, и взорвалась. Как он жив остался, никто, даже он сам, понять не может. И представьте, вместо рук обгоревшие лоскуты кожи болтаются, а на теле всего несколько царапин от осколков и больше ничего. Капитан даже сознания не потерял. Его у нас «счастливчиком» прозвали. Хотя какой он счастливчик? Мы ему даже протезы сделать не можем. Жалко мужика: 32 года, а он хуже младенца, самостоятельно даже по малой нужде сходить не может». – «А что за женщина рядом с ним?» – спросила А.И. Степанова. «Жена, – коротко ответил главврач. – Но он ее постоянно гонит от себя. Говорит: „Ты красивая. Нечего тебе с калекой возиться и губить свою жизнь". Мы все его уговариваем, потому что видно, как она любит его, но он ни в какую. Не может поверить в ее искренность».

Еще рассказал о молоденьком безусом пареньке 19-ти лет, который весь концерт просмотрел, лежа на каталке. У него осколком был перебит позвоночник и вся нижняя половина тела была неподвижна. Рядом с ним тоже сидела жена: такая же молоденькая девчонка, как и он. Они поженились перед самым уходом паренька в армию. Прогнозы по поводу выздоровления его были неутешительны. Мальчишка перенес уже четыре сложнейшие операции, впереди ему предстояло еще две, но с уверенностью сказать, что они помогут, не решался никто. Скорее всего, он так и останется на всю жизнь калекой, прикованным к постели. И уготована ему безрадостная судьба провести остаток жизни в доме инвалидов, потому что девчушка наверняка оставит его. «Уж очень она молоденькая!» – с горечью констатировал врач.

Но самый страшный рассказ он приберег напоследок.

Все военные медики Советского Союза должны были в обязательном порядке пройти 3-месячную стажировку в Афганистане, работая в полевых и передвижных госпиталях. Это делалось для того, чтобы во время Большой войны, которую никто не исключал, они были готовы оказывать медицинскую помощь в условиях боевых действий. Польза от таких командировок, как признался главврач, была огромная. И вот однажды в полевой госпиталь, где он стажировался, привезли тело нашего солдата, погибшего в плену у талибов. Много ран повидал этот опытный хирург на своем веку, но то, что открылось его глазам, когда с тела убитого сдернули окровавленную простыню, заставило его содрогнуться. Перед ним лежал не человек, а анатомический атлас его мышечных тканей: вся кожа от ступней ног до головы этого несчастного была аккуратно срезана, частью натянута на голову и завернута в узел на затылке, наподобие пучка из волос, которые любят носить многие женщины. Для глаз, носа и рта в коже были прорезаны отверстия. Историю гибели этого солдата рассказали жители деревни, в которой было найдено обезображенное тело. В плен к талибам попали четверо советских парней. Троих те сразу расстреляли, а над четвертым решили поиздеваться. «Наверное, так свежуют барана перед тем, как отправить его тушу на кухню, чтобы приготовить шашлык», – вскользь заметил главврач. Проведя эту страшную операцию, талибы отпустили пленного «на волю» и ушли, запретив жителям деревни под угрозой смерти чем-либо помочь ему. Перепуганные крестьяне заперлись в своих домах, а искалеченный мальчишка, с трудом передвигаясь по опустевшей улице, шел от дома к дому и страшно кричал. Афганцы поняли одно: парень умолял их убить его. Никто из жителей этого села не мог сказать, из окна какого дома раздался выстрел, который прекратил нечеловеческие мучения этого советского солдата. Одного из 13 тысяч. Вот какие истории рассказал нам хирург Военно-медицинской академии в Ленинграде. Ровным, спокойным голосом, совершенно бесстрастно, и, может быть, поэтому его рассказ произвел такое жуткое впечатление. Женщины, не стесняясь, плакали, мужчины с трудом проглатывали застрявшие в горле удушливые комки. А если бы на месте этого безымянного парнишки был кто-то из наших детей? Нет! Не хочу даже думать об этом! Но… В Афгане погибло 13 тысяч наших ребят. Они не защищали свою страну, своих жен, матерей и детей. Они отдали свои жизни ни за понюшку табака, потому что дядя, спрятавшись за кремлевской стеной, решил сделать счастливыми на советский манер афганцев, хотя никто его об этом не просил. Но Политбюро решило, и десятки тысяч здоровых и сильных парней, которые могли бы сделать много хорошего у себя дома, отправились за тысячи километров, чтобы в чужой, негостеприимной стране бездарно погибнуть за пустую идею, от которой страшно зудело в одном месте у сытых кремлевских политиков. Но, честное слово, очень хочется спросить: кто дал вам право распоряжаться жизнями мальчиков, которые и жить-то еще не начали? Какую кару придумать для вас, дорогие соратники Генерального секретаря, за те муки, которые испытал паренек с ободраной кожей? Кто высушит слезы матерей и вдов, потерявших родных на этой бессмысленной войне? И почему, вместо того чтобы устроить показательный процесс и судить все Политбюро поголовно, как судили фашистских лидеров в Нюрнберге, вас награждали орденами и высокими званиями, присваивали ваши позорные имена кораблям и пионерским дружинам, переименовывали улицы и площади, ставили бронзовые бюсты в парках и скверах? Неужели совесть ни разу не шевельнулась в заскорузлых душах ваших? Впрочем, о чем я? Чтобы она шевельнулась, надо прежде всего ее иметь. А с этим у нас постоянные проблемы. В наши дни совесть – товар дефицитный.

Эх!.. Вместо того чтобы кричать: «Политику партии поддерживаем и одобряем!» – надо было вывести все руководство оной во главе с «дорогим товарищем Леонидом Ильичом» на Красную площадь и публично дважды в день пороть на Лобном месте, чтобы остальным неповадно было. Почему Коммунистическая партия Советского Союза не была запрещена как преступная организация, а ее лидеры не замаливали грехи свои на лесоповале? Потому что во все времена у этой банды беспредельщиков не было ни стыда, ни чести, ни совести! Вернее, так: нормальную человеческую совесть они заменили на партийную, а согласно ее законам, можно было, не стесняясь, творить кучу разнообразнейших безобразий. Вот они и творили.

Олимпийский год не только для олимпийцев

1980 год. Год Московской Олимпиады. Отказ многих стран в связи с советской агрессией в Афганистане прислать на эти игры свои официальные делегации поставил под сомнение их легитимность. Однако советское руководство это мало волновало. На время Олимпийских игр Москву закрыли, и мы не узнавали ее. Никакой давки в метро даже в часы пик, улицы опустели, в магазинах исчезли очереди, а на прилавках такое изобилие заморских продуктов, что «ни в сказке сказать, ни пером описать»! Среди этого богатства попадались и такие, о которых мы раньше не слышали даже. Например, йогурт. Многие забыли уже, другие не подозревали, что это слово появилось в нашем обиходе только в 80-м году во время Олимпиады. Что такое «салями» мы и раньше знали, но чтобы эта финская колбаса спокойно лежала на прилавке и из-за нее никого за время Олимпиады не покалечили, такое даже в самом фантастическом сне привидеться не могло. Москвичи вздыхали и мечтательно повторяли: «Вот бы закрыли Москву навсегда!»

Но закончится Олимпиада, надутый гелием Мишка улетит в темное московское небо, растроганные зрители всплакнут под задушевную песню Пахмутовой на стихи Добронравова, и все вернется на круги своя: и давка в метро, и очереди за колбасой, и вечная нехватка денег до зарплаты. Короче, все то, что было до Олимпийских игр и что будет всегда в нашей не очень обустроенной жизни. Да!.. Пускать пыль в глаза мы умели.

Но главным событием этих дней стала кончина Владимира Высоцкого. Как-то так на Руси у нас повелось, что оценить по достоинству настоящий талант мы почему-то способны только после его кончины. Про живых знаменитостей мы любим сплетничать и злословить, а покойников готовы превознести до небес. Лишь только после того, как пришла страшная весть: «Высоцкого не стало!» – мы поняли, кого потеряли. И то не сразу. Будто нарочно ждали, когда он умрет, чтобы воздать ему должное. Поклонники творчества Владимира Семеновича, разъезжая по Москве на машинах, на полную мощность включали портативные магнитофоны с записями его песен, и над всем городом гремел знакомый голос с хрипотцой, заставляя сердца прохожих сжиматься от душевной боли. Не стало Володи Высоцкого!.. В это было трудно поверить, с этим было невозможно смириться. Ведь ему и пятидесяти еще не было!.. Почему лучшие наши поэты так рано покидают нас? Пушкин, Лермонтов, Блок, Есенин, Маяковский, Мандельштам… Конечно, встречаются среди них и «долгожители»: Пастернак, Ахматова, Ахмадулина, но мне почему-то кажется, рано ушедших гораздо больше. Впрочем, что я удивляюсь? Вы можете представить Маяковского, например, шаркающего по дорожкам Тверского бульвара с палочкой и читающего свою поэму «Во весь голос» шамкающим старческим ртом? Я не могу. Каждой яркой звезде назначен свой срок светить. И Высоцкий, мне кажется, принадлежал к категории людей, которые не в состоянии дождаться спокойной, пенсионной старости. Натура не та. Тлеть они не умеют, а уж, если горят, то сгорают дотла.

Как-то в компании приятелей моей первой жены я неосторожно заметил, что считаю Высоцкого великим русским поэтом. Боже мой! Что тут началось! Наш литературный спор был таким жарким, что чуть до рукоприкладства дело не дошло. Меньшинство, в лице моей жены Светланы, поддержало меня. Большинство, представленное тремя ее друзьями, категорически выступило против. Студент МАИ Игорь, тоже писавший весьма недурные лирические стихи, заявил, что тексты Владимира Семеновича примитивны, что пишет он на потребу низменным вкусам «недоразвитых и недоношенных» и что он, Игорь, знает одного алкаша из числа тех, кто постоянно трется возле винного отдела «Гастронома» в надежде, что и ему грамульку нальют, который может дать Владимиру сто очков вперед. Может, он и двести может дать, не спорю, но только почему-то его «творчество» никому, кроме Игоря и дворовой филевской шпаны, не известно, а «примитивные песенки» Высоцкого звучат на весь Советский Союз и даже кое-где за рубежом.

Думается мне, новаторство поэзии Владимира Семеновича заключается именно в том, что героями его стихов и песен стали те, про кого прежде стихов не писали и песен не пели: алкоголики, бывшие зэки, работяги, неудачники по жизни, люди глубоко несчастные, но не сознающие этого. Все те, кого сторонился добропорядочный обыватель и кто составлял большинство живущих в стране людей, кремлевская пропаганда называла их «строителями коммунизма», хотя никто из них ничего не строил, а, с трудом дотянув до зарплаты, глушил водкой неизбывную тоску. О чем? Вл. И. Немирович-Данченко, определяя сверхзадачу спектакля «Три сестры», назвал ее «тоской по лучшей жизни». Так называемый «строитель коммунизма» не смог бы точно сказать, о чем он тоскует, поскольку лучшей жизни ни для себя, ни для потомков своих не ждал и уже ни на что не надеялся.

«Тут за день так накувыркаешься, придешь домой, там ты сидишь. Ну и меня сейчас же, Зин, конечно, тянет в магазин, а там друзья! Ведь я же, Зин, не пью один». За это и не любило Высоцкого высокое начальство, потому и не печатали его стихи тысячными тиражами, потому и не пускали его на радио и телевидение. Даже звание заслуженного артиста России не дали. Рядом с ним ходили народные и заслуженные, которых никто не знал, но которые заслужили от власти благодарность за преданную службу и лояльность, а истинно народный артист России умер просто Владимиром Высоцким, которого знали и любили все!

Бездарная власть не любит талантливых людей, потому что рядом с ними острее ошушает свою неполноценность. Поэтому она вынуждена преследовать, запрещать, не пускать – одним словом, гнобить людей, отмеченных Богом, дабы самим хотя бы чуточку приподняться над своей ничтожностью. Старинный способ самоутверждения власти предержащей: «Ун и – жая, воззвыситься». Хотя бы в собственных глазах.

Обладая неограниченной властью, имея колоссальный, даже в масштабах такой большой страны, как наша, репрессивный аппарат, советские вожди испытывали труднообъяснимый страх перед собственным народом. Володя, даже мертвый, был для них опасен. Поэтому похороны его были обставлены с такими мерами предосторожности, какие полагаются в случае реальной угрозы существующему государственному устройству. Тысячи милиционеров, побросав свои посты на олимпийских объектах, устремились на Таганку, к театру Ю.П. Любимова. На счастье наших доблестных органов, в связи с Олимпиадой, Москва была закрыта для иногородних. Ведь если бы въезд в столицу был разрешен, на похороны Высоцкого со всех концов Советского Союза собрались бы десятки тысяч почитателей его таланта. Но и без них у Театра на Таганке собралось несметное количество народа. Это была самая настоящая демонстрация любви к опальному поэту и молчаливый протест против политики партии и правительства. А этого на Новой площади боялись пуще всего. Власть, которая боится правды, непременно должна рухнуть, рано или поздно, что и случилось в 1991 году.

До смешного дело доходило. Директор МХАТа Ушаков распорядился в день похорон Высоцкого в обязательном порядке репетировать все новые спектакли и лично ходил по репетиционным помещениям: проверял, как выполняется его распоряжение. Я был занят в работе у Владимира Салюка, который ставил чудовищную пьесу Гауптмана «Возчик Геншель», где играл роль Вермельскирха и потому не попал на похороны, хотя очень этого хотел. С Володей я не состоял в близкой дружбе, но очень любил его как актера и высоко ценил его поэтическое творчество, поэтому проститься с ним почитал своим долгом, но… Константин Алексеевич, подчиняясь воле какого-то высокого должностного лица, не дал мне этого сделать. Может быть, поэтому на похоронах Высоцкого было так мало представителей Художественного театра. Мне кажется, Ефремов тоже не пришел. Во всяком случае, ни в одном документальном сюжете того трагического дня, показанном по телевидению, я его не заметил.

Я вновь начинаю с нуля

Жилищная проблема опять встала передо мной во весь свой рост. И тут я совершенно случайно узнал, что в общежитии театра освобождаются две комнаты. Не раздумывая ни секунды, я бросился к ногам Ушакова, умоляя его одну комнату отдать нам с Аленкой. То ли иных претендентов не было, то ли он вошел в мое отчаянное положение, но долго уговаривать мне его не пришлось. В тот же день я получил ключи от столь желанной комнаты. Вторую получила Екатерина Васильева со своим рыжеголовым сыном Митей.

Таким образом, во мхатовском общежитии собралась весьма любопытная компания: семейная пара молодых артистов театра (Ирина Юревич и Виктор Кулюхин), приглашенный во МХАТ Кама Гинкас, в те поры еще не очень известный театральной Москве режиссер, Катя Васильева и мы с Аленкой. Здесь, в подвале обычной пятиэтажки, которая стояла во дворе Дома-музея К.С. Станиславского, мы прожили восемь месяцев, и сейчас я вспоминаю о том времени с благодарной нежностью, как об одном из самых светлых и счастливых периодов всей своей жизни. Кому-то это может показаться смешным: велико счастье в сорок лет опять очутиться в общежитии! Многие мои сверстники к сорока годам стали респектабельными, солидными людьми, обзавелись кооперативными квартирами, обеспечили себе и своим близким удобную, комфортную жизнь, а я радуюсь комнате в подвале! Ну не идиот ли? Увы! Этим трезвым и благополучным людям не понять, как я благодарен Господу за то, что он дал мне счастливую возможность вернуться в мою юность, как бы заново пережить то, что я уже пережил двадцать лет назад.

Очень скоро у нас образовалась традиция: каждый вечер мы собирались на кухне нашего общежития, пили чай с сушками и разговаривали на самые разные темы. По молчаливому соглашению друг с другом мы избегали разговоров о политике и не перемывали косточки своим коллегам. Таким образом, наверное, это была единственная кухня в Советском Союзе, где «не варили кашу» и не полоскали публично грязное белье. Нам это было неинтересно. Нас волновали высокие материи. Проблемы творчества – вот что всерьез волновало наше подвальное братство. Хотя среди обывателей существует устойчивое мнение, будто обитатели актерских общежитий «не просыхают» ни днем ни ночью. Должен огорчить любителей остренького: выпивали мы крайне редко. Во-первых, денег на водку не хватало, а во-вторых, занятие это представлялось нам слишком скучным, чтобы тратить на него свое время. Я к тому же старался оберегать Аленку от ненужных стрессов: в ее положении лишние волнения были совершенно ни к чему, и очень радовался, что прилагать какие-то дополнительные усилия к тому, чтобы охранить ее покой, мне было не нужно.

Наши ежевечерние посиделки на кухне были наполнены творческими спорами, жаркими обсуждениями насущных проблем нашей театральной практики, заинтересованным разговором о том, чем каждый из нас занимался в данное время.

Кама Миронович ставил на Малой сцене пьесу «Вагончик». Катя была занята у него как актриса, и каждый вечер на кухне нашего общежития обязательно проходило обсуждение репетиции прошедшего дня. Вы представить себе не можете, как это захватывающе интересно – наблюдать за тем, как на наших глазах рождается спектакль. Это, доложу я вам, похлеще любого детектива Юлиана Семенова.

* * *

В 1981 году состоялась премьера одного из самых одиозных спектаклей Олега Николаевича «Так победим!». После «Большевиков» 67-го года в «Современнике» это было его первое обращение к драматургии М. Шатрова. Пауза в четырнадцать лет по театральным меркам дистанция огромного размера. Это тем более выглядело странно, потому что драматург и режиссер были друзьями. Михаил Филиппович был весьма плодовитым драматургом, из-под его пера за эти годы на свет появились «Погода на завтра» (1973), «Конец» (1975), «Мои надежды» (1976), «Синие кони на красной траве» (другое название «Революционный этюд»), но ни одна из этих пьес не привлекла внимание Олега Николаевича.

Почему?

Однозначного ответа на этот вопрос у меня нет, и я могу лишь высказывать предположения и догадки. Казалось, Ефремов специально ждал именно эту пьесу, чтобы осуществить свое заветное желание: заявить во весь голос: «Мне подвластны не только камерные формы, но и грандиозные постановочные решения!» Пьесы В.С. Розова не позволяли осуществиться этому желанию. О.Н. был признанным мастером психологического разбора. Вы не представляете, как неожиданно и точно он мог выстроить событийный ряд и определить основной кофликт пьесы, как глубоко проникал в суть характера каждого действующего лица, с каким мастерством создавал живую атмосферу на сцене, с какой скрупулезностью определял действенную линию всех персонажей. Конфликт, столкновение, перспектива – вот три кита, на которых зиждилось его мастерство как режиссера. И как считали очень многие, в этом ему не было равных. Но на каком-то этапе режиссерского возмужания и творческого становления ему показалось, что этого мало. Лавры Н.П. Охлопкова не давали ему покоя. Страшно захотелось попробовать себя совершенно в ином качестве. Новая пьеса Шатрова давала ему для этого превосходный материал.

Вот почему, как мне кажется, опять возник Шатров. Вот почему Ефремов со всем неистовством своего неуемного темперамента отдал всего себя этой работе.

Абсолютно всех (и внутри театра, и за его пределами) волновал один вопрос: кто будет играть Ленина? Чаще других называли Андрея Мягкова. Я тоже принадлежал к числу тех, кто видел в этой роли именно его. Темпераментный, обаятельный, внутренне подвижный, обладавший юмором, умный, глубокий, он, казалось, был создан для этой роли. К тому же, и это обстоятельство многие считали немаловажным, внешне Андрей был похож на Владимира Ильича. Имея в составе такого исполнителя главной роли, Олег Николаевич заранее обрекал будущий спектакль на несомненный успех. И вдруг!..

По театру пополз слух, будто на эту роль Олег Николаевич собирается назначить Калягина! Узнав о намерении художественного руководителя театра, не только я, но очень многие, если не все, испытали самый настоящий шок! Без сомнения, Сан Саныч прекрасный артист, слов нет, но какой он Ленин?! Толстый, нелепый, смешной, совершенно на него не похожий и, главное, никогда прежде таких ролей не игравший, Калягин мог в лучшем случае вызвать снисходительную улыбку, но заставить нашего искушенного зрителя, видавшего в этой роли и Щукина, и Штрауха, и Смирнова, и Лаврова и даже самого Смоктуновского, поверить в то, что перед ними вождь мирового пролетариата, он, в силу объективных причин, просто не мог. Нет, если Ефремов собирается поставить пародию на «самого человечного из всех людей», тогда, конечно, лучшей кандидатуры на эту роль не найти!.. Саркастические ухмылки и ехидные комментарии были самой распространенной реакцией на такое решение нашего художественного руководителя. Некоторые, самые смелые, даже крутили указательным пальцем возле виска, намекая, что О.Н. слегка повредился в уме. Одно дело веселить публику в роли изобретателя принципиально нового унитаза Полуорлова в «Старом Новом годе» Михаила Рощина, и совсем другое в революционной драме Михаила Шатрова воплотить на сцене главного театра страны близкий и дорогой каждому советскому человеку образ великого Ленина. Как-то все это не укладывалось в сознании подавляющего большинства людей, даже тех, кто был весьма далек от интриг и проблем Московского Художественного театра.

Но Олег Николаевич не был бы Олегом Николаевичем, если бы стал обращать внимание на всю эту околотеатральную, как он считал, ерунду. Убежденный в своей правоте, Ефремов с головой ушел в работу. Все, кроме будущего спектакля, перестало для него существовать.

«А что же Калягин?» – спросите вы. Александр Александрович пытался сопротивляться. Человек умный, практичный, он отдавал себе отчет в том, что, согласившись с решением Ефремова, сильно рискует. На карту будет поставлено его доброе имя, и даже приличное, достойное исполнение этой роли будет равносильно провалу. Тут непременно должен быть взрыв, невероятное открытие, не просто успех, но триумф!.. Какой артист в уме и трезвой памяти согласится взвалить на себя такую ответственность? Мне было искренне жаль Калягина. Я был убежден: раз Ефремов решил, значит, так тому и быть! И не ошибся. Не знаю, что помогло нашему худруку убедить артиста, но после отчаянного сопротивления тот все же сдался.

Специально для Сан Саныча за кулисами на четвертом этаже была выделена отдельная комната, обставленная и оборудованная всем необходимым для работы и полноценного отдыха. Здесь он мог учить кошмарно длинные монологи Ильича, прослушивать магнитофонные записи подлинных его выступлений, вздремнуть час-полтора в перерыве между утренней и вечерней репетициями. Записные остряки утверждали, будто в меню театральной столовой специально для Калягина негласно существовала даже «ленинская диета», составленная кремлевскими диетологами по заказу дирекции Художественного театра. Она, диета эта, поддерживала организм артиста в рабочем состоянии, не позволяя ему при этом набирать лишние килограммы. Все это, однако, досужие вымыслы, но доподлинно известно, что существовала тайна, в которую были посвящены очень немногие. Прежде всего костюмеры мужской стороны. Специально для Сан Саныча изготовили резиновый корсет, который плотно облегал его фигуру, скрывая излишнюю полноту артиста. Костюмеры рассказывали нам, что мучения, которые испытывал Калягин в процессе натягивания корсета на обнаженный торс, были нечеловеческие. Сердобольные мхатовские одевальщицы, не стесняясь плакали, запихивая Сан Саныча в этот резиновый панцирь. А теперь представьте себе, каково было ему под жаркими театральными софитами на протяжении трех часов не просто спокойно сидеть на стуле, а постоянно двигаться, со стопроцентной отдачей произносить громадные монологи, на пределе эмоциональных сил проживать все столкновения и конфликты с партнерами – одним словом, играть центральную роль, не сходя со сцены, будучи закованным в резиновый корсет?! Думаю, немного найдется артистов, способных выдержать такое испытание. Я не знаю, сколько килограммов терял Калягин за один спектакль, но его актерское мужество, несомненно, заслуживает уважения и преклонения!.. Вот какие муки порой приходится терпеть артисту, чтобы сыграть роль.

Весь театр перешел на военное положение. Заработал штаб по выпуску спектакля, куда вошли все руководители технических служб, занятых в репетициях. Каждое утро в кабинете Ефремова проходили совещания, на которых определялись задачи на предстоящий день и ближайшую перспективу. Себе в помощники Олег Николаевич взял Р.А. Сироту. Мы вдвоем с Николаем Скориком составили так называемую «режиссерскую группу». Каждый из нас занимался конкретным эпизодом с конкретными исполнителями. Я, например, играя Советского дипломата (под этой безликой кличкой подразумевался большевистский нарком иностранных дел Чичерин), отвечал также за всю сцену «Генуэзской конференции».

В пьесе это была проходная сцена, несшая на себе чисто информативную функцию: иностранные журналисты, представляющие разные страны, задают Советскому дипломату вопросы, на которые тот коротко отвечает, не вдаваясь в подробности. И вдруг в спектакле эта сцена обрела необыкновенную значимость, хотя в том, что предложил нам Ефремов, не было ничего сверхординарного. «Поскольку все журналисты иностранцы, – сказал О.Н., – пусть каждый из них задает вопрос на своем родном языке. И советский дипломат, как воспитанный и образованный человек, отвечает англичанину на английском, итальянцу – на итальянском, французу – на французском». И все. Но эффект был потрясающим: на протяжении всей этой сцены в зале то и дело вспыхивали аплодисменты. В те времена наши партийные лидеры даже на родном языке выражались коряво и косноязычно. Где уж им освоить столько иностранных языков! Ефремов хотел подчеркнуть, что руководители молодой Советской республики были широко образованными, интеллигентными людьми, не чета нынешним.

Однако первым и самым главным помощником Ефремова был не драматический режиссер, а педагог по движению Илья Рутберг. Дело в том, что главной режиссерской придумкой Олега Николаевича были пластические интермедии, отделяющие одну картину от другой, призванные создать атмосферу того времени, притом открыто демонстрирующие зрителю гениальность Ефремова как режиссера-постановщика массовых зрелищ.

Хотя это очень непросто, но все же попробую объяснить, что являли собой эти интермедии.

Художник спектакля Д. Крымов выстроил на всем пространстве сцены станок, состоящий из центральной площадки, где помещался кабинет Владимира Ильича, и двух вращающихся вокруг него колец, на которые мебельщики-реквизиторы выставляли мебель и аксессуары, необходимые по ходу действия спектакля. К примеру, стул и круглый столик для секретаря Владимира Ильича Володичевой в сцене диктовки «Письма к съезду». Или железную кровать для сцены прощания Ленина с умирающим Свердловым. Но, когда очередной эпизод заканчивался, эти кольца занимала массовка, состоявшая из студентов Школы-студии, которая под мощную музыку Рихарда Вагнера замирала в скульптурных позах, иллюстрируя происходящее или происходившее только что на сцене. Революционные массы рабочих, матросов и крестьян как бы демонстрировали неразрывную связь народа со своим вождем.

В конце XIX и начале XX века в барских усадьбах российской глубинки тоже устраивалось подобное развлечение, и называлось оно «живые картинки». Сюжеты для них наши предки черпали в античной мифологии, в живописных работах западных художников XVII–XVIII веков, в поэзии раннего классицизма. Так вот, Илюша Рутберг, вероятно, вспомнил рассказы «стариков» о том времени и перенес эти «живые картинки» со сверкающих скипидарным блеском, надраенных паркетных полов дворянских особняков на сцену Художественого театра. Пришлось только перечень действующих лиц изменить: вместо розовощеких пейзан и белокурого пастушка со свирелью он выпустил на вращающиеся кольца революционную крестьянскую голытьбу, вместо блестящих гренадеров – оборванных дезертиров с полей Первой мировой войны, вместо графов и баронесс в кружевных жабо и кринолинах – комиссаров в потертых кожаных куртках и Анку-пулеметчицу в кирзовых сапогах. Это было мощно, зрелищно, эффектно, ничего не скажешь, но в то же время как-то по-детски бессмысленно и потому убого.

При выпуске спектакля вокруг него горели невероятные страсти: его запрещали, разрешали, опять запрещали, вносили поправки и замечания, разрешали, но с оговорками. Театральная Москва гудела, как растревоженный улей, в кассе театра билеты достать было невозможно, а перекупщики продавали их за 3–4 номинала. Даже у меня образовалась целая очередь друзей, приятелей и просто знакомых, желавших посетить здание на Тверском бульваре в те дни, когда там шла пьеса М. Шатрова. Это, без сомнения, был успех! Полный и безоговорочный!.. Шатров и Ефремов сияли от счастья, а Сан Саныч ходил по театру именинником. Конечно, внешне он был не очень похож на Владимира Ильича, но внутренняя сила и убежденность делали совершенно не обязательным внешнее сходство артиста с его персонажем. Это был сгусток какой-то немыслимой энергии, которая поражала, восхищала и в конце концов покоряла даже самых непримиримых скептиков. Вот на что рассчитывал Олег Николаевич, назначая Александра Калягина на роль Ленина! Не знаю, так или не так, но они победили!..

Поскольку в январе, во время зимних школьных каникул, театр работал без выходных дней, после того, как наши детки опять возвращались за парты, всем советским артистам полагалось несколько дней отгулов, которые мы по традиции тратили на то, чтобы заработать деньги. Зимой 1982 года я был приглашен в компанию к Ангелине Иосифовне Степановой и, оставив Аленку одну в подвале на улице Станиславского, отправился на четыре дня в Ленинград. МХАТ повез в северную столицу «Единственного свидетеля». При полных аншлагах мы сыграли восемь спектаклей, денежку заработали, и потому я вернулся в Москву с сознанием выполненного долга. Я шел домой к общежитию от станции метро «Пушкинская» по Тверскому бульвару и еще издали заметил, что вокруг нашего театра происходит что-то непонятное, а подойдя ближе, застыл на месте от удивления. Взору моему открылась весьма странная картина: вплотную к театру были подогнаны машины с выдвижными корзинами, в которых стояли люди в серых бушлатах и с помощью самых обыкновенных веников стряхивали снег с каменных выступов его стен. Впервые в жизни я увидел, что, оказывается, можно подметать не только горизонтальные, но и вертикальные плоскости тоже. Весьма оригинальное открытие! А внизу вполне интеллигентные, прилично одетые люди в дубленках и драповых пальто с бобровыми воротниками, но в брезентовых дворницких варежках тяжелыми ломами скалывали лед со ступенек, ведущих к центральному входу в театр. Три дамы в шубах лениво махали метлами, поднимая с тротуара снежную пыль. Зрелище, доложу я вам, фантастическое! Что происходит? Неужели правительство объявило внеочередной коммунистический субботник? Но в честь чего? Или кого?..

Только дома, в подвале, я узнал, чем был вызван весь этот аврал: вечером на спектакль «Так победим!» должен приехать Л.И. Брежнев, и партийные функционеры районного масштаба выгнали из контор близлежащих учреждений чиновничью братию, чтобы привести примыкающую к театру территорию в надлежащий вид. «Звонили из репертуарной! – взволнованно сообщила мне Аленка. – Тебя к 11-ти вызывают на репетицию!»

Когда без десяти одиннадцать я подошел к служебному входу театра и увидел, как безусые солдатики-новобранцы с детскими раскрасневшимися на морозе лицами выгружали из грузового фургона рамку металлоискателя, мне стало смешно: «Неужели они всерьез думают, будто кто-то из артистов способен устроить покушение на Генерального секретаря?» Оказалось, думают и даже более чем серьезно. При входе на вахте сидел не знакомый всем нам пожилой охранник-пенсионер, а строгий молодой человек в строгом темном костюме со строгим галстуком и очень строгим выражением на лице, абсолютно ничего не выражающем. «Предъявите пропуск!» – строго потребовал он. Вот это да! У меня давно уже никто в театре пропуск не спрашивал, и я не носил его с собой. Объяснять что-либо этому безликому молодому человеку было бессмысленно, поэтому я бегом побежал назад в общежитие, напугал Аленку, но, слава Богу, быстро нашел пропуск и помчался обратно в надежде успеть к началу репетиции. Однако торопился я напрасно. На служебном входе собралось довольно много моих коллег, которые, как и я, не носили пропуск с собой, но которые, в отличие от меня, жили достаточно далеко, чтобы в срочном порядке бежать за ним. Кстати, я тоже мог не бегать за своей красной «корочкой», потому что мой пропуск был все равно просрочен, а стало быть, оказался недействительным, и в тетр меня молодой человек в любом случае не пропустил бы.

Образовалась какая-то дикая, нелепая ситуация: нас ждет на репетиции Олег Николаевич, а мы не можем войти в свой родной театр! Что делать? Вызвали кагэбэшное начальство, и после короткого, но весьма содержательного разговора с Ушаковым на «самом верхнем верху» было принято соломоново решение: посадить рядом со строгим молодым человеком нашего охранника-пенсионера. Пусть теперь этот старичок решает, кого стоит пускать в театр, а кого нет, кто способен совершить покушение на Генсека, а у кого кишка тонка.

Самое любопытное из всех событий этого чрезвычайно нервного дня было то, что Брежнев на спектакль так и не приехал! Он был страстным хоккейным болельщиком и не мог пропустить матч ЦСКА – «Динамо». Так что все старания театральной администрации и наших доблестных органов оказались напрасными, потому что все Политбюро, следуя примеру своего шефа, отменило посещение Художественного театра.

Этот культпоход непременно состоится, но в другой день, когда вечером не будет хоккея. А тогда на спектакле «Так победим» руководство страны представлял всего один человек – Первый секретарь МГК КПСС товарищ Гришин В.В. Он был единственным, кто не разделял пристрастия высших чинов партии и правительства к хоккею, кого не волновал многоголосый скандеж трибун: «Шайбу! Шайбу! Шайбу!» К тому же Виктор Васильевич, мягко говоря, недолюбливал Олега Николаевича и, вероятно, счел своим партийным долгом заранее ознакомиться со спектаклем, подрывавшим основы социалистического государства, с тем чтобы предостеречь Леонида Ильича от неосторожных шагов. Вдруг этот губошлеп ляпнет что-нибудь сдуру! Потом трудись за него, расхлебывай. Уе з – жал он из театра, явно удовлетворенный только что увиденным. Богатый материал предоставили ему авторы спектакля, чтобы к ногтю их. К ногтю!..

