Йоав Блум

Я всегда остаюсь собой

Yoav Blum

THE UNSWITCHABLE

Copyright © 2017 by Yoav Blum

All rights reserved

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© А. Л. Полян, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Чтобы насладиться этой книгой сполна, необходимо прочитать ее второй раз. Впрочем, это касается всех книг Йоава Блума, в которых гармонично сочетаются вымысел, философия, романтика и детектив.

Газета «Макор ришон»

Тексты Блумма – это весело. Очень весело. Повествование льется, и вам хочется читать дальше и дальше.

Журнал «Шабат»

Вы всегда во временном пристанище, в каком бы теле ни находились.

Йоав Блум «Я всегда остаюсь с тобой»

Часть первая

1

Она с глубоким вздохом посмотрела на стакан воды, который держала в руке. Окно было открыто, заходящее солнце освещало ее со спины, высвечивая правое плечо.

Я посмотрел на нее и снова задался вопросом, можно ли верить ее рассказу.

Она дрожала, а может, мне только так казалось. Но что-то вдруг изменилось в воздухе. Она подняла взгляд, и я увидел, что в ее глазах появилось что-то, чего там не было мгновение назад. Решимость, нетерпение, даже паника.

– Дан? – спросила она.

Даже голос ее теперь звучал иначе. Так произносят твое имя, когда хотят сказать что-нибудь очень важное. Или когда в приступе амнезии забывают, кто ты. Я сделал ставку на первый вариант.

Она резко придвинулась ко мне – и теперь вся оказалась в закатных лучах. И только когда ее тело ударилось об пол, я понял, что звук, который раздался за полсекунды до того, был щелчком выстрела.

Я лихорадочно переводил взгляд между окном и полом. Что, черт побери?..

Она лежала на полу с раной на затылке, откуда струйкой стекала кровь. Такое ведь никогда не происходит с нормальными людьми. Что, неужели снова?

Я спешно осмотрел дом напротив, окно за окном. Тут висит белье, там кондиционер, тут снова белье, здесь не хватает планки жалюзи, тут на стекле – наклейка со Снупи. А вот – он.

Черная рубашка, волосы с проседью, мощный подбородок – и нечто похожее на длинную снайперскую винтовку с прицелом. Наши взгляды встретились на мгновение, и тут его лицо снова скрылось за прицелом. Напуганный ребенок во мне остался было стоять, чтобы узнать, что тут, черт возьми, происходит, но через тысячную долю секунды ответственный взрослый велел телу броситься на пол.

Я рухнул на пол и, судорожно переводя дух, услышал, как надо мной пролетают две пули и попадают в стенку. Я дышал тяжело, почти задыхался. Оказывается, не такой уж я смелый, когда в меня стреляют. Что ж, каждый день можно узнать о себе что-нибудь новое. Прямо передо мной неподвижно лежала ее нога. Еще минуту назад то, что она рассказывала, казалось мне ерундой. Теперь стало очевидно, что дело обстояло еще хуже, чем она себе представляла.

Стрельба прекратилась. Снайпер то ли ушел, то ли затаился и ждет, пока я встану.

Я медленно отполз в сторону, лихорадочно дыша, как старый невротик. Наверное, от страха я несколько раз вскрикнул – вместо выдоха. Не судите строго. Вы не видели любимую женщину (ну хорошо, любимую в прошлом… или не любимую… скажем так: она вам достаточно нравилась, чтобы начать встречаться и строить планы, но тут вдруг раз – и все рухнуло к чертовой матери) с пулей в затылке.

Почувствовав себя на безопасном расстоянии, я медленно приподнял голову и стал искать окно, из которого стрелял снайпер.

Снайпера там уже не было. Винтовка все еще лежала на подоконнике, но сам он исчез. У меня промелькнула мысль, что я отполз недостаточно далеко, раз могу видеть винтовку, но я не дал этой мысли ходу.

И снова лег на пол.

Уже три недели я не убирал квартиру – мимо моего лица прокатился комок пыли и волос, словно перекати-поле на пустынных улицах городов-призраков Дикого Запада за секунду до дуэли. Странно, что я об этом подумал в такой-то момент.

Я перевернулся на спину и глубоко вздохнул. И еще раз. И еще.

И последний раз.

Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Оказывается, я в гневе.

Сукин сын. Я этого так не оставлю.

Я вскочил на ноги.

Кабинет, верхняя полка, синий ящик с документами. Там лежали пистолет и два магазина. Я не для того хожу в тир четыре раза в год, чтобы просто лежать на полу, как слизняк, когда в меня стреляют. У тру́сов тоже иногда оказывается при себе пистолет. Если подумать – как раз именно у тру́сов.

Дом напротив я хорошо знаю. Там два входа. Парадный – с улицы и черный – со стоянки.

Лестница. Каждый шаг – три ступеньки.

Ответственный взрослый заикнулся было, что надо позвонить в полицию, но пока дозвонишься туда – он смоется. Тот седой черт не подозревает, что я могу побежать за ним. Он уверен, что дело сделано, и ему просто нужно исчезнуть, пока полиция не приехала. Не выйдет. Я поймаю его на стоянке.

Тяжело дыша, я бросился на улицу. Теперь я задыхаюсь, даже когда бегу вниз, не только когда поднимаюсь. Ох.

Правой рукой я крепко сжимал пистолет. Так крепко, как будто готов был его раздавить, и у меня мелькнула мысль – непростительно так отвлекаться от дела мести, – смогу ли я когда-нибудь выпустить пистолет из руки. Я побежал на стоянку. Ладони вспотели, и гнев, гнев бурлил во мне, в глубине живота. Она едва ступила на порог, а ты тут как тут, застрелил ее…

Добежав до стоянки, я перешел на шаг.

Он все еще здесь? Или я упустил его?

Нет, нет. Не упустил. Вот он. В синей «субару», которая ехала прямо на меня.

Я встал на изготовку – или как там это называется. Когда стоишь, широко расставив ноги, руки с зажатым в них пистолетом вытянуты вперед, ноздри раздуваются, губы вытягиваются в нитку, а глаза превращаются в прицелы. Седой черт ехал мне навстречу, крепко держа руль и не отрывая взгляда от меня.

Он прибавил скорости и задал машине такую траекторию, что, если бы ее нарисовали на асфальте, линия прошла бы точно между моих ног. Он не собирался проезжать подо мной, естественно.

В голове у меня забегали миллионы гномиков с калькуляторами, они лихорадочно барабанили по кнопкам. Скорость, время, расстояние, скорость, время, расстояние. Он меня собьет. Не успеешь. Будь реалистом: сейчас, полный адреналина, ты едва ли попадешь точно в цель. Быстрый расчет, и я понял, что делать. Ответственный взрослый снова стал распоряжаться, и я повалился на асфальт. Вскрикнул от боли – и увидел, как «субару» промчалась мимо меня.

Это не конец.

Я вскочил на ноги, провожая ее взглядом. Снова встал на изготовку: вытянуть руки вперед, дышать как следует, надавить на спусковой крючок, не нажимать, медленно давить, смотреть туда же, куда направлен ствол, целиться по колесам.

Выстрел. Второй. Третий.

Вдох.

Четвертый.

Я вгляделся: попал или нет?

С одной стороны, точно нет. Скорее всего, не попал даже близко.

С другой стороны, «субару» все набирала и набирала скорость, заехала на тротуар и влепилась в стену, с грохотом, который сотряс все здание. И взорвалась.

Тут я вижу и свою заслугу. Скажем так: мои пули вывели водителя из себя.

Но вообще-то, я начал рассказывать всю эту историю совсем не с того.

Попробуем еще раз.

2

В том, чем я сейчас занимаюсь, мало что так согревает душу, как махровая безвкусица, с которой обставлена гостиная в этом тщательно отделанном доме. Отделанном чудовищно, но зато старательно.

Лично я равнодушен, например, к рычащим головам мертвых леопардов на стенах, но в этой любви богачей к чучелам содержится некая истина: с большой долей вероятности привычка сорить деньгами и изощренный расчет идут рука об руку.

Другим – столь же точным – свидетельством тому может быть экспрессионистская живопись. Разумеется, оригиналы, мы же не опустимся до меньшего, – на достаточно видном месте, чтобы все сказать о хозяине дома (если вкратце: «Здесь живет человек, который может позволить себе эту картину. А ты? Ты можешь? Так я и думал»).

А третьим – огромный рояль, продавливающий ковер: его крышку никогда еще не поднимали. Хозяин дома даже не умеет играть. Может быть, на ближайшей вечеринке он попросит поиграть кого-нибудь из гостей.

В доме Далии Бар-Фехтман были все три свидетельства. Были, к счастью, и другие.

По сторонам от меня на стенах висели: справа – голова уссурийского тигра, которому один раз крупно не повезло (но воинственности он не растерял), а слева – голова лося с огромными рогами и трогательным взглядом, который выглядел так, будто хотел забраться в постель, накрыться одеялом и читать «Ешь, борись, спаривайся»[1].

У двери, в самом темном месте, висел Кандинский – оригинал, конечно. (Я о картине. Сам Кандинский похоронен во Франции. Если бы он висел тут в гостиной, никакое предложение работы не задержало бы меня.)

И разумеется, у огромного окна, там, где акустика хуже всего, стоял невероятных размеров белый рояль с золотой – да, золотой – окантовкой.

Еще вышитые подушки, белая печь (сжигать дрова, а вы что подумали?), кофейный столик – целиком из хрусталя, который буквально вопиет: «Давай, давай сшиби меня. Я такой прозрачный, что мои контуры заметить невозможно. Упади и сломай меня. Ну, или, на худой конец, сломай об меня мизинец на ноге». Вот все, что вам нужно знать о финансовом положении мадам Бар-Фехтман, и то, что она хочет, чтобы вы о нем думали.

Предыдущая версия Далии Бар-Фехтман, Далия Гева, была моделью с очень небольшим словарным запасом и привычкой постоянно попадать в дурацкие ситуации, что сделало ее любимой мишенью папарацци. Переход от первого образа ко второму происходил постепенно, путь пролегал через три замужества. Все трое избранников обладали глубокими карманами и слабостью к импульсивным блондинкам. Разумеется, никого из своих мужей Бар-Фехтман не убивала. Не приведи господь обвинить ее в чем бы то ни было подобном. Она просто виртуозно использовала две свои основные способности: способность быстро нравиться состоятельным мужчинам и еще быстрее надоедать им.

Три развода, семь инвестиций в недвижимость – и Бар-Фехтман доказала всем, кто сомневался в ней прежде, что даже если ты не окончила школу, забеременела в шестнадцать и сделала аборт, если тебя уволили с четырех мест работы, а юный ревнивец развесил твои фотографии в неглиже на каждом столбе в районе, то нужен всего один звонок от скользкого агента модельного бизнеса, который увидел эти фотографии, – и дело в шляпе. Если ты правильно распорядишься картами, которые тебе сдали, у тебя будет собственный дом, самый дорогой в радиусе четырехсот километров.

Бар-Фехтман была занятым человеком.

Теперь, когда она достигла своей основной цели – доказать всем, что она не хуже других, и разбогатеть, несмотря ни на что, – она наконец могла предаться занятиям, в которые с увлечением погружаются богатые люди, чтобы отвлечься от своей тяжелой работы (может, цель все-таки была неверно выбрана?). Общественные мероприятия, благотворительность, поездки на горнолыжные курорты, участие в политике и покровительство многообещающим малоизвестным художникам. Многие обещания, которые никогда не будут сдержаны. Короче говоря, гонка достижений на новом уровне.

– Как, вам ничего не предложили выпить? – Бар-Фехтман вошла в комнату стремительной походкой, стуча каблуками по полу. Она была высокая и загорелая, ее белое платье – не обтягивающее и не слишком просторное – великолепно сидело на ней, какую бы позу она ни приняла.

– Не страшно, – ответил я, – мне ничего не нужно.

Она посмотрела на меня поверх своих огромных солнечных очков, потом приподняла подбородок и сдернула с рук белые перчатки.

– Эдди! – крикнула она. – Принеси, пожалуйста, две чашки чая с ромашкой.

Она положила перчатки на подлокотник дивана и села.

– Сколько сахару? – спросила она.

– Два.

– Темного или белого?

– Обычного. Спасибо.

– А покрепче?

– Что – покрепче?

– Добавить алкоголя на ваш выбор?

– Нет, спасибо. Мне нельзя терять концентрацию.

– Два пакетика сахара для господина!.. – Она крикнула в коридор и снова повернулась ко мне. – Простите, как вас зовут?

– Арбель, – ответил я.

– Да-да, точно, – сказала она. – Дан Арбель. Знаменитый курьер. – И прокричала в коридор: – Для господина Арбеля! Итак, вы пришли, чтобы поговорить о доставке груза.

– Да, госпожа.

– Называйте меня просто Далия.

– Да, Далия.

– Знаете, – пальцы ее рук симметрично задвигались в такт словам, – я ищу не просто курьера. У меня несколько очень ценных отправлений, в том числе ценных лично для меня, и мне нужно быть уверенной, что с ними будут обращаться крайне бережно и аккуратно.

Ну понятно, как обычно. У всех у вас страшно важные посылки, и к ним всегда нужен индивидуальный подход. Я знаю. Потому и работаю не почтальоном, а курьером по особым поручениям. Для этого я напечатал себе визитки с хитрым заковыристым шрифтом, сделал сайт и все такое.

– Я серьезно отношусь к своей работе, – сказал я. – И мой огромный опыт доказывает это.

– И вы дорого берете за свои услуги, как я слышала.

Но ведь вам именно это и нужно. Чтобы было подороже. Это дает вам ощущение, что вы покупаете особую услугу. То, что стоит денег, заслуживает этих денег, говорите вы. Но ведь это и для меня так же, разве нет?

Я улыбнулся, раскрыл сумку, которая лежала передо мной на полу, и начал свою привычную церемонию – показ документов.

– Разрешение от министерства транспорта, разрешение от министерства экономики, справка об отсутствии судимости, личная курьерская лицензия.

Следующая пачка документов: рекомендации от министерства обороны, снова – от министерства экономики, от руководства алмазной биржи, три рекомендательных письма из разных больниц, два – из разных отделов НАСА, личные рекомендации от профессора Эльякима Софтмана, от Михаила Топотаева, Доны Вудс, Альфонсо Пана.

И еще одна – похвальные отзывы. От ядерного агентства в Колорадо, от французского министерства экологии, от…

– Да-да, я поняла, – перебила она. – Можете больше не показывать документов.

– Ни разу не было такого, чтобы я потерял посылку, – сказал я. – И ни разу не опоздал. Никогда не оставлял посылок без присмотра.

Она сложила руки в замок (до чего длинные пальцы!) и несколько секунд на меня смотрела. Красивые глаза, слегка затуманившийся взгляд, который видит тебя насквозь – и в то же время вызывает желание защищать эту женщину. Теперь понятно, что находили в ней бывшие мужья.

– Пять посылок. Картонные коробочки размером десять на десять на пять, весом примерно по полкило. Раз в два месяца. Три нужно доставить из Монако, две – из Британии. Они должны быть всегда с вами, а если во время маршрута решите обменяться с кем-то – то только с тем, кто был рядом. Доставить мне посылки должны лично вы. Кроме того, иногда я буду просить вас отвозить одежду, украшения и некоторые вещи для моих тел за границей. Это не так секретно, но все равно важно для меня лично.

– Страховка?

– За ваш счет.

– Пошлины?

– Сделайте так, чтобы их не было.

– А если придется?

– Пусть не придется.

Я достал из сумки листок бумаги и ручку. Написал сумму, сложил листок и положил на стол между нами.

Далия Бар-Фехтман нагнулась и взяла сложенный листок. За ее спиной в комнату вошел то ли помощник, то ли дворецкий – высокий, с усами, сама выдержка, лицо вещает в спектре частот между снобистской заносчивостью и стыдливым осознанием своего подневольного статуса. Обожаю таких. Если бы презрение было излучением, то на волнах, излучаемых «личными помощниками» в сторону гостей, можно было бы готовить попкорн. На маленьком посеребренном подносе он принес две чашки, поставил их перед Бар-Фехтман и передо мной, держа их за ручки большим и указательным пальцами, прямыми, как линейка.

Бар-Фехтман заглянула в листочек, снова сложила его и положила обратно на стол.

– Нет, – сказала она и резко встала. – Спасибо, что пришли, господин Арбель. Пожалуйста, допивайте чай – и уходите.

Я поднес чашку ко рту и отпил маленький глоток.

Интересно. Я не так представлял себе наш разговор, когда пришел сюда.

– Что вас не устраивает в цене? – спросил я.

Она подняла уголок губ в холодной улыбке:

– Вы спрашиваете, как будто мы все еще ведем переговоры.

– Разве нет?

– Нет. Я приняла решение.

Я в ней ошибся. Она умная, не манипулятор. Проницательная, а не просто везучая. Деньги могут ослепить и тех, кто на них смотрит, а не только тех, у кого они есть.

– Если так, то позвольте продемонстрировать вам, почему я беру так дорого, чтобы в следующий раз не пришлось ничего показывать.

– Вы исходите из предположения, что следующий раз наступит? – сказала она.

Но не сдвинулась с места.

– Можно попросить у вас браслет? – спросил я, оголяя запястье. – Свой я забыл дома.

– Лучше езжайте отсюда на такси, как и приехали.

– Нет-нет. Я просто хочу кое-что показать.

– Что показать?

Я повернулся к хладнокровному дворецкому:

– Ты не против, если мы поменяемся на пару минут? Я хочу кое-что показать госпоже Бар-Фехтман.

Конечно против. Меняться с таким простолюдином, как я? Он приподнял одну бровь и посмотрел на свою работодательницу.

– Что вы собираетесь делать? – спросила Бар-Фехтман.

– Просто поменяться, а через минуту – поменяться обратно.

– И все?

– Да.

– Что это вам даст?

– Сейчас увидите.

Она кивнула дворецкому:

– Эдди.

Он молча развернулся и подошел к комоду в углу комнаты – за неимением лучшего слова назовем его викторианским. А где-то, наверное, сидит мастер и до сих пор считает купюры, которые ему заплатили за этого монстра, и из глаз его текут слезы счастья.

Эдди открыл один из ящиков и достал оттуда браслет. Тихо подошел и протянул его мне.

– Ты согласен, Эдди, ведь правда? – спросил я.

Он кивнул.

Я надел браслет на запястье левой руки.

– Можешь дать мне свой код? – спросил я у Эдди.

Он достал из внутреннего кармана листок бумаги и ручку и накорябал номер.

– А не разговариваешь ты из принципа, что ли?

– Три года назад Эдди принял обет молчания, – ответила Далия Бар-Фехтман.

– Путешествие на Восток, внезапное просветление?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Он не сказал. Просто замолчал – и все.

Под ее внимательным взглядом я ввел код.

И потом спросил:

– Готовы?

– Да, – ответила она.

– Ты принял мой запрос? – спросил я у Эдди.

– Да, он принял, – ответила она вместо него.

– Тогда поехали, – сказал я и нажал на кнопку.

Браслет на запястье Эдди стал пикать.

– О, здорово. У тебя модель со звуком, – сказал я. – Какого она года выпуска?

Бар-Фехтман переводила взгляд с меня на него и обратно, не понимая, что к чему.

– Вы где? – спросила она.

– Я тут, – ответил я. Браслет у меня на руке стал нагреваться.

– Но он же пикал, – сказала она.

– Да, и это еще не самое интересное, – сказал я и поднял руку.

– Что вы имеете в виду?

Вам, богачам, всегда нужны эффектные сцены. Три, два, один…

Браслет у меня на запястье треснул и загорелся. Через секунду, когда жар стал невыносимым, я стряхнул его с руки. Горящий ремешок упал на мраморный пол.

Я откинулся на спинку дивана, а Бар-Фехтман, вытаращив глаза, смотрела, как браслет превращается в кучку пепла.

– Я самый надежный курьер, которого вы только можете нанять, и не только потому, что я обещаю никогда не спускать глаз с ваших посылок, но и потому, что я все время буду с ними. Я инвалид. – Я дал этому слову наполнить комнату и продолжил: – Я не могу ни с кем обмениваться. С любым браслетом, которым я пытаюсь пользоваться, происходит ровно то, что вы только что видели. Можете поискать, но я почти уверен, что вы не найдете медицинского описания этой проблемы. И уж точно вы не найдете другого курьера, к которому можно буквально привязать ваши посылки – и быть уверенной, что он точно доставит их до места назначения, да так, чтобы на каждом отрезке пути можно было за ними следить. Я знаю, что ваш предыдущий курьер посередине пути обменялся с человеком, который, как выяснилось позже, кинул вас обоих. И именно поэтому вы ищете нового курьера.

Я поднес чашку чая ко рту.

– Я не смогу сделать ничего подобного, даже если захочу.

Бар-Фехтман улыбнулась.

Она снова села, взяла мой листок, что-то на нем написала и придвинула ко мне.

Я взял его и увидел новую сумму.

– Теперь понятно, почему вы берете так дорого, но это все же слишком. Вот более подходящая, на мой взгляд, цена, – сказала она.

Я положил бумажку на стол. Эффектные сцены никогда не подводят.

– И из гонорара за первую доставку я вычту стоимость браслета, который вы мне сожгли, – добавила она.

– Надеюсь, что он не дорог вам как память или что-нибудь вроде того, – сказал я.

Она усмехнулась и снова встала:

– Пожалуйста, допивайте чай. Эдди проводит вас к выходу. Первое задание начнется уже скоро – как только из Франции мне сообщат, что нашли новую сотрудницу. Я вам сама позвоню.

Она развернулась и вышла из комнаты, стуча каблуками, гордо выпрямившись. Наверное, даже улыбаясь. Я сделал еще маленький глоток чая и взглянул на Эдди. Он смотрел прямо перед собой, как будто меня нет.

– Обет молчания, значит? – сказал я ему. – Молодец. Придумал, как избавиться от кучи ненужных разговоров, а?

– О, ты себе даже не представляешь! – сказал он, оставаясь совершенно неподвижным.

3

Я ехал на заднем сиденье такси и с удовлетворением смотрел, как за окном меняется вид.

День начался очень неплохо. Новая клиентка, молчаливый таксист. Наверное, вечером стоит позвать Гиди в бар, выпить за новую работу. Я угощаю.