Но то ли плохо слышащий Леонид Ильич не разобрал, что ему нашептывал на ухо партийный руководитель московских коммунистов, то ли просто забыл, о чем они с Виктором Васильевичем договаривались, но примерно через десять дней после первого неудавшегося культпохода во МХАТ состоялся второй. На сей раз удачный.

О том, что Брежнев собирается на спектакль, мы узнали достаточно поздно: в середине дня. Поэтому суматоха, поднявшаяся в театре, зашкаливала все мыслимые пределы. Опять Ефремов срочно вызвал нас всех на репетицию, опять привезли и поставили на служебном входе рамку металлоискателя, опять завезли в рабочий буфет бутерброды с красной икрой и французским окороком по смехотворно низкой цене, опять за кулисами появились подтянутые молодые люди в строгих темных костюмах, со строгими, ничего не выражающими лицами.

Но было также кое-что новенькое. Во-первых, на улице возле дверей, ведущих в правительственную ложу, выстроились машины «Неотложной медицинской помощи». Было их штук пять: реанемобиль, медицинская лаборатория, операционная, перевязочная и рентгеноскопическая. Эдакий мини-госпиталь на колесах. Все машины были заграничного производства: два «фольксвагена», один «лендровер», один «мерседес» и один «ауди». А во-вторых, возникла страшная возня вокруг зрительских кресел для членов Политбюро, чему я был непосредственный свидетель.

Репетицию Олег Николаевич проводил в 582-й комнате, которая находилась возле фойе первого яруса. До моей сцены было еще очень далеко, и я вышел из репетиционного помещения, что называется, «покурить». Дверь из фойе в зал была открыта, и я из чистого любопытства решил заглянуть с высоты яруса на сцену, где шла монтировка декорации для вечернего спектакля. Но не работа наших постановщиков привлекла мое внимание. Возле правительственной ложи столпилось практически все руководство Художественного театра: Ушаков, Эрман, Белокопытов и два администратора. А в самой ложе стоял незнакомый мне человек с непроницаемым лицом. Через плечо у него был перекинут кусок самой обыкновенной бельевой веревки. Все они стояли молча, но даже издалека чувствовалось, какое среди них царит напряжение. И вдруг громкий крик незабвенного Эдельмана разорвал эту зловещую тишину: «Нашел!.. Вы даже не представляете, что я нашел!» Мне стало вдвойне интересно, что мог найти для такой почтенной компании помощник заместителя директора. Для Белокопытова он был его правой рукой. Замершие в тревожном ожидании зашевелились, послышались нечленораздельные возгласы, и в глазах у всех затеплился огонек надежды. Администрация театра в полном составе дружно обернулись в ту сторону, откуда доносился ликующий голос Виктора Лазаревича. Через несколько секунд и он сам с креслом на голове, перевернутым вверх ножками, вошел в зрительный зал.

Радостный вздох облегчения встретил его долгожданное появление. «Молодец, Виктор!.. Ты спас нас всех!.. Вот что значит административный опыт!..» Трепетные руки потянулись к Эдельману, помогли ему снять кресло с головы и торжественно, по воздуху, доставили его в ложу человеку с бельевой веревкой на плече. Тот все с тем же непроницаемым выражением на лице принял кресло, поставил его на ножки и, сняв с плеча веревку, протянул ее от одного подлокотника к другому. Представители Художественного театра замерли, боясь помешать этому священнодейству. «Помещается!» – изрек человек с веревкой свой приговор, и я понял, что таким допотопным способом он проверял, соответствует ли размер кресла размерам задницы Генерального секретаря нашей партии. Радости администрации не было предела: они чуть не плясали от восторга! «Теперь надо еще 11, – прервал их веселье человек с веревкой. – Но учтите, они должны быть точно такими же. Одно к одному». Сначала в зале воцарилась гробовая тишина, которую нарушил тяжелый вздох жестокого разочарования, после чего кто-то самый смелый робко спросил: «А зачем еще 11?..» «Как это „зачем"? – ехидно усмехнулся человек с веревкой. – У вас на спектакле будет 12 членов Политбюро. Значит, это кресло плюс еще 11. Простая арифметика». Ушаков с ненавистью посмотрел на Эдельмана: «У тебя, поняешь, есть еще 11 точно таких же?» Виктор Лазаревич, убитый, уничтоженный, раздавленный, не поднимая головы, чуть слышно выдохнул: «Я не представляю, как я это откопал…» Человек с веревкой подозвал к себе краснощекого молодца, скромно стоявшего в сторонке: «Николай, скажи Васильевичу, пусть из Кремля наши кресла везет, с этими… каши не сваришь!»

Вот ведь какие страсти кипели за кулисами подготовки к визиту во МХАТ Генерального секретаря!..

Прозвенел третий звонок к началу спектакля.

Появление в правительственной ложе членов Политбюро во главе с самим Брежневым для большинства зрителей было полной неожиданностью. Они настолько обалдели, что даже забыли встретить руководство страны полагавшимися в таких случаях аплодисментами. Первыми начали хлопать кагэбэшники. Они рассредоточились по всему залу, и от этого создавалось впечатление, будто их гораздо больше, чем простых зрителей. Но это было совсем не так. Высокие гости посетили рядовой спектакль, и публика в зале собралась случайная. Люди купили билеты, пришли в театр, чтобы посмотреть, неужели Александр Калягин похож на Ленина, а тут их ждал такой ошеломляющий сюрприз. Многие из них не подозревали, что попали на историческое представление: первый, и последний, раз за все то время, что был он Генеральным секретарем, Леонид Ильич пришел не на хоккей, не в Большой на «Лебединое озеро», сопровождая очередного президента, посетившего СССР с дружеским визитом. Каким-то непостижимым образом Брежнев оказался в драматическом театре! Таких глупостей он себе больше никогда не позволял.

В ответ на несмолкавшие аплодисменты Брежнев приветливо помахал рукой и сел в привычное кремлевское кресло, которое Васильевич доставил во МХАТ из Кремля. Сопровождающие его лица и вся остальная публика последовали его примеру, и спектакль начался!.. Вернее, оба спектакля начались. Один – как и полагается, на сцене, другой – в правительственной ложе. Вы, вероятно, замечали, что глухие люди говорят гораздо громче, чем того требуют обстоятельства. Уже первый выход Сан Саныча на сцену вызвал неадекватную реакцию зрителей, но не потому, что они по достоинству оценили качество его грима, а потому, что на паузе, в абсолютной тишине громко, на весь зал прозвучал знакомый, родной голос: «Это – Ленин!» По залу прокатился легкий шумок: зрители по достоинству оценили прозорливость человека, совершившего такое открытие, а заведующий гримерным цехом Николай Максимов мысленно перекрестился: если узнал, значит, его работу одобрил. «Может, поприветствуем?» – предложил Генеральный. По тому, как зашепталось в ложе его окружение, стало ясно: приветствие отменяется.

Ефремов и Шатров места себе не находили. Олег Николаевич время от времени бегал в директорскую ложу, которая находилась напротив правительственной, чтобы проследить за реакцией самого главного зрителя, но очень быстро возвращался, тяжко вздыхал, отирал пот со лба и приговаривал: «Нет, это зрелище не для слабонервных!» Все понимали, от того, какой будет реакция на спектакль Ильича № 2, зависят не только судьбы Ефремова и Шатрова, но и ближайшее будущее всего театра.

Спектакль катился по накатанной дороге к финалу, шла сцена Ленина и Рабочего, одна из лучших в спектакле, и казалось, все закончится благополучно, но тут случилось ЧП. Позже, за кулисами, Г. Бурков, который играл Рабочего, расскажет, какой ужас он испытал, когда за его спиной раздался громкий голос Брежнева: «Я ничего не слышу!» «Я стал говорить громче, никакого эффекта, почти ору во весь голос, а он опять: „Сделайте же что-нибудь!.. Я не слышу ничего!" Тогда я развернуся всем телом в сторону ложи, чтобы звук направлять прямо ему, и вдруг вижу: Леня встал, вырвал из ушей наушники, в раздражении швырнул их на пол и вышел вон, напоследок чертыхнувшись». Катастрофа! Он так и не досмотрел спектакль, и, когда мы вышли на поклоны, его в ложе не было. А виной всему радисты. Наши или кремлевские, судить не берусь, потому что просто не знаю. Достоверно известно только одно: к концу спектакля в наушниках Генерального секретаря пропал звук, а без них наш партийный руководитель действительно не слышал ничего. Это, естественно, вызвало его раздражение, и намечавшийся триумф обернулся банальным скандалом, какими страна наша издревле славится. Никаких наказаний за это, правда, не последовало, но неприятный осадок остался. И все же я счастлив, что сыграл в спектакле, который одновременно смотрели четыре Генеральных секретаря ЦК КПСС: Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев! Уникальный случай не только в истории советского театра, но и во всемирной истории вообще!..

Совершенно неожиданно произошло еще одно знаменательное событие в нашей жизни: как-то вечером в начале апреля в общежитии на улице Станиславского внезапно появилась Нина Владимировна. Ее приход был настолько неожидан, что я растерялся. Расценить иначе ее шаг, как попытку к примирению, было невозможно. До этого момента мне казалось, мир невозможен в отношениях между нами, – и вдруг!..

Когда срок Аленкиной беременности стал достаточно большим, жена моя призналась матери, что ждет ребенка. Реакция Нины Владимировны была предсказуемой, она взяла дочь за руку и решительно сказала: «Пойдем!» Лена опешила: «Куда?» – «Делать аборт!» – ответила ей мать, абсолютно уверенная в том, что и на этот раз дочь не станет слишком сильно сопротивляться. Узнав, что это невозможно по медицинским соображениям, моя теща испытала такое потрясение, что долго не могла прийти в себя. Появление ребенка означало для нее, что на карьере дочери нужно поставить большой и жирный крест, а с этим она не хотела и не могла мириться, поэтому, не найдя ничего лучшего, решила порвать все отношения с Аленкой. Полгода они не общались. И вдруг Нина Владимировна сама, без какого-либо понуждения пришла в подвал. Мы оба страшно обрадовались. Аленка потому, что мать – это все-таки мать, какие бы неприятности ни случались между ними. Я был рад нашему примирению потому, что скоро у нас появится малышка и везти ее из роддома в подвал, по моему глубочайшему убеждению, было просто преступно, тем более что в «высотке» на Лермонтовской пустовала прекрасная квартира. Примирение с Ниной Владимировной позволяло мне не метаться по Москве в поисках приличной квартиры, а устроить все по-человечески. То есть из роддома привезти молодую маму с младенцем не в актерскую ночлежку или на съемную квартиру к чужим людям, а в родной дом, где она прожила всю свою жизнь и где ребенку ее предстоит сделать свои первые шаги. Ради этого я готов был терпеть и сложный характер тещи, и ее неприязнь к себе.

Наше сближение с Ниной Владимировной происходило на удивление ровно и спокойно. Правда, виделись мы по-прежнему не часто, но характер наших взаимоотношений резко изменился: теща моя перестала постоянно отпускать язвительные замечания в мой адрес, придираться к любому пустяку или горько сетовать на то, с каким чудовищным человеком ее дочь связала свою жизнь! Я не узнавал в этой приветливой, доброжелательной женщине ту, которая видела во мне только врага, и не уставал радоваться этому. Мне казалось, такая перемена произошла потому, что проснулась в ней обыкновенная женщина и мать, а приближающееся рождение внука или внучки окончательно умиротворило ее истерзанную, несчастную душу. Все-таки инстинкт продолжения рода не пустой звук. Недаром говорят, будто дедушки и бабушки внуков любят гораздо сильнее, чем своих детей.

Накануне майских праздников у нас состоялся большой, откровенный разговор о том, как будем жить после рождения ребенка. Нина Владимировна была настроена миролюбиво, и я решил воспользоваться этим. Последний ремонт в ее доме был сделан еще при жизни Юрия Григорьевича, то есть не менее пятнадцати лет тому назад. За это время квартира сильно обветшала, а мне очень хотелось, чтобы к моменту выписки Аленки из роддома все здесь сияло чистотой. Всем известно: ремонт, даже косметический, сродни стихийному бедствию, поэтому я ожидал встретить со стороны тещи серьезное сопротивление. К моему удивлению, она тут же, без малейшего колебания, согласилась. Более того, договорилась с кем-то из начальников в Останкино, и тот прислал двух милых женщин, которые за пять дней отремонтировали обе комнаты, прихожую и коридор в квартире первого диктора советского телевидения. Аленка купила ткань и сама сшила новые шторы на окна, я повесил в комнате, которая предназначалась нам, новую люстру и с громадным облегчением вздохнул: слава Богу, успел! Все было готово к тому, чтобы молодая мама и наше драгоценное чадо вошли в чистый, обновленный дом!.. В дом, где царил бы мир, покой, согласие и взаимная любовь всех его обитателей.

Дорога к Храму

Родители мои не верили в Бога, в церковь не ходили и детей своих не крестили. Очень долго я не знал, что такое церковные праздники. Только Новый год, 1-е Мая и 7-е Ноября отмечались в нашей семье. В памяти моей сохранилось зыбкое воспоминание, как однажды (было мне тогда года четыре, если не меньше) мама сварила яйца в луковой шелухе, отчего они стали коричневыми, и испекла очень вкусный пирог с изюмом, который почему-то назвала куличом.

Дома у нас икон не было. Отгороженный материнской заботой ото всех дурных влияний, я рос шалопаем, который ничего не знал о Боге. Когда мы приходили в гости к бабе Сане, я старался не глядеть на темные картинки, которые висели у нее на стене в углу и на которых я с трудом мог разглядеть лики каких-то страшных людей. Мне чудилось, они хотят сделать мне что-то очень нехорошее, поэтому, когда меня оставляли в комнате одного, я забивался под стол с длинной, свисающей почти до полу скатертью и старался не шевелиться, чтобы они не знали, куда я от них спрятался. Однажды мама нашла меня в моем укрытии и страшно удивилась: «Зачем ты под стол забрался?» Пришлось открыть ей мою тайну. Мама посмеялась и объяснила, что картинки на стене называются иконами, что нарисованы на них святые, что они очень добрые, потому что живут рядом с Богом на небе. Я был потрясен: разве на небе можно жить?! Мама успокоила меня: «Конечно, нельзя, но так считают все, кто верит в Бога и ходит в церковь». – «А что та-ко е «церковь»?» – спросил я. Мама поначалу смутилась: не знала, как мне объяснить, но потом все-таки нашлась: «Церковь – это дом Бога». Я запутался окончательно. «Значит, у него два дома? Один на небе, другой на земле?» – «А что тут необычного? – в свою очередь, удивилась мама. – У людей так тоже бывает. Один дом – э т о квартира в Москве, а второй – дача на свежем воздухе. Разве не так?» Ее ответ ничего мне не объяснил, а лишь озадачил еще больше. Какой дом у Бога следует считать дачей? Первый или второй? Я вообще не понимал, как можно верить в кого-то, кого нет? И зачем тогда ходить в церковь? Мама ответить на эти мои вопросы не могла или не хотела, а больше мне спросить было некого. Вы, наверное, замечали: иногда взрослые хуже маленьких, с ними лучше не связываться. Поэтому я про себя решил больше о Боге никогда не думать.

Но одно дело, что-то решить, и совсем другое – осуществить свое намерение. Чем больше я хотел не думать о Нем, тем чаще мне о Нем думалось, и я ничего не мог с этим поделать. В каждом человеке, помимо его воли, живет жажда Бога, которую ничем нельзя заглушить. Она может на время утихнуть, но не исчезнет совсем. И поверьте, чем яростней человек отстаивает свое право на «безбожие», тем сильнее он нуждается в Спасителе.

Тщательно оберегаемый мамой ото всех дурных влияний, я рос, как и подавляющее большинство моих сверстников, без Бога в душе. Сейчас я не представляю, как смог вынести такое одиночество. Но факт остается фактом: до двадцати лет я даже в церковь ни разу не зашел, а если случалось проходить мимо открытых дверей храма, всякий раз невольно ускорял шаг, как будто боялся, что какая-то неведомая сила затащит меня туда. Что творилось со мной, я понял гораздо позже, а поняв, испытал стыд и горькое сожаление, что оказался таким дураком. Я боялся поверить в Бога! Представляете? То есть я уже верил, но стыдился этого чувства, боялся признаться в этом даже самому себе. Ну как же! Я, взрослый, разумный человек, верю в сказочную легенду!.. В миф!.. Какая несусветная глупость!.. Успокаивало одно: помимо меня, в этот миф верило немало умных, образованных людей. Так что я был не одинок в своем «заблуждении».

В сентябре 1962 года умерла бабушка Светланы Мария Яковлевна. Это была тихая, незаметная старушка. Очень добрая и очень несчастная. Поскольку своего дома у нее не было, она попеременно жила то у старшей дочери Ольги в Горьком, то у сына Бориса в Жуковском, то у младшей дочери Анны, которая приходилась мне тещей, в Москве. Дети любили мать, но все же предпочитали жить отдельно от нее. Поэтому через каждые 2–3 месяца Марии Яковлевне приходилось менять квартиру. Так случилось, что умерла она в Горьком, но похоронить себя завещала в подмосковном Пушкине, где жила ее сестра. Мы со Светланой поехали на похороны, и тут впервые в жизни обстоятельства вынудили меня войти в церковь: не мог же я отказаться присутствовать на отпевании старушки, с которой у меня сложились добрые, теплые отношения…

Признаюсь, с детства я страшно боялся покойников и в Пушкино ехал с нехорошим, тревожным чувством, страшась предстоящей встречи с усопшей. Но, как только увидел ее в гробу, все мои страхи куда-то улетучились, и на смену им пришло умиление, какого я прежде не знал. Мария Яковлевна лежала в избе под образами такая красивая, такая спокойная и такая счастливая, что я понял: смерть – это совсем не страшно, а для таких неприкаянных людей, как она, наверное, даже благо. Переступив роковую черту между бытием и вечностью, она избавилась от болезней, страданий, унижения, несправедливостей, обид и наконец-то обрела покой. Вечный покой. Теперь уже никто и ничто не сможет сделать ее несчастной. И в течение всех похорон меня не покидало это радостное чувство освобождения человека от житейского непотребства. Тогда, во время отпевания, я реально ощутил, что вместе с нами в храме присутствует еще Кто-то. Кто? Мне почему-то было страшно произнести Его имя вслух, но это был Он!..

Встреча с Кондратовой помогла мне преодолеть свой страх перед Богом. В самом начале нашего романа мы как-то гуляли в парке «Сокольники», а на обратном пути, по дороге домой, зашли в храм Воскресения Христова. Алена поставила на канун свечи, а я подошел к большой иконе Пресвятой Богородицы в красивом серебряном окладе. Образ ее сразу бросался в глаза на фоне остальных изображений Божией Матери. «Это знаменитая Иверская», – объяснила мне Елена. Икона действительно очень знаменита. Позже я узнал историю ее появления в Москве.

Это подарок Алексею Михайловичу греческих монахов. Русскому царю захотелось, чтобы в Москве была копия надвратной иконы Иверского монастыря, что стоит на горе Афон. И желание его было удовлетворено. Появление Иверской в Москве сопряжено с одним весьма интересным обстоятельством: греческий монах-иконописец одновременно с написанием иконы совершил настоящий иноческий подвиг воздержания и благочестия: во все время работы он ел скоромную пищу только в субботу и воскресенье, а в остальные дни недели пил одну лишь воду. Получив подарок, Алексей Михайлович у Воскресенских ворот на Красную площадь построил часовню, где икона находилась до 1923 года, пока большевики не снесли и сами ворота, и часовню. Пришлось иконе «менять место жительства», и она переехала в Сокольники.

Икона эта была чудотворная. И силу ее я испытал на себе. В 83-м году решалась наша жилищная проблема. Положение было безвыходное: Аленка жила в квартире матери, общей площадью более 60 квадратных метров; я с Андрейкой и Светланой прописан в Дмитровском переулке в квартире такого же метража. Таким образом, формально мы все обеспечены жилой площадью выше крыши: 120 квадратных метров на пять человек. Представляете? Квадратов много, а жить негде. Ушаков предупредил меня: «Шансов получить еще одну квартиру, поняешь, у тебя ноль целых, ноль десятых». Я и без него это знал, но смириться с такой безысходностью не хотел и не мог, поскольку отсутствие собственного жилья больно било не по мне даже, а по моей недавно родившейся дочери. Надо было найти выход из безвыходного положения!

И тут я вспомнил, как однажды, когда мы с Аленкой зашли в сокольнический храм, я увидел мальчишку лет 12-ти, который стоял на коленях перед Иверской и молился. Молился истово, со слезами на глазах, не обращая внимания на стоящих рядом людей и вообще на все, что происходило вокруг него. Видимо, парень попал в какую-то жестокую жизненную передрягу и теперь молил Богородицу, чтобы она помогла ему! Вера его удивляла и восхищала! «А ведь мы с ним похожи! – подумал я. – Мне тоже, кроме Нее, никто помочь не может. Стало быть, надо просить помощи не у Советской власти, а у Высших Сил Небесных!..»

Ранним утром в день заседания жилкомиссии Моссовета первым делом поехал в храм Воскресения Христова, поставил у Иверской самую большую свечку, встал на колени и долго молился, умоляя помочь нам ради нашей дочери Верочки. Уходя из храма, положил в ящик, куда собирались пожертвования, деньги на украшение иконы. Что еще я мог сделать? Уговорить наших народных знаменитостей, чтобы они стали ходатаями за меня и Кондратову перед депутатской комиссией. Составил список из восьми фамилий и начал вести с ними переговоры. По разным причинам пятеро мне отказали, но трое все-таки согласились! В моем аховом положении это было уже не мало!.. Вместе со мной в Моссовет пошла солидная группа поддержки: Степанова, Ушаков, Калягин, Мягков. Я рассчитывал на то, что просьбы знаменитых артистов обычно действуют на депутатов завораживающе. Возможность запросто общаться с героями советского экрана, с народными любимцами возвышает человека в собственных глазах, рождает в душе его желание быть добрым, щедрым. Но кто знает, с какой ноги тот или иной член депутатской комиссии сегодня встал? Все ли в порядке у него с женой? Не принес ли вчера из школы его сын-шалопай очередную двойку? И не захочется ли ему в качестве компенсации за свои негоразды испортить настроение бездомным артистам?

Я вошел в зал заседаний, где должна была решиться моя судьба, в полуобморочном состоянии. Плохо помню, что говорил в своем вступительном слове председатель этого почтенного собрания, но зато память моя отлично сохранила, как осторожно вела себя Ангелина Иосифовна и какой решительный настрой был у Александра Калягина. Он начал свою речь так, словно перед ним сидели не народные избранники, а враги, которых ему, Калягину, надо было не уговорить, а попросту уничтожить. Его агрессивная, яркая, эмоциональная речь принесла свои плоды. Буквально после трех-четырех его фраз члены комиссии зашумели, заговорили почти одновременно: «Разве мы не понимаем?.. Конечно, Нина Владимировна заслужила… Как-никак первый диктор советского телевидения!.. Вы напрасно так волнуетесь, Александр Александрович…Товарищи, есть предложение сразу проголосовать… Кто за то, чтобы выделить семье Десницкого – Кондратовой двухкомнатную квартиру в доме на Тишинке?.. Кто против? Кто воздержался?.. Принято единогласно!» И минуты не прошло, как все решилось в нашу пользу. Я даже опомниться не успел!.. Когда вышли из зала заседаний, Мягков, поздравляя меня, сказал с улыбкой: «Видишь, как все устроилось? Я целую речь заготовил, но, прости, мои услуги не понадобились». Я начал извиняться, нести какую-то околесицу, Андрей остановил меня: «Ты что, с ума сошел? Я рад, что все так благополучно закончилось. Честное слово, рад!»

Да, о таком молниеносном решении своего дела я даже мечтать не мог, думал, придется убеждать, доказывать, спорить. Оказалось, все можно решить быстро и просто. Но уверен, если бы не моя утренняя молитва ко Пресвятой Богородице, решение комиссии могло быть совсем другим.

* * *

В марте в общежитии раздался телефонный звонок, и какая-то незнакомая мне женщина сообщила, что звонит она по просьбе сестры моего отца, которая лежит во 2-й Градской, что ей ампутировали правую ногу почти до колена и что она просит навестить ее в больнице, поскольку никого, кроме меня, у нее из родных не осталось. Вот это новость так новость! Мне стало жутко не по себе. Дело в том, что наши отношения с тетушкой были если не порваны, то носили формальный характер. После того как она со скандалом попросила нас со Светой выехать из ее комнаты, у меня не возникало никакого желания общаться с ней. Только на похоронах отца я вновь увидел Александру Сергеевну, мне стало искренне жаль одинокую, несчастную старуху, очень редко я звонил ей по телефону, справлялся о здоровье, пару раз навестил в Даевом переулке, но родственной близости между нами так и не возникло. Недаром в младенчестве я назвал ее тетей Фуней. Прошедшей осенью, когда она заболела, Аленка ездила к ней, убрала комнату и даже приготовила обед. Тетка была ей необыкновенно благодарна, но опять же в силу объективных причин, как то: отсутствие жилья, беременность Аленки, моя занятость в театре и на телевизионных халтурах, мы не могли взвалить на свои плечи обязанность ухаживать за Александрой Сергеевной. И вдруг такая новость!

Купив апельсины и яблоки, я помчался во 2-ю Градскую. Тетушка лежала на железной кровати посреди огромной палаты, где, кроме нее, было еще не менее 15-ти женщин. Увидела меня и страшно обрадовалась. Она решила, что никому уже не нужна, и была уверена, никто к ней не приедет. Оказалось, у нее открылась гангрена, и, кроме ампутации, другого способа сохранить ей жизнь у врачей не было. Мое положение становилось просто безысходным: после того, как рана на ноге заживет, я должен буду забрать Александру Сергеевну из больницы и отвезти… Куда? В дом Нины Владимировны? Об этом даже подумать было страшно. Обратно в Даев? Но кто там будет ухаживать за ней? Кроме меня, больше некому. Но как я разорвусь между театром, халтурами, необходимостью помогать Аленке и обязанностью ухаживать за совершенно беспомощной старухой? От отчаяния выть хотелось, на стенку лезть!

И тут я вспомнил!.. Стоп, стоп, стоп!.. А ведь у нее есть еще один племянник – Глеб! Конечно, мы были страшно далеки друг от друга: после похорон отца я ни разу его не видел, но сейчас, когда возникла такая форс-мажорная ситуация, это не имело никакого значения. Тем более что мы с ним не ссорились и делить нам в принципе было нечего. Почему я один должен искать выход из безвыходного положения? Почему бы брату моему не взять на себя часть забот о больной тетушке?.. Вернувшись в подвал, я позвонил ему, рассказал, что случилось, и на следующий день мы поехали навещать Александру Сергеевну вдвоем. Я с облегчением вздохнул, потому что был уверен, мы сговоримся с Глебом, составим график и по очереди будем дежурить возле тетушкиной постели. Однако, встретившись с братом, понял: напрасно рассчитывать на его участие в судьбе нашей общей родственницы. Глеб заявил, что занят в школе с утра до позднего вечера и потому помочь мне вряд ли сможет. Так я лишний раз убедился – старые одинокие калеки никому не нужны. Помню, я тогда жутко разозлился на Глеба, но почему-то общения с ним не прекратил. Наоборот, с этого момента началось наше постепенное сближение друг с другом. Тогда я не отдавал себе отчет – почему. Не мог представить, что тут тоже проявляется Промысл Божий, что пройдет совсем немного времени, и единокровный брат мой окажется единственным человеком, который выручит и спасет меня.

Но это будет позже, а пока у меня оставался один-единственный вариант: за деньги найти для тетушки сиделку. Но где и как разыскать такую, которая не станет заламывать цену, а за очень умеренную плату согласится ухаживать за старухой-инвалидом? Лишних денег у меня никогда не было, тем более теперь, когда впереди меня ожидало рождение ребенка. Что делать? Как быть?! Беспросветная безысходность стала овладевать мною, будущее рисовалось только в мрачных тонах, и, чтобы не впасть в отчаяние, по ночам, когда Аленка засыпала, я начал беззвучно, про себя, молиться. Коряво, неумело, с трудом подбирая слова, но я искренне молил Бога о помощи.

На пятый или шестой день, приехав в очередной раз во Вторую Градскую, я не обнаружил тетушку в той палате, где она лежала. С трудом разыскал ее лечащего врача, и тот поведал мне, что накануне вечером у Александры Сергеевны открылось желудочное кровотечение, и ее перевели в реанимацию. На мой вопрос, что мне следует ждать в ближайшее время, врач только развел руками и обещал сообщать мне о состоянии ее здоровья.

Через два дня он, как и обещал, позвонил в подвал и сообщил, что Александра Сергеевна Бражник тихо скончалась.

Как объяснить, что испытал я в то самое мгновение, когда услышал в телефонной трубке спокойный голос ее лечащаго врача? Я совершенно искренне считал, что такая быстрая смерть – самый благоприятный исход для нее, нежели долгое, мучительное умирание в ее страшном доме на Сретенке. Вы можете осудить меня, счесть мои мысли и желания безнравственными, но, признаюсь, в своих ночных молитвах я просил Господа, чтобы он забрал тетушку к Себе. И для нее, и для меня это был наилучший выход. И получается, Он услышал меня и внял просьбе моей? Какие вам еще нужны доказательства, что Он есть! Что Он участвует в моей жизни. В жизни каждого из нас. Наконец-то случилось то, к чему я неосознанно, но неуклонно шел долгих 40 лет! Я уверовал в Господа! Не головой, не интеллектом, а всею душой, всеми своими чувствами, всем сердцем своим!

Боже! Какие прекрасные мгновения я тогда испытал!

Всякий, кому приходилось хоронить своих близких, знает, как это хлопотно, сколько сил отнимает и нервов! Но я не жаловался. Более того, постарался выполнить все предсмертные пожелания тетушки. Уже лежа в больнице, Александра Сергеевна, как будто предчувствуя конец, дала мне подробные указания, что я должен сделать в случае ее смерти: рассказала, куда спрятала деньги, отложенные на похороны; объяснила, что похоронить ее надо в синем платье с белым кружевным воротничком, которое висит в платяном шкафу, что нижнее белье, чулки и платок на голову она тоже заранее приготовила, и лежит все это в целлофановом пакете на второй полке. Деньги я – увы! – не нашел. Перед тем как уехать в больницу, тетушка оставила ключи от своей комнаты соседке, чтобы та поливала цветы. Узнав о кончине Александры Сергеевны, Шурка (так звали сердобольную соседку) тщательно обыскала ее комнату, проверила содержимое всех ящиков и полок, нашла «похоронные деньги» и, опасаясь, как бы кто не украл их, положила на сохранение к себе в кошелек. Я так уверенно сужу об этом потому, что красная коробка с золотым оленем на крышке из-под шоколадного набора лежала в указанном тетушкой месте, но пустая. А так как никто, кроме меня и Шурки, в комнату к тетушке не входил, вывод напрашивался сам собой. Платье и пакет с бельем Шурка, к счастью, не тронула.

Конечно, это было неприятно, но не смертельно. Кое-какие деньги у меня были отложены на рождение ребенка, пришлось часть из них потратить на похороны. К тому же Зоя Аркадьевна передала через Глеба небольшую сумму, которая, конечно, выручить меня не могла, но я с благодарностью принял и эту скромную помощь. Ведь именно Александра Сергеевна познакомила ее со своим братом, когда в 46-м мама лежала в роддоме, и немало сделала для того, чтобы роман бывшей актрисы и бравого артиллериста-зенитчика благополучно завершился свадьбой.

Из морга 2-й Градской я забрал тетушку накануне похорон и привез в церковь святителя Николая в Хамовниках. В одном из последних наших разговоров она настоятельно просила меня гроб с ее телом поставить в церкви, чтобы до отпевания он простоял там с вечера до утра следующего дня. Я видел, как тетушка моя страшилась предстоящей встречи с Господом! Великая грешница, она к тому же знала, что умрет без покаяния и Причастия Святых Христовых Таин. Почему Александра Сергеевна не попросила меня привести к ней священника, чтобы тот исповедовал и причастил ее перед смертью, до сих пор не понимаю. Но она не попросила, а я не догадался это сделать. Извинить меня может только одно: в ту пору я не был воцерковленным человеком и многого просто не знал. Однако волю тетушки полагал священной и старался устроить все так, как она того хотела.

Кончина Александры Сергеевны подтолкнула меня к принятию самого главного решения в моей жизни: я понял, что должен креститься.

9-го мая наше подвальное братство отмечало два всенародных праздника: День Победы и девятую годовщину со дня рождения Мити Рощина. Окно нашей комнаты выходило во внутренний дворик дома. Там росло две или три чахлых березки, но сочная трава еще не успела пожухнуть и пожелтеть. Было очень тепло, мы распахнули окно и перетащили из комнаты Кати на ярко-зеленую траву стол, стулья и табуретки. Получилось нечто вроде майского пикника на природе. Это было потрясающе! Согласитесь, гораздо приятнее сидеть на свежем воздухе, чем в полумраке нашего подвала. Было очень шумно и весело. После пятого или шестого тоста Виктор Кулюхин принес свой магнитофон, поставил его на наш подоконник, и начались танцы! Моя жена была уже на сносях, но отплясывала так самозабвенно, что я даже начал тревожиться за нее: как бы роды не начались! Но Кондратова, казалось, забыла обо всем. Я любовался своей женой и вдруг, поддавшись какому-то непонятному порыву, сообщил Кате, что собираюсь креститься. Соседка моя ахнула, охнула, крепко обняла меня, расцеловала в обе щеки и принялась поздравлять. «Подожди! – остановил я ее. – Рано меня поздравлять. Я ведь даже не знаю, что должен для этого сделать. С чего начать?» – «Об этом не беспокойся! – Катя была искренне рада за меня. – Мы с тобой сейчас же все устроим!» Она позвала свою подругу Лену Сухачеву и предложила ей стать моей крестной матерью. Та сразу согласилась.