Поездка шла гладко, мы почти не останавливались. Дорога была свободной, небо – ясным.

Говорят, что когда-то были пробки. «Заторы из-за избыточного количества машин на дорогах, не приспособленных к столь интенсивному движению» – так это описывали. Звучит крайне неприятно.

Я верю, что так было на самом деле, не то что некоторые мои ровесники, у которых напрочь отсутствует воображение. Возможность меняться телами, в сущности, всего лишь сделала жизнь удобнее и, видимо, дала еще один козырь той невидимой руке, которая приводит все в равновесие. В результате люди не прекратили водить машину – они лишь стали делать это достаточно редко, чтобы вождение снова обрело смысл.

Подумать только, как бы эта дорога выглядела, если бы ею пользовались все. Не говоря о выхлопах из сотен тысяч труб. Какая нелепая цена за то, чтобы просто добраться из точки А в точку Б.

Без сомнения, в этом отношении мы многое приобрели. Кто-то скажет, что этого достаточно, кто-то – нет. В любом случае реальность не спрашивает ни тех ни других, как ей развиваться.

Это произошло, когда мне было четыре года, так что я действительно ничего не помню. Я вырос в мире, в котором уже можно было обмениваться. Ну то есть все остальные могли.

Семейная история, которую я успел узнать, рассказывает, что папа позвал меня в гостиную, чтобы показать что-то по телевизору. Я был маленьким, худеньким мальчиком, черноволосым и пучеглазым. На экране телевизора в нашей маленькой гостиной, рядом со свадебными фотографиями бабушки, которые папа почему-то решил повесить именно там, появились два англичанина, до крайности возбужденные (англичане никогда не позволяют себе таких эмоций, если речь не идет о футболе), и стали объяснять суть своего последнего изобретения. Репортаж включал много крупных планов синеватого пластикового браслета и простенькую анимацию: два человека, между которыми в обе стороны направлены стрелочки.

Папа утверждает, что я не проявил интереса и ушел к себе в комнату. Я и правда не совсем понял, что это такое и почему ради этого я должен был прервать то, чем был занят: я строил из лего дом для своего воображаемого друга и его собаки. Кирпичики складывались на качественный цемент из недр моего носа, а в соседней комнате на экране кто-то вещал о великом историческом событии.

Все произошло быстро, и, как обычно, у непонятной новой технологии появились противники, которые говорили, что личность должна оставаться собой, что нас порабощают концерны, что прогресс слишком стремителен, но человечество, естественно, не слушало: зачем слушать кого попало, ведь оно не кто-нибудь, а человечество. И оно решило принять новое изобретение, несмотря ни на что.

Через два года такой браслет появился у папы и примерно у восьмидесяти процентов населения западных стран. Английские изобретатели, Джонсон и Пайк, не только в одночасье стали миллионерами, но и вошли в анналы как люди, чье изобретение изменило мир раз и навсегда.

Открытие Джорджа Джонсона и Фрэнсиса Пайка, как и многие другие исторические открытия, было совершено благодаря сочетанию удачи, таланта, оригинальной идеи и еще раз удачи.

Их целью – так, по крайней мере, позже писал в автобиографии Пайк, и так оба заявляли в интервью, которых за долгие годы дали бессчетное множество, – было разработать прибор, который позволит передавать информацию между двумя людьми вне зависимости от расстояния, погоды, радиоволн и всяких прочих подобных мелочей.

– Мы хотели взять за основу законы физики, – говорил Джонсон, – и создать передатчик, который сможет работать всегда. Без радио, без спутников, прямое и непрерывное соединение.

Чтобы проверить свою идею (которая основывалась на вещах, недоступных мне, вроде «квантовой запутанности» и хранилась в такой строжайшей тайне, что даже владельцам секретной формулы кока-колы оставалось только восхищенно покачивать головой и аплодировать), они изготовили два браслета.

Согласно этому первому эксперименту, передача информации предполагала получение данных из тел самих испытуемых.

Постфактум оказалось, что именно это сделало возможным все, что произошло в дальнейшем. Если бы они попробовали просто поговорить друг с другом или передать последовательность нулей и единиц, то, скорее всего, все было бы иначе. Но почему-то они поставили эксперимент таким образом: один браслет должен был считывать пульс того, кто его надел, а второй – пикать на низкой частоте, почти вибрировать, в том же темпе, синхронно. А потом то же самое в обратном направлении.

Но тут обнаружилось несколько ошибок.

Один из циклов был выстроен неправильно – по словам Пайка, «с точностью до наоборот». Механизм вибрации тоже был неисправным, оба прибора работали на слишком высоком токе. Дилетантизм, сказал бы я, но, видимо, здесь была достигнута как раз нужная мера дилетантизма.

Когда Пайк и Джонсон надели браслеты, сидя каждый в своей комнате, и включили их, они обнаружили, что изобретение ведет себя совершенно неожиданным образом. Джонсон вдруг понял, что видит комнату, в которой сидит Пайк. Пайк тоже ощутил, что смотрит на мир глазами Джонсона. Когда они попытались встать, подвигаться или выключить браслеты, их паника только усилилась. Потому что, хотя каждый из них смотрел на мир глазами другого, они все же управляли своими собственными телами.

Результатом были сломанные ребро и мизинец у Пайка и легкое сотрясение мозга у Джонсона. Когда им удалось наконец выключить браслеты и снова начать смотреть на мир своими глазами, они поняли, что это изобретение станет чем-то бо́льшим, чем просто очередное средство коммуникации.

На исследование они потратили еще два с половиной года, скрупулезно проанализировали ход первого эксперимента, долго вносили изменения в механизм и наконец поняли не только как им управлять, но и как расширить его действие, чтобы механизм мог делать то, чего ни один человек и представить себе не мог.

«Не сказать, чтобы мы в точности понимали, что делаем, – писал потом Пайк в автобиографии. – Мы просто вводили разные числа, добавляли и убирали переменные, создавали сотни различных конфигураций, и в конце концов нам удалось установить, что на что влияет».

Так появилась конфигурация B145 – именно ей предстояло изменить мир.

Джонсон и Пайк так до конца и не поняли, почему она работает именно таким образом. Но после того, как им удалось сделать много исправных копий и когда они уже точно знали, что у них в руках, они связались с нужными деловыми партнерами, со всеми необходимыми административными инстанциями, которые должны были удостоверить безопасность изобретения, и, естественно, с прессой. Людям вроде моего папы их заявления казались бредом, но, когда продукт вышел на рынок и люди убедились, что он работает, очень скоро все стали обзаводиться браслетами, и мир действительно изменился – если не перевернулся с ног на голову.

Идея была простой. У Мошико есть браслет. И у Хозелито есть браслет. Мошико звонит со своего браслета на номер Хозелито.

Хозелито видит номер того, кто ему звонит, на экранчике своего браслета, говорит: «О, это Мошико!» – и решает, отвечать или нет. И если он решает ответить на этот «звонок», принять запрос от Мошико, то два браслета устанавливают друг с другом контакт – и Мошико с Хозелито «обмениваются».

Хозелито оказывается в теле Мошико, а Мошико – в теле Хозелито. Номера браслетов обновляются соответственно: номер следует за хозяином, переместившимся в другое тело. И все. Теперь они будут жить в телах друг друга, пока не созвонятся снова и не «обменяются» обратно.

Джонсон и Пайк представили это как новое транспортное средство – видимо, по причинам, связанным с процедурой государственной регистрации, с налогообложением или чем-нибудь вроде того.

Вместо того чтобы договариваться о подвозке до работы, теперь вы просто находите кого-нибудь, кому рукой подать до вашего офиса, а вам – до его. Вы обмениваетесь утром, обмениваетесь обратно вечером – и тем самым немало экономите на транспорте. Как просто.

Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что этими браслетами можно пользоваться и во многих других целях.

Я всегда думал, что во всем, что связано с великими историческими изобретениями, «как?» – это самый важный и интересный вопрос. Так вот, это неверно. У Джонсона и Пайка не было ни малейшего представления о том, как работает то, что они придумали. Как маленькая материнская плата со всем, что к ней припаяно, может преодолеть невидимую преграду между душой и телом. Перепрыгнуть, как козленок. Они просто пробовали разные средства и комбинации, пока не остановились на B145, которая вдруг заработала. Поначалу они даже не знали, как получить патент на эту штуку и дадут ли его вообще. Только постфактум они осознали, насколько важно их изобретение: важным его сделали последствия.

Спросите сотни тысяч людей, которые занимаются межтелесным туризмом, – жителей экзотических мест, которые за плату «сдают» свое тело посуточно ленивым туристам и которые несут ответственность за тот факт, что во многих живописных деревушках Европы не больше десяти процентов жителей находятся в своих телах. Или спросите десятки тысяч фитнес-тренеров, которые занимаются вместо других людей. Волонтеров, позволяющих инвалидам, слепым, глухим, больным самыми разными болезнями пожить в здоровом теле несколько часов или дней. Все они расскажут вам, как обмены изменили мир – и их собственную жизнь.

Потом посмотрите на вторую часть уравнения: на кокаинщиков, которые позволяют всем, кто хочет испытать действие наркотика, оказаться в их безнадежно больном теле – и не испытать ломку (по крайней мере, телесную ее сторону); на людей, кто, сам того не зная, изменил своему партнеру, который телепортировался на часок – и оставил свое тело другому человеку, а тот не устоял перед соблазном; на спекулянтов, которые не продадут вам билет на стадион, а просто позволят попасть на игру, будучи в их теле.

Догадываетесь, к чему это привело? Трудно найти сферу жизни, которая не претерпела бы изменений. От официально признанных религий до научных исследований, от бизнеса до жизни ЛГБТ, от массовой литературы до авангардной поэзии – все почувствовали, что мир изменился.

Транспорт. Ну да, конечно.

Я наклонился к водителю:

– Можете остановиться здесь на пару минут? Я хочу выйти купить сабих[2].

Он поднял большой палец в знак согласия и повернул руль вправо.

Я не хочу сказать, что транспорт не претерпел изменений после появления обменов. Равновесие установилось по-новому, это понятно. Многие люди все еще предпочитали проводить бо́льшую часть времени в своем собственном теле и, если возможно, ездить на работу. Обычный человек хочет оставаться самим собой и по возможности не меняться. Но если работа была слишком далеко или риск пробок, даже не самых страшных, по пути туда был слишком велик, то они просто выбирали новый способ езды автостопом: поиск того, кто живет недалеко от их места работы и работает недалеко от их дома.

Итак, на одном конце спектра были консерваторы, которые предпочитали ездить всюду сами, а на другом – те, кто жил в домах без дверей и других входов и выходов. Они могли выйти из дома, только поменявшись телами. В богатых районах некоторых городов можно найти дома, в которые никак нельзя физически попасть и из которых никак нельзя выйти. Полная защита от грабежей и нападений – правда, придется заметить, что при этом вы – по крайней мере, ваша телесная оболочка – выходите из дома только ради… на самом деле не выходите вообще.

Так что дорожное движение просто достигло новой точки равновесия – когда максимальное количество людей может ездить без пробок.

В том, что касается перелетов, дело обстояло иначе. Многие предпочитали не летать, а меняться телами с друзьями в других странах или с людьми, которые занимались гостиничным бизнесом. Выход браслетов на рынок оказался для авиаперевозчиков роковым ударом – и теперь самолеты перевозят в основном грузы, а не людей. Те, кто помешан на перелетах, или луддиты[3], которые против обменов по идеологическим причинам, летают на грузовых самолетах: там еще оставили несколько сидений. Луддиты и я.

– Острого соуса побольше, – попросил я продавца.

Он поднял полную ложку и показал мне, вопросительно наклонив голову.

– Да, столько, – ответил я. – И побольше баклажанов. В обе порции.

По пути обратно к такси я прошел мимо Меира. У нас такая традиция: каждый раз, когда я тут останавливаюсь, я покупаю две порции. Одна из них – для Меира, который живет на лавочке под сосной, в пяти метрах от киоска.

Он читал какую-то тонкую потрепанную, некогда оранжевую книжку. Что-то авторства Исайи Лейбовича[4]. Всякий раз, когда я прихожу, он читает что-нибудь новое: библиографические сокровища, которые люди выбрасывают, лишние экземпляры из библиотек, энциклопедии, которые никому уже не нужны. Он протянул руку, не отрывая взгляда от книги.

– Сделай одолжение, – сказал он, когда я вложил сабих ему в руку, – в следующий раз клади поменьше острого соуса.

– Раньше перец тебя не смущал, – удивился я.

– Теперь у меня от него болит живот, – ответил он. – Я пытаюсь есть меньше острого.

– Хорошо, я записал, – сказал я. – В следующие разы поменьше острого соуса.

– Если тут буду именно я, естественно, – добавил он, как обычно.

– Не ты – так тот, кого ты уговоришь поменяться с тобой, – ответил, как обычно, я.

Потом я вернулся к такси со вторым сабихом в руке. Водитель обернулся назад, показал на сабих, потом на сиденье – и помахал пальцем. В переводе это означало: «Смотри не напачкай мне тут».

В ответ я тоже поднял палец и улыбнулся. Перевод мог быть: «Все понял, не волнуйся». Но если что – всегда можно сказать, что я имел в виду: «Только один раз!»

Он переключил передачу – и вернулся на шоссе.

Разумеется, до того, как появились все эти волонтеры, которые дали врачам возможность добираться до больных за считаные секунды, и все эти красавцы, в облике которых вы сможете пойти на свидание, если вы не в восторге от собственного тела, и все эти сантехники и электрики, которые готовы среди ночи переместиться в ваше тело, чтобы залатать течь на крыше или решить проблему с электрощитком, – так вот, задолго до этого власти поняли, что всю эту историю с обменами нужно регулировать.

Поначалу они пытались отложить процесс регуляции, чтобы «досконально изучить вопрос личного пространства», все крайние случаи и бла-бла-бла, но давление общества и необходимость отвечать что-нибудь гражданам все-таки убедили соответствующие инстанции, что это куда более срочный вопрос, чем кажется[5].

К браслетам были присоединены устройства, которые фиксировали обмены и кодировали эту информацию, чтобы при необходимости можно было выяснить, кто, когда и с кем обменивался. В каждом браслете хранился список обменов, произведенных с его помощью.

Естественно, в результате возник огромный черный рынок взломанных браслетов: таких, из которых сумели вытащить устройство фиксации, или даже таких, в которых можно было стирать или изменять записи об обменах.

Черный рынок взломанных браслетов существовал многие годы. Анонимные браслеты, одноразовые браслеты, которые после использования обнуляют память, браслеты, данные в которых можно редактировать. Я знаю, как это работает. Если вы дадите мне браслет производства одной из крупных фирм, я наверняка вспомню, как его открыть, покопаться в нем, добраться до внутреннего механизма и поиграть с его настройками. Но в конце концов я перешел на более легальную работу.

Итак, появились два вида обменов: обычные, законные, которые совершает большинство людей, – и «черные», пиратские обмены, которые нельзя отследить. Ими пользовались преступники, террористы, иногда – военные и просто те, кто по той или иной причине не хотел, чтобы стало известно, что они делают. Приватность – это монета, которая уже давно истерлась. Сегодня на такие монеты ничего не купить, но некоторые люди по-прежнему собирают их – не то из принципа, не то по привычке.

Но не столь важно, какой вид обмена вам по душе – обычный или пиратский. Важно, что мир вокруг вас изменился.

Теперь вы живете в мире, в котором философы спорят, что́ доказывает появление новой технологии: что тело и дух существуют отдельно друг от друга или, напротив, что и то и другое – материально. В мире, в котором религиозные наставники убеждают свою паству, что, если кто-нибудь согрешит, находясь в чужом теле, грех все же зачтется ему; в мире, в котором дебильные кинокомедии без конца жуют тему «я обменялся, но не знаю с кем», а драмы вновь и вновь прорабатывают сюжет «я совершил ужасный поступок, находясь в чужом теле, – признаваться ли в этом?».

Десять лет назад Фрэнсис Пайк исчез. Точнее, его тело все еще с нами, но где именно находится он сам – неизвестно. Наверное, он примкнул к «коллективу обменивающихся» – группе людей, которые определенным образом настроили свои браслеты и обмениваются друг с другом случайным образом, раз за разом.

Когда Пайк перестал появляться на публике, а люди, которые видели его, сообщили, что он ведет себя как-то странно, стали обсуждаться две версии событий: либо Пайк сошел с ума, либо ему надоели слава и внимание, которые принесли ему браслеты, и он решил залечь на дно. Вторая версия звучала более убедительно.

Наверное, где-то живет прыщавый парень, смуглый, с красными глазами, устами которого улыбается окружающим лауреат Нобелевской премии.

Появились законы. Множество законов. В большинстве своем люди обменивались далеко не каждый день, а если все же обменивались, то с одними и теми же знакомыми. Доверие по-прежнему было ходкой монетой, и чаще всего достаточно было переброситься с человеком парой фраз на заранее определенную тему, чтобы понять, кто перед тобой на самом деле. Но для всех остальных случаев – странных происшествий, обманов, всех ситуаций, когда человек, намеренно или нет, заставляет вас сомневаться, – требовались законы. Производители браслетов обязаны были хранить записи об обменах, в которых участвовал каждый браслет; обмениваться с кем бы то ни было без его разрешения было запрещено; был установлен минимальный возраст, когда можно начинать пользоваться браслетами (в большинстве стран он колеблется от шестнадцати до девятнадцати; браслет – это как транспорт или нет?). Суд вынес прецедентное решение[6]: в случае совершения преступления ответственность несет не тот, в чьем обличье оно было совершено, а тот, чья душа была в этом обличье. Целый мир законов, призванных упорядочить все это дело, – и, разумеется, в этих законах обнаруживались лазейки.

А еще бывали приступы.

Они начались лет через восемь после того, как браслеты стали широко использоваться, и были двух видов.

В первом, наиболее распространенном случае все начиналось с сильной головной боли. Потом возникало ощущение покалывания в кончиках пальцев, в руках и ногах, а иногда чувство холода, главным образом в области шеи. И тогда происходил обмен. Без браслета, без набора номера, без всяких приготовлений – просто вдруг вы обменивались с кем-нибудь случайным, кто мог находиться в любой точке мира. С этим кем-то, очевидно, приключался такой же приступ: он испытывал такую же головную боль, иногда – ощущение покалывания и холода, а потом оказывался в вашем теле.

Поначалу это называлось «спонтанным обменом», но по мере того, как таких случаев становилось все больше, за этим явлением закрепилось простое название «приступ».

Все знали, что люди имеют в виду, когда говорят «приступ». В особом отчете ООН, опубликованном пять лет назад, сообщалось, что как минимум 2,2 % населения Земли испытали по меньшей мере один приступ. Новостные каналы рассказывали об этом отчете с воодушевлением человека, который докладывает о грядущей пандемии. Им удалось заставить общество впасть в панику на несколько недель, пока наконец они не оставили в покое этот редкостный и драгоценный пугающий факт. Что действительно было страшно, так это то, что некоторые из переживших такой приступ никогда не пользовались браслетами. Таким образом, никто не был застрахован.

Второй вид приступов происходил похожим образом, но без головной боли и прочих предупреждающих симптомов. Раз – и вы оказываетесь в чьем-нибудь теле. Вот так просто. С течением времени приступов первого типа становилось все меньше, а второго – все больше.

Я решил, что, когда приеду домой, звякну Гиди, договоримся куда-нибудь сходить, если он не будет в тот момент занят очередным расследованием. Приступы вызвали к жизни новую профессию – детективов, задача которых искать, в каком теле вы оказались в результате приступа, в каком теле оказался ваш супруг, сотрудник или ребенок. Это и было работой Гиди.

Знаю-знаю, большинство просто звонит домой или кому-нибудь из близких и организует обратный обмен. Вот и все. Если у этих людей есть браслет, то все еще проще. В отличие от обычного обмена, который делается с помощью браслета, в ходе приступа номер не меняется, так что можно позвонить на свой собственный браслет в надежде, что второй участник спонтанного обмена не идиот. Но так бывает не всегда. Ведь идиоты в мире существуют. И на протяжении человеческой истории идиоты обеспечивали заработком огромное количество людей.

Гиди расследовал часть таких случаев. Иногда его нанимают, чтобы узнать, куда исчез человек, который обменялся и не хочет, чтобы его нашли. Это даже труднее.

Мой папа не любил браслетов, хотя и пользовался ими.

«Срезать путь невозможно, – говорил он. – Чтобы попасть из точки А в точку Б, нужно пройти все расстояние между ними».

В определенном смысле это до сих пор верно, только «расстояние» сейчас определяется иначе. Чтобы оказаться в другом месте, вы нажимаете на кнопку. Настоящее расстояние – не физической природы. Чтобы стать человеком, которым вы хотите стать, чтобы определенным образом преобразовать свою душу, вам по-прежнему нужно пройти весь путь целиком, ведь эти действия делают вас собой.

Лично я уж точно не могу срезать путь. И сколько бы я ни искал – мне так и не удалось найти кого-то, кто страдает от того же недуга, то есть того, кто тоже не может обмениваться, у кого браслет просто загорается и превращается в кучку пепла всякий раз, когда он пытается это сделать. В моем случае константой остается не только мое тело, но и ощущение, что весь мир испытывает нечто, чего я не понимаю, чего я не могу испытать, в чем я остаюсь не при делах.

Почему-то я вынужден смотреть на все только своими собственными глазами – и видеть, как весь мир обменивается ради любого пустяка.

Весь мир, кроме меня.

Такси остановилось у входа в дом, и мне пришлось перестать жевать, чтобы заплатить водителю.

Он посмотрел на обивку заднего сиденья.

Я вышел из машины, дожевывая остатки сабиха и втягивая воздух, чтобы острый соус поменьше обжигал, и вдруг увидел, что она стоит и ждет у дома, опираясь на стену одной ногой.

Увидев меня, она оторвалась от стены и пошла мне навстречу.

4

Каждый, кто хоть раз смотрел в глаза женщине, когда она говорит «в таком случае делай что хочешь», хорошо понимает вещи, само существование которых основано на внутреннем противоречии. Намек на нечто смешивается с намеком на полную ему противоположность. Поди разберись.