Хотя моя крестная была моложе меня на шесть лет, меня это ничуть не смутило. Скажу больше, я даже обрадовался тому, что мы с ней породнимся. В те поры Лена работала художником по костюмам на «Мосфильме». Она частенько оставалась ночевать

у своей подруги, участвовала в наших вечерних чаепитиях на кухне, и в конце концов мы с ней подружились. Елена была незаурядным человеком. Обладая сильным, независимым характером, она на первый взгляд могла показаться излишне резкой и нетерпимой. На самом деле это был способ защиты от слишком любопытных и бесцеремонных людей.

Жизнь изрядно потрепала ее, и Лена прятала свою незащищенность, бабскую неустроенность, необыкновенную доброту и легко ранимое сердце под маской грубоватой иронии. Ей стукнуло уже 35, но ни мужа, ни надежного бойфренда рядом с ней не было. Зато подрастало двое детей – 10-летний сын, успевший к тому времени сняться в роли Гекльберри Финна в картине по роману Марка Твена, и скромная, тихая дочка Маша. Дети жили с бабушкой в подмосковном Жуковском. Владика Сухачева вы наверняка прекрасно знаете под именем Владислав Галкин. Очень скоро его мама выйдет замуж за замечательного артиста и прекрасного человека Бориса Галкина, который станет настоящим отцом для ее детей, и они не только возьмут фамилию усыновившего и удочерившего их человека, но будут называть мужа матери «папа».

Ужасно горько и больно, что Владик так рано и так трагично ушел из жизни два года тому назад. Он обещал стать грандиозным артистом, поскольку Господь наградил его огромным талантом. Я считал, что ему под силу занять в российском кинематографе место Бориса Андреева. Та же глубина, та же искренность, тот же неуемный темперамент и азарт, то же безграничное обаяние обещали в будущем Галкину-Сухачеву немало актерских побед и свершений, но!.. Измученный после съемки, уставший от навалившихся на него личных проблем, он сгоряча оскорбил бармена из придорожной забегаловки, который сделал артисту какое-то дурацкое замечание. И в этом типе взыграло ретивое: он потребовал сатисфакции, призвав на помощь «журналюг», которые раздули скандал до космических размеров. А младший Галкин был очень совестливым человеком, случившийся инцидент так больно ударил его, что сердце не выдержало, и он умер. Как говорится в русской народной присказке, «Как бы со стыда не умереть!».

А Влад не в присказке и не в сказке, а в самой обыкновенной серой и унылой нашей жизни «умер со стыда». Я не знаю другого примера, когда бы в человеке так остро и так трагично проявилась его совесть. Царство Владиславу Небесное!

«Надеюсь, ты тоже не возражаешь, чтобы Лена стала твоей крестной матерью?» – спросила меня Катерина. Я?! Как я могу возражать?! Смешно!.. Я был только благодарен. Только благодарен, и больше ничего! «Тогда, дорогая моя подруга, – торжественно и чуточку высокопарно произнесла Васильева, – вручаю тебе Сергея! Ты все объяснишь ему и подскажешь. Уверена, все у вас сложится хорошо!» Я не знал, как мне благодарить свою соподвальщицу за такой подарок!

И тут же, не откладывая дела в долгий ящик, стал обговаривать с Еленой детали предстоящих крестин. Поскольку я был членом партии, этот обряд нужно было совершить втайне ото всех. Честно скажу, меня это очень смущало. Стыдно приходить к Богу украдкой. Я успокаивал себя только тем, что недаром обряд крещения в церкви называется таинством. Ведь если бы открылось, что член КПСС стал верующим, меня бы в ту же секунду вытурили из ее рядов. А это, в свою очередь, означало бы, что со своей театральной карьерой я должен был попрощаться. Верить полагалось только в «светлое коммунистическое будущее» и поклоняться исключительно коммунистическим вождям. «Надеюсь, ты меня понимаешь?» – спросил я Елену. «Неужели ты меня полной дурой считаешь? – всерьез обиделась моя будущая крестная. – У моей матери есть знакомый священник, у него приход в Подмосковье (она сказала, в какой деревне, но я, к сожалению, забыл ее название), так что ни одна душа в театре ни о чем не узнает. Кстати, Влад и Машка у меня тоже некрещеные. Так что мы с мамой всех вас разом покрестим».

Так получилось, что крестился я в компании с двумя ребятишками.

Мне было велено обзавестись крестильной рубахой и не забыть взять с собой большое полотенце, а еще лучше – простыню. Через два дня Елена сообщила, что она договорилась со священником на субботу, 15 мая.

Накануне, в пятницу, мы с Аленкой отправились на поиски крестильной рубашки. Выходя из общежития, мы не знали, что жена моя сюда больше не вернется. Она покидала подвал, ставший нам родным домом, навсегда! Но тогда мы об этом не думали, а были озабочены другим: где достать крестильную рубашку? Это оказалось весьма непростым делом, мы так и не смогли найти нижнюю сорочку белого цвета с длинным рукавом. Майки и тенниски для предстоящих крестин не годились. Пришлось покупать обыкновенную рубаху на пуговицах, которая предназначалась разве что для выхода «в свет» или для официального костюма советского чиновника из госучреждения высшего разряда, но увы… Ничего иного придумать нам так и не удалось.

Мы вышли из магазина «Синтетика» на залитый солнцем Калининский проспект, и вдруг жена моя замерла и, приложив руки к своему большому животу, растерянно посмотрела на меня: «Сережа, у меня, кажется, началось!..» Я страшно перепугался. Не дай Бог, она родит ребенка прямо на улице! Из первого телефона-автомата, попавшегося нам на глаза, позвонили жене Володи Кашпура, которая была главным врачом родильного дома и у которой Аленка консультировалась несколько недель тому назад. Мы тогда заранее договорились, что, следуя примеру всех жен артистов Художественного театра, будем рожать именно у нее. И вдруг Людмила Кашпур сообщает, что ее роддом закрыт «на чистку». Что означают эти страшные слова, я до сих пор не понимаю, но в тот момент они означали одно: мы должны искать другой роддом. Но какой? И где?! Людмила посоветовала нам 25-й, который находился за универмагом «Москва». Я поймал такси, и мы помчались на Ленинский проспект.

Аленка держалась молодцом: не жаловалась, не канючила, а только смущенно улыбалась, как будто хотела сказать: «Прости, я столько хлопот тебе причиняю!» По-моему, я был напуган гораздо больше, чем она, во всяком случае, волновался ужасно. До полуобморочного состояния. А вдруг ее не примут в этом роддоме и придется искать другой? Или схватки усилятся? Или роженице станет плохо? Что тогда? Десятки возможных вариантов, один страшнее другого, возникали передо мною, и я мысленно умолял нашего водителя: «Быстрее!.. Быстрее!» Слава Богу, Аленку сразу приняли, и ласковая нянечка увела ее от меня, туда, куда в советские времена нам, мужьям, вход был категорически запрещен, и где должен появиться на свет Божий мой ребенок!

С кульком Аленкиных вещей и новенькой крестильной рубашкой я вернулся в общежитие. Весть о том, что Кондратова уже в роддоме, была воспринята нашим подвальным сообществом с необыкновенным энтузиазмом, словно ребенок, которого моя жена должна была родить, принадлежал не только нам, но и всем нашим соседям. Огромное спасибо им всем за такое трогательное участие и доброту.

Я позвонил Нине Владимировне и сообщил ей радостную весть. Она поначалу растерялась, не зная, как ей реагировать, но, взяв себя в руки, сказала, что будет молиться за свою дочь, и велела держать ее в курсе дела. Я повесил трубку на рычаг и вдруг ощутил в душе страшную пустоту. Делать мне было нечего, ничем занять себя я не мог. Это было мучительно! Ждать всегда трудно, но ждать звонок из роддома просто невыносимо!

С полчаса я послонялся из угла в угол по нашей опустевшей и ставшей вдруг такой неуютной комнате, не выдержал и пешком отправился назад – к 25-му роддому. Мне, дураку, почему-то казалось, я должен быть поближе к жене, чтобы помочь, облегчить ее муки. Спроси меня тогда, как я собираюсь это осуществить, я бы ответил: «Не знаю», но в тот момент был уверен, что поступаю правильно.

К роддому я пришел, когда уже стемнело. Обойдя два раза вокруг неприступного здания, я набрался наглости и нажал кнопку звонка на двери приемного отделения. Когда она приоткрылась, я, захлебываясь словами, торопясь, чтобы мне только дали договорить, выпалил: «Сегодня к вам поступила Елена Кондратова, и я хотел бы узнать…» Пожилая, уставшая нянечка оборвала меня на полуслове: «Иди-ка ты домой спать! Мы справок не даем. Утром позвони, тебе все скажут, а сейчас иди, милый! Иди!» И буквально перед самым моим носом дверь снова захлопнулась.

Я понял, до утра мне ничего узнать не удастся, и совершенно опустошенный побрел домой.

В подвал я вернулся, когда часы показывали три часа ночи. Меня встретили крики «ура!». Никто не спал, все ждали моего возвращения, чтобы лично поздравить с рождением дочери. Пока я шатался по Москве, Аленка позвонила из роддома и сообщила, что у нас родилась Верочка. Мы заранее решили, что назовем нашу дочурку именно так. В память о ее бабушке Вере Антоновне. Не знаю, откуда появилась бутылка шампанского, но пробка вылетела из горлышка и ударила в потолок, искристая влага, извергая крохотные пузырьки, плескалась в стаканах, и мы выпили в честь рождения доченьки и за здоровье ее мамы. Вы не представляете, как я был счастлив!

В эту ночь я так и не заснул. Не смог.

А впереди меня ждал, пожалуй, самый главный день в моей жизни. События спрессовались до такой степени, что вздохнуть некогда было.

До той деревни, где должно было произойти мое крещение, надо было добираться либо на электричке, либо на рейсовом автобусе. Мы выбрали электричку и договорились встретиться на станции метро «Ждановская». Это был самый удобный и самый быстрый способ совершить пересадку со станции метро на станцию железной дороги, потому что обе они составляли единое целое. Нужно было спуститься в подземный переход, пройти 40 метров, подняться наверх, и ты оказывался уже не в метрополитене, а на платформе, откуда отправлялись пригородные поезда.

Я приехал за 15 минут до условленного срока. Сухачевых еще не было, и я, промаявшись на платформе четверть часа, потихоньку начал заводиться: Лена с матерью и детьми не появились ни через 5, ни через 10, ни через 15 минут. С ними явно что-то случилось. Замаячила реальная угроза, что долгожданное крещение сегодня не состоится. После бессонной ночи и ожидания вестей из роддома испытание для моих нервов, прямо скажу, было нелегкое.

Сухачевы опоздали на полчаса! Не успел я с облегчением вздохнуть, как выяснилось, что ближайшие три электрички отменили по «техническим причинам». Очень удобная отговорка: чуть что, сразу вали на «технические причины». И звучит солидно, и объяснять ничего не надо. Следующий электропоезд пойдет только через полтора часа. Катастрофа! Значит, креститься сегодня мне не удастся! Я скис окончательно и бесповоротно. Но мою крестную так просто голыми руками не возьмешь! «Бежим на автобус!» – решительно скомандовала она и, подхватив детей, побежала на площадь, откуда отправлялись рейсовые автобусы по самым разным направлениям. Я и ее матушка с трудом поспевали за ней. К моему ужасу, из-за отмены электричек толпы желающих уехать из Москвы осаждали автобусы. Но Сухачеву в этот день, похоже, остановить было невозможно. Отыскав нужный маршрут, она сначала без очереди, не обращая ни малейшего внимания на протесты пассажиров, протолкнула внутрь автобуса детей, потом свою матушку и с криком: «Немедленно пропустите! Не видите разве, это народный артист! Мы опаздываем на съемку!» – буквально силой втащила за собой и меня. Подобная наглость совершенно обезволила людей: никто Сухачевой даже полслова не сказал.

Все 40 минут, что мы ехали к месту назначения, стиснутый со всех сторон потными и не очень счастливыми людьми, стоя фактически на одной ноге, я думал о том, как нелегко приходится соленым огурцам, набитым в бочку под самую завязку. Ни повернуться, ни вздохнуть, ни охнуть, ни просто дух перевести. Когда наконец мы выбрались из автобуса на волю, оказалось, зря торопились и такие муки терпели: литургия уже полчаса как закончилась, все разошлись по домам, и двери церкви была закрыты на огромный амбарный замок. В правом углу чисто выметенного просторного двора стоял небольшой домик, в котором, по всей вероятности, жил настоятель этой церквушки. «Надо будет узнать, как его зовут?» – подумал я. Из дома во двор с ведром помоев вышла женщина средних лет и, увидев нас, скроила такую физиономию, что губы наших деток растянулись до ушей. «Батюшки сегодня не будет боле, – недовольно поморщилась вышедшая из дома. – Они счас кушают, потом отдыхать лягут. Так что нечего тут стоять. Идите, откуда пришли. И открыла дверь чистенького, аккуратного сарая, прилепившегося к самому дому священника. Ее встретило радостное хрюканье поросенка, у которого, видимо, был такой же режим приема пищи, как у его хозяина. «Все ясно, ничего у нас сегодня не получится, – с горечью подумал я. – Ну что за наказание такое! Как будто все нарочно сговорились не допустить, чтобы сегодня ребятишек и меня окрестили».

И тут настал черед мамы Лены. На правах старой знакомой она бесцеремонно нарушила размеренное течение обеда настоятеля храма и без спросу вошла в дом священника. Минут через пять вернулась довольная и умиротворенная: «Сейчас выйдет». Задав поросенку корм, из сарая на двор вышла женщина с пустым ведром. «Милочка! – обратилась к ней старшая Сухачева. – Открой, пожалуйста, храм. Я с батюшкой обо всем договорилась». Потрясенная наглостью незнакомки, женщина с ведром лишилась дара речи и лишь повторяла непрерывно: «Ну надо же… Ну я не знаю… Ну вообще…» Но церковь нам все-таки открыла. Возмущению ее не было границ.

Вытирая бумажной салфеткой рот, в храме появился батюшка. В бороде у него застряли крошки, а судя по тому аромату, который исходил из его рта, он успел выпить за обедом пару рюмок водки. Мне это страшно понравилось, такое непринужденное поведение батюшки придавало торжественному обряду крестин какую-то теплую, сугубо домашнюю окраску.

Все таинство пролетело для меня в один миг, и вот уже у меня на шее висит крестик, и я осеняю себя крестным знамением. Свершилось!

Вернувшись в Москву, я первым делом поехал на Центральный рынок на Цветном бульваре. Купил там потрясающий букет из тюльпанов, нарциссов и, счастливый, поспешил в роддом к своим девочкам. Отныне я буду обращаться к ним только так: «Мои девочки». Вносить цветы в палаты, где лежали роженицы не полагалось, но нянечка, покоренная красотой моего букета, согласилась взять цветы, чтобы хоть издали показать их Аленке. С меня и этого было достаточно.

В общежитии я рухнул в постель и забылся наконец тревожным сном. Мне предстояло еще столько сделать, а времени не оставалось совсем. Ведь с завтрашнего дня у меня начнется новая жизнь!

30 декабря 2013 года

Москва – Елецкое Маланино

Из шестой книжки воспоминаний

МХАТ, прощай!

(май 1982 г. – апрель 1991 г.)

Доченька, здравствуй!

Из рук пожилой медицинской сестры я бережно принял белый сверток, перевязанный, как и полагается, розовой лентой, и осторожно приподнял уголок одеяльца, закрывавший ее личико. Два огромных, абсолютно синих глаза, не мигая, смотрели на меня, и в ту же секунду я понял, что пропал! Все! Отныне вся моя жизнь, все мои мысли и чувства принадлежат этому существу. Доченька, родная моя, ты покорила меня сразу и навсегда!..

Однако недолго мне пришлось наслаждаться безоблачным счастьем. Вскоре, после возвращения Аленки из роддома, Нина Владимировна в категоричной форме потребовала, чтобы в течение трех дней мы покинули ее квартиру. И опять возник вопрос: где нам жить?

Я до отупения ломал голову, но ответа не находил. Одно слово почему-то застряло у меня в голове: «Дача». Почему дача? Зачем дача? Думай, Десницкий! Думай!..

И вдруг!..

Будто молния осветила все вокруг. У кого из моих знакомых есть дача, на которой никто не живет?.. Какой же я идиот! Почему сразу не подумал об этом?..

По Киевской железной дороге в поселке Апрелевка стоит дача, принадлежавшая моему отцу Глебу Сергеевичу. По советским законам я, как один из его наследников, имею право на ¼ часть этой дачи. Свою долю в отцовском наследстве не оформлял, но ведь дача по-прежнему существует, значит, я на вполне законных основаниях могу заявить свои права на ее часть.

Спасибо тебе, Господи, что Ты надоумил меня, что не оставил своим попечением в трудную минуту!

Я позвонил Глебу и договорился, что после занятий в школе он приедет на Лермонтовскую, где мы все обсудим и все решим. Мне очень не хотелось скандалить, предъявляя свои права. Но я решил не отступать и своего добиться, чего бы мне это ни стоило!.. Ждал, что брат станет сопротивляться, но неожиданно Глеб предложил мне свой вариант выхода из квартирного кризиса. «Мать, я думаю, будет категорически против, – сказал он, покачав головой. – Жутко не хочу начинать с ней войну. Поэтому предлагаю сделать следующее: ты и Лена переезжаете в мою квартиру в Ивановском, а я – к вам, в общежитие на Станиславского. Ну что?.. Как ты на это смотришь?» Признаюсь, такого щедрого подарка я не ожидал и, честно скажу, растерялся. Обмен явно был неравноценным. Поменять отдельную однокомнатную квартиру на комнату в подвале?

Увидев мои сомнения, Глеб поспешил заверить, что такая комбинация его очень устраивает: «Сейчас от дома в Ивановском до работы в Олимпийской деревне я трачу в один конец час сорок, – сказал он, страшно волнуясь. – Моя дорога из Центра до школы будет в два раза короче. Представляешь, какая это выгода для меня?!» Возразить мне было нечего. «Только имей в виду, – предупредил брат, – у меня нет ни дивана, ни кровати. Только раскладушка и большущий отцовский сундук из Житомира. Так что о спальных местах ты должен позаботиться отдельно». Какая ерунда! Главное, у нас будет крыша над головой, а остальное не имело никакого значения!

Наша встреча с Глебом состоялась 11 июня, а уже через день, 13-го, мы всем семейством в количестве трех человек переехали от Красных Ворот в бывшее село Ивановское. Верочке от роду не было даже месяца. Ничего не поделаешь, трудно быть дочерью кочующих по Москве артистов!..

Я был бесконечно благодарен Глебу за то, что он предложил нам пожить в его отдельной однокомнатной квартире. Она была очень небольшой, и даже отсутствие мебели не создавало здесь ощущение простора. Но меня это мало трогало. Главное, что у нас отныне есть пристанище, и в обозримом будущем никто на улицу мое семейство не выставит. Когда я спросил Глеба, как долго я могу пользоваться его квартирой, он отмахнулся от меня: «Живи, пока не надоест». Я понимал, что на самом деле это не так, и, если у него появится своя семья, мы не сможем более пользоваться его гостеприимством. Но уже одно то, что в ближайшие полгода мне не надо искать комнату или квартиру, вселяло в душу бодрость и оптимизм. Можно было вздохнуть и перевести дух.

Квартира Глеба являлась для нас не просто пожарным вариантом в безвыходной ситуации. Я бы сказал: это был подарок судьбы. Во-первых, жить в отдельной квартире само по себе безусловное благо, а во-вторых, лучшего места во всей Москве для выхаживания новорожденных младенцев вы вряд ли сумеете найти. В двадцати минутах ходьбы от нашего дома раскинулся огромный парк «Терлецкое лесничество» – настоящий лес, но только облагороженный прогулочными дорожками, вечерним освещением и садовыми скамейками. Сюда не доносилась гарь от выхлопных газов автомобилей. Многие заслуженные москвичи мечтали бы жить в таком экологически чистом районе. Нам это счастье досталось случайно и совершенно бесплатно. Немаловажное обстоятельство.

Но самым главным нашим приобретением при вселении в квартиру Глеба стала его соседка Валя – удивительная, необыкновенно трогательная и добрая женщина. При том, что у нее самой было двое детей (мальчик и девочка примерно на 3–4 года старше нашей доченьки), она сама вызвалась помогать нам. Только благодаря этой бескорыстной помощи Лена смогла продолжить играть спектакли во МХАТе, а один раз, 25 января 1983 года мы даже вырвались на вечер памяти Володи Высоцкого в Театр на Таганке, посвященный 45-й годовщине со дня его рождения. Позвонил Сева Абдулов и сказал, что через 40 минут он ждет нас у служебного входа театра. «У меня случайно оказалось два лишних билета, – пояснил он. – Т о л ь – ко смотрите не опаздывайте!» Мы собрались за пять минут, Аленка позвонила Вале, та тут же согласилась принять Верочку, и через десять минут мы на такси уже мчались на Таганку.

Процесс передачи Верочки соседке происходил следующим образом: Аленка укладывала дочку в нашу синюю коляску и перевозила ее из нашей квартиры в соседнюю. Когда мы возвращались домой, та же коляска совершала обратный путь домой. Я готов был молиться на Валю. Переоценить ее помощь невозможно.

Во времена Аленкиной беременности я перед сном регулярно прогуливал ее по Тверскому бульвару. Во время этих прогулок чаще всего в наших разговорах возникала одна и та же тема: «Как я смогу играть спектакли, когда родится Верочка? На кого я ее оставлю?» Ей казалось, что проблема эта неразрешима. Я же беспечно полагал, что в каждом конкретном случае мы сумеем найти выход. «Ты удивительно легкомысленный человек!» – говорила мне жена. Я с ней целиком и полностью соглашался, но все же упорно стоял на своем: «Господь не оставит нас своим попечением. Как-нибудь выкрутимся». Аленка не верила, обижалась, сердилась… И что же? Кто оказался прав? То-то и оно! С тех пор как стал верующим человеком, я все время ощущал Его поддержку и помощь.

Мы переехали в квартиру Глеба 13 июня, а уже 15-го Елена Кондратова впервые после родов, находясь в декретном отпуске, вышла на сцену Художественного театра и сыграла Шурочку. Каково?! Вот вам и ответ на вопрос, который мучил мою жену во все время беременности: «Как я с грудным ребенком на руках сумею вернуться на сцену?!» Проблема, которая зимой представлялась безумно сложной, почти неразрешимой, оказалась настолько пустячной, что выход из тупика был найден в течение одной минуты.

Первый звонок, раздавшийся в нашей новой обители, был, конечно, из театра. Заведующая репертуарной конторой Е.И. Прудкина – опытная театральная лиса – сладким голосом начала расспрашивать, «как малышка, как себя чувствует Леночка и не нужна ли ей помощь». Я сразу понял, такая прелюдия к серьезному разговору не случайна, и терпеливо ждал, когда Екатерине Ивановне надоест изображать немыслимую заботу об артистке Кондратовой, и она заговорит о деле. «Сережа, скажи, это будет очень бессовестно, если я попрошу ее выручить нас?» Интонации Прудкиной были теплыми, ласковыми, обволакивали меня нежностью и любовью. «А что случилось?» – небрежно спросил я, хотя внутри у меня все съежилось и напряглось. Я ждал чуда и дождался! «Понимаешь, только что позвонила Акулова, – заворковала Катерина Ивановна, – и сообщила, что у нее пропал голос. Сыграть «Иванова» сегодня вечером она не сможет. А кроме Леночки, у меня никого нет». Чтобы принять решение, мне понадобились какие-то доли секунды, и я спокойно ответил: «Высылайте машину и распорядитесь, чтобы в гримерной Елены Юрьевны постелили на диван чистую простыню. Кондратова никогда не отказывалась выручить театр!» Я повесил трубку на рычаг телефонного аппарата и взглянул на жену.

Алена с ужасом смотрела на меня: «Что я должна сделать? Повтори. Мне кажется, я что-то не так поняла…» Не знаю, какая муха меня укусила, но мне вдруг захотелось разыграть ее. Осторожно обняв жену за плечи, я начал издалека: «Помнишь, что ты мне говорила во время наших вечерних прогулок по заснеженному Тверскому бульвару?» Лена пожала плечами: «Я много чего говорила». – «Но что ты повторяла чаще всего?» – настаивал я. Она рассердилась: «Перестань играть со мной в какую-то непонятную игру! Лучше скажи, кто только что позвонил и зачем ты вызвал машину из театра?» – «Сейчас скажу, не спеши. Просто хочу тебе напомнить, что ты все время повторяла: „Это ужасно, но после рождения ребенка я вернусь на сцену не раньше чем через 2–3 года, когда Верочка немного подрастет". Помнишь?..» – «И что из того?» Я нежно погладил ее руку: «Тебе придется сделать это значительно раньше». – «Что именно?» – «Вернуться на сцену. Сегодня вечером ты опять сыграешь свою любимую роль – Шурочку…» – «Что?!» – Аленка была потрясена. «Имей в виду, – поспешно сказал я, – машину за тобой уже выслали. Отступать некуда». Но жена моя не собиралась сдаваться: «Ты с ума сошел!.. Куда я дену Верочку? Об этом ты не подумал!» Я улыбнулся: «Не надо ее никуда девать, мы поедем в театр втроем».

Немую сцену, которая последовала вслед за этими словами, описать я не в состоянии – таланта не хватает, но, поверьте, она была не менее выразительна, чем знаменитый финал «Ревизора».

Уже сидя в театральной «Волге», которая мчалась по шоссе Энтузиастов в сторону центра, и прижимая к груди кулек, в который была завернута наша дочка, Аленка очень выразительно хмыкнула и медленно проговорила: «Так вот зачем тебе понадобилась чистая простыня!..»

Наш путь от подъезда служебного входа до гримерной Кондратовой на третьем этаже был похож на торжественное триумфальное шествие маленькой принцессы, вернувшейся после долгого отсутствия в родные пенаты. Все, кто попадался нам навстречу, сторонились, уступая дорогу, и приветливо улыбались, растягивая рты от уха и до уха. А в самой гримерной нас уже ждали те, кто по роду деятельности готовит актрис к выходу на сцену: лучшая Аленкина подруга в театре, замечательный гример Ирочка Сухарева, а также все костюмеры женской стороны в полном составе – всем хотелось посмотреть на нашу новорожденную. Радостным восклицаниям и бурным проявлениям восторга в этот вечер, казалось, не будет конца!.. Верочка всем очень понравилась, и все единодушно заявили, что она поразительно похожа на меня. Опять – «вылитый Десницкий»! Не понимаю, как ухитряются некоторые люди, особенно женщины, уловить в новорожденном сходство с кем бы то ни было. Мне представляется, все груднички на одно лицо. Как японцы или китайцы для нас, европейцев. А уж если и похожи они на кого-то, так это конечно же на Владимира Терентьевича Кашпура. Такое уж лицо у него – младенческое.

Но вот наступил самый ответственный момент – примерка костюмов!

Как Кондратова боялась надеть первое платье! Почему-то она была абсолютно уверена, что за время беременности ужасно располнела и ни одно платье на нее не налезет. Мхатовские костюмеры разделяли эту ее уверенность и приготовили на всякий случай целую кучу запасных костюмов. В это трудно поверить, но все молнии и крючки на старых платьях застегнулись! Запасной гардероб не понадобился! Ура! Вот что значит настоящая актриса: родив ребенка, она не потеряла форму! Ай да Аленушка! Ай да молодец!..

Диван в гримерной Елены, как я просил, был застелен чистой простыней. Спасибо нашим реквизиторам за проявленное внимание и заботу. Не уверен, правда, что это была простыня, возможно, просто белая тряпица, но она была белоснежно чиста. Поэтому весь спектакль, пока мама играла на сцене, доченька наша провела на этом диване. Вела она себя на удивление тихо, только один раз захныкала, и то потому, я думаю, что есть захотела. Мамка вернулась со сцены, дала ребенку грудь, и та моментально успокоилась. Ни разу в течение всего спектакля мне не пришлось успокаивать плачущую дочку, укачивая на руках. В этом проявился фантастический профессионализм будущей актрисы, которая даже в таком сверхюном возрасте понимала, где можно немного покапризничать, а где даже пикнуть нельзя. Поэтому с абсолютной уверенностью могу сказать: первое посещение нашей дочерью Художественного театра прошло на высочайшем профессиональном уровне. Как и подобает дочери настоящей Актрисы.

Вполне вероятно, что на нее подействовало душевное состояние матери. Что бы там ни говорили, но внутренняя связь кормящей матери со своим ребенком – не пустой звук. Этим вечером Аленка находилась в каком-то возвышенном, одухотворенном расположении духа. Роль свою она играла так свободно и легко, как никогда прежде. К сожалению, увидеть этот уникальный спектакль мне не удалось, поскольку я состоял нянькой при нашей дочке, но зато прослушал его от начала до конца по трансляции и, признаюсь, испытал истинное наслаждение. Если бы вы видели, с какими сияющими глазами возвращалась со сцены в гримерную Елена! Она чувствовала, она знала, что играет великолепно, и не пыталась скрыть свой восторг под маской показного равнодушия: мол, а что тут такого особенного, я всегда так играю. Нет, не всегда. Это был твой звездный час, и виновницей тому, что происходило с тобой в тот вечер, была конечно же твоя дочка – Верочка.

Плохой прорицательницей оказалась ты, моя дорогая Аленушка. Как-то не сбылись твои предсказания, будто случится это годика эдак через два, через три. Месяца не прошло, как ты, даже не отгуляв декретный отпуск, вернулась на сцену Художественного театра. Вернулась триумфально!

На обратной дороге домой Аленка, уставшая и счастливая, прижалась щекой к моему плечу и тихо-тихо сказала: «Спасибо тебе…» – «За что?» Я сделал вид, будто не понимаю, о чем идет речь. «За все, – так же тихо, но твердо ответила она. – И за то, что веришь в меня… И за то, что помогаешь все время… Как сегодня, и вообще… Ты очень надежный человек». И чмокнула меня в щеку. Услышать такие слова от любимой женщины!.. Это, друзья мои, дорогого стоит!..

Как происходит смена эпох

7 ноября 1982 года Л.И. Брежнев последний раз стоял на трибуне Мавзолея во время парада и демонстрации трудящихся по случаю 65-й годовщины Великой Октябрьской революции. Он был уже очень плох, и это бросалось в глаза всем, кто смотрел трансляцию с Красной площади. Он не мог для приветствия демонстрантов поднять правую руку выше пояса, что позволило острословам сочинить анекдот, будто это делает другой человек, скрытый от взоров публики высоким барьером трибуны Мавзолея. Шутили, что был организован, как сейчас сказали бы, кастинг рук, и победитель этого конкурса, помимо хорошего оклада, получил в качестве дополнительного поощрения 3-комнатную квартиру на Кутузовском проспекте и спецпаек в кремлевской столовой, а в штатном расписании обслуживающего персонала Кремля появилась должность: «Правая рука Генерального секретаря». Одним словом, надсмехались над старым, больным маразматиком, что называется, по полной. И никто из остряков не задумывался над тем, что жить Леониду Ильичу немного осталось – всего 3 дня. Вся страна жила, не подозревая, что наступают новые времена и очень скоро коммунистической гегемонии придет конец. Даже самые смелые умы не могли предположить, что такое вообще возможно.

Сразу по окончании ноябрьских праздников Художественный театр со спектаклем «Иванов» вылетел на краткосрочные гастроли в Ереван, где нам предстояло сыграть два спектакля, 11-го и 12-го ноября. Наш самолет находился в воздухе, когда на подмосковной правительственной даче Заречье-6 офицер охраны Генерального секретаря ЦК КПСС, зайдя в спальню Леонида Ильича, обнаружил, что его подопечный мертв. Первым узнал об этом председатель КГБ Ю.В. Андропов, на долю которого выпала тяжелая, но почетная обязанность уведомить о постигшем страну горе всех остальных членов Политбюро. Таким образом, Юрий Владимирович естественным образом приступал к исполнению обязанностей руководителя комиссии по организации похорон почившего «вождя». В те достопамятные времена во внутрипартийной жизни КПСС существовала традиция: в кресло умершего руководителя садился тот, кто становился официальным «могильщиком» своего предшественника. Преемником Брежнева стал главный кагэбешник страны. Весьма символичное событие.

Однако простые советские люди, мы в том числе, узнали о смерти товарища Брежнева только на следующий день, 11 ноября. В этом тоже проявилась давнишняя привычка наших руководителей ставить свой народ в известность о значительных событиях в жизни страны с большим опозданием. Когда умер И.В. Сталин, нам тоже сообщили о постигшей страну утрате не сразу. Для чего это делалось, я не знаю, но смею предположить, вожди наши брали отсрочку для того, чтобы утишить разногласия и раздоры в собственных рядах. Многим хотелось стать первым лицом страны. Вакантное место было одно, а желавших занять его много.

Первое, что сделала новая власть, – объявила во всей стране трехдневный траур. Мы со своим «Ивановым» оказались в двусмысленном отношении: все билеты на оба спектакля проданы, в республиканских газетах уже были опубликованы статьи о предстоящих гастролях, ереванская публика с нетерпением ждала встречи с нашим театром, но траур предполагает отмену всех увеселительных мероприятий, в том числе всех спектаклей. Что делать? Армянские продюсеры готовы были рвать на себе волосы: потрачены немалые деньги на то, чтобы привезти спектакль в Ереван, и что же?.. Следуя логике событий, мы должны паковать свои вещи и отправляться восвояси домой. Возникла патовая ситуация, потому что ни мы, ни наши армянские продюсеры, ни тем более зрители, никто не хотел отмены спектаклей. И никто не знал, как поступить.

И было принято соломоново решение: весь творческий состав отправить на запланированную экскурсию в Эчмиадзин, а все руководство театра во главе с Ушаковым, Ефремовым и примкнувшим к ним армянским министром культуры срочно делегировали в ЦК Коммунистической партии Армении, чтобы на самом высоком уровне решить судьбу спектакля. Лично я был уверен: спектакли состоятся. Стоит Олегу Николаевичу включить свое обаяние, и под лучами его незаурядной личности даже самые дремучие тупицы начинают таять, как мартовский снег под лучами солнца. А.А. Попов, садясь в автобус, который должен был отвезти нас в Эчмиадзин, заметил: «Между прочим, у нас в конце спектакля герой гибнет. Очень веселенькая история, не так ли?» И сам себе ответил: «Животики надорвешь!»

Забегая вперед, скажу, именно этот довод склонил чашу весов в нашу пользу при обсуждении вопроса: «Играть? Или не играть?» Никто не хотел брать на себя ответственность. Олег Николаевич рассказывал, вернувшись из ЦК, что партийные руководители Армении даже в Москву звонили, чтобы получить «добро» или хотя бы совет, как поступить, а в ответ услышали: «Решайте сами!» Хорошо им там, на Новой площади, распоряжаться судьбами людей! А если решение республиканского руководства не понравится в центральном аппарате партии, что тогда? Так ведь всю карьеру можно искорежить, жизнь свою под откос пустить! И вот тут-то Ефремов вспомнил реплику Андрея Алексеевича и озвучил ее. Боже, как обрадовались партийные боссы Армении! Только «ура!» не кричали, но готовы были расцеловать художественного руководителя МХАТа за такую великолепную подсказку. Действительно, финал пьесы трагический, что, несомненно, соответствует текущему моменту! И вообще, разве можно назвать любой спектакль лучшего в мире театра «увеселительным мероприятием»?! Искусство МХАТа всегда было, есть и будет высоконравственным и невероятно серьезным. Какое тут «увеселение», если герой стреляет в… Не будем уточнять куда, но согласимся, ничего радостного и веселого в этом его поступке нет!..

Таким образом, под душераздирающие звуки марша Шопена, звучащие по радио, мы все же нарушили объявленный траур и сыграли «Иванова» на ереванской сцене. Вот так, при непосредственном участии А.П. Чехова, мы встретили «зарю новой жизни». А то, что действительно наступает новая жизнь, сомнений ни у кого не возникало.

Похороны Леонида Ильича мы смотрели уже по телевизору в Москве. Грандиозное и помпезное зрелище чуть было ни закончилось грандиозным скандалом. Когда настала самая торжественная минута – предания тела Генерального секретаря земле, случилось нечто невообразимое: четверо дюжих молодцов на толстых веревках начали медленно опускать гроб в могилу, и вдруг сверкающая лаком домовина накренилась в одну сторону и стала скользить по веревкам. Еще секунда, и случится непоправимое: гроб грохнется в вырытую у Кремлевской стены глубокую яму. Вместо скорбного ритуала получится форменный конфуз. Будто нашего дорого Ильича просто сбросили туда, как сбрасывают на помойку ненужную вещь. На счастье, у могильщиков хватило сил удержаться и все же коряво, сикось-накось, не так, как это должно было быть, но опустить тело товарища Брежнева на место его упокоения.

Очень долго случившееся на главных похоронах года оставалось горячей темой обсуждений среди наших обывателей. Однако найти более или менее разумное объяснение этому происшествию никто не мог. Спустя год, когда мне понадобилось захоронить урну с прахом моей тетушки Александры Сергеевны, я совершенно случайно узнал, что же на самом деле тогда произошло. Причем узнал из первых уст.

Как я уже рассказывал, в 1975 году я захоронил урну с прахом отца на Кунцевском кладбище, и вот теперь, когда умерла Александра Сергеевна, решил, что будет очень неплохо, если брат и сестра будут лежать в одной могиле. Чтобы осуществить эту операцию, поехал на кладбище, чтобы все документы были оформлены официально. Директором кладбища оказался весьма интеллигентный молодой мужчина, который без проблем оформил все, что мне было необходимо, и в приватном разговоре с ним я неожиданно узнал, что Кунцевское кладбище уже несколько лет считается правительственным и что он как его директор отвечает за все правительственные похороны в нашей стране. Узнав эту подробность, я набрался наглости и спросил его, что произошло во время похорон Брежнева.

И вот что он мне поведал.

Поскольку похороны были «из ряда вон», директору была спущена с самого верха директива: во-первых, организовать все на высочайшем уровне, а во-вторых, чтобы могильщиками в этот день поработал он сам, два его заместителя и секретарь партбюро. Последний сразу отпал по состоянию здоровья: стенокардия и рассеянный склероз не допускали для него большие физические нагрузки. Поэтому в самый последний момент партийный босс был заменен рядовым могильщиком, но не простым, а «ударником коммунистического труда». Это высокое звание тот получил на прежнем месте работы в мартеновском цехе завода «Серп и молот». Невоздержанность в вопросе потребления спиртных напитков вынудила его искать другое место работы, что привело ударника на кладбище. И, хотя здесь зарплата у него была в разы меньше, чем на заводе, денег стало гораздо больше, и на свою судьбу он не жаловался.

Накануне похорон, ночью, была проведена генеральная репетиция намечающегося мероприятия, которую, как и положено, принимала высокая комиссия. В нее вошли: два секретаря МГК партии и заведующий ритуальным отделом ЦК КПСС. Оказывается, был на Новой площади и такой отдел, в сейфах которого лежали заранее заготовленные некрологи на всех членов Политбюро, министров и председателей союзных комитетов. Предусмотрительность была отличительной чертой советского руководства.

Так вот, на репетиции все прошло идеально, без единого замечания. Однако утром, придя на работу, директор кладбища обнаружил, что грубые, пеньковые веревки, с помощью которых гробы в могилу опускало не одно поколение кладбищенских рабочих, кто-то заменил на шелковые. С трудом разыскав сотрудника с площади Дзержинского, который был приставлен к нему в качестве инспектора-наблюдателя, директор попытался объяснить, что шелковые веревки в данном случае совершенно не годятся, так как наверняка будут скользить, и что он за последствия не отвечает. Сотрудник с площади Дзержинского в чине генерала, но в цивильном костюме с галстуком заявил, что, если директору дорога его работа, он согласится опускать гроб на шелковых веревках, если нет, то с этой минуты может считать себя совершенно свободным. «Мы как-никак товарища Брежнева хороним, а не какого-то уркагана из Марьиной Рощи, – цинично улыбаясь, добавил он. – Для товарища Генерального секретаря я бы ничего не пожалел!»

Знаете, чем закончилась эта история? Директору кладбища объявили выговор «за проявленную халатность» и предупредили, что, «в случае повторения подобных ошибок в работе, будет поставлен вопрос о его служебном соответствии». А товарищ генерал в числе других ответственных сотрудников Комитета получил письмо, подписанное Юрием Владимировичем, с выражением самой глубокой и сердечной благодарности «за отличную организацию мероприятия и проявленную при этом бдительность». И это правильно: ведь не у генерала веревки из рук выскользнули и чуть гроб не опрокинули. В просторечии это именуется «непрофессионализмом» и подлежит всяческому осуждению.

На смену Брежневу пришел Ю.В. Андропов – в то время Председатель КГБ СССР. Действия людей, причисленных к сонму вождей, а особенно главного гэбиста страны должны быть скрыты от любопытных взоров толпы, немудрено поэтому, что в глазах советских обывателей он считался интеллигентом и многие, даже очень умные люди, возлагали на него большие надежды. Маразматическая власть изрядно всем надоела.

В большинстве своем советские люди не знали, что этот высокий, красивый человек, всегда безукоризненно причесанный, всем своим обликом напоминавший потомственного аристократа, был инициатором высылки из СССР А.И. Солженицына. Ведь это он придумал такой иезуитский способ избавления от инакомыслящих, как принудительное лечение неугодных власти лиц в психиатрических клиниках. Уверен, наши психушки были пострашнее Бутырки и Владимирского централа. Никто даже не догадывался, что это по его инициативе академик Сахаров был выслан в город Горький, где находился под неусыпным контролем соответствующих органов.

Увы! Коротка человеческая память!

Помню, с каким восторгом в городском транспорте, на бульварах и скверах, в очередях за колбасой и туалетной бумагой люди делились друг с другом последними новостями: «Представляете, вдруг в середине киносеанса в зале зажигается свет, и люди в штатском начинают проверять у кинозрителей документы, и всех, кто ушел с работы или сбежал с лекций, выводят из кинотеатра и заставляют вернуться в свои учреждения и институты! А уж там начальство примет свои меры, накажет прогульщиков так, чтобы впредь неповадно было манкировать своими обязанностями!» – «Ну, наконец-то! Может, хоть он порядок в стране наведет!» – «Дай Бог сил и здоровья!» Не знаю, какими новыми репрессиями грозили нам подобные «проверки документов», может статься, бывший Председатель КГБ для лодырей и дармоедов открыл бы парочку специальных исправительных лагерей, но… Понимаю, грешно радоваться, когда человек болен, но, как это ни кощунственно звучит, нам крупно повезло, что именно здоровья товарищу Андропову не хватило. Не успел Юрий Владимирович осуществить все задуманное. Ведь на посту Генерального секретаря ЦК КПСС он пробыл недолго: всего 15 месяцев, из который не менее четверти срока провел на больничной койке, и 9 февраля 1984 года по радио опять зазвучал траурный марш Шопена.

Одна любопытная деталь: как признавался он сам, его матерью была Ева Карловна Флекенштейн – приемная дочь очень богатого еврея, выходца из Финляндии, который владел в Москве магазином «Ювелирные вещи», расположенным по адресу: Лубянка, 26. Та самая Лубянка, где и по сей день стоит мрачное здание КГБ и куда его внук каждый день ходил на работу долгих 15 лет… Удивительное совпадение!

* * *

В ноябре 1982 года нам с Аленкой предстояло еще одно серьезное испытание. Будучи беременной, она в спектакле «Так победим!» была назначена на роль секретаря Ленина Володичевой и даже успела несколько раз порепетировать с Калягиным и Ефремовым. Но сыграть спектакль в прошлом сезоне не смогла, потому что в пьесе Шатрова мы не нашли указаний на то, что секретарь Владимира Ильича ждет ребенка. И первая исполнительница этой роли Е. Проклова, понимая это, как говорится, «не возникала». Но теперь, когда Аленка родила, Проклова потребовала, чтобы в спектакле у нее появился дублер. Причем как можно скорее. Елена была востребованной актрисой, часто снималась в кино, поэтому вторая исполнительница была нужна ей как воздух. Режиссером по вводу Кондратовой был Н.Л. Скорик.

Пока они проходили сцены Володичевой, никаких проблем не возникало: Аленка репетировала, я сидел с Верушей. Но сложность нашего тогдашнего положения заключалась в том, что я тоже был занят в этом спектакле и прекрасно понимал, наступит момент, и нас обоих вызовут на репетицию. Как быть тогда? Куда девать дочку? Ни Алена, ни я понятия не имели. Признаюсь, в данном случае я проявил не свойственную мне беспечность: все время откладывал решение этого вопроса «на потом», полагая, что в трудную минуту Господь поможет нам и решение будет найдено. (С соседкой Валей в то время мы еще не подружились и оставить дочку у нее не могли.)

Выручила нас другая Валя, театральный костюмер. Та самая, которая летом помогала Аленке, когда я отправился на заработки сначала на Север, потом в Кызыл. Вернее, даже не сама она, а ее сестра, которую тоже звали Елена. В день спектакля она приехала к нам и весь день провела у нас в Ивановском.

А наша дорогая мамочка с самого раннего утра отправилась в театр и провела там весь день. Заставлять ее на полчаса возвращаться домой после прогона я посчитал ненужным. Толку от такого молниеносного визита не было бы никакого. Пусть лучше отдохнет немного перед спектаклем. А мне сам Бог велел мотаться между домом и Тверским бульваром. Роль у меня маленькая – всего один эпизод, так что успею и покормить Верочку, и спать уложить. К тому же я договорился с помощником режиссера Левой Фармаковским, что он будет звонить мне, если случится какое-нибудь ЧП, и в случае надобности «прикроет» меня. Поэтому впервые в жизни выехал в театр впритык. И что самое поразительное – успел! Стремительно отыграв свою сцену, я помчался домой. Сердце у меня было не на месте: я чувствовал, что доченьке моей сейчас очень плохо с чужой, незнакомой женщиной.

Бедная Верочка! Никогда и никому она не расскажет, какой стресс пережила в тот день, потому что была еще слишком мала и, конечно, ничего не помнит. У «няньки» Елены никогда не было детей, поэтому перед тем, как оставить ее одну, я объяснил, как следует обращаться с грудным младенцем буквально на ходу. Что-то она запомнила из того, в чем я наставлял ее, что-то пропустила мимо ушей, но, когда после прогона я вернулся домой, доченька моя безутешно рыдала. Я был последней свиньей в собственных глазах, но изменить что-нибудь уже не мог, потому что был абсолютно уверен: чтобы остаться актрисой Художественного театра, Кондратова должна во что бы то ни стало сыграть эту роль!

Вот они – издержки нашей профессии! Из-за того, что артисту позарез хочется выйти на сцену, дети его вынуждены страдать! Кто-то из моих коллег может возразить: мол, я не хочу, но должен. Сплошное лукавство! Что ты должен? Кому?! Зрителям до тебя никакого дела нет, партнерам все равно, ты выйдешь на сцену или твой дублер, руководству театра подавно. Стало быть, это ты сам, подчиняясь неведомой силе, которая называется честолюбием или тщеславием (разницы никакой), рвешься на сцену, заставляя страдать самых дорогих и близких тебе людей!

Успокоить рыдающего ребенка, поверьте, совсем не просто. Но у меня была сверхзадача: доказать всем и, прежде всего, самой Кондратовой, что она настоящая актриса и рождение ребенка ничего не изменило в ее профессиональной жизни. Поэтому, собрав волю в кулак, я сначала поменял мокрые подгузники и ползунки, взял Верочку на руки, дал ей бутылочку с финским молоком «Тутелли» и, напевая колыбельную без слов, принялся укачивать мою бедную девочку. Примерно через час с четвертью мне это удалось, а тут как раз приспело время возвращаться в театр, поэтому, осторожно уложив дочку в кроватку, я опять помчался на Тверской бульвар, проклиная себя и театр.

Аленка встретила меня тревожным вопросом: «Ну, как там?» – «Все прекрасно! – соврал я. – Высосала целую бутылочку молока, сейчас спит!» Самое поразительное – Кондратова мне поверила. И слава Богу!

После спектакля мы поехали домой на такси. У Аленки было замечательное настроение. Она была счастлива. А я с тревогой представлял, как она среагирует на то, что увидит дома. У меня не было ни малейших сомнений в том, что Веруня сейчас разрывается от плача пополам, и я решил подготовить мать к такой трудной и совсем не радостной встрече с дочерью. Начал издалека и очень осторожно: «Знаешь, у Елены никогда не было своих детей, она человек неопытный, поэтому…» Жена сразу остановила меня: «Не надо, не трудись напрасно. Я представляю, что ждет меня дома, и ко всему готова». Я замолк, хотя не очень понимал ее реакцию: если она «ко всему готова», тогда почему у нее такое хорошее настроение?

С тревожно бьющимися сердцами мы подходили к дверям нашей квартиры на последнем этаже. Остановились, прислушались… Тишина… Это было так неожиданно, что я даже подумал, не случилось ли чего?! Беззвучно открыл дверь и, пропустив Аленку вперед, вошел за ней следом. Фантастика! Наша доченька спала! Личико у нее, правда, было зареванное и пеленка сбилась в комок, но Верочка сладко посапывала во сне. А рядом, уронив голову на решетку детской кроватки, так же сладко спала Елена! Как же они обе измаялись, бедные!..

Как я стал начальником

Осенью 1982 года важные перемены происходили не только за Кремлевской стеной, но и в доме № 3 в проезде Художественного театра. Во МХАТе появился новый директор: 74-летнего Ушакова отправили на пенсию. За 18 лет его пребывания на этом посту все так привыкли к тому, что он, «поняете», руководит лучшим театром страны, что приход Анурова, назначенного министерством культуры, был воспринят труппой холодно, без особого энтузиазма. А для Константина Алексеевича его увольнение явилось чудовищным ударом. Он не мог поверить в реальность министерского приказа и решил стоять до конца. Не знаю, надоумил ли кто его или мысль эта укоренилась в его воспаленном мозгу самостоятельно, но Ушаков решил не покидать свой кабинет. Ведь не посмеют «они» силой вывести его на улицу!..

На работе он появлялся раньше всех: не позже 7 часов утра. А уходил домой последним: после полуночи. Ключи от кабинета не оставлял никому, а все время носил их с собой во внутреннем кармане пиджака. На него было жалко смотреть. Бедный, несчастный, потерянный, он превратился в сущего ребенка, которому казалось, пока он сидит в своем кабинете, на двери которого висит табличка с надписью: «Директор», никто не посмеет занять его должность. Нельзя же представить себе должностное лицо, у которого нет служебного кабинета. Такое в принципе невозможно. Равно как и кабинет без начальника уже не кабинет, а так… Просто помещение.

Так что в истории Художественного театра был короткий период, когда на работу являлись два директора: бывший и настоящий. Приказом министра культуры новым директором Художественного театра был назначен начальник Управления культуры Мосгорисполкома В.С. Ануров. Чтобы не раздражать Константина Алексеевича и не разжигать страсти, Виталию Семеновичу был выделен другой кабинет. Закончилось это противостояние довольно скоро: Ушаков, поняете, не выдержал нервного напряжения и слег с сердечным приступом. За время его болезни в дверь его кабинета врезали новый замок, а охране на служебном входе было дано распоряжение не пускать Константина Алексеевича в театр. Страна простилась с Брежневым, МХАТ – с Ушаковым.

Его перевод на пенсию был для меня очень некстати: нам с Аленкой позарез нужна была хоть какая-то жилплощадь, пусть даже крохотная комната в коммуналке. В любой момент Глеб мог заявить, что собирается жениться, и тогда… Тогда мы опять окажемся на улице. Пока не было Верочки, эта перспектива не слишком пугала, но с появлением дочери бездомная жизнь стала невозможна в принципе. Ушаков был в курсе наших проблем, с Ануровым надо было заново выстраивать отношения, а на это требовалось время, которого у меня не было. Я ломал голову, но ничего придумать не мог. Вы не представляете, как это ужасно – сознавать свое абсолютное бессилие. Это гадкое, темное чувство доводило меня до отчаяния.

И вдруг я случайно узнал, что театр получил от Моссовета три квартиры и на днях в местном комитете будет решаться, кто те счастливчики, которые сразу после Нового года станут обладателями своей жилплощади! Срочно написал заявление и кинулся в местком!.. Но оказалось – напрасно. Открытым текстом мне было сказано, что я даже заикаться не смею о том, чтобы одну из них театр предоставил нам. Тамара Алексеевна Байкова резонно заметила: «Вы же не стоите в очереди на получение жилплощади, поскольку не являетесь остро нуждающимися». Что верно, то верно. По документам мы с Леной были обеспечены жилплощадью. «В театре есть люди, которым действительно негде жить, у которых ни одного квадратного сантиметра нет. Так что рассчитывать вам, Сергей Глебович, не на что!» Я прорвался на прием к Анурову, который попросту не стал разговаривать со мной, заявив, что распределение жилплощади не входит в его компетенцию. Вот ведь какой парадокс: квадратных метров у нас с Леной много, а жить негде! Но объяснить это нашим бюрократам было невозможно. Все, от кого зависела наша судьба, в одночасье оглохли и отупели!

Меня опять охватило отчаяние!

И вновь, как это бывало со мной уже не раз, Господь не оставил наше семейство своим попечением. Мне позвонила Е.И. Прудкина, бывшая в то время заведующей репертуарной конторой, и попросила завтра утром в половине одиннадцатого зайти к ней. «Что случилось? – спросил я. – К т о заболел?» – «Пока ничего не случилось, – спокойно ответила Катерина Ивановна. – Я просто хочу с тобой поговорить». – «О чем?» – «Приходи, узнаешь», – и повесила трубку.

Я терялся в догадках: «О чем она хочет говорить со мной? Неспроста все это. Ох, неспроста!» Однако, перебрав в уме все возможные и невозможные варианты, ни к какому определенному выводу не пришел. Таинственный звонок.

То, что я услышал из уст Екатерины Ивановны, на следующий день рано утром придя в театр, ошеломило меня. «Ухожу на пенсию! – заявила она, лишь только я переступил порог ее кабинета. – Как ты сам понимаешь, должность моя становится вакантной, и я считаю, что ее должен занять ты. Я поговорила с Олегом, он согласен со мной. Если и ты не возражаешь, мы сейчас же поднимемся на пятый этаж, ты напишешь заявление и с завтрашнего дня можешь приступать к исполнению «моих обязанностей». – Она опять сострила, но я даже не улыбнулся. – Что молчишь?» А что я мог ей ответить?

Конечно, проще всего было сказать: «Я тоже согласен!» Но я слишком хорошо знал, какая это подлая должность. Будь моя воля, я бы на двери кабинета заведующего репертуарной конторой повесил табличку: «Главный стрелочник». Что бы ни случилось в театре, во всем виноват только он один. Без вариантов. Решиться взвалить на свои плечи такую обузу было очень непросто. К тому же я совершенно не был готов к обсуждению этой проблемы. Никогда не предполагал, что займу в театре какую-нибудь должность. Никогда к этому не стремился и не представлял, что значит «руководить».

Пауза затягивалась, и Екатерина Ивановна не выдержала: «Неужели не понимаешь, эта должность позволит тебе с большим успехом жене своей помогать. И вообще, пора тебе занять в театре более солидное положение, ты уже не мальчик. Можешь поставить условие, чтобы тебе звание дали. У «них» положение отчаянное. «Они» сейчас на все будут согласны. Почему бы этим не воспользоваться?»

И у меня словно молния в голове сверкнула! Какой же ты, Десницкий, дурак! Тысячу раз права Прудкина: тебе предоставляется исключительный шанс, когда ты можешь диктовать свои условия!.. А я еще раздумываю, соглашаться или нет принять подарок, который сам плывет ко мне в руки! Надо ковать железо, пока горячо! Надо извлечь максимальную выгоду из сложившейся ситуации. Я резко встал со стула. «Что ты?!» Екатерина Ивановна почему-то испугалась. «Поднимемся на пятый этаж», – предложил я.

Не перестаю удивляться метаморфозам, какие происходят с людьми! Еще три дня назад Ануров разговаривал со мной через губу, всем своим видом давая понять, что ему не до меня, что он очень занят, и ждал, когда же я пойму наконец, что будет лучше, если я избавлю такого занятого человека от своего присутствия. На этот раз он не поленился встать из-за стола, вышел мне навстречу и крепко пожал руку. Его круглое лицо излучало такое благорасположение ко мне, такую сердечность, такое участие, что мне стало даже как-то неловко. Екатерина Ивановна коротенько доложила ему о моих «заслугах» перед театром, на что Виталий Семенович, широко улыбнувшись, ласково произнес: «Да кто же не знает Десницкого? О его подвигах слухами земля полнится!» Чем нимало удивил меня: не предполагал я, что пользуюсь такой популярностью среди чиновников от культуры.

Разговор наш продолжался недолго, минут пятнадцать, не больше. Я попросил директора дать мне две недели на то, чтобы принять окончательное решение. «Мне надо войти в курс всех дел репконторы. Я обязан примерить свои возможности к тем требованиям, которые предъявит мне новая для меня должность». Честно говоря, я откровенно лукавил: никаких двух недель мне вовсе не нужно было, но чтобы набить себе цену, придать большую значимость моему согласию круто поменять свою жизнь, я решил немного повыпендриваться, и расчет мой оказался верным. На лице у директора появилась мина, которая выражала крайнюю степень понимания и озабоченности: мол, вы абсолютно правы, Сергей Глебович, сломя голову только в прорубь на Крещение кидаются, а принимая на себя обязанности заведующего труппой, не следует торопиться. Прежде чем совершить такой важный шаг, нужно все взвесить, все обдумать. Уж больно ответственность велика! «И тут я очень рассчитываю на помощь Екатерины Ивановны», – добавил я напоследок. Прудкина была готова на все: «Конечно, конечно, не сомневайся. Я тебя одного не оставлю!»

Собственно говоря, на этом следовало бы поставить точку: мое согласие занять должность получено и, казалось, обсуждать нам больше нечего, но я не торопился покидать кабинет директора. Прежде чем я уйду, должна быть решена моя самая насущная проблема, поэтому, набравшись смелости, приступил к самому главному: «Виталий Семенович, поскольку работа в репертуарной конторе потребует от меня больших нервных затрат и отнимет практически все мое свободное время, я бы хотел просить вас…» Договорить Ануров мне не дал: «Звание заслуженного артиста… Ведь так?»

Да-а!.. Какая же короткая у вас память, товарищ директор! Совсем недавно, несколько дней тому назад, я точно так же, как теперь, сидел перед вами в этом кабинете и, как мне казалось, подробно, красочно, душещипательно описывал свои жилищные проблемы. Правда, вам тогда было не до меня, вас занимали другие, более значительные, глобальные проблемы, нежели бытовые неурядицы одного из многочисленных артистов руководимого вами театра! Вероятно, поэтому вы отмахнулись от меня как от назойливой мухи. И это я отлично понимаю. Но неужели за три дня (всего лишь!) вы успели забыть, о чем я вас слезно умолял в тот раз? Никогда я не мог догадаться, что на уме у наших руководителей, и, признаюсь, не умел разговаривать с начальством, всегда испытывая какую-то ужасную неловкость: мне казалось, я слишком злоупотребляю их драгоценным вниманием.

И сейчас то же самое: я сидел, уставившись в полированную столешницу, молчал и мучительно соображал, в какие слова облечь мою просьбу о квартире?

Голос Анурова вернул меня к действительности: «Так как же, Сергей Глебович? Я угадал?» Я посмотрел на него: директор Художественного театра так радовался своей проницательности! Его круглое лицо излучало столько ласки и доброты, что мне стало совестно и искренне жаль его. Этот милый человек так любит меня, а мне придется его разочаровать. «Звание мне ни к чему, – осторожно сказал я. – А вот квартира крайне необходима. Помните, я уже говорил с вами об этом три дня назад?» Доброжелательное выражение медленно сползло с лица директора, и он сразу поскучнел: «Это не моя компетенция, но я попробую…» – «Виталий Семенович! – решительно вмешалась в наш разговор Прудкина. – Десницкий непременно должен получить квартиру. Ему надо помочь. Он ведь идет нам навстречу, и мы просто обязаны ответить ему тем же!» – «Конечно, конечно, – заторопился куда-то директор. – Думаю, мы эту проблему тоже как-нибудь решим. – И тут же вильнул в сторону, чтобы поскорее уйти от этого неприятного разговора. – Не тяните с принятием окончательного решения, Се р – гей Глебович, – все еще ласково, но уже достаточно настойчиво проговорил Ануров, пожимая мне руку на прощанье. – Чем скорее мы с вами окончательно определимся, тем лучше будет. И для театра, и для вас!» Последние слова его прозвучали сурово. Видимо, надоела директору игра в «доброго человечка». Это меня всерьез насторожило. Екатерина Ивановна уловила перемену в моем настроении, и, выйдя из директорского кабинета, успокоила: «Не волнуйся, я от него не отстану, заставлю вам с Леной квартиру дать!»

Так состоялось мое назначение на должность заведующего репертуарной конторой. Но это карьерное назначение было ничто в сравнении с тем, что у меня появилась реальная возможность получить одну из трех квартир, которые были предоставлены Моссоветом Художественному театру! Ура!.. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!»

Аленка была счастлива, когда узнала о моем назначении на должность и особенно о разговоре с Ануровым. Реальность получения квартиры была крайне высока: ведь, если мне будет отказано в предоставлении жилплощади, я тоже могу отказаться от места заведующего репертуарной конторой и руководство театра оказывалось в очень сложном положении. Так что все козыри были у меня на руках. И в конце концов в самом начале декабря местком принял решение о выделении двухкомнатной квартиры семье Десницкого и Кондратовой. Потом мы сильно потрепали свои нервы перед заседанием депутатской комиссии Моссовета, и только в конце января я получил на руки смотровой ордер. Таким образом, процесс получения квартиры растянулся на два с лишним месяца.

Кто-то может посмеяться надо мной, мол, квартирка, которую предоставил тебе Художественный театр, крохотная: две комнаты площадью всего лишь 17 и 13,4 кв. м. Ну и что? Ведь две комнаты! Не одна! К тому же приплюсуйте 9-метровую кухню, просторный коридор, ванную комнату площадью не менее 5 кв. м и, наконец, лоджию! Конечно, назвать дворцом нашу «двушку» нельзя, слишком нескромно получится, но лично для меня это были самые настоящие апартаменты! А какой вид из окна! Прямо по курсу Белый дом и верхняя половинка гостиницы «Украина», внизу под окнами – заросший кустарником и деревьями двор Польского Посольства, а чуть дальше сквер, в котором стоит памятник Шота Руставели и особняк, где творит величайший скульптор современности Зураб Церетели. Так что можете смеяться, можете иронизировать и даже издеваться надо мной, но я влюбился в свое новое жилище! Влюбился по-настоящему, с первого взгляда и на всю жизнь!

Сколько светлых, прекрасных минут я испытал в этих стенах! Сколько тяжких ударов и бед довелось пережить здесь! Вот почему оно так дорого мне, и я ни за что не променяю его на самый роскошный дворец!

Бог, дом, семья – вот три столпа, на которых зиждется существование каждого отдельного человека в этом мире. Так должно быть! Лишенный хотя бы одного из этих трех компонентов – калека. Особенно мне жалко тех, кто сознательно или из-за душевной лени лишает себя и близких своих веры в Бога. Каким чудом таким «храбрецам», лишенным защиты Спасителя нашего, удается выжить посреди ненависти и злобы века нынешнего, не представляю. Точно так же не могу постигнуть

смысла земного существования индивидуалиста, лишенного семьи. Для кого и зачем он живет? Получив квартиру на Тишинке, я стал вполне человеком: теперь у меня была семья, был дом, а на стены в большой комнате я повесил иконы Спасителя, Казанской Божией Матери и великомученика и целителя Пантелеимона, доставшиеся мне в наследство от Александры Сергеевны – тетушки по отцовской линии. Впервые в моей жизни!

Теперь мне предстояли неизбежные, но такие приятные хлопоты по обустройству нашего дома. Из мебели у нас с Аленкой имелись в наличии следующие предметы: раздвижная тахта, детская кроватка, обеденный стол, ящик для постельного белья, тумбочка, небольшой сервант, купленный в комиссионном магазине на Преображенке, и четыре складных стула, которые нам подарила Катя Васильева на новоселье. Из предметов домашнего обихода: дешевенький обеденный сервиз, разнокалиберные чашки, три кастрюли и две сковородки. Все остальное надо было приобретать заново. Денег, как всегда, не было, но мы не унывали: моя новая должность в театре позволяла мне без проблем занимать деньги у состоятельных коллег. Все хотели иметь хорошие, дружеские отношения с заведующим репконторой. Моим главным кредитором стал А.А. Калягин. Ни секунды не колеблясь, он одолжил мне 1000 руб. За что я ему бесконечно благодарен. В то время это были очень приличные деньги.

Прежде чем перевезти моих девочек из Ивановского на Тишинку, я повесил в большой комнате шторы, для чего купил в хозяйственном магазине стремянку, зная, что она пригодится мне в дальнейшем. В «Детском мире» в отделе «Умелые руки» присмотрел алюминиевые кронштейны для полок, в строительном магазине на Варшавском шоссе приобрел несколько листов ДСП и для начала сделал из этих материалов полки для кухонной посуды. Кстати, они прослужили нам, по-моему, не меньше пяти лет. А летом во время отпуска я планировал соорудить в коридоре стенной шкаф из ДСП. Должность моя не позволяла тратить много времени на обустройство квартиры, целый день я проводил в театре, поэтому приходилось работать урывками, выкраивая 2–3 часа в основном по вечерам. Это оттягивало наш окончательный переезд, но Аленка понимала, я делаю все, что в моих силах, и не сердилась на меня.

Мы въехали в нашу квартиру 28 февраля 1983 года. А ведь это могло произойти значительно раньше.

* * *

Если бы после премьеры «Иванова» я наплевал на свое самолюбие и принес бы Олегу Николаевичу бутылку водки!.. Если бы в 80-м согласился помочь ему и стал ассистентом режиссера в «Чайке», а на худсовете при обсуждении готового спектакля не высказал бы нескольких пустяковых замечаний! Ах! Если бы!.. Вполне вероятно, жизнь моя в театре сложилась бы совсем по-другому, и кто знает, кем бы я был сейчас! И вдруг страстно захочется повернуть время вспять и все исправить! Ан поздно. Еще раз пройти уже пройденным путем нам не дано!

В такие минуты горьких сожалений жена моя любит повторять: «Зачем понапрасну мучить себя? Все в руках Божиих». Действительно, Иисус сказал апостолам: «Без меня не можете ничесоже». И я не спорю, Боже упаси!.. Мы призваны исполнять волю Его и следовать путем, Им для каждого из нас предначертанным. Но это отнюдь не означает, что человек как личность абсолютно безволен, что он лишен возможности влиять на свою жизнь и судьбу. «Все в руках Божиих, а ты тут ни при чем» – так, что ли? Очень удобная позиция для людей ленивых и равнодушных. Следуя такой примитивной логике, даже убийца может оправдать свое преступление: «Это не я. Это случилось по воле Божией!»

Но это не так, это совсем не так!

Господь не отнимает у нас нашей воли, не превращает нас в безвольных марионеток, не творит нашу жизнь без нашего участия. Его слова следует понимать в том смысле, что только с Божией помощью у нас возникает возможность выбора, а мы уже сами вольны поступить так, как считаем нужным. В этом, как мне кажется, заключена высшая мудрость Божественного участия в нашей земной жизни. Конечно, на этом пути тоже возможны заблуждения и ошибки, но если ты живешь с Богом в душе, риск ошибиться весьма ничтожен.

Не могу однозначно ответить на вопрос, прав ли я был, став не только и даже не столько артистом, сколько начальствующим лицом? Безусловно, если бы я не согласился занять эту должность, я бы еще очень долго ждал своей очереди на квартиру. Может быть, даже несколько лет. Значит, с житейской точки зрения я поступил весьма разумно. Ну а если взглянуть на эту проблему в творческом плане? Что тогда?