Я ощущал это, смотря, как она подходит ко мне. Шагов шесть, не больше. Ну семь.

Она была женщиной зрелых лет. Седые волосы собраны в хвост резинкой, в уголках глаз – морщинки, яркое легкое летнее платье оставляло открытыми руки, которым явно не нравилось быть у всех на виду. В этом теле было что-то такое, что отпугивает молодых людей, как только его хозяйка начинает интересоваться их жизнью. Но ее походка оставалась свежей, легкой. Сквозь увядание, выставленное напоказ, среди морщин проблескивали озорные глаза и улыбка.

Мой медленный мозг попытался выбрать хоть какую-нибудь точку на шкале первых впечатлений – и совершенно запутался, тщетно пытаясь совместить все: цветущую, но уже отцветающую харизму, юную и в то же время пожухшую свежесть.

Широкими шагами она прошла расстояние между нами и встала прямо передо мной.

– Дан Арбель? – спросила она.

– Да, – ответил я, слизывая тхину с губы. – С кем имею честь?

– Мне нужно посоветоваться с вами по одному вопросу, – сказала она.

– Да, конечно. Но все же кто вы?

– Может, поднимемся к вам? – Она указала рукой на мой дом. – Там будет гораздо удобнее разговаривать, чем на улице.

– Так о чем вам надо посоветоваться? – спросил я и невольно пошел за ней. – Вам нужен курьер?

Она скосила на меня взгляд.

– Да. Курьер, – сказала она.

Нет. Курьер ей точно не был нужен.

Мы молча поднялись на лифте.

Я пытаюсь блюсти границу между личной жизнью и делами. Иногда нужно передать посылку, о происхождении и содержимом которой ты не знаешь наверняка, – и такую посылку точно не стоит хранить дома. Не хотелось бы, чтобы люди, связанные с ней, заходили к тебе домой. Я не могу обмениваться, а это значит, что мои недоброжелатели представляют для меня куда большую опасность, чем для всех остальных людей – их враги. Поэтому необходимо оставлять сферы жизни, не связанные с работой.

Но что сделано, то сделано. Когда дверцы лифта открылись, я лишился последней возможности настоять на встрече в каком-нибудь общественном месте.

Может быть, если бы я меньше пытался понять, что меня в ней смущало, я был бы осторожнее. Оглядываясь назад, могу сказать с уверенностью: благоразумным мое поведение не назовешь.

– Так о чем будем говорить? – спросил я.

Мы сидели на моей крохотной кухоньке, перед ней стоял стакан с водой, посередине стола – блюдце с печеньем (я очень надеялся, что срок его годности еще не истек).

– О посылке, конечно, – ответила она.

– Что за посылка?

– А какие посылки вы доставляете?

Ну, так можно болтать часами, пока наконец не дойдет до дела.

– Если вкратце, то я берусь доставить все, что угодно и куда угодно, – сказал я. – Куда-нибудь неподалеку, за границу; личные посылки, корпоративные; за пять минут, за три недели; доставляю все – от кусочка сахара до белого слона. Я сам заберу посылку, во время поездки она всегда будет при мне, я обязуюсь доставить ее лично. Я не буду оставлять ее нигде ни на секунду, не буду обмениваться, а за отдельную плату можно даже прикрепить мне посылку к телу – если размеры позволяют. Цена включает все страховки и покрытие минимальных расходов на ночлег и питание в пути.

– А что, вам действительно когда-нибудь доводилось перевозить кусочки сахара?

– Нет. Но зато слонов – доводилось. Трех.

– И сколько это стоило?

– А какая, в сущности, разница?

– Я пытаюсь понять, какой у вас разброс цен.

– Для чего?

– Чтобы понять, может ли так быть, что когда-то вы работали на Ламонта.

Когда она произносила это имя, ее глаза заблестели, только непонятно, из уважения или от ненависти.

Бум, бац, шмяк.

Как в старой пинбол-машине, нужный шарик вдруг подскочил – и машинка отчаянно завыла. Действительно, как же я не узнал ее в лицо. Кейтлин Ламонт, жена Жака Ламонта, одного из пятерых мировых королей СМИ, сидит у меня дома перед тарелкой печенья, которое дожидалось (видимо, все эти годы) только ее.

Телеканалы, радиостанции, киностудии, по меньшей мере три газеты и множество журналов. Ко мне пришла жена одного из богатейших людей в мире. Без охраны. Что, ко всем чер…

– Госпожа Ламонт, – сказал я, улыбнувшись, – извините, что я вас не узнал. Видимо, устал. Было дело, когда я чуть не начал работать на господина Ламонта, то есть на вас. Впрочем, я рад, что в конце концов из этого ничего не получилось, как вы, наверное, помните.

– Простите?

– Я был курьером, который в свое время должен был доставить выкуп за вашего сына. Мы так и не встретились тогда лично, так что вы можете и не знать меня.

Эта история с выкупом была очень странной.

Как-то утром шестнадцатилетний сын Жака Ламонта пришел к отцу и сообщил ему, что он больше не шестнадцатилетний сын Жака Ламонта. Он молодой мужчина из близлежащего города, которому удалось уговорить сына Жака Ламонта, дебила и лентяя по имени Дик, которого не волновало вообще ничего и который ничего не знал о мире, обменяться с ним телами.

Как и в каждой богатой семье, в которой родители слишком заняты своей финансовой самореализацией, в доме Ламонтов браслеты валялись без присмотра, в том числе и такие, в которых, вопреки требованиям закона, не хранились данные об обмене (некоторым людям особенно претит идея отчитываться за каждый свой шаг).

Так или иначе, мужчина, находящийся в теле Дика, сказал отцу, что его сын сейчас с двумя мордоворотами, которые приставлены охранять его, и если отец хочет увидеть его еще раз в его собственном теле, то придется раскошелиться.

Что делать? С одной стороны, негодяй, который похитил у тебя сына, сидит перед тобой, улыбается и вообще доволен собой. Естественно, ты хочешь лупить его по роже дубинкой, пока он не соизволит рассказать тебе по доброй воле, где находится твой сын. С другой стороны, это тело твоего сына, и тебе хочется, чтобы тело оставалось целым и невредимым, пока деточка не вернется.

Во всем этом безумии я так и не встретился с Ламонтом лично. Меня пригласили в офис в центре города и дали большой серебристый чемодан, который в течение часа нужно было куда-то доставить. Но вскоре мне позвонили и попросили вернуться. Чемодан у меня забрали и сказали, что я свободен. Несмотря на то что заказ был отменен, гонорар мне переведут, если я пообещаю молчать об этой истории. Куча людей куда-то бежали, ругались – кто сквозь зубы, а кто громко – и выглядели крайне недовольными жизнью.

Короткий разговор с одним из офисных сотрудников, которые сидели в сторонке совершенно сбитые с толку, и я узнал, что произошло. То обстоятельство, что меня вернули, объяснялось просто. Похититель не согласился на то, что деньги ему доставит третье лицо. Он настаивал на том, чтобы сделать это самому. Он поедет в надежное место и там встретится – по-другому не скажешь – с самим собой. Когда похититель и похищенный окажутся в одном помещении, они обменяются. Один заберет чемодан, а другой вернется домой. Ламонтам, естественно, этот план не понравился. Где гарантия, что похититель не возьмет деньги и не уйдет в закат – и не останется навсегда в теле их сына? С другой стороны, похититель утверждал, что никому не доверяет. Он не хочет вернуться в свое исходное тело и обнаружить, что его надули. Он хочет получить деньги перед тем, как обменяется обратно. В общем, получался уроборос[7], кусающий собственный хвост.

– Очень странная история, – сказал я этому сотруднику. – Дайте-ка мне позвонить.

Не прошло и двадцати минут, как в имение Жака Ламонта приехал Гиди.

Он представился как частный детектив, который занимается поиском пропавших и похищенных, находящихся в чужом теле. Попросил поговорить с похитителем с глазу на глаз. Ламонт встретил предложение без восторга: он чувствовал, что с каждой минутой риск, что его сын исчезнет навсегда, растет, но в конце концов согласился.

Когда Гиди вышел из комнаты, за ним следовал Дик Ламонт собственной персоной, в своем собственном теле, напряженный, тяжело дышащий. Несколько вопросов, на которые мог ответить только он, доказали, что это на самом деле блудный сын. Вопрос был решен.

Как его ни упрашивали, Гиди не согласился рассказать, что именно он сказал похитителю и как убедил его обменяться обратно, и попросил слишком не давить на ребенка. И свой гонорар, естественно.

А потом как-то вечером за дружеской беседой рассказал мне. Никакого похищения и никаких мордоворотов не было. Мальчику просто надоели родители, и он попытался сбежать из дома – и получить за это деньги. Он немного изменил свою пластику, заговорил по-другому и заявил, что он – похититель. Почему-то он был уверен, что сможет получить чемодан с деньгами и сбежать. Но ему было всего шестнадцать, а особенно смышленым он отродясь не был, да и хорошим актером тоже. Пятиминутного разговора с Гиди хватило, чтобы выдумка рассыпалась: Гиди вытащил из мальчика несколько сведений о похитителе, которые плохо стыковались друг с другом.

Рано или поздно дело и так бы раскрылось. Кто-нибудь когда-нибудь предложил бы подвергнуть «похитителя» какой-нибудь пытке, которая не оставляет следов на теле, кто-нибудь обратил бы внимание на использование сленга не к месту, кто-нибудь понял бы, что никаких доказательств похищения, черт возьми, нет, кроме самого похищенного, который утверждает, что он похититель.

По-моему, сказал Гиди, это был случай «возьми деньги – и быстро уходи». И он ушел, пока родители не поняли, что если бы они, охваченные чувством вины, не впали бы в панику, то никакой Гиди им бы вообще не был нужен, а вся история закончилась бы словами «иди в свою комнату и перестань морочить мне голову».

– А, выкуп… – сказала она рассеянно.

– Это, конечно, был изматывающий день, в том числе и для вас, – ответил я. – Я не встречался тогда лично с вашим мужем, но связывался с ним по телефону, по громкой связи, когда он говорил со всеми. И судя по голосу, он был страшно напряжен.

– Так вы не знаете его лично? – спросила она.

– Боюсь, что нет.

– И вы ни разу не встречались с ним с глазу на глаз?

– Нет.

– Слава богу, – сказала она, взяла стакан с водой и отпила несколько больших и быстрых глотков.

Потом поставила стакан, откинулась на спинку стула и посмотрела на меня даже с некоторым интересом.

– Надеюсь, вы простите, что я была с вами не вполне откровенна, – сказала она. – Мне нужно было убедиться, что вы не близки между собой. Если вы друг моего мужа, то моим другом вы стать не можете.

А что, я хочу стать твоим другом?

– Хотите, расскажу историю? – спросила она.

– Какую историю? – спросил я.

– Историю, которую рассказывают после риторического вопроса, на который надо ответить «да», – сказала она.

Чтоб тебя. Ну ладно.

– Тогда да.

Она провела пальцем по краешку стакана – это движение вновь обнаружило то внутреннее противоречие, которое проявилось в ней несколько минут назад.

– Конечно, я сейчас не такая, какой ты меня помнишь. Но я Тамар. Тамар Сапир.