Дело в том, что любую официальную должность в театре, как правило, занимают артисты, у которых по разным причинам не сложилась актерская судьба. Например, директор МХАТа Ануров закончил актерский факультет театрального училища имени Щепкина, но очень скоро понял, что сияющих вершин славы всенародно любимого артиста ему не достичь, и, как умный человек, переключился на общественную работу, которая позволяла всякому человеку, имеющему голову на плечах, сделать карьеру на административном поприще. Виталий Семенович поначалу стал комсомольским активистом, потом партийным функционером и потихонечку, шажок за шажочком, добрался до кресла начальника Управления культуры Мосгорисполкома. Конечно, должность не ахти какая, но, согласитесь, гораздо выгодней и престижнее получать приличную зарплату, ездить за границу на международные фестивали в качестве официального представителя советского театра, отдыхать в престижных санаториях и получать спецпаек, нежели быть статистом и выходить на сцену только для того, чтобы сказать: «Кушать подано!»

Такая перспектива меня не устраивала. Я прежде всего считал себя артистом. И, простите за нескромность, хорошим артистом. С удовольствием играл свои роли в спектаклях текущего репертуара и был бы очень рад увидеть свою фамилию в приказе о распределении ролей в какой-нибудь интересной пьесе. Справедливости ради следует сказать, что в то время я был занят в спектакле, который ставил во МХАТе Марк Розовский. В пьесе Питера Шафера «Амадей» я должен был сыграть директора театра Розенберга, но роль мне не нравилась, и я, сославшись на то, что обязанности начальника репконторой не оставляют мне свободного времени для репетиций, сам себя снял с этой роли. А ждать, что мне будет предложена другая более интересная работа, не приходилось. В глазах Ефремова я сознательно перешел в разряд театральных клерков и, таким образом, перестал быть артистом. Почему? Из-за чего? Я никак не мог найти ответа на этот вопрос, страшно мучился, места себе не находил и только сейчас понял, что же тогда случилось со мной.

Я наивно полагал, что новая должность не может, не должна зачеркнуть все то хорошее, что было сделано мною за 18 лет работы в театре, и совершенно искренне недоумевал, когда чувствовал: отношение артистов ко мне изменилось. Мне казалось, я остался таким, каким был всегда, но подавляющее большинство труппы стало смотреть на меня другими глазами. Для них я превратился в человека пятого этажа, то есть в одного из «них». (На пятом этаже размещалось все руководство театра.) А я по недомыслию своему так и не сумел стать для «них» своим. Все полтора года, что я находился «у власти», между мной и обитателями пятого этажа сохранялось и крепло состояние внутреннего отчуждения, преодолеть которое я, честно говоря, не пытался. И еще одно серьезное обстоятельство мешало мне. Я признавал только этику Станиславского, в которой на первое место всегда, при любых обстоятельствах ставятся интересы дела. Однако некоторые популярные артисты, лишь недавно ставшие известными благодаря телевидению и кинематографу, во главу угла ставили свои личные интересы. Я был противником такого потребительского отношения к театру, как мог, боролся с такими «звездами» и в результате нажил влиятельных врагов, которые смотрели на меня как на человека, посягнувшего на их благополучие. Безусловно, о себе забывать ни в коем случае не следует, но все же главным для каждого члена труппы Художественного театра должен быть театр, в котором ты не работаешь, а которому ты служишь.

Но это, как говорится, в мечтах, а на деле наша труппа после ухода из жизни основателей жила, подчиняясь не тем этическим нормам, которые провозгласил Станиславский, а тем правилам внутреннего распорядка, который втихомолку установили в театре «старики» второго поколения. Во МХАТе во все времена существовали три категории актерского состава, и у для каждой из них была выработана своя этика. Первая категория: так называемая «элита», куда входили все народные и те из артистов, которые не имели звания, но были немыслимо популярны благодаря кинематографу. Вторая категория: «середняки». В ней пребывали те, кто пока не удостоился быть причисленным к сонму избранных. И наконец, последняя категория: актерская «чернь», то есть вчерашние студенты, артисты, играющие массовки и маленькие эпизоды. Эти даже чихнуть не смели. Малейшее нарушение дисциплины моментально наказывалось. За пятиминутное опоздание на репетицию – выговор, за повторное нарушение – строгий выговор и лишение квартальной премии, а за особо «тяжкое преступление» – «строгач» с предупреждением.

Вторую категорию артистов наказывали избирательно. Кого-то «по понятиям», кого-то по пристрастиям, а кого-то просто так, не объясняя, почему и зачем: «Ну, не нравишься ты мне!.. Не нравишься!» Такое положение всех устраивало и особого недовольства никто не выказывал.

В исключительном положении находились артисты, постоянно снимающиеся в кино и потому необыкновенно популярные. Эти «небожители» разрешали себе практически все: и на репетицию опоздать, и на съемки без спросу уехать, и от роли отказаться, и потребовать, чтобы вместо них ввели в спектакль второго исполнителя, и так далее, и тому подобное. Для них никакой дисциплины не существовало: зав. труппой и зав. репконторой на цыпочках перед ними стояли: «Чего изволите?..» Такой порядок возбуждал глухое недовольство многих актеров. Тем более что ведущие «старики» ничего подобного себе не позволяли. Невозможно представить, чтобы Зуева, или Ливанов, или Кторов, или Болдуман позволили себе проявить неуважение к партнерам, своим наплевательским отношением оскорбить театр, в котором они служат. Именно служат, а не работают. Борис Николаевич Ливанов утверждал, что это самая главная и, по сути, единственная привилегия артистов, ибо все население нашей страны работает и только артисты – служат. Служение предполагает совершенно особое отношение к тому месту, где мы получаем за свой труд не столько деньги, сколько любовь и признательность зрителей, где нам дано великое счастье испытать творческое вдохновение! Кроме того, привилегированное положение ведущих актеров создавало для режиссерского управления серьезные трудности. Я сыграл так много срочных вводов не потому только, что артисты регулярно болели, но прежде всего потому, что они частенько оказывались в таком состоянии, которое не позволяло им выйти на сцену. Надеюсь, вы понимаете, какого рода недуг чаще всего поражал моих коллег. Но самое неприятное заключалось в том, что эти, мягко говоря, непотребные выходки всенародно любимых артистов не получали должной оценки со стороны руководства театра. Начальство попросту закрывало глаза на подобные нарушения дисциплины. Вы не представляете, как унижает артиста такое разделение труппы на «чистых» и «нечистых». Несправедливость всегда оскорбляет, хотя прежде всего больно ранит не тех, кто добросовестно исполняет свои обязанности, а того, кто плюет на них, кто ставит себя в исключительное положение, кто считает, что он выше, лучше других, а потому «имеет право».

Я пытался сопротивляться этому беспределу, потому что знал: такая «свобода» (вседозволенность) развращает и может привести к весьма драматическим последствиям. Об этом я не раз и не два говорил и Олегу Николаевичу, и Ушакову, однако мои слова вызывали у начальства только глухое раздражение, и в конце концов я оставил попытки призвать к порядку тех, кто наплевательски относится и к своим товарищам по сцене, и к тому делу, которому призван служить.

О.Н. был истинным патриотом, я бы даже сказал, настоящим большевиком-ленинцем, а умеренная оппозиционность режиму придавала бо́льшую привлекательность его незаурядной личности в глазах демократически настроенной части общества. Никто не может сказать, что Ефремов был революционером или диссидентом. Он находился в оппозиции, но не более того. Недаром в конце своей жизни Олег Николаевич подружился с М.С. Горбачевым. Во многом они были очень похожи друг на друга. Только один пытался осуществить свои идеи в политике, а другой – в театре.

Для партийного руководства нашей страны Олег Николаевич был «своим». Да, выпивает, да, с актрисами некоторые «вольности» себе позволяет. «Ну и что? Нормальный мужик. С кем не бывает? Все мы не ангелы». Безнравственная власть всегда с подозрением относилась к моральным чистюлям. Безнаказанность развращает, калечит психику и порой даже сильную, благородную личность уродует до неузнаваемости. И в этом смысле Олег Николаевич не уникален. Я знал немало людей, которые, будучи поставлены в исключительные условия существования, постепенно обретали уверенность, что «им можно», и, лишенные прочной нравственной опоры, совершали такие поступки, которые считались недопустимыми для других. В прежние годы я не уставал поражаться, как пьющий человек может упрекать в том же грехе своего собутыльника? Сейчас понимаю: он позволял себе упрекать товарища не потому, что был напрочь лишен совести, а вследствие своей искренней убежденности в том, что он прав. «Что позволено Юпитеру, не позволено быку!» (Quod licet Jovi, non licet bovi!» – лат.)

* * *

Когда я увидел на Основной сцене МХАТа писсуары и кабинки для отправления более серьезных нужд, когда услышал призывное урчание сливных бачков и звуки водопадов, низвергающихся в унитазах, за стенами этих кабинок, мне стало дурно. Я не мог поверить ни своим глазам, ни своему слуху. Неужели я нахожусь в том самом театре, где состоялась премьера последней пьесы А.П. Чехова «Вишневый сад» и где после третьего действия чествовали великого русского писателя в связи с юбилеем его творческой деятельности! Неужели еще совсем недавно я сам выходил на эту сцену в роли Тузенбаха и, прощаясь с Ириной, говорил прекрасные, вечные слова: «Какие красивые деревья, и какая, в сущности, должна быть около них красивая жизнь!» Боже! Как давно это было!.. А может быть, только пригрезилось в сладком, дурманящем сне?.. Увы! Было!.. Но ушло, исчезло, как «все на этом свете исчезало и будет исчезать».

Так все же прав я был или нет?

С горечью вынужден признать: согласие стать пусть маленьким, но все-таки начальником сильно повредило мне. Собственно говоря, на этом моя актерская карьера в Художественном театре окончательно завершилась. И я решил все свои силы положить на то, чтобы актерская судьба Аленки сложилась более счастливо. После того как она сыграла Володичеву в «Так победим!», я стал подыскивать в текущем репертуаре хорошую роль, в которой Кондратова смогла бы проявить себя как актриса. И нашел! Галина в «Утиной охоте» Вампилова. Ия Савина перестала играть эту роль в связи с почтенным возрастом, и получилось, что у двух исполнителей роли Зилова (Андрея Мягкова и Игоря Васильева) осталась одна жена – Ася Вознесенская, которая предпочитала играть со своим мужем, и, таким образом, Игорь остался без жены. Это было слишком несправедливо. Началось обсуждение, кто может сыграть Галину, и тут очень кстати возник я, предложив на эту роль актрису Кондратову. Ждал, что в связи с этим назначением на роль меня ждет упорная борьба с главным режиссером, который почему-то не хотел занимать Аленку в новых работах. Поэтому решил заранее заручиться поддержкой второго режиссера И. Власова, который и должен был осуществить этот ввод. Вот что значит иметь хорошие отношения с нужными людьми! Игорь, ни секунды не колеблясь, тут же согласился и сам предложил Ефремову кандидатуру Кондратовой. Таким образом, вопрос о назначении Аленки на одну из лучших ролей советского репертуара был решен без моего участия. Для меня это было крайне важно, поскольку в театре уже звучали голоса, обвинявшие меня в протекционизме собственной жене.

Итак, полдела сделано: Лена получила роль. Теперь вставал вопрос, как она будет репетировать. Няньки, чтобы сидеть с Верочкой, у нас нет. Просить Нину Владимировну я не мог, потому что наши отношения по-прежнему находились в состоянии ни мира, ни войны. Значит, быть нянькой для нашей дочки должен быть я. Но каким образом? С утра и как минимум до обеда я должен находиться в своем кабинете и оперативно решать вопросы самого разного рода, которые постоянно возникают в процессе репетиций. Каждый день брать Верочку с собой в театр мне категорически не хотелось. Достаточно того, что ее родители благодаря работе в театре стали самыми настоящими психами, не хватало еще, чтобы и у дочери нервная система пришла в совершенную негодность. Казалось, я опять встал перед необходимостью выбора между театром и семьей, и нужно было проявить какую-то изощренную хитрость, чтобы примирить непримиримое. Но в конце концов мне удалось найти выход из безвыходного положения. Но для того, чтобы мои планы осуществились, пришлось провести большую подготовительную работу.

Вся проблема была во времени. Если репетировать, как положено, с 10 до 14, сидеть с Верочкой в самом деле некому. А если передвинуть время начала репетиции, что тогда? Если начинать, предположим, не в 10 утра, а в 2 часа дня? Появляется реальная возможность организовать для Кондратовой нормальные репетиции. Стало быть, так и нужно сделать. Но согласятся ли артисты репетировать во внеурочное время? Какое это было счастье, когда ни с Власовым, ни с Васильевым не возникло никаких проблем.

Как я был им благодарен за это!

В дальнейшем работа над ролью Галины протекала у Кондратовой следующим образом. К 2-м часам дня она в коляске привозила Верочку к театру. Ровно в 14.00 я оставлял репконтору на попечение Галины Андреевны, выходил из театра на Тверской бульвар, где Лена уже поджидала меня. Я принимал коляску с Верочкой из рук в руки, отпускал Лену на репетицию, а сам вез Верочку домой на Тишинку. Вообще-то это было достаточно рискованно: в театре частенько случаются разные происшествия и присутствие на рабочем месте заведующего режиссерским управлением могло понадобиться начальству. Но, очевидно, нам с Аленкой покровительствовали Силы Небесные: за все время ввода Кондратовой в «Утиную охоту» в театре не случилось ни одного ЧП, и с 14 часов до 18 я ни разу не понадобился начальству. Что называется, повезло! И в конце концов Аленка сыграла Галину. Сыграла на хорошем профессиональном уровне, но, честно говоря, яркого, запоминающегося впечатления этот ввод не оставил.

Беда, на мой взгляд, заключалась в том, что весь спектакль и образы отдельных персонажей были решены Ефремовым не то что неверно, но как-то плоско, однобоко. Режиссеру не удалось проникнуть в сердцевину этой гениальной пьесы, он поддался искушению выстроить спектакль исключительно по первому плану («как написано, так и сыграно»), и потому на сцене царила откровенная скука. В спектакле не было загадки, не было неожиданностей режиссерского решения. И к образу Галины это относилось в первую очередь. Вампилов психологически точно написал портрет «училки», и Олег Николаевич вместе с исполнительницами этой роли, Савиной и Вознесенской, вывел на сцену именно ее: эдакий «синий чулок» по-советски. Уставшая от вечной нехватки денег, от необходимости допоздна проверять ученические тетрадки, замордованная неустроенным бытом, погрязшая в куче мелких, ничтожных проблем, она давно потеряла женскую привлекательность, и потому понятно стремление Зилова вырваться из этого тесного, скучного, семейного мирка и закрутить отчаянный роман с молодой привлекательной девочкой. Жить с таким зачерствевшим сухарем невозможно.

И Аленка, как и прежние исполнительницы этой роли, была самым занудным и скучным персонажем всей этой невеселой истории. Вырваться за рамки режиссерской трактовки ей не удалось.

Я все это видел, все понимал, но за все время репетиций не сделал жене своей ни одного замечания, спрятал все свои режиссерские амбиции подальше, Знал, попробуй я вмешаться, только хуже будет. К тому же для меня важен был не столько конечный результат, сколько то, что в послужном списке актрисы Кондратовой появится еще одна главная роль, и, кто знает, может быть, именно это обстоятельство сподвигнет художественного руководителя занять ее в новой интересной работе.

Как же я был наивен!

Олег Николаевич так и не увидел ее в этой роли.

Владимир Ильич едет в ГДР

Всякий раз, когда театр выезжал за рубеж, в целях экономии валютных средств на эпизодические роли вводились известные артисты самого высокого ранга. Например, в 1965 году накануне гастролей в США мне неожиданно позвонили из театра и предупредили, что в следующем спектакле «Кремлевские куранты» я не занят, так как вместо меня в картине «У Иверской» играет П.В. Массальский, народный артист Советского Союза! В театре я подошел к доске объявлений, на которую вывешивались составы текущих спектаклей, и убедился, что в массовке заняты только те, кто едет в Америку. Мне стало крайне любопытно, и я решил посмотреть первую картину, где среди исполнителей народной сцены должны мелькнуть знакомые лица наших «стариков». Никогда бы не простил себе, если бы поленился и не увидел этот уникальный спектакль.

Если бы вы знали, какой это был восторг! Все наши народные, зная, что на них из зала смотрит актерская молодежь, играли с таким рвением, с такой отдачей, так старались, что невольно вспомнилась слова Михаила Николаевича Кедрова, который утверждал, что между зрительным залом и сценой должна возникнуть «вольтова дуга, посредством которой актер передает свои эмоции публике, заражает ее». В тот вечер на «Кремлевских курантах» это была дуга в тысячу вольт, и у многих зрителей возникло опасение, как бы из-за такого высоченного напряжения не случилось короткое замыкание и не произошел пожар! Апофеозом участия лучших артистов Художественного театра в массовке стал финал картины «У Иверской», когда из левой кулисы в правую с песней «Смело мы в бой пойдем!», четко печатая шаг и жестоко страдая от одышки, промаршировал отряд красноармейцев, среди которых были сплошь узнаваемые лица всенародно любимых артистов. Это вызвало и у меня, и у всех остальных зрителей, пришедших этим вечером в Художественный театр, бурю восторга.

Станицын, Белокуров, Топорков, Петкер, Кторов, Прудкин, Комиссаров, Массальский, Марков, Леонидов, Зимин, Раевский, Болдуман! Весь цвет труппы МХАТа, с величайшим трудом затянутый костюмерами в шинели, которые были им явно малы, продемонстрировал нам, молодым, и всем скептикам, которые утверждали, что МХАТ погиб и реанимировать его невозможно, мощь и величие творческого метода Станиславского и Немировича-Данченко! Редкостная была массовка, господа! Никогда тот спектакль я не забуду! Ни один театр мира не мог позволить себе такую роскошь – занять в столь ничтожных «ролях» лучшие актерские силы, а МХАТ смог и на практике показал, что этого делать не следует. Никогда! Привычка играть исключительно ведущие роли привела к тому, что все участники народной сцены «тянули одеяло на себя», что создавало хаос и неразбериху. Представьте, каково было бы вам смотреть спектакль, если бы на сцене одновременно находилось 25 Гамлетов и 15 Офелий? Не могу поручиться, что в результате такого просмотра вашему психическому здоровью не был бы нанесен существенный ущерб. Массовки тоже надо уметь играть, господа!

Не стал исключением и спектакль «Так победим!». Массовку, правда, народные не играли, но в крохотных эпизодах участвовали. Была в пьесе Шатрова такая трогательная сцена: Ленин, узнав, что его соратник Свердлов смертельно болен и надежды на выздоровление нет никакой, решает проститься с Яковом Михайловичем и направляется в комнату умирающего друга. И тут на пути Ильича встают два врача, которые пытаются остановить вождя мирового пролетариата, не без оснований опасаясь за его здоровье.

Сейчас нашими историками доказано, что Председатель ВЦИК скончался от побоев, нанесенных ему рабочими одного из московских заводов, недовольных внутренней политикой большевистского правительства. А по версии Шатрова, Яков Михайлович умер от «испанки» – так в те далекие времена называлась в народе «острая респираторная аденовирусная инфекция», то есть, попросту говоря, грипп. Потому-то врачи не пускают товарища Ленина к Свердлову, поскольку «испанка» необычайно опасна. Она косит людей направо и налево.

В Австро-Венгрии врачей должны были сыграть Кашпур и Невинный. Им сказали, откуда они выходят и куда после окончания сцены уходят, и оставили в покое. Объяснять таким опытным артистам что-то еще равносильно тому, как если бы мы попытались втолковать профессору математики, что «дважды два – четыре». И никто – ни режиссура, ни они сами не могли предположить, что ввод этот закончится чуть ли ни скандалом.

Итак, Ленин отправился навестить больного товарища, и буквально возле дверей комнаты, в которой лежит умирающий соратник, его встречают два врача. Оба, как и полагается медицинским работникам, в белых халатах. Оба чрезвычайно озабочены, у обоих на непроницаемых лицах, как того требует ситуация, застыло трагическое выражение. Невинный решительно останавливает Ленина: «Владимир Ильич! Вам туда нельзя!» Кашпур поддерживает коллегу: «Вы можете заразиться!» И тут А. Калягин, игравший Ленина, вместо того чтобы обрушить на эскулапов гневный, темпераментный монолог, сгибается пополам и, не в силах сдержать хохот, сотрясающий его тело, уползает за кулисы. «Стоп!» – кричит Ефремов. Он раздражен, и в темном зале голос его звучит как-то особенно грозно: «Саша! В чем дело? Почему ты ушел со сцены?!» Из-за кулис показывается заплаканное лицо Калягина, тело его по-прежнему сотрясает смех. «Вы только посмотрите на них!» – рыдая, умоляет он. Ефремов ничего не может понять: «Ну?.. Смотрю, и что?»

«Как – что?! – Слезы ручьями текут по щекам Сан Саныча. – Как – что?! Вы внимательней на них посмотрите!»

И только тут все замечают, что из верхних нагрудных карманов врачебных халатов торчат алюминиевые расчески – точь-в-точь, как у мхатовских гримеров мужской стороны. Но какой серьез они сохраняют при этом! Какую невозмутимость! Ефремов не выдерживает и тоже начинает смеяться. Тогда врачи, чтобы поставить в сцене эффектную точку, одним движением достают расчески из кармашка халата и абсолютно синхронно проводят ими по слегка растрепавшимся волосам. Затем дружно водворяют расчески на прежнее место, и Кашпур, щелкая пальцами, словно кастаньетами, и сделав несколько эффектных «па», отдаленно напоминающих знаменитый танец фламенко, трагическим голосом произносит свою единственную реплику в этой роли: «„Испанка“ – страшная болезнь!»

Что в это мгновение творилось с Калягиным, передать невозможно. Он уже не смеялся, а утробно стонал и рыдал самым натуральным образом. Вероятно, именно так люди умирают со смеху.

Кто-то может сказать: «Ну и что?.. Подумаешь, расчески… И что тут особенного? Совершенно не смешно». Вполне возможно, не спорю, но только имейте в виду, на сцене любой пустяк воспринимается в десятки раз острее, болезненнее, чем в обыденной жизни, а смешливость – один из самых трудно преодолимых актерских пороков. В.А. Орлову, например, достаточно было палец показать, и он начинал захлебываться в безудержном смехе.

Отсмеявшись, Ефремов распорядился повторить сцену с начала. И началось! Как только появились фигуры в белых халатах, Калягин не выдержал и снова «раскололся». Повторили еще раз… Тот же результат… И еще!.. И еще!.. Олег Николаевич сидел за режиссерским столиком и терпеливо ждал, когда у Сан Саныча пройдет смеховой приступ. А тот уже чуть не плакал: «Олег Николаевич! Умоляю, замените Невинного и Кашпура. Я за себя не ручаюсь! Увидите: сцена будет сорвана! Я их без смеха видеть не могу!» Ефремов чуть не до потолка взвился: «Заменить?! Легко сказать! Но кем? Подскажи, кем?! Нет никого! В пьесе и без того персонажей больше, чем артистов в моем распоряжении!..» И в самом деле многие из нас играли по три, по четыре эпизода. Заменить и того и другого было просто некем. Пришлось Александру Александровичу смириться и терпеть, но я видел, как он психовал перед встречей с врачами и с каким трудом душил в себе смех при общении с ними.

Пара и в самом деле была смешная. Большой, полный, вальяжный Слава и рядом с ним маленький, щупленький, нервный Володя. За кулисами острили – «Пат и Паташон!». А кто-то даже советовал сделать номер и в свободные вечера выступать в Московском цирке. Жаль, но идея эта так и осталась неосуществленной.

Лето потерь

Прощай, Володя!

Это ужасное известие застало меня в Таллине в отеле «Виру». МХАТ приехал в Эстонию, чтобы сыграть выездной спектакль. Какой? Я уже забыл, лишь отлично помню, что должен был пробыть здесь всего лишь три дня. Но буквально на другой день после приезда у меня в номере раздался телефонный звонок. Звонил Слава Невинный. «Привал умер, – услышал я в трубке его оледеневший голос. – Если можешь, зайди ко мне».

Сообщение Славы буквально подкосило меня. Я рухнул в кресло рядом со столиком, на котором стоял телефонный аппарат, и долго сидел без движений, тупо разглядывая офорт, висевший на стене напротив меня. На картинке была изображена узенькая, кривая улочка старого города с булыжной мостовой. Мне было больно, горько и стыдно. Чудовищно стыдно!.. Я ведь знал, что с Привалом случится беда. Да, представьте себе – знал!.. Более того, был уверен, произойдет это очень скоро, не сегодня завтра, но, успокаивая совесть, уговаривал сам себя: «Обойдется». И вот результат – не обошлось.

Володя не был красавцем. Обликом своим походил он скорее на трагического клоуна, нежели на героя-любовника. Его скорбные брови домиком придавали его лицу выражение какой-то вселенской грусти. И несмотря на такую, казалось бы, забавную внешность, он мог похвастать своими романами с первыми красавицами Москвы. Еще в Школе-студии он потряс всех (и не только нас, своих однокурсников, но и весь Художественный театр) тем, что стал гражданским мужем нашего педагога по танцам Г.К. Кузнецовой – в прошлом балерины Большого театра, от которой сходила с ума вся мужская половина московской богемы. Володя переехал в высотный дом на Котельнической набережной, где жила Галина Кузьминична, чем страшно возмутил народного артиста СССР П.Б. Массальского, который никак не мог примириться с тем, что «какой-то Привальцев стал его соседом по дому». Захлебываясь от переполнявшей его злости, с неподдельным негодованием он рассказывал в актерском фойе за кулисами: «Представляете, звоню в квартиру Галины Кузьминичны, и знаете, кто мне открывает дверь?!» Далее рассказчик выдерживал эффектную паузу, после которой следовал взрыв: «Привальцев!.. В махровом халате! С сигарой в зубах! Нет, вы только вообразите – с сигарой!.. Подлец!» Почему-то именно сигара возмущала его больше всего.

А в 74-м году, во время гастролей театра в Ленинграде, у Володи начался бурный роман с одной из самых очаровательных молодых актрис советского кинематографа – Е.П. Многие записные московские сердцееды мечтали удостоиться внимания этой необыкновенной женщины, но Привал всех оставил с носом, всех обскакал. Известие о том, что Е.П. стала его подругой, долгое время было главной новостью всех театральных тусовок, настоящей сенсацией года. Они даже собирались пожениться, и благодаря своей невесте Володя получил от театра отдельную однокомнатную квартиру рядом с Ваганьковским кладбищем. Но роман их продолжался недолго, пожениться они не успели, подруга оставила любимого, но не одного, а с однокомнатной квартирой. Так что в результате можно было сказать: потеряв возлюбленную, он приобрел жилплощадь, а это в условиях жилищного дефицита немаловажное обстоятельство. В одночасье Привальцев превратился в завидного жениха.

Я никогда не говорил с ним об этом, но мне всегда казалось, что он мечтает о нормальной, полноценной семье, и думаю, из него получился бы отличный муж и образцовый отец, потому что главным в его неустроенной и нескладной жизни была потребность ухаживать за близкими ему людьми, постоянно заботиться о ком-то, кто нуждался в его помощи и любви. Недаром он стал незаменимой нянькой для Олега Николаевича и нес эту тяжелую обязанность с достоинством настоящего джентльмена. Володя не считал для себя унизительным приводить в чувство загулявшего Ефремова, убирать за ним и его гостями гостиничный номер, бегать за водкой, оберегать его сон, кормить чуть ли не с ложечки и так далее, и тому подобное. Но главное, что умел делать Володя лучше, чем кто-либо другой, он умел отрезвлять Олега Николаевича и всего лишь за сутки приводить его в рабочее состояние.

В мае 1983 года волевым решением Анурова Привальцева не взяли на гастроли в Германию и Чехословакию. То ли Виталий Семенович решил наказать его за какой-то неведомый мне проступок, то ли власть захотел употребить, но впервые за последние 10 лет Володя остался в Москве. Как сокрушался наш директор, когда в Берлине Ефремов запил! С досады он локти готов был себе кусать! Будь на гастролях Привал, дирекция никаких забот не знала бы, а тут!.. Олег Николаевич пребывает в совершенном разборе, и никому до этого дела нет. Все стыдливо отворачиваются, прячут глаза и стараются поскорее скрыться с глаз дирекции прочь. Виталий Семенович был очень добрым человеком, хотел всем только хорошего, но не умел он опохмелять и отрезвлять пьющих людей. Не дано ему было свыше такое умение. Ничего не поделаешь! Не все обладают этим чудесным даром. И я никогда не забуду, как за кулисами Фольксбюне наш директор торжественно заявил: «Все! В последний раз выезжаем на гастроли без Привальцева!» Как жаль, что ему не удалось выполнить свое обещание. Смерть Володи помешала ему это сделать.

А за три года до этого в жизни Привала случилось важное, я бы даже сказал, историческое событие. Он женился. На этот раз его избранницей стала Екатерина – молодая, очень интересная женщина, которая работала в нашей театральной столовой. Многие артисты Художественного театра, включая даже очень известных киногероев, неровно дышали к этой довольно эффектной даме, стоявшей «на раздаче». На их свадьбу пришли и Ефремов, и Калягин, и Невинный. Через отведенное Господом и женским естеством время Катя родила ему сына, и казалось, теперь Володькина жизнь обретет высший смысл, успокоит его, сделает счастливым. Ах, если бы! С момента рождения Александра Привальцева в семейной жизни его отца начались самые главные проблемы. Не знаю, что послужило причиной столь резкой перемены в отношениях Екатерины к мужу, но с этого мгновения их совместное существование превратилось в ад, и закончилось тем, что жена просто выгнала Володю на улицу. В самом примитивном смысле этого слова.

Я узнал об этом случайно, когда накануне отъезда в Таллин зашел в театр, чтобы получить суточные, и в буфете встретил Володю. Он спокойно, даже как-то равнодушно сказал: «Знаешь, мне теперь негде жить», – и коротко рассказал о свои семейных неурядицах. «Приезжай к нам! – предложил я в ответ. – Особого комфорта не обещаю, спать придется на раскладушке, зато целая комната будет в твоем полном распоряжении. Правда, сейчас у нас там склад всевозможных предметов и вещей, но мы наведем порядок, на окна шторы повесим, и увидишь, даже уютно станет. Давай, не стесняйся, приезжай. Аленка будет рада». Володя ни в какую не соглашался и попросту замахал на меня руками: «Что ты! Что ты! С ума сошел!.. И думать не смей! Ленке и без меня нелегко приходится, не хватало еще, чтобы я со своими проблемами на ее голову свалился». Настаивать, уговаривать я не стал. Подумал: «Обойдется». Вот почему совесть моя была непокойна. Ничего себе «обошлось»!

Я взглянул на часы. Почти целый час я просидел у себя в номере один, тупо разглядывая картинку на стене, а ведь меня Невинный ждет! Быстро собрался и пошел к нему в номер. Перед Славой на журнальном столике стояла початая бутылка водки, на блюдечке лежали тонко нарезанные кружки лимона. «Ты куда пропал? – спросил он и потянулся к бутылке. – Я уже думал, не придешь. Рюмку в серванте возьми». Я открыл стеклянную дверцу и взял с полки лафитничек. «Прости, в себя приходил. После того, что ты мне сказал, никак успокоиться не мог». – «Да уж!.. – Слава разлил водку по рюмкам. – Подсуропил нам Володечка! Классный подарок преподнес!» На глаза его навернулись слезы, и, чтобы скрыть развороченное состояние души, он поднял рюмку и, не глядя на меня, зло произнес: «Помянем раба Божиего Владимира!..» Водку выпил залпом, со стуком поставил рюмку на столик и с какой-то невыразимой тоской простонал: «Эх, Привал, Привал!.. Какой же ты все-таки был дурак!» Я посмотрел на него. По щеке Невинного медленно ползла подлая слеза. И я вдруг представил, с каким отчаянием он ждал меня и как ему было тошно одному в двухкомнатном «люксе», и мне стало его безумно жалко! И его, и дурака Привала, и всех нас.

Чудовищная лень овладела всем моим существом, не хотелось ни говорить, ни двигаться, ни даже думать. Осознание, кого мы только что потеряли, пришло позже. Через три дня, когда мы хоронили Володю.

Гражданская панихида состоялась в помещении филиала на улице Москвина. Но даже в день похорон никто не мог исчерпывающе объяснить, отчего умер этот крепкий, здоровый и нестарый человек. Предположений высказывалось много, и ни одно из них не выглядело достаточно убедительным. Сердечная недостаточность, инсульт, белая горячка представлялись мне убогими попытками обмануть, ввести в заблуждение. И лишь одна версия, самая фантастическая, самая неправдоподобная, казалась наиболее достоверной: Володю Привальцева убили. Кто убил? Почему? А это уже совсем другой вопрос, и на него должно было бы ответить следствие, но…

Тело его нашли на квартире, которую снимал выходец из солнечной Армении, один из многочисленных режиссеров-стажеров, в безделье болтавшихся по театру, но мечтавших поставить во МХАТе свой спектакль. Хотя бы на Малой сцене. И этот «герой» тоже пытался что-то поставить, но какое-то непредвиденное обстоятельство постоянно мешало его невероятному дарованию раскрыться во всем блеске. Поэтому армянская задумка так и осталась задумкой. Навеки. Зато молодой человек очень весело, с большой пользой для себя и своих друзей проводил время в столице. Наличие денежных средств позволяло ему вести достаточно свободный образ жизни.

В ту трагическую ночь этот хлебосольный армянин пригласил Володю в гости. В те дни он активно стажировался в процессе дегустации алкоголя, привезенного в Москву из Араратской долины, и Привальцев должен был составить ему компанию. А поскольку Привалу негде было ночевать, он с радостью согласился. Судя по всему, они изрядно выпили, вечеринка приближалась к своему финалу, и тут случилось нечто страшное, дикое, не поддающееся никакому объяснению.