Этого я не ожидал. Вдруг во мне автоматически пришли в действие десятки защитных механизмов, которые уже успели покрыться паутиной. Они предостерегали: не показывай свою реакцию на это имя! Я постарался ничем не выдать своего волнения. Не факт, что у меня получилось.

– В четверг, за зданием инженерного техникума, под деревом, когда мы съели тонну черешни и еще не отправились ко мне смотреть повтор «Квантового скачка»[8]. Так лучше? – спросила она.

Может быть. Наверное. Не знаю. В конце концов, доказательством тому, что ты – это ты, служит не тот факт, что ты можешь рассказать о нашем первом и втором поцелуе, а то, как ты строишь предложения, когда рассказываешь об этом. Да, это она.

– Пока хватит, – ответил я.

Неужели и правда Тамар?

– С тех пор как мы виделись в последний раз, произошло много чего. Я бывала в разных местах и занималась разными вещами. Некоторыми я горжусь, некоторыми – не особенно. Так или иначе, последняя работа у меня была как раз неплохая. Я хотела заработать денег на учебу, и подруга устроила меня на телевидение, в развлекательную программу «Роман втроем». Если ты ее когда-нибудь смотрел, то, может, узнал меня.

Это Тамар с волосами потрясающего цвета красного дерева и глазами, которые рвут тебе душу, правда? Тамар-неужели-она-правда-со-мной? Тамар-с-заразительным-смехом? Тамар-к-которой-я-спешил-каждый-вечер-когда-целый-день-взламывал-браслеты? Что, черт возьми, ты делаешь тут в этом теле?

– Я была в этой программе одной из «сменщиц». Ты в курсе, да, в чем там идея? Участвует супружеская пара. Сначала жена обменивается с одной из трех девушек-сменщиц, и они живут вместе два дня. Там отдельные комнаты и все такое, но зато можно вместе скоротать вечер и так далее. Это программа для всей семьи, не беспокойся. Но сегодня никаких гарантий нет. Ладно, не важно. В общем, все три девушки заранее изучают досье на жену, но в программе только одна из них – это на самом деле жена, а через два дня муж должен угадать, с кем из трех девушек его жена обменялась. Есть правила: что́ она может говорить, что́ нет, за ними там всегда следят через камеру. Это как во всяких викторинах, которые были раньше, когда нужно было смотреть, отвечают ли супруги на вопросы одинаково, – ну, только более мудрено. И рекламы больше. И больше нарушения личных границ. Просто ужас. Наше общество правда деградирует. Короче говоря, после этого делают то же самое, только муж обменивается с кем-нибудь из троих парней. И если один из супругов угадает, в чьем теле на самом деле находится второй, то они получают отпуск на Гавайях или что-то в этом роде. А если оба угадают – то тогда им дадут еще и классные тела, с которыми можно обменяться на время отпуска. Смысл этой программы – об этом не говорят вслух, но всем и так понятно – в том, что пары туда приходят совершенно обычные, среднестатистические, неухоженные, а вот девушки и парни, с которыми они обмениваются, – это роскошные молодые красавицы и красавцы, которых выбирают будто по фантазии каждого из супругов. То есть все это о том, как же клево, что моя жена наконец-то молодая и подтянутая, – всякая такая гадость. Один критик назвал нас «радужная блевотина». Ладно, фиг с ним. Короче, в нескольких программах я была одной из «сменщиц», потому что, хоть я понимаю, какая это гадость, трудно заработать, если просто сидишь дома и ждешь денежную фею. Но вот дальше… Со мной никогда не обменивались, но во всех программах, в которых я участвовала, мужья были уверены, что именно я – их жена. Оказывается, у меня прям талант к этому делу. Я легко убеждаю людей. Смущает, но в то же время есть чем гордиться. Такой вот амбивалентный опыт.

Подожди-ка, подожди, подожди. Как же объяснить, что ты тогда исчезла?

Ладно – ты уехала на полгода в Негев, но даже не зайти попрощаться? Не прислать эсэмэску на Новый год? Хоть что-нибудь? То, как мы исчезли из жизни друг друга… Этот кусок явно выпал.

Ты не можешь просто явиться и начать рассказывать мне о своей жизни. Так не честно.

– Так вот, как-то раз мне звонит эта самая собственной персоной, – сказала она и показала пальцем на саму себя, – жена Жака Ламонта. Не секретарша, не советник, не координатор. Сама мадам звонит и просит о встрече. Анонимно. А я подумала: почему бы и нет? Хочет встретиться? О’кей. И мы встретились. Она приходит такая, в темных очках и все прочее, мы сидим в кафе, в уголке, и она рассказывает, что хочет сделать сюрприз уважаемому господину Ламонту и подарить ему себя в молодом теле на несколько месяцев. Она хочет обменяться, причем насовсем. Ее очень впечатлило, как я играла других женщин в этом шоу, и она хочет, чтобы я изучила ее характер и обменялась с ней. Типа я очень похожа на нее в моем возрасте. Короче, обменяемся. И я буду ходить на конференции, банкеты благотворительных фондов, буду вместо нее колесить по всему свету как представитель разных организаций – короче, буду ею. А она будет любовницей своего мужа. Она все узнает обо мне – и всем будет казаться, что она ведет мою жизнь. При этом они с мужем будут играть друг с другом в игру: он станет за ней ухаживать и снова ее добиваться. Она думает, что это будет вау как романтично.

А как там насчет твоих обещаний остаться со мной навсегда, даже если ты исчезнешь?

Как насчет того, что мы вместе закопали в землю в твоем дворе? Капсула с письмом в будущее – или как там называется эта хрень? Знаешь что, почему вообще меня должно трогать, что ты здесь, маленькая паршивая сердцеедка? Зачем ты снова хочешь войти в мою жизнь?

Говори, говори, не останавливайся.

– Ну, я посмотрела на ее фотки в молодом возрасте, ну, то есть это она мне показала, когда мы вместе сидели, – так вот, она действительно была похожа на меня. В этом безумии есть своя логика, правда? Наверное, богатые пары делают подобные вещи постоянно. Обмениваются, на какое-то время получают молодые тела и пытаются снова разжечь искру любви. Разумно. Логично. Но они в основном делают это в отпуске, в одиночестве и меняют оба тела. А она хотела, чтобы ее муж – как она это сформулировала? – «испытает, что такое измена, при этом на самом деле ей не изменив». Пусть газеты будут писать, что он встречается с молодой девушкой, пусть папарацци публикуют всякие снимки – да хоть что. Но это будет в моем теле – и все будут думать, что у него роман со мной, понимаешь?

Это правда Тамар-которая-как-я-думал-всегда-будет-со-мной? Правда? Именно это я сейчас обязан выслушивать? О твоей маленькой интрижке, в которой ты играла роль любовницы?

Эй, постой, постой, а как там диски, которые я тебе давал послушать все эти годы? Ты приходишь сюда и начинаешь со мной беседу, не сказав перед этим: «Вот, забирай весь свой странный джаз», или «Извини, что я пропала», или, скажем, что-нибудь вроде «Я не хотела, чтобы мальчик, которым ты был, влюбился в меня, а потом нагадить ему в душу и исчезнуть, чтобы ты потом долгие годы не доверял вообще ни одной женщине»…

– Если честно, то эта идея была мне не так уж и противна. Я понимала, что дело не очень чисто, но быть немного чокнутой иногда необходимо. И если говорить философски, я за «майнд», а не за «боди». Человек – там, где его душа, а не там, где его тело, согласен? Некоторым было бы стремно обмениваться, они бы сказали: поди знай, чем они там будут вместе заниматься, – но так можно сказать о любом обмене. Поди знай, что будут делать с твоим телом, когда ты находишься в другом месте? Может, тот, кто сторожит твое тело, чтобы тебе не пришлось терпеть, как тебе лечат зубы, – на самом деле пристает к медсестре? Вся идея в том, что тебе возвращают «грязное» тело, – это просто очередной повод искать, от чего бы стошниться. Если моей души там не было, когда это происходило, то это происходило не со мной, – вот что я скажу. Так что я ответила, что подумаю, но если серьезно, то после того, как она назвала цену, уже по дороге домой я твердо решила, что соглашусь. Два месяца изучать ее досье, еще три месяца провести в ее теле – и я обеспечена на пять лет вперед. На пять лет!

Мне не понравилось, как развивается эта история. Ясно, что она захочет остаться в твоем юном теле. Это еще Эйнштейн открыл. Все предметы в мире падают вниз из-за искажения пространства и времени, потому что все стремится туда, где время течет медленнее, где меньше стареют.

Может, вместо этого расскажешь, как на самом деле тебе хотелось не терять связи со мной, но тебя посадили в пещеру, а ее охранял огромный медведь с ружьем и глазами-лазерами и не выпускал тебя?

– Ну, мы обменялись. Я была в ее теле, и мне казалось, что я понимаю, зачем ей все это было нужно. Они жили совершенно отдельно друг от друга. Когда он в разъездах – она дома; когда она дома – он куда-нибудь уезжает. Мы с ее мужем виделись от силы пару раз. Они спят в разных комнатах, им уже не надо воспитывать детей: все выросли и свалили. Как это у него до сих пор не было романа? Непонятно. Может, был. А может, она каждый год обменивается с кем-нибудь новым. Я не знала этого – да меня и не интересовало. Я представлялась мадам Ламонт, участвовала в открытиях галерей, в ужинах с политиками, иногда – в ее теле, которое ты сейчас видишь перед собой, иногда – в другом, ведь раньше она иногда обменивалась в поездках. Иногда мне приходилось напоминать самой себе по утрам, кто я и где я. Я Тамар Сапир, я в теле какой-нибудь японки, но делаю вид, что я жена миллионера, которая якобы обменялась с японкой, чтобы быть почетной гостьей на конференции о «женской силе», которую организует журнал ее мужа. Как-то запутанно. Но я старалась играть роль. И только один раз прокололась. И кстати, она тоже отлично справлялась. Все были уверены, что она – это я, а я – это она. И тут три месяца кончились. Угадай, что произошло.

То, что и ожидалось, ясен пень. Новое тело – молодое – понравилось и ей, и ее мужу, и они подумали: о, а почему бы его не оставить себе навсегда?

– Так что же? – спросил я.

– Эта сука не обменялась обратно! – воскликнула она. – Я ждала в тот день и час, на который мы договорились, – и ничего! Я звонила – они не отвечали. Наконец я дозвонилась ей – знаешь, что она сказала?

Да понятно, тоже мне загадка.

– Они просто обращались со мной так, как будто я – это она. Оба! Как будто она – это я, а они действительно случайно встретились на каком-то турнире по гольфу или на какой-то еще фигне, как они всем рассказывают, и сейчас у них роман, и они вместе. И все тут. А мы с ним – то есть типа она с ним – вообще расстались. Уже несколько месяцев как! И поди докажи что-нибудь. Она знает обо мне все. Все! Такую стопку материалов я ей притащила. И дала ей свой личный код! А я вела себя в последние месяцы как она. И что, я вдруг стану утверждать, что я – не та, кого все видели? Подумают: жена ревнует и пытается что-то выдумать. К ним приходили мой брат и его дети, жарили вместе шашлыки! Он звонил моим родителям – мол, сожалеет о публикациях, которые они могли прочитать в газетах, – а он, естественно, сам слил их, – но сейчас он разводится, у него серьезные намерения. И все ей верят. Потому что она отлично играет меня, а я отлично играла ее, а теперь она в моем красивом теле катается с ним на яхтах, как будто они познакомились только несколько месяцев назад, а я торчу в этом уродском теле без гроша. Выяснилось, что месяц назад она «подписала новый финансовый контракт о безвозмездной помощи». Безвозмездность – за мой счет. Она подписала его, уже когда была в моем теле, и решила сохранить деньги на случай, если я захочу развестись. И все. Но если я соглашусь на развод, то я типа признаю, что я – это она. Короче, меня кинули с двух сторон. И у меня нет ни гроша. И мне нужен ты. Потому что ты – единственное в моей жизни, о чем я знаю, а она – нет. Ты – доказательство, что я – это я.

Что, правда? Я – тот, кто может тебя спа… Так, стоп, я должен этому радоваться?

Как-то обидно. Ты рассказала ей обо всем, кроме меня?

– Давай, что ли, сначала ты докажешь мне, что ты правда Тамар, а не мадам Ламонт, – сказал я.

– Ты мне не веришь?

– Почти поверил. Правда. Просто Тамар, которую я знаю, разбила мне сердце и исчезла из моей жизни, не выходила на связь, а ты как раз выглядишь довольно милым человеком, одно с другим не клеится.

Она сделала грустное лицо.

– Ты прав, – сказала она. – Я повела себя ужасно. Я боялась и думала только о себе, так нельзя. До меня постоянно доходили все эти разговоры о том, что ты делаешь и насколько это законно.

– Но ты ведь понимаешь, что расстались мы не поэтому.

– Поэтому я не вернулась – ну, частично поэтому…

– А ты уверена, что то, что ты делала с Ламонтами, было законно?

Она встала из-за стола, держа в руках стакан с водой, и стала ходить по комнате туда-сюда, посматривая на меня.

– Думаю, нет. Понимаешь, люди меняются. Прошло несколько лет, и я поняла, что повела себя с тобой очень плохо. Но мне было стыдно просто так позвонить, а еще у меня уже был новый парень, и я думала, что тебе это не понравится.

Действительно, могу даже официально заявить, что мне это не нравится. Какой уровень эмпатии, просто невероятно. Дайте ей приз – плюшевого мишку: она попала в десятку.

– Время шло – и это все уходило дальше и дальше в прошлое. Личная мифология, которая растворилась во времени, и мне не хотелось к ней возвращаться. И я не возвращалась. И все. Да, так нельзя было поступать.

Я посмотрел на нее: она стояла у стола, прислонившись к стене, закат освещал ее плечо.

– Когда точно мы встретились в первый раз? – спросил я. Давай выясним это дело и закроем вопрос.

Она уставилась на свой стакан, опустив плечи. А потом ее как будто встряхнуло, она подняла взгляд и сказала:

– Дан?

Подошла ко мне, к свету, и снова спросила, вот этим самым хрупким голосом:

– Дан?

И тут…

Ладно, вы уже знаете, что было дальше, а я не хочу рассказывать еще раз.

5

Сеть рухнула.

Полицейские больше не могли посидеть в интернете за счет ведомства, но, верите или нет, на работу полиции это повлияло и более существенным образом. Как выяснилось, без связи с центральным сервером они не могут верифицировать мой личный код. Пока я сам не воспользуюсь им, никто не сможет проверить и подтвердить его.

Меня уже дважды допросили о событиях, которые следователь, слишком-молодой-чтобы-быть-следователем-ну-честное-слово-это-издевательство, бестактно называл «произошедшее». Где я стоял, что я слышал и так далее. Они исходили из предположения, что это была мадам Ламонт. Я не поправлял их.

Наконец следователь что-то пометил в листке бумаги, который лежал перед ним, и спросил, даже не взглянув на меня:

– Хотите еще что-то добавить?

И тут (еще секунда – и я бы ответил) действительность раскололась надвое.

В одном ее варианте я рассказывал им, что на самом деле это не была мадам Ламонт.

Мадам Ламонт сейчас находится в безопасности в теле Тамар Сапир. А вот Тамар Сапир исчезла с лица земли. Есть ли у вас доказательства? Нет. Тогда на каком основании вы это утверждаете? Она сама сказала мне, буквально перед тем как ее застрелили. Это уже не так важно, но ладно: у вас были какие-нибудь доказательства? Я сам был доказательством. Я должен был показать, что она знает обо мне то, чего не знает мадам Ламонт. У вас были с ней отношения в прошлом? Да, я любил ее. Ну, то есть она была для меня чем-то важным. Чем-то? Да, понимаете ли. Тогда впервые я стал из-за кого-то переживать, многое тогда случилось со мной впервые. И вы ее любили? Любовь – это громкое слово. Она была чем-то. Тем самым. Ладно, не важно, но у вас нет доказательств, что это действительно она. Нет. Она мертва – и я не могу ничего доказать. Но теперь мы можем связать ее с «произошедшим», потому что ведь дело не в том, что мадам Ламонт пришла к вам за курьерскими услугами и не успела изложить детали. Теперь и вы замешаны в этом деле. В смысле? Например, может быть, вы просто увидели эту Тамар, свою любимую… Нет-нет, не любимую, она просто… Может быть, вы увидели в газете ее фото вместе с Ламонтом – и в вас заговорила ревность? Нет-нет. Я вообще об этом не знал. И тогда вы пригласили мадам Ламонт к себе и теперь пытаетесь намекнуть, что за убийством стоит ее бывший муж? Я знаю, что это звучит странно. Странно? Дружище, вот сейчас вы превратились из полезного свидетеля в подозреваемого. Ваши комментарии?

А в другом варианте развития событий были слова:

– Нет. Больше ничего особого мне не приходит в голову. – И я виновато улыбнулся.

– Напомните, пожалуйста, зачем Ламонт к вам пришла. – Он посмотрел на меня.

– Этого она сказать не успела, – ответил я. – Но думаю, что она хотела, чтобы я доставил какую-нибудь посылку. Я профессиональный курьер и…

– Да-да, – сказал он, – мы видели ваши сертификаты. Вы можете предположить, что она хотела переслать?

– Нет, – ответил я.

И все в порядке. Ну конечно, если пользоваться выражением «в порядке» для обозначения безумного положения вещей, которое нельзя исправить.

Когда еще трое свидетелей подтвердили мои слова о том, что случилось на стоянке, полицейские успокоились. Они нашли ружье, которое убийца оставил в квартире в доме напротив. Я видел, как они прошли мимо кабинета следователя, неся небольшой деревянный ящик, в котором было ружье, и пакет для улик, набитый обертками энергетических батончиков. Снайпер, видимо, проголодался, пока ждал нас.

И все это время полицейские не знали точно, кто я, потому что не могли проверить мой код.

Раз в пятнадцать минут кто-нибудь входил в кабинет и говорил: «Сеть рухнула. Не забудьте задержать его подольше, чтобы удостоверить личность», и все, кто были в комнате, – а с какого-то момента и я тоже – отвечали ему: «Ладно, Шапира, ладно. Мы поняли еще с первого раза. Пошел бы ты лучше кофе сделал».

Раньше было иначе. Когда-то в каждом отделении был особый ответственный полицейский, у которого была только одна должностная обязанность – прогонять ваш код, пять символов, через компьютер, через целый ряд вычислений, которые подтвердят, что вы действительно тот, за кого себя выдаете. Полицейский убеждался, что ваш код соответствует некой математической формуле, что это не просто какая-то придуманная вами последовательность цифр и букв. После этого он извлекал из вашего кода десять подкодов, которые содержали разные данные о вас. Затем выводил из этой десятки новый код – и диктовал его по телефону кому-то, кто сидел в центральном отделении, и тот сотрудник пробивал этот код по старой надежной базе данных. И когда они наконец убеждались, что вы – это действительно вы, в дело вступал еще один полицейский: он отвечал за то, чтобы все следы этого долгого процесса были уничтожены, чтобы никто не мог воспользоваться вашим кодом. Каждый раз все это занимало примерно час.

Теперь все, что нужно, – это просто дать вам набрать ваш код на клавиатуре, накрытой сверху пластиковым щитком, который пахнет как надувной пляжный мяч и который должен не дать остальным увидеть, что́ вы набираете. Пять секунд – и ваша личность подтверждена. В смысле, ваш код подтвержден. Вряд ли за пять секунд что-нибудь произойдет с вашей личностью.

Но сеть рухнула, и мне пришлось ждать.

Я сидел в кабинете следователя в одиночестве и ждал, пока меня позовут.

В фильмах вы наверняка видели, что в кабинетах следователей есть такое зеркало, которое отражает только в одном направлении. Кабинет, в котором сидел я, был явно не первого сорта. Там даже зеркала не было. Меня просто затолкали в бывший офис, в котором никто не хотел сидеть, потому что в нем не было окна. Стол, два торшера из «Икеи» по углам, четыре пластиковых стула и один металлический. Мне дали как раз металлический.

Они были со мной очень милы и, признаюсь, доверяли мне куда больше, чем я ожидал. Я-то думал, что мою версию они поставят под сомнение. Но с их точки зрения, я был героем, потому что выстрелил в убийцу на глазах у всех. Никто не хочет подвергать сомнению героизм, если это не прописано в его должностных обязанностях. Поначалу они еще задавали мне странные вопросы: какой у меня пистолет, чем именно я зарабатываю на жизнь, почему у меня нет браслета, но полчаса спустя кто-то позвал их всех в коридор, они вполголоса поговорили за дверью и вернулись гораздо более спокойными и дружелюбными. С этого момента они просто принимали мои свидетельские показания.

Дверь открылась, и на меня уставился усатый полицейский.

– Как дела? – спросил он.

– Пытаюсь не думать о простреленной голове, – ответил я. – А у вас?

– Тут кое-что намечается, – сказал он, видимо включив на максимум способность устраняться от чужих проблем. – Нафтали уходит с работы, мы хотим с ним тут выпить на прощание. Может, перейдете в другую комнату?

– Я тут не работаю, – ответил я. – Куда именно надо перейти?

– С кем вы?

– Сам с собой. Жду, пока проверят мой код.

Он кивнул:

– Сеть рухнула.

– Я знаю. Поэтому и жду.

– Но мы сейчас будем тут выпивать.

Очень меня волнует ваша выпивка.

– В честь Нафтали? – сказал я.

– Да, – ответил он. – Можете перейти в другую комнату?

Мы явно заходили в замкнутый круг – и пребывали бы в нем, пока Нафтали не умер бы от жажды, – но тут появился тот самый слишком юный следователь. За ним я заметил еще несколько полицейских. У одного в руках было несколько бутылок, у другого – картонная коробка, видимо с пирожками.

– Этот кабинет нам сейчас нужен для корпоративной процедуры, – сказал следователь. – Подождите снаружи, пока сеть снова не заработает.

Следователи умеют говорить. «Корпоративная процедура». «Подождите снаружи».

– Где мне ждать? – спросил я.

– Мм… пожалуй, посидите там, где рисуют фотороботы, – сказал он.

Издеваешься.

– Фотороботы? – переспросил я. – Неужели такое еще есть?