* * *

Вот что рассказал следователю прокуратуры хозяин квартиры на своем первом допросе: «Привальцев так напился, что уже совершенно не помнил себя. Впал в какое-то буйное состояние и, по какой-то непонятной мне причине, начал биться головой о спинку кровати». Полученные при этом самоистязании травмы повлекли за собой летальный исход. Самое поразительное, что подобная трактовка происшедшего вполне удовлетворила следователя, и он не стал возбуждать уголовное дело.

Правда, злые языки утверждали, что следователь, приехав в театр, первым делом направился в кабинет Ефремова, чтобы получить от художественного руководителя Художественного театра окончательную корректировку своей гражданской позиции и прежде всего решить, стоит поднимать шум по поводу этой смерти или лучше тихо спустить все на тормозах и просто подождать. Судя по тому, как развивались события дальше, было принято решение «не раздувать из искры пламя».

Что хотите делайте со мной, но я ни за что не поверю, будто таким диким, варварским способом можно совершить самоубийство. Я вообще не верю, что это было самоубийство.

Вероятно, армянский стажер в качестве платы за прекрасно проведенный вечер попросил Володю оказать ему некую интимную услугу. Бедняга! Он совершенно не понимал, с кем имеет дело. Представляю, что ответил ему Володька и как на это непотребство среагировал! Такого хамства гордый горец снести не мог, и случилось то, что случилось. Даже высокое мастерство гримера морга 2-й Градской больницы, куда было доставлено тело Привальцева, не смог скрыть обширные гематомы на лице и голове покойного. Впрочем, все, что я только что рассказал вам, – это всего лишь мои досужие вымыслы, и основываются они не на цитатах из милицейских протоколов, а на тех слухах, которые еще долго бродили в мхатовском театральном закулисье.

* * *

Привала в театре не любили. Вернее, недолюбливали, и то далеко не все. Прежде всего к нему с презрением и боязнью относилась наша театральная молодежь. Что поделать… Так издавна сложилось: не жалует народ тех, кто крохами с барского стола кормится. Подозрительны такие люди, не угадаешь, что у них на уме. Ближе Володьки у Ефремова никого в театре не было. Нянька, слуга, целитель – какие только обязанности не приходилось ему исполнять! Однако имейте в виду одно: Привальцев не прислуживал, не обслуживал. Он служил! Слова однокоренные, но смысл, который заключает в себе каждое из них, разный. «Служить бы рад, прислуживаться – тошно!» Так и Володя с радостным самозабвением служил Олегу Николаевичу и ненавидел, как он сам говорил, лизоблядство. Слишком гордым человеком был и знал себе цену. В его беспокойном мозгу непрерывно рождались самые фантастические идеи. Порой сумасбродные, граничащие с безумством, но всегда неожиданные и интересные. И Володя знал, как можно заинтересовать нашего художественного руководителя, заставить его задуматься и не отказаться сразу только потому, что идея слишком экстравагантна и выходит за рамки привычного.

Последней идеей Привала, которую он почему-то захотел осуществить вместе со мной, был «Остров Сахалин»

А.П. Чехова. Более неподходящий материал для написания инсценировки найти было трудно, практически невозможно, но именно это обстоятельство увлекало его. Мы с ним часами ходили по тихим Московским переулкам и фантазировали, и сочиняли, и радовались, когда находили какую-нибудь интересную деталь, и сокрушались, когда громоздкая конструкция задуманной инсценировки рушилась, рассыпалась в пыль из-за наших слишком смелых фантазий. Я расстраивался, даже в отчаяние впадал и начинал убеждать Володю, что мы взялись за такое дело, которое нам не по плечу. Он не хотел ничего слышать и постоянно подбадривал меня.

«Олег жутко заинтересован, – сказал он мне, когда мы в последний раз встретились в театре. – И знаешь, что сказал? «Если вам удастся сделать пьесу из этого научного трактата, я в ножки вам поклонюсь, до земли!» Во как! Представляешь?! Неужели тебе не хочется увидеть Ефремова, поверженного к нашим стопам?.. Так что давай не киснуть, а работать, работать и еще раз работать!..»

Однако увидеть земной поклон Ефремова мне так и не довелось. После смерти Володи я даже думать о Сахалине не смел, потому что знал: в одиночку мне этот материал не осилить.

А началось все осенью 1975 года, когда Володя подарил художественному руководителю толстую общую тетрадь с материалами к постановке «Иванова». Немало полезного почерпнул постановщик из этой тетради.

На гражданской панихиде в филиале на улице Москвина я сказал, обращаясь персонально к Ефремову: «В лице Привальцева, Олег Николаевич, вы потеряли единственного верного и бескорыстного друга, который был предан вам не потому, что надеялся получить что-то взамен, а потому, что любил вас. Любил беззаветно. И мне вас искренне жаль. Заменить Володю некем, потому что рядом с вами нет никого, кто способен на такое же сильное, искреннее чувство. Теперь вы один. Совсем один. А это так страшно, когда вокруг человека царит пустота…» Ефремов сидел в сторонке, отдельно ото всех, низко опустив голову и сцепив на коленях тонкие кисти рук. Он никак не прореагировал на мои слова, даже голову в мою сторону не повернул, потому что знал: я прав, и, наверное, так же, как и я, мучительно переживал Володькин уход. Слишком поздно пришло осознание того, кем для него был бедный Володька Привальцев. Человек с трагическими бровями Пьеро, с нежным и любящим сердцем.

Похоронили мы его на Востряковском кладбище. Но даже здесь без происшествий не обошлось. Место, которое отвели под могилу Володи, оказалось очень далеко от центрального входа. Поставив гроб на каталку, мы, сменяя друг друга, медленно двинулись по аллеям в самый дальний конец, пока не уткнулись в забор, за которым на каком-то чудом сохранившемся лугу желтела выгоревшая трава, а вдали торчали серые коробки панельных домов московской окраины. Однако на том месте, которое значилось в документах, полученных администратором театра Володей Тимошенковым в дирекции Востряковского кладбища и на котором предполагалось захоронить Володю Привальцева, росла бузина и чертополох. Следов свежевырытой могилы мы тут не обнаружили. Ее то ли забыли, то ли не захотели вырыть. Тимошенков чуть слышно выругался и побежал обратно в контору, чтобы учинить кладбищенскому начальству разнос за столь откровенное свинство, проявленное к почившему артисту Художественного театра, а заодно раздобыть все-таки свободных могильщиков. Не могли же мы везти гроб с телом Володи обратно в театр! Впрочем, удивляться тут было нечему, ведь хоронили мы Привала, а с ним всегда случались всякие несуразности.

Солнце палило нещадно, укрыться от его жарких лучей было негде, и мы простояли на этом солнцепеке не меньше часа, терпеливо ожидая, когда же бригада зело нетрезвых гробокопателей, которых наш театральный администратор силой приволок с собой, матерясь и недобрыми словами поминая всех артистов на свете, рыла могилу. И тут на солнечном свету отчетливо проявились все травмы, полученные им в последнюю ночь его жизни. Оказалось, у Привала проломлен нос и на виске, прикрытая волосами, чернела здоровенная гематома. Бедный Володя! Какому зверскому избиению он подвергся в гостях у Давида, который всем казался таким радушным, таким приветливым! Ужасная, мучительная смерть!

Друг мой! Царство тебе Небесное!

Между тем Господь не оставил это преступление безнаказанным. Убийца Привальцева очень скоро тоже покинул этот мир: скоротечный рак и его свел в могилу через год-полтора.

Прощайте, Николай Павлович!

Лето 1982 года мы проводили на даче театра в Серебряном Бору. 19 августа вечером Аленка ошеломила меня трагической новостью: «Вчера на Соловках от сердечного приступа умер Коля Алексеев!» Милый, скромный, жутко закомплексованный, но удивительно порядочный и добрый человек, один из немногих моих доброжелателей в театре и на протяжении пятнадцати лет мой постоянный партнер. Мы оба были заняты в «Тр ех сестрах». Я играл Тузенбаха, Кол я – Андрея Прозорова. Оба мучились в «Обратном счете» Рамзина. А во время репетиций «Чайки» я сидел за режиссерским столиком рядом с Борисом Николаевичем, а Коля на сцене создавал трогательный образ Медведенко. Хотя больше всего на свете хотел сыграть Тригорина и даже просил меня, чтобы я уговорил Бориса Николаевича дать ему эту роль во втором составе. Но стоило мне только заикнуться об этом, как на мою голову обрушился неудержимый поток ливановского сарказма: «Ишь чего захотел!.. Тригорина ему подавай!.. Все-таки артисты поразительно глупы и не замечают очевидного. Тригорин – самец! А Николай – хлюпик! Баба!.. Он вообще не знает, как это делается. Кроме Медведенко он в «Чайке» может играть только повара! Так и скажи ему». Но я не стал в деталях передавать Коле мой разговор с Ливановым, очень не хотелось обижать его. Просто сказал, что у Бориса Николаевича слишком мало времени и возиться со вторым составом ему недосуг. Однако, мне кажется, Коля все понял и переживал ливановский отказ очень болезненно. Ему хотелось быть героем-любовником, а его занимали в характерных ролях второго плана. Алексеев мечтал сыграть Ромео, а ему предлагали роль Могильщика. Конечно, обидно. И так с ним обходились всегда и во всем. Особенно наглядно пренебрежительное отношение к собственной персоне Николай Павлович ощутил, когда всему артистическому составу театра повысили зарплату. Все радовались неожиданной прибавке, и только он один горько сокрушался и был безутешен.

Главными соперниками Алексеева в театре были Давыдов и Губанов, и взаимоотношения с этой парочкой складывались для него особенно болезненно. Изучая приказ директора о повышении должностных окладов, Коля чуть не плакал от обиды и отчаяния: «Ну, вот видишь! Владику и Лене положили по 250 руб., а мне? Всего лишь 200!.. Неужели ты тоже считаешь, что они лучше меня на целых 50 рублей! Это же – вопиющая несправедливость!..» Бедный Коля! Успокаивать и утешать его было бесполезно: оскорбленное актерское самолюбие требует сатисфакции на все сто процентов!.. И я промолчал.

Все изменилось осенью 1980 года. В жизни Коли Алексеева начались перемены к лучшему. Правда, связаны они были с весьма грустными обстоятельствами: умер Вениамин Захарович Радомысленский и на освободившееся место ректора Школы-студии был назначен Николай Павлович. Теперь глупо было считаться, кому повезло в жизни больше, кому меньше, кто на иерархической лестнице стоит выше, а кто ниже: его официальный статус руководителя лучшей театральной школы Советского Союза был настолько высок, что все проблемы престижного характера, в том числе размер заработной платы и прочая дребедень, сами собой отошли на второй план. Конечно, заменить Вениамина Захаровича на всем белом свете никто бы не смог, и все же я считаю, Алексеев был, пожалуй, самой достойной кандидатурой на должность ректора Школы-студии после папы Вени.

Став руководителем, Коля нисколько не изменился. Правда, в его движениях и походке, в его манере говорить появилась неторопливая сановность, но в главном он оставался прежним: трогательным интеллигентом, и я искренне порадовался за него, когда перед закрытием сезона1982/83 года на спектакле «Обратный счет» он радостно сообщил: «Поздравь меня! Наконец-то свершилось!.. Исполнилась моя самая заветная мечта: в начале августа я еду на Соловки!..» Он весь светился изнутри от переполнявшего его счастья!

Заметьте, Алексеев мечтал побывать не в блистательном Париже, сверкающем огнями иллюминаций, где жизнь – сплошной праздник, а на холодном и неуютном Севере, где страдали и закончили свой жизненный путь тысячи ни в чем не повинных людей. Я от души поздравил его, хотя не понимал, чем был вызван такой интерес к этим местам. Никто из его родных не отбывал срок в Соловецком лагере, и он сам не был настолько верующим человеком, чтобы ощущать потребность поклониться этим святым местам, где наша Церковь обрела столько новомучеников и исповедников Российских. Николая словно магнитом тянуло в эти суровые места, значит, причина была в чем-то другом. Но в чем именно? Я пытался ответить самому себе на этот вопрос, но ничего путного мне в голову не приходило, и я успокоил себя тем, что даже у ректора Школы-студии могут быть маленькие прихоти. Известие о кончине Коли на Соловках заставило меня даже мистический страх испытать. Алексеева тянуло сюда предчувствие трагического финала, он предчувствовал, что должен умереть именно на Соловках, и поехал сюда, подчиняясь воле Того, Кто решает, кому, как и где умереть.

В тот день группа паломников, с которой путешествовал Николай Павлович, должна была совершить пеший переход от одного Соловецкого острова к другому, осмотреть достопримечательности, затем пообедать в монастырской столовой и отправиться в обратный путь домой к своим обжитым за несколько дней нарам. Протяженность этого маршрута была меньше 10 километров. Однако для сердечников конец далеко не маленький, но последние дни Коля чувствовал себя настолько хорошо, что решил на этот раз не брать с собой лекарство. Он не смог пройти и половины первой части маршрута, ему стало плохо. Коля остановился, чтобы унять сердцебиение, а группа, не заметив потери одного из своих, пошла вперед. Паника возникла только за обедом, так как одно место за столом осталось пустым. Срочно отправили двух молодых людей за пропавшим товарищем. Они обнаружили Колю на той самой полянке, где оставили его. Он сидел на траве, привалившись спиной к стволу дерева, и уже не дышал. Так закончилось его паломничество в места, которые он так хотел увидеть.

Хоронили Алексеева в закрытом цинковом гробу, поэтому проститься с ним по-настоящему нам, его товарищам и коллегам, не удалось. Я положил к его гробу цветы, купленные у станции метро «Полежаевская», и не стал дожидаться траурной панихиды. Металлический ящик превратил эту церемонию в какое-то странное представление, лишенное какого бы то ни было смысла. Глупо, обращаясь к нему, говорить прощальные слова. По дороге в Серебряный Бор купил в магазине бутылку водки, и уже на даче мы вдвоем с Аленкой помянули Колю просто, по-человечески. Без фальшивых громких слов и пустых трагических восклицаний.

Прощай, трогательный и несчастный товарищ мой! Царство тебе Небесное!

«Три сестры»

Смерть Коли Алексеева поставила театр перед необходимостью ввода на его роли новых исполнителей. В «Обратный счет» вводить никого не стали, а просто вычеркнули этот скучный и фальшивый спектакль из репертуара. Наконец-то! Мы с Аленкой даже кутнули по этому поводу: допили остававшийся после моего дня рождения коньяк. На душе у меня запели соловьи, и я реально ощутил, как вредно артистам играть плохие спектакли: всякий раз, играя эту роль, я испытывал физическое отвращение. А это губительно для здоровья. Спросите любого доктора, и он вам непременно скажет, что я подвергал свой организм серьезной опасности.

Совсем другое дело «Три сестры». Этот спектакль я любил и до сих пор вспоминаю его с необыкновенной нежностью. Я шел в театр как на праздник. Провести вечер в доме Прозоровых, ощущать его удивительную атмосферу, говорить с партнерами живым человеческим языком, а не набором псевдоостроумных сентенций и тупых афоризмов было настоящим счастьем. Вот почему предстоящую работу по вводу артиста на роль Андрея я ждал с каким-то чувственным вожделением. К тому же объединение «Экран» выразило желание снять этот спектакль на телевидении. Это было как нельзя кстати! Мне казалось, руководство театра должно ухватиться за возможность заменить пожилых исполнителей артистами, возраст которых соответствовал тому, что написал Антон Павлович. Я мечтал избавиться от заскорузлых штампов, убрать наигрыш чувств, вернуть спектаклю жизнь. А это, на мой взгляд, было возможно при одном условии: чтобы чеховских героев играли не ветераны сцены, а молодые, энергичные люди.

Например, в первом акте у Тузенбаха есть такая реплика, обращенная к Ирине: «Вам двадцать лет, мне еще нет тридцати». Когда я начал играть эту роль, мне исполнилось 27 лет, и, казалось бы, я мог со спокойной душой произносить этот текст, но… увы! Моя партнерша была гораздо старше меня. Нас разделяло 12 лет! И как бы ни было велико мастерство мхатовских гримеров, но скрыть эту разницу в возрасте даже они были не в состоянии. Поэтому, в этом месте роли я испытывал страшную неловкость. А в следующей сцене с Вершининым мне было просто стыдно. П.В. Массальский, игравший эту роль, в словах, написанных Чеховым, производил небольшую корректировку. В тексте роли было написано: «Однако уже 43-й год», а Павел Владимирович говорил: «Однако уже 46-й год». Целых три года себе прибавил и был уверен, это в корне меняет ситуацию. Наивное, но вполне объяснимое заблуждение. Стареющий 58-летний артист даже под толстым слом грима не мог превратиться в страстного любовника. В этой же пьесе есть другой персонаж – Чебутыкин, который говорит буквально следующее: «Мне скоро 60. Я – старик, одинокий, ничтожный старик». Так кому же верить? Ему или молодящемуся Массальскому? К чести Павла Владимировича, следует признать, что после гастролей в Токио он сыграл Вершинина всего несколько раз и тихо вышел из спектакля, уступив дорогу Л.И. Губанову.

Есть такая актерская байка: на филармоническом концерте достаточно пожилая и заслуженная певица исполняла романс «Помню, я еще молодушкой была». После того как она пропела эту фразу, из публики раздался громкий наглый голос: «Вот это память!» Как хорошо, что мхатовский зритель был воспитан гораздо лучше и не мог позволить себе такую бестактность, однако его деликатность не могла вернуть артистам утраченную молодость. Для всех было очевидно, что в «Трех сестрах» многим исполнителям давно пора переходить на роли пожилых резонеров и комических старух. Мне ужасно хотелось исправить это дикое положение и добиться того, чтобы молодые играли молодых. Поэтому, чтобы ни у кого не возникло подозрение, будто в таком решительном обновлении состава мной руководил какой-то шкурный интерес, я первым делом снял с роли Тузенбаха артиста Десницкого и назначил вместо себя своего ученика по Школе-студии Александра Дика. Сделал я это преднамеренно, чтобы потом никто не мог упрекнуть меня в отстаивании своих личных интересов. И только после этого со спокойной совестью занялся перекраиванием состава «Трех сестер».

Распределил заново практически все роли, аккуратно переписал новых исполнителей на лист бумаги и понес его для утверждения прежде всего Ефремову: поддержка художественного руководителя в данном случае была вопросом жизни или смерти для моей идеи. Скажу честно (не сочтите только это бахвальством), новый состав был ничуть не хуже, а в большинстве случаев даже лучше того, который долгие годы играл этот спектакль.

Внимательно прочитав мою писанину, Олег Николаевич как-то странно ухмыльнулся и, в сомнении покачав головой, сказал: «Что ж, попробуй теперь убедить Анурова и Новикова, что такая экзекуция действительно необходима». После его слов оптимизма у меня заметно поубавилось. Я понял, О.Н. не будет моим союзником в суровой борьбе за этот состав с заведующим труппой Новиковым. А то, что борьба действительно будет не на жизнь, а на смерть, я предвидел заранее, так как в моем распределении Ирину должна была играть Кондратова, а не Акулова – любимая актриса Евгения Александровича. После неудачного ввода Ирины на роль Шурочки в «Иванове» Олег Николаевич охладел к этой актрисе, и я рассчитывал, что, когда зайдет речь, кому играть младшую из сестер, он будет на моей стороне. После нашего разговора понял: нечего уповать на помощь Ефремова.

Да, я был пристрастен к Аленке. А разве могло быть иначе? Я полюбил эту женщину не только за ее добрую душу и необыкновенную красоту, от которой у меня до сих пор дух захватывает. Не менее прочего я ценил в ней уникальный талант и, что бы там ни говорили, как бы ни укоряли меня, даже теперь, по прошествии стольких лет, считаю ее уникальной, потрясающей, великолепной актрисой.

Так что я был готов к тяжелой, бескомпромиссной борьбе. Впрочем, шансы на успех у меня тоже были: никто в театре не знал спектакль Немировича так досконально, как я, поэтому другой кандидатуры на место режиссера у нашего руководства просто не было. А это означало, что у меня на руках достаточно сильный козырь. «Стало быть, буду бороться», – решил я.

И началась «большая малая война».

Правда, воевать мне пришлось сразу на нескольких фронтах. Наши народные, узнав о моих планах заменить их в спектакле, заняли круговую оборону, стараясь привлечь на свою сторону главные ударные силы театра. Покорно лишиться своих ролей они вовсе не собирались. Тем более их поддерживал Ануров, который как администратор рассуждал весьма здраво: зачем ссориться с ведущими артистами, если конфликт можно спокойно погасить, отказав Десницкому? Я еще несколько раз рыпнулся (извините за сленг), но, поняв, что «плетью обуха не перешибешь», сдался на милость «победителей». Все прежние исполнители ролей остались в «новом» составе на своих местах. И «старушка» Юрьева, и Давыдов, и Любаша Стриженова.

Свободными оказались только две вакансии: во-первых, младшая из сестер Ирина. В том, что эту роль должна получить Кондратова, я не сомневался ни секунды. Совсем иное мнение было у заведующего труппой Е.А. Новикова.

В подковерной борьбе – а именно этот вид единоборств наиболее развит в закулисном соперничестве – преимущество получает тот, кто в совершенстве владеет приемами демагогии и не стесняется в выборе средств для достижения своей цели. Я привык действовать открыто, иногда глупо, да. Порой неосторожно, но всегда честно. Никогда камня за пазухой не держал и всегда говорил то, что думал. В этом проявилась моя главная слабость.

Новиков представил дело так, будто я, пользуясь служебным положением, проталкиваю на роль Ирины свою жену в ущерб гениальной актрисе Акуловой. Он даже сумел убедить в этом Анурова и был близок к успеху. Еще немного, и директор заставил бы меня ввести в спектакль протеже Евгения Александровича. Но тут на его пути встал телевизионный режиссер В.А. Храмов, который заявил, что в роли Ирины он никого, кроме Кондратовой, снимать не будет. Анурову пришлось уступить. Таким своеобразным способом Володя отблагодарил меня за то, что я поломал планы телевизионщиков и настоял на том, чтобы «Три сестры» от Центрального телевидения снимал он. Поначалу в этом качестве должен был подвизаться Л.А. Пчелкин – один из самых авторитетных режиссеров в Останкино. За глаза все называли его «Пчелини», намекая на близкое творческое родство Леонида Аристарховича с великим итальянским режиссером по имени Федерико. Я знал, что, если за режиссерским пультом окажется он, все мои потуги проявить себя в качестве режиссера так потугами и останутся. Великий Пчелини и пикнуть мне не позволит. Поэтому я проявил изрядную изворотливость, чтобы убедить Ефремова принять мое предложение, и настоял на том, чтобы спектакль снимал Храмов. Я мотивировал это тем, что на съемках «Иванова» мы с Владимиром Александровичем уже нашли общий язык, что было совершеннейшей правдой, а это обстоятельство, несомненно, окажет плодотворное влияние на нашу работу. Слава Богу, Олег Николаевич со мной согласился. Таким образом, наше творческое содружество с Володей Храмовым продолжилось.

Спасибо тебе, Володя, за то, что поддержал меня в трудную минуту. Царство тебе Небесное!

Конечно, никакого криминала в том, что в спектакле заняты супруги, не было и быть не могло. За примерами не надо далеко ходить: В.И. Качалов и Н.Н. Литовцева, К.С. Станиславский и М.П. Лилина. Но мирное существование в театре семейных пар возможно только в том случае, если руководители театра нормальные, порядочные люди. К сожалению, так бывает далеко не всегда.

* * *

И с назначением актера на роль Андрея Прозорова тоже возникли проблемы.

Я решил попробовать в этом качестве В.М. Невинного. И тут такое началось! Реакция внутри театра была поразительно единодушной. Недруги злорадствовали, друзья уговаривали меня отказаться, уверяя, что это безумное решение. Мне наперебой предлагали самых разных и очень хороших актеров, умоляя одуматься. Судите сами: Ю. Богатырев, В. Расцветаев, Н. Пеньков, Б. Щербаков! Каково?! А я, дурак, отказывался и с упорством кретина видел на месте Андрея только Вячеслава Михайловича. Все были почему-то убеждены: из моей затеи ничего не получится. В глазах подавляющего большинства Слава был характерным актером с комическим уклоном. Больших, серьезных ролей во МХАТе он до сей поры не играл. Поэтому я не понимал, на чем зиждется такая уверенность. Лично я был убежден в обратном: Вячеслав Михайлович – прекрасный артист с неиспользованным до конца потенциалом. Однако в этом вопросе я был в гордом одиночестве. Даже Олег Николаевич, любивший разного рода эксперименты и не боявшийся прежде рисковать, тут проявил какую-то непонятную осторожность: в ответ на мое предложение он как-то презрительно фыркнул и с изрядной долей сарказма спросил: «Ты в своем уме?» Несколько дней я потратил на то, чтобы доказать Ефремову свою полную вменяемость, и в конце концов услышал от него: «Ладно, будь по-твоему! Но имей в виду, ты теперь один в ответе за этот ввод, и если Славка провалится, плохо будет не ему, а тебе». О.Н. хотел меня напугать, а я был готов плясать от радости, потому что ни секунды не сомневался: исполнение Невинным роли Андрея станет настоящим открытием в театральной карьере этого замечательного артиста.

Исполнительница роли Анастасия Платоновна Зуева неважно себя чувствовала и, боясь подвести театр, просила подстраховать ее второй исполнительницей. Я выбрал Н. Гуляеву. Ее кандидатура устроила всех.

На этом обновление состава «Трех сестер» было завершено. Добиться большего мне, к сожалению, не удалось. Все мои попытки убедить руководство театра, что пришла пора омолодить состав, успеха не имели. Когда я заводил разговор на эту тему, мои собеседники моментально глохли. Меня слушали и не слышали. Знаете, как это трудно – разговаривать с гл у – хонемыми? Пробиться сквозь стену тупого нежелания, понять, что я не о себе забочусь, а о том, какое впечатление производят на зрителя наши спектакли, мне так и не удалось. Увы!.. Поэтому я махнул рукой: пусть все останутся на своих местах! В конце концов, не мне будет стыдно, а им. Гори все синим пламенем!

Какое это было наслаждение – каждое утро приходить в театр и репетировать гениальную пьесу, написанную простым человеческим языком, в которой действуют не ходульные манекены, а живые люди. В этой потрясающе интересной работе труднее всего было выстроить подлинные взаимоотношения между людьми, населяющими дом сестер Прозоровых, избежать фальши в проявлении чувств, сохранить живую атмосферу, удивительно точно найденную Немировичем. Одним словом, попытаться сыграть все по-настоящему. А это так трудно! Поверьте мне на слово. Новички – и Кондратова, и Невинный, и Гуляева – репетировали с огромной отдачей и доставили мне истинное удовольствие.

Глядя на них, «старички» тоже подтянулись, и в репетиционном зале царила на редкость творческая атмосфера. Наверное, благодаря такому отношению к работе всех участников, мне удалось сделать несколько важных открытий в пьесе, которую я знал наизусть в буквальном смысле этого слова и в которой, казалось, для меня не должно быть секретов. И тем не менее… Приведу всего лишь один пример. В первом действии есть такой эпизод: в гостиной дома Прозоровых на торжественный завтрак по случаю именин Ирины собираются гости. Пока их не пригласили к столу, они философствуют, шутят, обсуждают предстоящий визит вежливости в дом сестер Прозоровых нового батарейного командира – подполковника Вершинина, и вдруг общий разговор прерывается стуком в пол из нижнего этажа. На этот сигнал реагирует только Чебутыкин, он тоже стучит в пол, отвечая на условный знак снизу, и затем не слишком внятно объясняет: «Вот… зовут меня вниз, кто-то ко мне пришел. Сейчас приду… погодите…» – и торопливо уходит. Никто из исполнителей роли Чебутыкина (ни А.Н. Грибов, ни И.М. Раевский) никогда не задавался вопросом: кто стучит? почему? Раз Антон Павлович написал, значит, так должно быть. И вдруг Евстигнеев на одной из репетиций в упор спросил меня: «Что означает сей стук?..» Я жутко смутился, не знал, что ответить, ведь никогда прежде я не задумывался над этим. Однако делать вид и лукавить не стал, а к стыду своему, откровенно признался: «Не знаю». Евгений Александрович недовольно поморщился: «Ты – режиссер, и обязан все знать. Я должен точно знать, кто стучит и зачем. Пока не ответишь на мой вопрос, мы с тобой дальше ни на шаг не продвинемся». И я согласился с ним, пообещав, что выполню его просьбу непременно.

И начались мои мучения! Ни о чем другом я отныне думать не мог, потерял аппетит, лишился сна, но ответа на примитивный вопрос все не находил. Вот загадка так загадка! Потихоньку отчаяние начало охватывать меня. Теперь я шел на репетицию, как на каторгу, а придя в театр, боялся взглянуть в глаза Евстигнееву. Мука была невыносимая! И вот в одно прекрасное утро (оно действительно было прекрасным) я вышел на кухню, чтобы сварить себе кофе. Поставил на плиту кофейник, открыл банку с молотым кофе, взял чайную ложку и… замер в восторге и удивлении. Оказалось, ответ на коварный вопрос Евгения Александровича я держу в своей правой руке.

Какой же я был дурак!.. В поисках ответа я исходил из неверной посылки, меня интересовало прежде всего, кто мог стучать, а не то, что дарит Иван Романович своей любимице Ирине. Антон Павлович однозначно отвечает на этот вопрос. Читаем ремарку: «Входит Чебутыкин, за ним солдат с серебряным самоваром: гул изумления и недовольства». Самовар-то, оказывается, серебряный! Вот в чем дело! Я смотрел на серебряную чайную ложку, которую держал в руке, и готов был плясать от радости! Вы еще не поняли почему? Сейчас объясню.

Серебро, как вы, наверное, знаете, темнеет от времени. Доказательством этому служила серебряная ложка, бывшая у меня в руке: ее давно никто не чистил, и она стала почти черной. Так и чебутыкинский самовар. Когда накануне Иван Романович придумал, что подарит Ирине, то был страшно рад и горд. Еще бы!.. Немного найдется на свете людей, которые могут подарить своей любимице такую красивую, дорогую и весьма полезную в быту вещь! Но сегодня утром, достав самовар из своего походного сундука, доктор пришел в ужас. Дарить этого черного страшилу было стыдно и неприлично!

Вы вправе спросить меня, почему я решил, что доктор не купил самовар в какой-нибудь лавке на базаре, а дарит Ирине вещь, лично ему принадлежащую? Чтобы убедиться в моей правоте, обратимся к элементарной логике. Во-первых, Чебутыкин столуется либо в полковой столовой, либо в том доме, где живет, то есть у Прозоровых. После смерти отца у сестер, лишившихся его генеральского заработка, наверняка возникли проблемы с деньгами, и Ольга, которая вела домашнее хозяйство, сдала весь первый этаж офицерам той бригады, которой командовал генерал Прозоров. (В третьем акте, распределяя в доме места для погорельцев, лишившихся крова, она говорит: «Вершининых нельзя отпускать домой… Девочки лягут в гостиной, Александра Игнатьевича – вниз к барону… Федотика тоже к барону… Доктор, как нарочно, пьян, и к нему никого нельзя».) Поэтому-то и лежал самовар в сундуке долгие годы. Из-за своей ненадобности. А кроме того, в одном из вариантов пьесы Чебутыкин прямо говорит: «К чему мне все это? К чему?» Показательно, что в академическом издании эту реплику автор вымарал, а Немирович, осуществляя постановку пьесы во МХАТе, вернул.

Но что же дальше? Поскольку непригодность самовара в качестве подарка обнаружилась слишком поздно, Чебутыкин оказался в весьма щекотливом положении. Что делать? Купить новый подарок? Но где и какой? И времени совершенно не осталось – пора в гости идти и придумать, какой должна быть замена, чрезвычайно трудно. По себе знаю. Поэтому Иван Романович избрал другой способ поздравить Ирину. Засадил своего денщика зубным порошком оттирать почерневший самовар до сверкающего блеска, а сам в то же самое время в гостиной на втором этаже ходил, шутил, философствовал, но… И это самое главное – он ждал! Ждал, когда же наконец денщик стуком в потолок сообщит ему, что самовар готов, что можно забирать подарок и нести на второй этаж, чтобы удивить и порадовать именинницу! И потому в ремарке Антон Павлович пишет, что Иван Романович уходит «торопливо». Ему нужно поскорее удостовериться, что с его подарком Ирине все в порядке.

Когда я рассказал Евгению Александровичу о своем открытии, он утробно крякнул и сказал коротко, но чрезвычайно выразительно: «Ну вот, совсем другое дело. С меня причитается!..» Ура!.. Если понравилось Евстигнееву, значит, не зря я мучился столько времени над решением этой загадки и мое объяснение имеет право на жизнь. Правда, в игре Евгения Александровича мое открытие вроде бы никак не сказалось. Как он играл до сих пор начало первого действия, так и продолжал играть. Но это лишь на первый взгляд. Подлинные, а не притянутые за уши мотивировки имели для артиста огромное значение, его пребывание на сцене стало целесообразным, оправданным, а это в нашей профессии – самое главное!

Я был счастлив.

Жалею только об одном: Женя не выполнил свое обещание, и мы не посидели с ним за бутылочкой и не выпили за наши «гениальные находки» в гениальной пьесе гениального Антона Павловича. Очень сожалею об этом. Однако сознание того, что Евстигнеев остался мне должен, возвышает меня в собственных глазах, и я с гордостью могу похвастать: «Ай да Десницкий! Ай да сукин сын!..» Впрочем, кажется, до меня эти слова уже кто-то говорил. Вы случайно не помните кто?

* * *

Репетировали все с большим энтузиазмом, невооруженным глазом было видно, какое артисты получают удовольствие. То, что в спектакль вошли сразу три новых исполнителя, стало очень хорошим стимулом для «старожилов» дома Прозоровых. Они, зараженные энергией и неукротимым желанием «новичков» освоить очень непростые задачи подлинного проживания происходящих событий, начали работать так, словно у них за плечами не было прошлого опыта исполнения своих ролей. И результат не замедлил сказаться. Спектакль ожил, внутренне помолодел, стал свежее и чище.

На один из прогонов пришел Храмов, внимательно посмотрел и, когда мы остались с ним вдвоем, чтобы наметить план предстоящих съемок, искренне удивил меня своей реакцией на увиденное. «Ты знаешь, – сказал он, немного смущаясь, – это совсем неплохо. Поздравляю. Даже Маргарита Валентиновна на месте и уже не раздражала меня так, как весной, когда я первый раз смотрел спектакль». Что ж, как говорится, со стороны виднее. «А вот что касается Дика… – Володя замолчал, а я внутренне съежился и насторожился. – Зачем ты отдал ему свою роль? Не спорю, Дик способный артист, но какой-то он… легковесный. Я бы так определил его способ существования на сцене: он не проникает в глубину существа роли, а порхает по верхушкам. Как бабочка-однодневка по цветочкам. Все у него как-то не слишком серьезно. Заклинаю тебя, вернись в спектакль, иначе ты сильно навредишь хорошей работе. Я тебе по-дружески советую. Ты вправе не верить мне, но, честное слово, с Диком у нас ничего путного не получится».

И я согласился с Храмовым. Наверное, это был не самый благородный поступок с моей стороны, но я оправдывал себя тем, что все «возрастные» артисты остались на своих прежних местах. Но, как бы я ни оправдывался, червь сомнения грыз меня. Хотя Ефремов, которому я сообщил о перемене в составе, ни слова мне не сказал. Зато «обиженные» высказали все, что они обо мне думают. Я получил и от заведующего труппой, и от Саши Дика целую кучу язвительных острот и очень серьезных обвинений в двуличности и отсутствии творческой принципиальности. Пришлось все претензии молча проглотить. Спорить с ними я не стал.

* * *

Наконец наступил тот самый важный, самый волнительный момент, который случается в жизни каждого спектакля и каждого артиста: нам предстояло первый раз выйти на суд зрителя. Худсовету нашу работу мы не показали, но не потому, что не захотели, так решило начальство. В партере были оставлены места для руководства театра и артистов, изъявивших желание посмотреть, что у нас получилось. Собралась довольно любопытная компания. Прежде всего руководство: Ефремов, Ануров, Эрман, Новиков. Эти «тузы» сидели в проходе, возле режиссерского места, которое в тот вечер занял ваш покорный слуга. Чуть поодаль расположились Степанова, Прудкин, Калиновская, Монастырский и прежние исполнители ролей – Максимова, Ростовцева, Головко… Наверняка был еще кто-то, но больше я никого не запомнил. Волновался ужасно. Пока не открылся занавес, боялся поймать взгляд кого-либо из «высоких гостей», дрожал мелкой дрожью, выбивая зубами пулеметную дробь. Одним словом, вел себя как пятиклашка перед экзаменом. Но, как только прозвучала первая реплика: «Отец умер год назад», моментально успокоился. Артисты были внутренне собраны, сосредоточены на тех задачах, которые им надлежало выполнить, играли хорошо, и причин волноваться у меня уже не было. Я украдкой взглянул на Ефремова: он с интересом смотрел на сцену, и выражение лица у него было умиротворенное. Слава Богу! Кажется, Олег Николаевич удовлетворен.

В антракте все были крайне доброжелательны ко мне, и это лишний раз говорило о том, что «высокие гости» одобряют нас. Я прошел за кулисы, поблагодарил артистов за первый акт и пожелал им удачи в дальнейшем.

Если бы я знал, что ожидает всех нас впереди!

Поначалу все было нормально. В третьем действии у Чехова пожар. Предлагаемые обстоятельства накалены, все отношения обострены. У него всегда именно в третьем действии кульминация – вершина эмоционального напряжения всего происходящего. В «Иванове» главный герой кричит жене: «Так знай, что ты скоро умрешь!», в «Дяде Ване» Войницкий стреляет в профессора, в «Вишневом саде» продают имение, а в «Трех сестрах» – пожар. И началось третье действие замечательно: все нервны, но без наигрыша, действие развивается стремительно, но без спешки, темперамент не захлестывает актеров, а спрятан под спудом, чтобы в нужный момент вырваться наружу на высокой ноте. Я внутренне радуюсь необыкновенно. «Браво! Молодцы!» – хочется крикнуть из зала, как вдруг…

В театре часто происходит что-то неожиданное, никем не предусмотренное: то лампа в осветительном фонаре взорвется, то партнер скажет что-то несуразное, и надо сдержать себя, чтобы не расхохотаться, а случалось, и декорация начинает на артиста падать. Да, представьте себе. Я это видел собственными глазами. В дипломном спектакле музыкального факультета ГИТИСа во втором действии «Фиалки Монмартра» на главного героя упала стена мансарды, обнажив неприглядную изнанку закулисья. Рабочие, когда ставили декорацию, плохо прибили откосы к планшету сцены. Хорошо еще, что артист обладал прекрасной реакцией и успел увернуться. Но, даже если бы не успел и принял удар на себя, все равно ничего страшного не произошло бы, ведь стенка эта была сделана из материи, набитой на деревянную раму, то есть почти невесомая, так что, к счастью, все закончилось благополучно. Авария обошлась без членовредительства. Зал вовсю веселится, а бедный артист на глазах хохочущей публики поднял упавшую стенку, не представляя, что нужно сделать с ней дальше, прислонил к какой-то колонне и сказал с настоящей горечью: «Ну вот, когда нужно, никого рядом нет, чтобы помочь!» В зале – аплодисменты.

Еще один пример. Ведущий артист театра Корша Радин в какой-то фрачной пьесе вышел на сцену с расстегнутой ширинкой. Первым непорядок в его костюме заметил суфлер и, вместо того чтобы подать первую реплику, тихо проговорил трагическим шепотом: «Ширинка!» Радин с первого раза не понял, такого слова в тексте его роли не было, и, хотя на сцене он находился в полном одиночестве, громко, в голос переспросил суфлера: «Что-что?..» – «Ши-рин-ка!» – почти по слогам повторил суфлер. На сей раз Радин понял, опустил глаза долу и увидел, что из штанов его на самом видном месте торчит кусок белой рубашки. Какой позор!.. Воровато оглядевшись по сторонам, он, стоя лицом к переполненному зрительному залу, стал торопливо застегивать распахнутую настежь ширинку и удовлетворенно приговаривал при этом: «Как хорошо, что здесь никого нет!» Публика была в полном восторге.

Или случай с великим итальянским трагиком Сальвини, который, играя Отелло, вышел на сцену, забыв замазать коричневой морилкой свои холеные руки. По зрительному залу прокатился ропот недоумения и возмущения. Негр с черным лицом и руками белого человека? Какая непростительная небрежность!.. Эту оплошность гениальный артист заметил слишком поздно, уже будучи на сцене. Знаете, что он придумал, чтобы выйти из щекотливой ситуации? Во втором акте Отелло вышел на сцену, и зрители увидели, что руки у него по-прежнему белые. Зрители возмутились: это была не просто небрежность, но откровенное неуважение к зрительному залу. И когда ропот негодования достиг своего предела, Сальвини, продолжая говорить монолог, начал медленно стягивать сначала с одной, а потом и с другой руки белые перчатки, и тут только все увидели, что кисти рук у гениального актера тщательно замазаны коричневой морилкой. Гениально!

Одним словом, всяких неожиданностей в театре случается великое множество, и чтобы описать все нелепые случайности, потребуется несколько специальных томов, таких же толстых, как эти мои воспоминания. На нашей премьере стенка на артистов не падала, штаны у всех мужчин были наглухо застегнуты, персонаж с темным цветом кожи в «Трех сестрах» отсутствовал, и все же… К величайшему сожалению, в тот вечер в Художественно-Общедоступном произошло событие, после которого впору было давать занавес.

Пьяный Чебутыкин, уходя из комнаты сестер, в гневе бьет по спинке кресла. Кресло с глухим стуком падает назад. Замечательна точка его монолога и всей сцены в целом. Мизансцена придумана Немировичем. На том спектакле, о котором идет речь, Евстигнеев с такой силой ударил по креслу, что оно как-то неудачно упало, и, когда Вершинин поднял его, мы, сидящие в зале, увидели: правая задняя ножка кресла подломилась и держится, как говорится, «на соплях». Про такую мебель говорят: «Колченогая». У меня все похолодело в груди. Я понял, никто из артистов не видит, что кресло сломано! Пока никто его не трогает, оно каким-то чудом держится на трех ногах, но стоит в него сесть и сделать одно неосторожное движение, как кресло тут же опрокинется назад. Эрман, сидевший рядом со мной, громко шепчет: «Сейчас Лена сядет!.. Боже!.. Какой ужас!..» Я понимаю, катастрофы не избежать: по установленной самим Немировичем мизансцене вторую половину своего главного монолога актриса, играющая Ирину, то есть Елена Кондратова, должна сыграть, сидя в этом колченогом кресле.

С замирающим от ужаса сердцем я жду, когда начнется ее монолог. Нет, поначалу Ирина сидит на диванчике, потом на реплике: «Она утомилась, дал бы ей отдохнуть, Федя», – уходит за ширму, но уже через несколько реплик она должна выйти из-за ширмы и сесть к столу. Сесть в это злосчастное кресло.

Господи! Что сейчас будет?!

Кресло стоит! Пока стоит!.. Но только пока… Монолог у Лены страстный, темпераментный, и для меня ясно: она обязательно упадет. Не может не упасть. Оттого, что я не в состоянии помочь, охватывает отчаяние. И вот наступает самый страшный момент.

Со словами: «В самом деле, как измельчал наш Андрей» – Кондратова выходит из-за ширмы!.. Первую часть монолога она произносит стоя, и в этот момент я от бессилия, от беспомощности начинаю молить Бога: «Господи! Вразуми ее. Пусть она дотронется до спинки этого злосчастного кресла, пусть оно упадет раньше, чем Аленка сядет в него!

Помоги, Господи!» Все артисты любят опираться на спинки стульев и кресел, облокачиваться на стол и вообще обожают прислоняться к чему-нибудь, словно ищут себе надежную опору. Почему же Аленка не прикасается к креслу? Я мысленно молю ее: «Дотронься! Прикоснись!» Ни жена моя, ни Господь не слышат меня! Роковое мгновение приближается! «Я не могу, не могу переносить больше! Выбросьте меня, выбросьте, я больше не могу!» – рыдая, говорит Ирина и садится в кресло… Но что это?.. Кресло стоит! Не падает! Фантастика! Боже! Неужели ты услышал меня? Неужели нам удастся избежать скандала?! Аленка продолжает играть, кресло продолжает стоять! Я не могу поверить в реальность происходящего. Каким-то чудом, но покалеченное кресло держится! Держится на трех ногах. Как будто в бреду, до меня доносятся слова Ирины: «Никогда, никогда мы не уедем в Москву… Я вижу, что не уедем…» Господи! Я знаю… Точно знаю, что должно случиться через пару секунд!.. Во рту пересохло, сердце, по-моему, остановилось. Хочу закричать: «Замри! Не шевелись!..» И не могу! Меня будто паралич сковал!.. До боли в кистях сжимаю подлокотники и в ужасе застываю. Вот оно! «О, я несчастная!» – восклицает Алена, откидывается назад и… Колченогое чудовище теряет свою хилую устойчивость, опрокидывается, и вместе с ним моя бедная жена падает навзничь! Это – какой-то кошмар наяву!.. Теперь зрители видят только торчащие вверх стройные ноги Кондратовой… В зале мертвая тишина, публика в ужасе застыла… Я понимаю одно: это конец!.. Играть спектакль дальше глупо и бессмысленно. Почему помреж не дает занавес?! Ждет еще большего позора?! Но что это?.. Аленка выползает из-под рухнувшего кресла и, не поднимаясь на ноги, продолжает играть, лежа на полу, так, словно ничего особенного не произошло. Впрочем, нет! Она играет гораздо сильнее, эмоциональней, с удивившей и меня, и всех, кто сидел рядом, мощью!.. «…а время идет, и все кажется, что уходишь от настоящей прекрасной жизни, уходишь все дальше и дальше, в какую-то пропасть. Я в отчаянии, я в отчаянии! И как я жива, как не убила себя до сих пор, не понимаю…» Мне хочется закричать: «Браво, Кондратова! Браво!» Но я молчу, и только слезы счастья бегут по моим щекам. «Молодец! – шепчет Эрман. – Какая же Леночка молодец!»

Маргарита Валентиновна кидается поднимать лежащую на полу сестру: сообразила наконец, что надо помочь человеку. Лена с трудом поднимается на ноги и, поддерживаемая сестрой, садится на диван. Никогда не играла она так здорово, как после этого нелепого, страшного падения.

Я мельком взглянул на Ефремова – он улыбался! Умиротворенно, как-то очень по-доброму.

И относительно Невинного все вопросы после спектакля были сняты. Я оказался прав на все сто процентов. Славочка сыграл так здорово, как никому еще эту роль играть не удавалось. Я, во всяком случае, ничего подобного не видел. Вы не представляете, как я был счастлив!

А пройдет совсем немного времени, и Невинный услышит похвалу своему исполнению из уст самого Ефремова. Эту историю поведал мне он сам.

Перед своим основным монологом в третьем действии Вячеслав Михайлович любил заранее прийти на сцену и тихо посидеть где-нибудь в сторонке, окунаясь в тревожную атмосферу этой ночи. Звуки горна, стук пожарной телеги и лошадиных копыт по булыжной мостовой, треск горящих бревен, крики людей заряжали его сильнее, чем самые подробные размышления по поводу предлагаемых обстоятельств и актерских задач, которые ему предстояло через очень короткое время решить непосредственно на сцене. В тот вечер по дороге в свой укромный уголок Невинный нечаянно столкнулся в темном коридоре с Олегом Николаевичем. «Что, Андрюша? – вдруг спросил артиста худрук. – На свидание к сестрам отправился?» Со Славой случился легкий шок. Эта, казалось бы, мало значащая фраза говорила о том, как высоко оценил Ефремов его работу в «Трех сестрах»!

А ведь как долго мне пришлось уламывать Ефремова, чтобы роль Андрея оказалась в послужном списке этого замечательного артиста! Что ж, и великим людям свойственно ошибаться.

Бездарный конец одной несостоявшейся карьеры

Осенью 1983 года у меня началась очень непростая пора. Во-первых, я приступил к съемкам телеверсии спектакля «Три сестры», а во-вторых, эти съемки мешали мне исполнять свои обязанности заведующего репертуарной конторой, и между мной и руководством театра возник серьезный конфликт, усиленно подогреваемый заведующим труппой Е.А. Новиковым. Он не забыл, что проиграл мне при распределении ролей в «Трех сестрах», решил подождать немного, ибо был уверен: какую-нибудь очередную глупость я непременно совершу, и не ошибся. Буквально через пару недель я сознательно пошел на риск, чтобы добавить в репертуар Кондратовой еще одну роль, но просчитался и был справедливо уволен с поста заведующего режиссерским управлением.

Репертуарная контора перестала для меня существовать.

Ну не гожусь я для этой работы! Совершенно не гожусь. Терпеть не могу угождать начальству. Ненавижу несправедливость и всегда становлюсь на сторону обиженных. Не умею лебезить, ходить по струнке, стоять на цыпочках, врать в лицо и не краснеть, видеть то, что требуется, а не то, что есть на самом деле. И наконец, главный изъян моего характера – не способен пресмыкаться, излишне горд. С такой кучей недостатков карьеру в театре не сделаешь. Вот и ответьте мне теперь: способен ли такой человек кем-нибудь или чем-нибудь руководить? Лично я с таким командиром в разведку не пошел бы.

А тут совершенно неожиданно жизнь предоставила мне случай проявить все свои чудовищные недостатки разом, не размениваясь по мелочам.

Группа артистов театра получила заманчивое предложение сыграть антрепризный спектакль за пределами Москвы и Московской области на весьма выгодных условиях. Если память мне не изменяет, речь идет о спектакле «На всякого мудреца довольно простоты», а город, куда собрались выезжать артисты театра, был Пермь. На собственной шкуре испытав, что такое в жизни советского артиста отсутствие «средств к существованию», я на посту заведующего репконторой старался всячески помогать товарищам по несчастью зарабатывать деньги. А среди тех, кто обратился ко мне на этот раз, были М.Н. Зимин и К.Н. Головко. Разве мог я отказать в такой жизненно важной просьбе своим друзьям? Конечно нет. Хотя основания у меня для этого были. И достаточно веские.

Дело в том, что в те же дни, когда был объявлен спектакль в Перми, на сцене театра по Тверскому бульвару мы должны были сыграть «Валентина и Валентину». И в том, и в другом спектакле главные роли играла актриса Ирина Акулова. Она, естественно, не могла разорваться пополам и одновременно выйти на сцену на Урале и в Москве на Тверском. Поэтому в одном из этих двух спектаклей я должен был ее заменить. Но кем?! В те поры в афише МХАТа каждый вечер стояло как минимум три названия: на Тверском бульваре спектакли шли на Большой и Малой сценах, а также в филиале на улице Москвина. Все актрисы наперечет, а героинь и в лучшие времена у нас в труппе не хватало. К тому же времени, чтобы осуществить нормальный ввод, практически на осталось. Неужели придется отказать Зимину и Кире Николаевне? И тут в моей дурной голове возник совершенно авантюрный план выхода из безвыходного положения! Как я тогда полагал, план гениальный! Боже! Как я, дурак, ликовал!..

В труппе театра была одна актриса, которая могла бы спасти меня, поскольку несколько лет подряд играла Женю и вспомнить свою старую роль для нее особого труда не составило. Но предлагать ей пойти на такой шаг было, мягко говоря, слишком бестактно. Возраст берет свое, и в жизни каждого артиста наступает момент, когда приходится прощаться со своими любимыми ролями. Процесс этот крайне болезненный, а в некоторых случаях даже трагический. Несколько лет назад весьма уважаемая актриса пережила эту тяжелую процедуру: ее официально сняли с роли Жени и ввели в спектакль Акулову. Вот почему мне было неудобно предлагать этой уважаемой актрисе совершить подобный шаг. Подменить на один вечер ту, которая заняла ее место? Это уж как-то слишком! В некотором смысле сродни тому, как если бы оставленную жену попросили на одну ночь подменить в супружеской постели новую привязанность ее бывшего мужа. Унизительная ситуация. Актерское самолюбие – очень хрупкая моральная категория. С ним нужно обходиться крайне осторожно.

Так вот, чтобы ввести на роль Жени Кондратову, я, к стыду своему, решил сподличать и использовать эту актерскую слабость. У меня не было ни малейших сомнений в том, что прежняя исполнительница роли Жени откажется сыграть ее вместо Акуловой, и тогда я буду обязан ввести в спектакль новую исполнительницу. А кто именно выручит театр, не имело никакого значения. Я обладал правом выбора и мог назначить на роль Жени любую исполнительницу, какую сочту наиболее подходящей для этого ввода. Да, в данном случае мой выбор пал на мою жену. Что из этого? Она являлась актрисой Художественного театра и идеально подходила к роли, которую я предлагал ей сыграть. Наши недоброжелатели наверняка увидят в этом назначении на роль мой шкурный, корыстный интерес. Ну и что? Кондратова выручит театр. Только это будет иметь значение, а вся остальная лирическая мура уже никому не будет интересна.

Конечно, в моем плане существовали откровенно слабые места, и я отдавал себе в этом отчет, но все же решил рискнуть. «Пронесет!» – самонадеянно решил про себя и втайне ото всех продолжал обдумывать детали предстоящей операции. Даже Аленке ничего не сказал: ее реакция на предложение сыграть Женю должна была в глазах всех официальных лиц театра (Анурова, Новикова и Ефремова) выглядеть предельно непосредственной и естественной.

Во!.. Какую сложную интригу решился осуществить совершенно неопытный в интрижьих хитросплетениях заведующий режиссерским управлением Сергей Глебович Десницкий, и очень гордился изворотливостью своего ума и изощренностью самой сути готовящейся интриги.

Единственным человеком, который знал о том, что я задумал, был Зимин. Когда я рассказал ему о своем плане, он в сомнении покачал головой: «Может, не стоит? Я объясню всем нашим, чем ты рискуешь, они поймут». – «Вместо того чтобы проявлять ненужное благородство, пиши заявление об отпуске за свой счет, – ответил я. – Завтра подобные заявления от всех артистов твоей бригады должны лежать у меня на столе».

Дальнейшие события развивались следующим образом.

Я никому не сообщал о своем плане вплоть до дня спектакля. Правда, накануне моя помощница в репертуарной конторе Галина Андреевна предупредила меня, что в составе «Валентины» стоит Акулова, но ее нет в Москве. Я успокоил ее тем, что Женю сыграет предыдущая исполнительница, но попросил пока ничего не сообщать ей, так как собирался поговорить с ней лично. Галина Андреевна заподозрила неладное, но из соображений деликатности ничего мне не сказала. Однако я с сожалением вынужден был признать: мой секретный план с самого начала перестал быть секретным и затрещал по всем швам. У меня совершенно вылетело из головы, что Галина Андреевна проверяет составы накануне спектакля и моментально обнаружит отсутствие Акуловой, а это, в свою очередь, означает, что в ближайшие 2–3 часа репертуарная контора, прекратив работу, побросав все дела, будет обсуждать эту новость со всеми существующими и вымышленными подробностями. Известное ей моментально становится предметом обсуждения всей конторы, а все, что обсуждают в рабочее время мои подчиненные, становится известным всему театру. Ситуация явно вышла из-под контроля, но я с упорством тупого барана продолжал действовать так, как будто ничего не случилось. Все идет по намеченному мной плану.

С утра первым делом позвонил актрисе, которая должна была по моему сценарию отказаться сыграть Женю, и, получив от нее решительный отказ, вызвал в театр Елену, всучил ей пьесу М. Рощина и заставил срочно учить роль. Все возражения с ее стороны решительно пресекались мною на корню. Алена понимала всю авантюрность моего предприятия, пыталась остановить, но я вошел в раж и оказался не способен слышать доводы разума. Как будто бес овладел всем моим существом. Я даже особого внимания не обратил на то, как повел себя в данной ситуации Новиков. Обычно чрезвычайно активный, громкогласный, постоянно вмешивающийся в дела репертуарной конторы, он в данном случае вел себя тихо, незаметно. Даже в тот момент, когда вызвал меня к себе в кабинет, чтобы я объяснил, чем вызвана такая срочная замена, был на редкость деликатным, вежливым, внимательным. В то утро господин Новиков олицетворял собой христианское смирение. Ангел во плоти, да и только!

Это потом, когда вся эта кошмарная история закончилась и пришло время трезвой оценки всего происшедшего, я понял: Евгений Александрович просто затаился, терпеливо ждал, когда суммарное количество совершенных мною ошибок превысит норму допустимого наказания, после чего легко, элегантно, без особых усилий так долбануть меня по моей дурацкой башке, чтобы от Десницкого даже мокрого места не осталось!

Как он торжествовал! И как наслаждался этим торжеством!.. Я не предполагал, что могу доставить совершенно чужому для меня человеку такую всеобъемлющую радость!

* * *

На другой день состоялся «разбор моих полетов».

Главным обвинителем выступал заведующий труппой. Яркая, взволнованная речь Евгения Александровича была образчиком гражданской непримиримости к любым проявлениям волюнтаризма и моральной недобросовестности. Поведение заведующего репертуарной конторой, то есть мое, было признано им недопустимым, нарушающим все этические нормы Художественного театра. Евгений Александрович заявил, что за всю историю МХАТа он не может припомнить второго такого случая, чтобы один человек нанес театру такой чудовищный моральный урон, чтобы так нагло и бесцеремонно была попрана «этика» К.С. Станиславского, чтобы низменная сущность человека проявилась с таким откровенным, с таким оголтелым цинизмом! Что такое «оголтелый цинизм» я до сих пор не знаю, но, согласитесь, звучит очень красиво! Принципиальность гражданской позиции Новикова потрясала! Право, после таких слов мне оставалось одно: пойти в укромный уголок и удавиться. Спасло меня только то, что на это заседание я не прихватил с собой веревки.

Итоги этих разборок были таковы: Десницкого с поста заведующего репконторой уволить, а всем артистам, занятым в спектакле «На всякого мудреца довольно простоты», без всяких на то оснований объявить строгий выговор, в том числе даже Ирине Акуловой. Представляете, до чего дело дошло? Евгений Александрович не побоялся своей любимой актрисой пожертвовать, лишь бы Десницкому вмазать! Как следует! И, если бы я остался единственным фигурантом дела, это было бы справедливо. Артисты здесь совершенно ни при чем. Они официально отпущены в Пермь заведующим режиссерским управлением, то есть мною, все как один написали заявления с просьбой предоставить им на 6 дней отпуск за свой счет. В чем они виноваты? В том, что дружили с Десницким. Пусть прочувствуют, чем эта дружба закончиться может! Кто-то скажет: это несправедливое наказание. Правильно, несправедливое. А когда в театре все по справедливости решалось? Да что в театре? Больше скажу – в стране! То-то и оно! Надо понимать, с кем и против кого дружить собираешься. Соратников надо уметь выбирать.

До сих пор это грязным пятном лежит на моей совести. И еще я понял одну элементарную истину: не умеешь интриговать, двуличничать и притворяться, удовлетворись тем, что имеешь, и не пытайся перехитрить самого себя. Ничего хорошего из этого не получится.

Милосердие Господне по-разному проявляется. Он не только нас по головке гладит, но и наказать может. И порой, очень болезненно. Потому и должны мы за все благодарить Господа. И за милость, и за праведный суд Его.

Я бесконечно благодарен Господу за то, что Он в ответ на мои попытки неправедным путем ввести жену свою в спектакль «Валентин и Валентина» «погубил мя со беззаконьми моими». Как будто хотел сказать: «Ты должен пройти этот путь позора и унижений со смирением, дабы в будущем не повторилось подобное».

Слава Богу, что моя комбинация с треском провалилась, и последствия возникшего из-за этого скандала навсегда отбили у меня охоту плести интриги, лицемерить, выдавать белое за черное. Короче, заниматься чуждым мне делом.

Почему я не подал заявление «по собственному желанию» сразу после провала моей авантюры? Для того чтобы совершить такой безрассудный поступок, не просто отчаянная смелость нужна, а нечто большее. Начать с нуля! Ох, как это не просто! Ведь в ту пору мне было уже не 25 и не 30, а значительно больше. Что приличествует бесшабашной молодости, не к лицу для респектабельной зрелости.

Сейчас понимаю, в этом проявилось Его необыкновенное милосердие. Мой творческий взлет 1991–1996 годов был бы невозможен, если бы не пережил я катастрофу 84-го.

Во дни душевной смуты и житейских тревог

Что держало нас во МХАТе? Кроме скромной зарплаты, практически ничего. Я решил про себя: надо бежать отсюда! Бежать! И как можно скорее!

Но тут случилось непредвиденное: Аленкина беременность поломала все наши планы! Бросать театр, когда должен родиться ребенок, равносильно самоубийству. Пришлось отложить наш уход до лучших времен.

Мое отрезвление или прозрение проходило долго и мучительно, низвергать кумира с пьедестала – занятие очень непростое и болезненное. И тут мне на помощь пришел В.С. Давыдов. В 2004 году в издательстве «Вагриус» вышла книга его воспоминаний «Театр моей мечты».

11 лет назад, читая эту книгу, я удивлялся тому, с какой беспощадной неприязнью судит художественного руководителя театра историк МХАТа В.Я. Виленкин. А ведь было время, когда выпускника Школы-студии, лучшего студента курса Олежку Ефремова не брал на работу ни один московский театр, и Виталий Яковлевич превратился в главного ходатая за своего любимчика. Ему везде отказывали, и лишь стараниями Виленкина удалось уговорить О.И. Пыжову принять Олежку в труппу Центрального детского театра. Ведь если бы О.Н. уехал в провинцию, рождение «Современника» было бы под большим вопросом.

Но вот прошло всего восемь лет с момента перехода Олега Николаевича во МХАТ, и Виленкин предостерегает Давыдова: «Удивительно ваше уникальное отношение к Ефремову, и, главное, ведь без взаимности. Не надо этого сближения. Он страшный человек и по природе своей предатель. Он всех предавал жестоко и подло. И вас предаст и продаст…» Вот те раз!.. А дальше больше: «Он стал циником, он переродился, он живет для себя. А ведь в нем было главное – он горел делом. Он стал сумасшедший и злой». Страшноватенькую характеристику получил художественный руководитель МХАТа от своего историка! И, что ужаснее всего, я с ним полностью согласен. Оказалось, не только я, но даже такой мудрый человек кардинально изменил свое отношение к Олегу Николаевичу.

А ведь я знал Олега Николаевича в пору его творческого расцвета. И в «Современнике», и в первые годы работы во МХАТе Ефремов был для меня самым живым, самым ярким и самобытным режиссером, который олицетворял в себе все самое лучшее, что было в театре той поры. В моих глазах даже Товстоногов ему проигрывал.

Незабываемый 1985-й!

В те дни, когда вся страна просыпалась от полувековой спячки, я дремал в нашей двухкомнатной квартире на Тишинке. В стране началась перестройка, а у меня наступил застой. Я вдруг, к ужасу своему, обнаружил, что ничего не хочу, ничто меня не волнует, все театральные проблемы, еще вчера казавшиеся животрепещущими, что называется, мне «до лампочки». Абсолютное равнодушие овладело мной. Я сдулся, как проколотый воздушный шарик.

Состояние отношений в актерских семьях – точный показатель того, как складываются наши дела в театре, и, судя по тому, на каком делении застыла стрелка нашего семейного барометра, для нас наступила пора беспросветного ненастья. Но странно, отсутствие работы совершенно не волновало, наоборот, я был даже рад своему безделью; отношения с Ефремовым – хуже не придумаешь; вполне обоснованные претензии ко мне со стороны Аленки становились все более резкими и категоричными. А по мне – «хоть трава не расти»! Наплевать!

Слава Богу, у меня хватило мудрости не делать в этот период резких движений, а у Аленки оказалось достаточно душевных сил, чтобы пережить мою апатию и перетерпеть тот кризис, который грозил нашей семье абсолютным развалом.

Беременность Аленки каким-то чудесным образом возбудила в моей душе заряд внутренней энергии невероятной силы и превратила все мои семейные и театральные проблемы в самую настоящую чушь! И в самом деле, что может быть значительнее и важнее, чем рождение нового человека? Снова в доме воцарился мир и покой, от моей хандры и следа не осталось, и мы с радостным волнением стали ждать прибавления в нашем семействе.

И 23 апреля 1986 года у нас родилась Любочка.

Девочки – налево, мальчики – направо

После не слишком удавшегося «Дяди Вани» Олег Николаевич поставил еще два спектакля: «Серебряную свадьбу» А. Мишарина и «Чокнутую» А. Гельмана. Однако оба этих произведения ни славы, ни творческого удовлетворения ни ему, ни театру не принесли. Возникла реальная угроза, что МХАТ постепенно превращается в обыкновенный третьеразрядный театр среднего пошиба, без ярких открытий, без громких побед и без потрясений. Однако хорошей современной пьесы в портфеле театра действительно не было, а Ефремову позарез нужна была новая «Чайка». Но где взять то, чего нет в природе? На «нет» и суда нет.

Театр вошел в полосу тяжелейшего творческого кризиса, необходимо было срочно что-то предпринимать.

И вдруг по театру поползли слухи. Один фантастичнее другого. Говорили о почти поголовном сокращении труппы, о переходе на новую систему оплаты актерского труда, о каком-то разделении актерского состава на элитную часть и рабочую… Некоторые слишком отважные головы договорились даже до того, что Ефремов собирается подать в отставку с поста главного, потому что не справился с таким сложным и большим организмом, каким был и останется навсегда Художественный театр. Как же они ошибались! Забыли, наверное, что О.Н. был человеком, обожавшим парадоксальные, неожиданные решения. Поскольку его творческий потенциал был исчерпан, Ефремов решил пустить в дело, как говорится, административный ресурс. Не получается взорвать ситуацию на сцене, на глазах у зрителей, ожидавших если не чуда возрождения театра, то хотя бы попытку пробуждения его от спячки, что ж, придется изменить тактику и взорвать ее изнутри. Ему позарез нужен был скандал. И, как говорят в Одессе, «он таки его получил»! Этот человек не боялся ничего.

Мы были потрясены. Как? Зачем? Почему? Кому это нужно?! Недоумению и вопросам не было конца. Это сейчас подобная практика увеличения количества театров методом деления, как это происходит в природе среди простейших организмов, считается делом привычным и никого изумить не может, но до 87-го года никому из нас ни с чем подобным сталкиваться не приходилось. Вот почему слухи о том, что Олег Николаевич предлагает разделить театр на две половины, ошеломили бо́льшую часть труппы Художественного театра и с быстротой и силой майского ливня обрушились на головы несчастных артистов. Только этого нам всем не хватало! Жили себе тихо, спокойно – и вдруг!.. Ах, как прав был Роман Фертман, когда просил: «Только не улучшайте мне жизнь!» Из подобных затей никогда ничего путного не получалось. Одно беспокойство и головная боль.

И, естественно, тут же возникал самый главный вопрос: «А в какой половине окажусь я? В той, что во главе с Ефремовым под звуки победных фанфар вернется в Камергерский переулок? Или в той, что будет брошена на произвол судьбы посреди Тверского бульвара?» Прогнозам и предположениям об исходе этого страшного дела не было конца.

Последнее, самое важное общее собрание труппы, на котором должна была окончательно определиться судьба каждого из нас и будущее Художественного театра, было назначено в Большом репетиционном зале на шестом этаже здания на Тверском бульваре. Оно продолжалось два дня подряд. Олег Николаевич пришел на это собрание в сопровождении солидной «группы поддержки». В случае необходимости Михаил Рощин, Александр Гельман, Виктор Розов, Михаил Шатров, Александр Свободин, а также народные артисты СССР Ангелина Иосифовна Степанова и Марк Исаакович Прудкин готовы были в любую секунду прийти на помощь Ефремову и защитить его от покушений любого врага и супостата. Возглавлял эту команду тяжеловесов главный идеолог театра – Анатолий Смелянский. Честно признаюсь, я уже не помню в подробностях течение того рокового двухдневного сборища нашего в плохо освещенном зале. Надеялся, что в музее театра сохранились протоколы тех мучительных собраний, потому что секретарь Олега Николаевич Ирина Григорьевна присутствовала на всех заседаниях, и я собственными глазами видел, как она вела протокол. Но, когда я обратился к главному хранителю музея В.Я. Кузиной с просьбой дать мне эти материалы, она сказала, что протоколы тех собраний утеряны. Куда они подевались и можно ли их найти сейчас, спустя 27 лет? На этот вопрос Валентина Яковлевна ответить мне не смогла. Думаю, их просто-на-просто уничтожили.

В чем заключался основной пафос этого собрания? Столкнулись две позиции: Ефремов жаловался на то, что страшно устал в борьбе с теми, кого он считал актерским балластом, а балласт требовал оставить его в покое. «Театр изнемог от внутренней борьбы и группировок!» – настаивал Олег Николаевич. «Не вы приглашали нас в Художественный театр, значит, не имеете права нас выгонять!» – парировали его оппоненты. «Я не хочу быть палачом, а меня заставляют!» – в отчаянии восклицал реформатор советского театра. «Караул! Спасите!» – взывали к театральной общественности отвергнутые им артисты.

После того как идея Ефремова о разделении театра была озвучена, во МХАТе такое началось! Чуть было не написал: «Началась такая война!» Ничего подобного. Никакой войны как таковой не было. Была яростная борьба за себя, за свое место в этом театре, прикрытая демагогией, цитатами из Станиславского и пустыми призывами к единению перед лицом всеобщей угрозы.

Я был в жутком смятении. Наверное, поэтому плохо соображал и мало что запомнил из того, что происходило в те роковые для Художественного театра дни. Большего раздрызга в моем внутреннем состоянии никогда прежде не было. Одна-единственная мысль раскаленным гвоздем сверлила мой мозг: в какой части труппы окажемся мы с Аленкой? В той, которую Ефремов возьмет с собой в новый Художественный театр в Камергерском переулке? Или мы останемся на Тверском бульваре? Одно обстоятельство было непонятно: театр жив? Как будто жив. Тогда почему его хоронят? Как же так! А вот так.

Во второй день того исторического собрания случилось наконец то, что должно было случиться. Олег Павлович Табаков предложил всем, кто согласен с позицией Ефремова, покинуть зал и перейти в 582-ю комнату, где будет избран новый художественный совет, и Художественный театр под руководством Олега Николаевича начнет жизнь в театре с чистого листа. Примерно 59 человек встали со своих мест и, провожаемые убийственными взглядами тех, кого не отводили перед началом собрания в сторону и не предлагали уйти в 582-ю комнату, покинули Большой репетиционный зал. В их числе были и мы с Аленкой, потому что перед началом собрания Екатерина Ивановна Прудкина с выражением опытной заговорщицы на ее красивом лице сообщила, что мы с Кондратовой попали в ту часть труппы, которая переедет вместе с Ефремовым в здание в Камергерском переулке. «Поэтому, когда Табаков предложит перейти в другое помещение, следуйте за ним, – сказала она и добавила: – Поздравляю. Я думала, О.Н. вас не возьмет».

Среди артистов, попавших в список тех, для кого гримуборных в Камергерском переулке не нашлось, были такие яркие индивидуальности, как Георгиевская, Губанов, Зимин, Коркошко, Пеньков. Совсем недавно они репетировали с Олегом Николаевичем и играли в его спектаклях, но чем-то не потрафили шефу и оказались за бортом обновленного МХАТа. Судьба их после раздела театра, поверьте, сложилась весьма трагично. Вот вам всего лишь один пример из десятка подобных: народный артист РСФСР Л.И. Губанов.

Однажды, выйдя из проходной театра, я увидел на скамейке напротив служебного входа одинокую фигуру согбенного старика, который, упершись локтями в колени и подперев подбородок с двухдневной седой щетиной раскрытыми ладонями больших, сильных рук, не отрываясь, смотрел на фронтон театра, где красовалась былая его слава: ордена Ленина и Трудового Красного Знамени, ныне исчезнувшие со своих насиженных мест. Возле старика на скамейке лежала послевоенная авоська, в которой сквозь круглые дырки веревочных переплетений был виден батон за 25 копеек.

В этом сложившемся пополам человеке я не без труда узнал Леонида Ивановича Губанова, народного артиста России, в 50-х годах потрясшего всю театральную Москву исполнением роли Мортимера в спектакле В.Я. Станицына «Мария Стюарт». Он меня не видел, и я мог бы пройти мимо: разговаривать со стариками, у которых вдребезги разбита жизнь, занятие, как вы сами понимаете, невеселое, но Губанов был моим постоянным партнером в нескольких спектаклях театра, поэтому я подошел и сел на скамейку рядом с ним. Хотя сознавал, что могу нарваться на скандал.

Губанов не обратил на меня никакого внимания, все так же неотрывно разглядывая фронтон Художественного театра. «Здравствуй, Леня!» – тихо сказал я. Он вздрогнул, обернулся: «А-а, это ты, Сереня! Ну, здравствуй, коль не шутишь». И опять отвернулся. Я понял, общаться со мной у него нет никакого желания.

Пока я соображал, с чего начать наш разговор, Губанов встал, взял со скамейки авоську с батоном, виновато улыбнулся: «Вот, Нина за хлебом послала, а я уже почти час здесь прохлаждаюсь. Никак не могу проститься. А ведь она волнуется.

Ну, будь здоров, Сереня! Пойду я…» Он сказал это как-то тяжело, натужно и пошел по направлению к своему подъезду, до которого ему было рукой подать. Губановы жили в двух шагах от театра – в доме № 8 по улице Горького.

Я смотрел ему вслед, и одна-единственная мысль волчком вертелась у меня в голове: «Боже, как он постарел!.. Как постарел!..»

* * *

Умер Леонид Иванович в феврале 2004 года.

Народу на похоронах было немного, и я вдруг подумал, насколько призрачна мирская слава, как мимолетен на театре успех и какое горькое похмелье наступает после того, как шампанское выпито, торжественные речи отзвучали, цветы завяли, и вчерашний триумфатор никак не может взять в толк, куда все подевались. Зачем оставили его наедине с тоской, неубранной посудой и кисло-сладкими воспоминаниями? Неужели все так мимолетно, так скоротечно?

И я вспомнил, как Губанов рассказывал мне, что когда после генеральной репетиции «Марии Стюарт» он пришел домой, то застал Нину, складывающую вещи в чемодан, всю в слезах. Леня бросился к жене, сгреб в охапку и, непрерывно покрывая ее лицо частыми поцелуями, зашептал: «Нина! Ниночка! Ну что ты, родная моя? В чем дело? Из-за чего ты плачешь? Кто обидел тебя? Скажи, кто?!» И она, всем содрогающимся от рыданий телом прижалась к нему и так же горячо зашептала в ответ: «Молчи!.. Не спрашивай меня ни о чем!.. Ты – великий артист. Я не стою тебя! Да, не стою! Не стою!» – повторяла она, захлебываясь слезами счастья, гордости, боли и чего-то еще… огромного, что никак не могло поместиться в ее сердце, все время вырываясь наружу, и чему она никак не могла дать названия, но что, по всей вероятности, было тем великим, непостижимым чувством, которое все поэты во все времена и на всех языках называли – Любовь! «Господи! Как я был тогда счастлив!.. Как счастлив!..» – несколько раз повторил он.

И тогда, слякотным февральским утром 2004 года, глядя вслед удаляющемуся катафалку, я прощался с Леней навсегда.

Народный артист России Леонид Иванович Губанов отправился в свой последний путь на Троекуровское кладбище, а все его желания, мысли и чувства останутся живы в воспоминаниях близких и родных, а потом и они исчезнут, растворятся в призрачных далях иного мира, недоступного для нашего привычного человеческого восприятия.

Царство тебе Небесное, раб Божий Леонид!

Да, непросто далось многим моим коллегам это пресловутое разделение театра на «женский» и «мужской». МХАТ, словно ватерклозет, разделили пополам: девочки – налево, мальчики – направо. А если давно уже не мальчики и не девочки, если давление шалит и скачет вверх-вниз, как ему заблагорассудится? Что тогда? Тогда случается самое ужасное. То, что произошло с соседом Губанова по дачному товариществу в Покровке Леней Харитоновым, который вместе с Алешей Борзуновым стал, пожалуй, самым яростным противником идеи Ефремова. Эти два маленьких человека (я имею в виду их невысокий рост) не побоялись восстать против дружной, хорошо организованной «группы поддержки» Олега Николаевича, куда входили ведущие советские драматурги и театральные критики той поры, в распоряжении которых была печатная пресса, телевидение. Казалось, силы слишком неравны, и выступать против авторитета В.С. Розова довольно сложно, но эти два отважных человека, не побоявшись прослыть несусветными глупцами, боролись, пытаясь помешать осуществиться безумной попытке художественного руководителя уничтожить свой театр.

Чем обычно заканчиваются подобные противостояния? В лучшем случае инфарктом или инсультом. Леня выбрал наихудший вариант. Конечно, это, скорее всего, совпадение, но совпадение весьма знаменательное: он умер 20 июня 1987 года. В тот день на самом высоком уровне было принято окончательное решение о разделе Художественного театра. И Леонида Харитонова можно назвать первой жертвой этой бесчеловечной, чудовищной акции.

Сейчас Харитонова никто не вспоминает. Театральная молодежь даже не слышала такую фамилию. Пришли новые времена, и родились новые кумиры. Со временем и их ждет такая же участь. И Хабенского, и Пореченкова, и Машкова, и даже самого Олега Павловича. Актерская слава – дама капризная, ветреная и, что самое главное, мимолетная. Помните расхожую фразу театральных критиков: «Он проснулся знаменитым». А кем уснул? Вот, пожалуй, самый главный вопрос. Случается, что пробуждается к жизни молодое дарование в лучах внезапно вспыхнувшей славы, а засыпает в полном мраке забвения. Кто из вас скажет мне, кто такой Владимир Николаевич Муравьев? Или Александр Александрович Михайлов? Имена Петра Чернова, Татьяны Ленниковой, Елены Королевой, Льва Золотухина наверняка тоже не слишком знакомы вам. А ведь все, кого я назвал, замечательные артисты и в свое время были весьма популярны. Харитонов принадлежал к их числу.

Последняя роль

Зимой 1989 года начались репетиции спектакля по пьесе М. Горького «Варвары». Наконец-то я дождался своего часа: в этой постановке я получил настоящую большую роль Монахова! Радости моей не было предела! Оказалось, моя актерская сущность томилась без настоящей интересной работы, и, сколько бы я ни уговаривал себя, что для меня сейчас важна исключительно режиссура, желание играть не умерло во мне окончательно. Актерство все-таки очень большая зараза. Для меня не важно было даже то, что в распределении ролей я стою во втором составе, а основным исполнителем назначен А. Мягков. «Ничего! – успокаивал я себя. – Будет и на моей улице праздник!» Ждать его мне пришлось недолго: на первой же читке пьесы Андрей Васильевич предупредил меня, что играть Монахова не будет, так как занят на съемках очередного фильма (к сожалению, забыл, какого именно), и попросил быть готовым в одиночку отрепетировать и сыграть эту роль. Соскучившись по настоящей актерской работе, я с радостью согласился.

Однако долго радоваться мне не пришлось. Я терпеливо ждал, когда же Олег Николаевич начнет работать со мной над ролью Монахова. Ждал… ждал… Но так и не дождался. За все время репетиций О.Н. сделал мне всего лишь одно замечание: «Сережа! Стань правее, иначе тебя Лаврова перекрывает». И все. На этом его работа со мной закончилась. Хотите верьте, хотите нет, но, честное слово, это чистая правда. До сих пор не понимаю, почему Ефремов так откровенно игнорировал меня? Чем я перед ним провинился? Сказать, что мое исполнение роли было идеальным, тоже не могу. Во-первых, идеального исполнения вообще не бывает. А во-вторых, я иногда сознательно делал что-то вопреки его замыслу, ждал если не разноса, то, по крайней мере, хотя бы откровенного недовольства. И что же? А ничего. Абсолютная тишина сопровождала каждый мой новоиспеченный прием, каждую новую придумку. Так, например, я изобрел для своего персонажа очень смелый, слишком откровенный купальный костюм. Ждал жуткого скандала, перепуганная насмерть художница по костюмам Леночка Афанасьева была уверена, что меня в таком виде на сцену не пустят, и на всякий случай приготовила еще один купальник – поскромнее. И что же? А ничего. Ефремов ни звука не проронил, когда, сопровождаемый хохотом моих коллег-артистов, я вышел на сцену в эдаком… Как бы поточнее объяснить?.. В почти клоунском наряде. Жаль, фотографии не сохранились. Затем главным аксессуаром моего реквизита был женский кружевной зонтик. Я оправдывал эту странность моего персонажа тем, что Монахов все время носит за женой ее зонтик. Такой своеобразный зонтиконосец. (Монахову играла Т. Лаврова.) Сколько манипуляций за время спектакля я с ним проделывал, вызывая в зрительном зале смех! Каждую секунду ждал, что Ефремов не выдержит и закричит: «Десницкий! Перестань хулиганить!» Но О.Н. молчал, и я продолжал творить свои безобразия.

Вернувшись после 7-летнего перерыва во МХАТ, я однажды не выдержал и спросил: «Олег Николаевич, почему вы за все время репетиций «Варваров» не сделали мне ни одного замечания?» – «Потому что у тебя все было в порядке», – был его ответ. Позвольте усомниться в искренности ваших слов, господин художественный руководитель. Причина явно была другая, но что именно диктовало вам тогдашнюю линию поведения со мной, я теперь уже ни за что не узнаю: все, кто мог бы хотя чуть-чуть приоткрыть мне глаза на события тех лет, умерли.

Царство им всем Небесное!

Сыграв Монахова, я как бы подвел черту под своим двадцатишестилетним пребыванием в Московском Художественном театре. И пусть кто-то сочтет меня хвастуном, но должен сказать, что заключительный аккорд прозвучал на оптимистической ноте: я сыграл свою последнюю роль во МХАТе хорошо. Скажу даже больше: этот успех я целиком и полностью отношу на свой счет, ибо никто мне в работе над ролью Монахова не помогал.

* * *

По переезде Художественного театра в открывшееся после реставрации здание в Камергерском проезде моя жена в приказе по театру получила в пьесе М. Рощина «Перламутровая Зинаида»… Извините, теряюсь, не знаю, как обозвать то, что она получила. Она должна была… петь, танцевать, декламировать гекзаметр Гомера, комментировать происходящее на сцене, частенько хором вместе с остальными артистами, выполнявшими в спектакле те же функции, что и она. Затрудняюсь определить одним словом то, что они там делали. Конечно, это была не роль. Но и не массовка. Но и не роль. Молодые артисты были чем-то вроде хора из древнегреческой трагедии или слугами просцениума из итальянской комедии dʼelArte. Она и еще пять девочек и шестеро молодых людей. Одним словом, «великолепная дюжина» своим присутствием должна была украсить происходившее на сцене, создать эдакое вокально-танцевально-поэтическое обрамление всего действа. Танцевали молодые люди средненько, двигались тоже не ахти как, а вот Гомера читали вполне пристойно (все-таки высшее театральное образование давало знать о себе), но зачем? Этого никто так до конца и не понял. Ни зрители, ни сами актеры, ни постановщики спектакля. Намек на театральный сюр, или самая обыкновенная театральная дурь, или что-то еще в этом роде.

То, что Кондратова получила эту роль, слишком большой удачей не назовешь, но репетировала она с большой охотой, а в 88-м году с этим спектаклем даже в Токио на две недели слетала. Привезла оттуда телевизор «Тошиба» и видеомагнитофон «Хитачи», что в те времена было большой редкостью. Тем более все настоящее, японское! Так что не зря во время репетиций и в период пребывания жены в Стране восходящего солнца я сидел дома с детьми. Мог ли я подумать, нянчась с Верушей и Любашей, что впереди Елену, а стало быть, и меня тоже ожидают события, которые перевернут всю нашу актерскую жизнь, заставят нас совершить поступок, который, не сложись обстоятельства таким драматическим образом, мы ни за что бы не совершили. Все же Господь услышал мою мольбу о помощи и помог.

* * *

Осенью 1989 года случилось в театре очередное ЧП – Ирина Мирошниченко не смогла прийти на спектакль «Перламутровая Зинаида». В этом не было никакого злого умысла, напротив, она рвалась играть, но врачи категорически запретили. На почве аллергии у нее начался ужасающий отек гортани и верхних дыхательных путей. Возникла угроза жизни. Что послужило причиной такого внезапного и грозного заболевания, я не знаю, но в данном случае важна была не сама болезнь, а тот факт, что в составе вечернего спектакля зияла огромная дыра: исполнительницы на роль Актрисы не было. К нам домой позвонила Лена Проклова. «Ты можешь сегодня сыграть Актрису? – напрямик спросила она. – Мирошниченко никуда не годится, объясняется жестами. Я сказала, что можешь». – «Могу!» – выдохнула Аленка и, оставив меня дома с детьми, помчалась в театр. Да, представьте себе, она согласилась без репетиций сыграть одну из самых значительных ролей в пьесе и блестяще справилась с этой сложнейшей задачей. Ее основной партнер Андрей Мягков, игравший в «Зинаиде» главного героя Аладьина, на другой день, встретив меня в театре, сказал буквально следующее: «Ты не представляешь, какая Лена молодец! Прекрасно сыграла, ничуть не хуже основной исполнительницы. Прими мои поздравления!» Потом друзья иронизировали над нами: мол, это у вас семейное – в экстренных случаях театр выручать. «Вам надо объявление в „Вечерку" дать, – с изрядной долей сарказма советовал нам Андрей Мягков. – „За умеренную плату играем любые роли без репетиций". У вас отбоя не будет от самых выгодных предложений. Особенно в праздники». Шутки шутками, но то, что совершила Елена, я, сыгравший не один десяток срочных вводов, со спокойной совестью могу назвать актерским подвигом.

На другой день после своей победы моя счастливая жена приехала в театр и вдруг в лифте нечаянно столкнулась с Ефремовым. Тот сначала поздравил ее, а потом рассказал о реакции его знакомой, которая была на вчерашнем спектакле: «Представляешь, в твоем исполнении она не заметила ничего странного, необычного. Она только не поняла, почему ты открывала рот под чужую фонограмму, и очень удивилась, когда я сказал, что ты играла первый раз и играла без единой репетиции». Такое признание было для Кондратовой наивысшей похвалой. Они поднялись на пятый этаж, и Олег Николаевич предложил ей продолжить разговор у него в кабинете. Потом Аленка призналась, что поначалу слегка испугалась: вдруг продолжатся его попытки установить с ней слишком близкий, слишком откровенный контакт. Ничего подобного, О.Н. вел себя корректно и не позволил себе даже намека на какую-то фривольность. «Олег Николаевич, – волнуясь, как первоклашка 1-го сентября, робко обратилась к нему Кондратова. – Можно, мне костюмы к следующему спектаклю сошьют?» – «Конечно, можно, не волнуйся, я распоряжусь, – великодушно позволил главный режиссер и многозначительно добавил: – Я еще сыграю с тобой!» А это было уже серьезным признанием того, что ей удалось растопить лед в сердце художественного руководителя. Она примчалась домой как на крыльях. Я уже не помнил, когда видел ее такой счастливой!

Следующий спектакль Аленке дали сыграть через несколько дней, а третий стоял в репертуаре театра примерно через месяц. Это было очень кстати, потому что пошивочный цех успел за этот срок одеть Кондратову с головы до ног. На сей раз репконтора официально поставила Аленку в состав, и специально для нее собрала репетицию в Большом репетиционном зале.

Вот и на нашу улицу пришел настоящий праздник!

Аленку вызвали в пошивочный цех и сняли мерки: Ануров распорядился, чтобы к следующему спектаклю для нее были пошиты все костюмы. В радиостудии состоялась запись фонограммы песни, исполнение которой так удивило знакомую Олега Николаевича. И пожалуй, самое главное: отношение к нам в труппе резко переменилось. Если после неудавшейся авантюры ввода Кондратовой в «Валентину» нас сопровождали презрительные ухмылки и откровенная неприязнь, то теперь только улыбками встречали нас сотрудники театра. Все поголовно – от монтировщиков декораций и до администрации, включая дирекцию в полном составе. Все это, вместе взятое, говорило о том, что в репертуаре актрисы Кондратовой появилась новая главная роль, а это, в свою очередь, означало одно: пора застоя для нее благополучно закончилась и в самом ближайшем будущем ее ждет целая куча больших, интересных и очень разных ролей.

Как бы не так!

Праздник на нашей улице продолжался недолго: до тех пор, пока в театр со съемок не вернулась ведущая молодая актриса и любимица главного режиссера Елена Майорова. Пока происходили события, только что описанные мною, ее не было в Москве. Узнав обо всем произошедшем в театре за время ее отсутствия, она со словами: «Эта роль – моя мечта!» – бросилась в кабинет к Олегу Николаевичу. Не знаю, какие доводы Елена Майорова приводила в пользу того, что именно она должна играть Актрису, но в результате ее общения с главным режиссером фамилия Кондратовой из состава следующего спектакля «Перламутровая Зинаида» была вычеркнута и вместо нее появилась фамилия Майоровой. При этом никто из официальных лиц не объяснил Аленке, чем вызвана эта замена.

Вместо благодарности за срочную выручку Кондратовой отвесили такую оплеуху! Наотмашь! От души!..

Но главный удар моя жена получила чуть позже, когда пришла на спектакль «Перламутровая Зинаида», чтобы занять привычное место в массовке.

В антракте перед вторым действием Майорова вышла в актерское фойе, надев роскошное пальто, специально пошитое для Кондратовой, встала перед ней и с вызовом, глядя Аленке прямо в глаза, спросила: «Ну, как я тебе в твоем пальтишке?» – «Мне очень нравится, – спокойно ответила Кондратова. – Все костюмы тебе очень идут. Только рукава коротки. У тебя руки длиннее моих».

Майорова густо покраснела и вдруг… расхохоталась. Видно было, что ей невыносимо тошно, но сдержаться уже не могла: смеялась истово, захлебываясь в очередном приступе. Так хохочут, когда рыдать хочется.

И напоследок…

После того, что с ней проделала Елена Майорова, у Кондратовой должна была навсегда пропасть охота задавать Олегу Николаевичу вопросы и просить его о чем-либо. «Всяк сверчок знай свой шесток». А «шесток», который определил ей художественный руководитель театра в своем следующем спектакле «Вишневый сад», располагался на заднем плане, за тремя тюлями, со свечой в руках у детского гробика, в котором, по замыслу постановщика, должен был лежать трупик утонувшего сына Раневской Гриши. Как кричала в детстве моем кондукторша троллейбуса № 2: «Там, в заду, все проезд оплатили?» Вот он – наш удел, и рассчитывать нам с тобой, Елена Юрьевна, больше не на что. Так что стой «в заду», слишком гордая женщина, и не возникай.

Финальный аккорд артистической карьеры Елены Кондратовой в Художественном театре получился на славу: после Шурочки в «Иванове» и Ирины в «Трех сестрах» она «сыграла» Безмолвную фигуру, стоящую за тремя тюлями со свечой в руках.

Слава Богу, Нина Владимировна не была свидетельницей того, чем закончилась карьера ее дочери в Художественном театре: 29 декабря 1989 года она скончалась в своей квартире в «высотке» у Красных Ворот от закупорки легочной артерии. Смерть ее была мгновенной и легкой. Упокой, Господи, ее душу!

«Вишневый сад» стал последней каплей, переполнившей чашу моего терпения.

Чтобы сохранить свое достоинство, мы просто обязаны были подать заявление «по собственному желанию».

Я очень боялся, что Аленке будет трудно решиться на такой рискованный шаг, как уход из Художественного театра, но оказалось, она тоже думала об этом. Поэтому долго уговаривать ее мне не пришлось, Лена согласилась почти сразу, после минутного раздумья. Все-таки под знаком Весов родилась. Признаюсь, я тоже трусил, но вида не подавал и со стороны смотрелся, вероятно, эдаким храбрецом. Мы оба сели за стол, и оба написали два совершенно идентичных заявления: «Прошу освободить меня от работы в Художественном театре по собственному желанию». Конечно, Аленке было очень страшно, но она доверилась мне, и это было самое дорогое.

* * *

Что ж! Подводя итог всему вышесказанному, следует признать: в творческой жизни своей я потерпел сокрушительное фиаско. Роли, о которых мечтал в юности, сыграть не довелось, а среди бесконечной череды срочных вводов и выручек отыщется слишком мало таких, о которых можно говорить серьезно.

Одним словом, хвастать вам, дорогой товарищ, практически нечем.

Уходя из Художественного театра в марте 91-го года, я был абсолютно уверен, что покидаю его навсегда, но… Господь рассудил иначе: после 6-летней отлучки я вернулся обратно в сентябре 1997 года. Вернулся один. Т.В. Бронзова, сумевшая к тому времени стать заведующей труппой и правой рукой Олега Николаевича, не захотела работать в одном театре с Леной Кондратовой.

Помните старую поговорку: «Нет на свете врагов более коварных, чем бывшие друзья»?

И меня тоже Татьяна Васильевна решила держать в черном теле. Несмотря на то что, вернувшись во МХАТ, я в очередной раз выручил театр и с одной репетиции сыграл Чебутыкина в «Трех сестрах», она заняла меня в двух массовках: в «Горе от ума» и в «Борисе Годунове». Чтобы слишком нос не задирал. Меня это слегка покоробило, но я скандалить не стал и даже обрадовался, что смогу увидеть Олега Николаевича вблизи в роли Бориса Годунова!

И что же я увидел?

Старый, больной, задыхающийся Олег Николаевич пытался сыграть бодрого, полного сил и совсем еще не старого человека, и это было ужасно. Он был такой немощный, что горло у меня сдавил спазм и слезы навернулись на глаза мои. Какой же он был беспомощный, жалкий! И мне стало безумно жаль этого старика. Последняя сцена Бориса с сыном Федором, казалось, не закончится никогда. Я стоял в кулисе всего в нескольких шагах от сценической площадки и видел, каким колоссальным трудом дается ему каждая реплика, каждый вздох. И зрители это видели, и тоже понимали, что артист тяжко болен, и тоже сопереживали ему, и так же, как и все, ничем не могли помочь.

Приближался эпизод, в котором была занята массовка, и я стал пробираться к той кулисе, откуда мы все выходили на сцену, и тут нос к носу столкнулся с Олегом Николаевичем.

На него было больно и страшно смотреть. Отыграв сцену и скрывшись от слишком любопытных взоров в закулисной полутьме, он первым делом искал глазами какую-нибудь опору, которая позволила бы ему замереть и отдышаться. Для этого требовалось не меньше пяти минут. Вцепившись руками в металлическую трубу, Олег Николаевич пытался утишить собачье дыхание. Легкие его клокотали, из открытого рта со свистом вырывался воздух. Мне стало страшно: показалось вдруг, что не пройдет и минуты, как этот задыхающийся человек в костюме русского царя умрет! Я бросился к нему: «Олег Николаевич, вам плохо? Олег Николаевич! Вам помочь?!» Он с трудом поднял на меня измученные глаза и сквозь шипение и свист вырывавшегося из его легких воздуха услышал: «Спасибо… Не надо… Ты иди…. Я сам… Я справлюсь… Оставь меня… Не стой над душой!..» Не смея ослушаться, я отошел в сторону, но оставить его одного не решился. Стоял и ждал, чем все это может закончиться? Наблюдать за этой агонией совершенно обессиленного человека было невыносимо. Выть хотелось оттого, что я не знал, как помочь ему! Наконец появился кто-то из женщин-одевальщиц. По-моему, это была Вера Пудова. Подхватив Олега Николаевича под мышки, она почти на руках унесла Ефремова со сцены. Только после этого у меня чуть-чуть отлегло от сердца.

И вдруг почувствовал, как поднимается во мне теплая волна какой-то удивительной сыновней нежности, и понял… Нет! Не понял! Это было то редкое мгновение, когда ничего не понимаешь! Абсолютно ничего! А живешь одним только чувством, и это чувство – любовь! Господи! Как же я любил этого человека! Вы представить себе не можете, какое я пережил счастливое освобождение, когда ощутил, что душа моя очистилась от неприятия, злости, всего мелкого, ничтожного и наполнилась благодарностью и любовью. Да! Я очень любил этого человека.

Не верилось, что этот немощный старик и есть тот самый, знаменитый русский царь Борис, который вступил в неравную схватку с Речью Посполитой, чтобы сохранить российскую государственность.

А выход массовки я в тот вечер пропустил.

Как это ни грустно сознавать, но закончилась творческая жизнь крупнейшего деятеля советского театра на печальной ноте.

Не знаю почему, но в конце жизни вокруг Олега Николаевича образовалась какая-то пугающая пустота. Кроме Татьяны Горячевой, рядом с ним никого не было.

* * *

Что было дальше? Дальше было очень много интересного, но об этом я расскажу уже в другой книжке, если, конечно, Господь даст мне время, чтобы ее написать. Поживем – увидим.

А пока… Пора мне поставить точку и подвести итог всему, что я вам поведал.

В храм в конце своей жизни я все-таки пришел. Спасибо за это Господу. Грешил? Да, конечно, грешил, но старался жить по законам Любви, а насколько преуспел в этом, судить не мне. Одно знаю твердо: пытался жить честно, по совести. По мелочам исподтишка не подличал, даже на врагов своих не наушничал, долги всегда отдавал в срок.

И напоследок… Как попрощаться с вами, дорогие мои читатели? Это должно быть трогательно и красиво. Обязательно красиво – я так задумал. Но почему-то в самый важный момент все мысли не только красивые, но и самые простые, обыкновенные куда-то улетучились, и в голове моей зияла пугающая стерильная пустота.

Я сидел за письменным столом, тупо уставившись в экран монитора своего компьютера, и страдал: ведь если я не найду этих самых нужных, самых важных слов, весь пятилетний труд мой пойдет насмарку. Слева от меня на книжной полке стоял томик стихов Ивана Алексеевича Бунина. Почти машинально я взял его, наугад раскрыл и ахнул от неожиданности: на белую книжную страницу ровными, черными рядами легли до боли сердечной любимые строки:

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,

И лазурь, и полуденный зной…

Срок настанет – Господь сына блудного спросит:

«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я все – вспомню только вот эти

Полевые пути меж колосьев и трав —

И от сладостных слез не успею ответить,

К милосердным коленам припав…

Вот и все.

Лучше не скажешь.

31 мая 2015 года. День Святой Троицы.

Москва – Елецкое Маланино

Content

Сергей Глебович Десницкий
Сквозное действие любви
Страницы воспоминаний

Предисловие Тайны пилота Пиркса

Вместо вступления

Из первой книжки воспоминаний Начало (ноябрь 1943 г. – июнь 1958 г.)

Первое, что я запомнил

Москва военная

Житейские негоразды нашего семейства

Война закончилась

Мама покупает мне братика

Первый класс и первая роль

Смерть Сталина

Глеб Сергеевич – генерал, но не все то золото, что блестит

Рига

Примирение с отцом

Эргли

Реабилитация дяди Саши

Тараканий цирк Антона Антонишкиса

Средняя школа № 23

«Железный занавес» поднят!

Выбор сделан

Школа, прощай!

Из второй книжки воспоминаний «По коням!» (июнь 1958 г. – сентябрь 1962 г.)

Крах и восстание из пепла

Как скучно было бы жить без сюрпризов

Хотя бы издали прикоснуться к живой истории

С Новым, 1959 годом, товарищи!.

Первый курс позади!

Второй год счастья

Конец безоблачного счастья

Я решил изменить свою жизнь

Не очень счастливое начало

На финишной прямой

Распределение

Из третьей книжки воспоминаний Дом на площади (сентябрь 1962 г. – март 1964 г.)

«Современник» и «старики» МХАТа

Дурной пример заразителен

Я – артист

Моя первая роль

Гости «Современника»

12 дней, которые потрясли весь Советский Союз

Моя первая большая роль

Что такое «пожарный» ввод?

Что значит актерская память

Что лучше: понедельник или вторник?

Из четвертой книжки воспоминаний Моя жизнь среди пней и дубов (март 1964 г. – сентябрь 1970 г.)

Как полезно иногда начать с провала!

Массовка как средство воспитания

Мои студийные университеты

Неслучайные случайности

Cherche la femme

Спасайся, как можешь!.

Когда оживают легенды

Актерская слава – капризная дама

Как Настенька стала Андрюшей

Вот я и дома, наконец!

Как я подружился с Антоном Павловичем

Юбилей – это панихида по прошлому

Последний аккорд

Из пятой книжки воспоминаний Страсти по Олегу (сентябрь 1970 г. – май 1982 г.)

Как ныне собрался Ефремов Олег…

О.Н. вернулся

О.Н. приступил

«Тихо! Идет репетиция!»

Его первый серьезный успех

Белые ночи с высоты птичьего полета

Прощание с отцом

Моя «Синяя птица»

Накануне больших перемен

Мой самый главный театральный сезон

«Здравствуйте, Антон Павлович!»

Все полетело вверх тормашками

Мы с Ивановым втроем

Что же это было? Успех или провал?

И счастье и горе, и слезы и смех

Как я варил щи в Париже

Недетские игры взрослых

Gutentag, Deuchland!

«Безумству храбрых поем мы песню»

Самоубийства бывают разные

Олимпийский год не только для олимпийцев

Я вновь начинаю с нуля

Дорога к Храму

Из шестой книжки воспоминаний МХАТ, прощай! (май 1982 г. – апрель 1991 г.)

Доченька, здравствуй!

Как происходит смена эпох

Как я стал начальником

Так все же прав я был или нет?

Владимир Ильич едет в ГДР

Лето потерь

«Три сестры»

Бездарный конец одной несостоявшейся карьеры

Во дни душевной смуты и житейских тревог

Девочки – налево, мальчики – направо

Последняя роль

И напоследок…