– Сегодня художник как раз здесь. На этом же этаже, в конце коридора и направо.

Друзья Нафтали уже стали заходить в кабинет. Нельзя слишком долго стоять в коридоре с пятью коробками пирожков.

– Как скажете, – ответил я. По фигу. Нарисуем фоторобот убийцы, который на моих глазах врезался в стену. Вдруг это поможет найти его.

И только через несколько минут до меня дошло.

Казалось бы, уж что-что должно было исчезнуть с изобретением обменов, так это рисование фотороботов. Вообще, вся процедура сбора улик уже казалась безнадежно устарелой. В чем смысл откатывать пальцы или собирать образцы ДНК на месте преступления, если тот, кому они принадлежат, – это совершенно не обязательно тот, кто совершил преступление? Через несколько лет после того, как обмены стали привычным делом, журналисты прозвали полицейских, собирающих физические следы преступлений, «современниками саблезубого тигра» – в честь животного, которое вымерло десятки тысяч лет назад.

Однако сведения о теле, в котором действовал преступник, еще не полностью утратили смысл. Да, разумеется, во время преступлений, которые похитрее, чем простой грабеж заправки, обычно используются взломанные браслеты, в которых не сохраняются данные об обменах, но, как правило, преступники не настолько хитры. Большинство преступлений совершаются дураками и без особой подготовки. Часто угрозу «я тебе пасть порву» от ее осуществления отделяет одно мгновение, вспышка гнева. И вообще, людей, которым дано строить долгосрочные планы – а без этого не удастся скрываться от властей до конца своих дней, – не много. Неудавшиеся ограбления, случаи, когда ревнивые мужья убивали своих жен или придурки с пружинными ножами вдруг нападали друг на друга в клубе, если не поделили девушку… Во всех этих обстоятельствах нужен был именно сбор образцов крови и отпечатков пальцев. Даже если убийца обменялся с кем-то, первое тело в цепочке обменов было прекрасной зацепкой, а нередко и ценным свидетелем.

У художников, рисовавших фотороботы, фронт работы стал шире. Они больше не просили вас выбрать форму носа или разрез глаз. Они рисовали – по вашему полустертому воспоминанию – целую кучу картинок, в которых пытались ухватить жест, цельный образ во всех его проявлениях. Как человек пожимает плечами, как наклоняет голову, как поджимает губы, насколько широк у него шаг. Пластика стала значимой частью описания: даже в чужом теле люди чаще всего продолжали вести себя как обычно. Мелкие нервные движения; поза, в которой человек сидит; то, как он вытягивает шею, когда слушает, – все это стало частями огромного отпечатка пальца, не всегда ясного, но богатого деталями.

И вот передо мной сидел полицейский-рисовальщик фотороботов – и занимался пантомимой.

– Когда он был уже за рулем, он сидел и смотрел на вас так. – Вытянул шею, нахмурил брови, изобразил пронзительный взгляд. – Или так? – Пронзительный взгляд, нахмуренные брови, вытянутая шея.

– Ей-богу, я вообще не вижу разницы, – сказал я.

Поскорей бы уже тот шнур подключили к розетке, я наберу свой код и наконец уберусь отсюда восвояси!

– Постарайтесь хотя бы вспомнить, как он смотрел на вас, – сказал художник. – Так? – Бровь туда, бровь сюда. – Или так? – Бровь туда, бровь черт знает куда. Спасите-помогите.

6

Свой код я получил в боковой комнате какого-то офиса, расположенного глубоко в недрах торгового центра в Ашкелоне.

О том, чтобы поехать в головной офис в Тель-Авиве или Иерусалиме, не могло быть и речи, как и о том, чтобы вызвать сотрудника на дом. И поэтому меня, мальчика, которому не было еще и тринадцати, рано утром провели через секретный вход, мимо больших мусорных контейнеров на задворках торгового центра, и я оказался в маленькой комнате, где меня уже ожидали два техника, занимавшихся браслетами: один – рыжий, усатый, высокий, с большими жадными глазами, а второй – маленький и толстый, на вид сердитый, со сросшимися бровями и сжатыми губами. Его короткие пальцы все время двигались: большим пальцем он постукивал по четырем остальным. Указательный-средний-безымянный-мизинец-безымянный-средний-указательный – и опять сначала.

Тот, который постукивал себе по пальцам, сидел в углу, положив ногу на ногу, и всем своим видом выражал с трудом сдерживаемое нетерпение. А посередине комнаты сидел рыжий – за столом, на котором располагались пыльный монитор, клавиатура, какое-то черное устройство в форме перевернутой буквы П и несколько блестящих черных браслетов.

Я закрыл за собой дверь, медленно подошел к столу, подпрыгнув, уселся на стул и стал болтать ногами в воздухе.

– Здравствуй, Дани, – сказал рыжий с широкой чеширской улыбкой, – как дела?

– Хорошо, – сказал я, – спасибо.

– Ты ведь знаешь, Дани, зачем ты сегодня сюда пришел?

– Да.

– Зачем?

– Получить браслет.

– Правильно!

Мне были хорошо знакомы такие интонации. Так говорят с детьми – стараясь изобразить ребенка, показаться милым. Я отнесся к этому с пониманием: видимо, ему нечасто приходилось иметь дело с детьми. Он всего лишь хочет быть дружелюбным.

– Сегодня мы сделаем две важные вещи. Нам нужно получить для тебя код и выдать тебе твой первый браслет. Ты готов?

– Готов.

– Отлично! Сначала код. Это длинный ряд цифр и букв, который ты должен хорошенько выучить наизусть и не сообщать никому. Он только твой, понял?

– Понял.

– Даже мне. – Его усы подпрыгивали прямо у меня перед глазами, и я все время пытался сфокусироваться на них. «Смотри, как красиво мы подпрыгиваем, – говорили мне усы, – какая тебе разница, что говорит рот, который под нами?»

– Хорошо. Даже вам не сообщать.

– Ты знаешь, зачем нужен браслет, да?

– Да. Можно обменяться с кем-нибудь другим и переселиться в его тело.

– Правильно! Когда я дам тебе браслет, ты сможешь ввести код, который надо запомнить как следует, чтобы доказать, что ты – это ты. Не важно, в чьем теле ты находишься. Если захочешь доказать кому-нибудь, что ты – это ты, сможешь пойти в отделение полиции или в любое консульство, если ты где-нибудь в далекой стране, – и там у тебя попросят ввести твой код в специальный компьютер и тем самым узнают, кто ты. Знаешь, что такое консульство?

– Да. Здание другой страны.

– Молодец. Благодаря коду полицейские и люди, которые хотят тебе помочь, узнают, кто ты. Даже если ты обменялся много раз и потерялся, ты сможешь прийти в одно из этих мест – туда, где есть такой компьютер, – и доказать, что ты – это и правда ты. В этом коде зашифровано твое имя, ни у кого другого в мире такого кода нет.

– Ясно.

В большинстве случаев после этого заполняли анкеты и брали отпечатки пальцев. Но не в моем. Рыжеусый стал что-то быстро набирать на клавиатуре и одновременно говорил:

– Знаешь, Дани, мало кто получает браслет до семнадцати лет, по крайней мере у нас в стране. Ты – особый случай, раз смог получить браслет в таком юном возрасте.

Это не я особый случай, а мой папа.

– В принципе, дети могут обмениваться уже в семь-восемь лет, но по закону это запрещено, поскольку опасно. Получить браслет – это большая ответственность, и нужно уметь пользоваться им как следует. Обещаешь, солнышко?

Сам ты солнышко.

– Обещаю, – сказал я.

Он нажал на несколько клавиш, посмотрел на экран, немного наморщил лоб и снова нажал.

– А, вот, – сказал он.

Принтер, который стоял на полу за его спиной, зажужжал и выплюнул маленький листок. Принтера я раньше не замечал, и, когда он внезапно зажужжал, я подпрыгнул на стуле. Так выяснилось, что я все-таки был сильно напряжен.

– Не пугайся, – сказал сотрудник. Он нагнулся и протянул мне сложенный листок. Я взял его и заглянул внутрь. Там был длинный ряд цифр и букв в черной прямоугольной рамке, а над ней и под ней – всякие предостережения, щедро сдобренные восклицательными знаками.

– Это нужно выучить назубок сегодня вечером – так, чтобы знал только ты, – и потом порвать листок на мелкие кусочки и выбросить. Хорошо, солнышко?

Я сунул листок в карман:

– Хорошо.

– А теперь сделаем тебе твой собственный браслет.

Он взял один из браслетов со стола, положил в перевернутую букву П и что-то набрал на клавиатуре.

Браслет слегка затарахтел, а потом стал пищать – без какого-либо ритма. Наконец он издал длинный «биииииииииип» и замолчал.

Сотрудник вытащил браслет и протянул его мне. Он уже перестал изображать приторную любовь к детям, на его лице была обычная улыбка человека, который завершил работу и улыбается с удовлетворением и облегчением.

Я взял браслет и стал рассматривать: черный ремешок с пряжкой, посередине экранчик, а по бокам – две черные кнопки, почти незаметные.

Я вопросительно посмотрел на сотрудника: можно?

– Не просто можно. Нужно! – сказал он. – Мы же должны убедиться, что он работает, правда?

Дрожащими руками я надел браслет на запястье левой руки и застегнул.

– Посвободнее, – сказал он, – чтобы не слишком давило. Надо, чтобы он просто был у тебя на руке. Необязательно, чтобы он прилегал к коже по всей поверхности.

Я взмахнул рукой, чтобы показать, что мне удалось надеть браслет как нужно.

– Очень хорошо, – сказал он. Вернулась прежняя улыбка. – Теперь давай проверим.

Я посмотрел на черный браслет на фоне моей бледной детской кожи. Он выглядел как-то не так. Не к месту. Как огромные часы ныряльщика на руке младенца.

В нашем классе несколько ребят уже пробовали обменяться.

Шай Гринберг хвастался, что старший брат дал ему свой браслет попользоваться. Как любой тогдашний противный подросток, он менял браслет по меньшей мере раз в полгода (с ремешком от Кельвина Кляйна! Нет, с изображением певца-которого-когда-то-звали-Принс! Нет, лучше всего – металлический синий, в который встроены еще часы и калькулятор! Фу, дебил…), и поскольку можно было обмениваться между браслетами, принадлежащими одному человеку, Шай Гринберг, это хвастливое ничтожество, мог путешествовать вместо своего брата и даже один раз несколько минут обнимался и целовался с его подружкой. Ну, по крайней мере, он так рассказывал.

Но на моей руке браслет выглядел не к месту. Детям нельзя это носить, подумал я.

Раз в пару недель в газете появлялась история о том, как безответственные родители позволили своему ребенку обменяться, или о том, как террористы или шпионы обменивались с детьми – и, будучи в теле ребенка, собирали нужные сведения. Но чтобы дети получали настоящие браслеты, взаправду, по закону, – этого просто не должно и не могло быть.

– О’кей, – сказал рыжий. – Неплохо выглядит, правда?

Я пожал плечами.

– Это самая простая модель. Такие дают у нас в офисе. Если захочешь более навороченный браслет – попроси у папы. О’кей?

– Хорошо.

– Мы всегда рекомендуем: если покупаешь новый браслет – сразу введи свой личный код, хотя по закону это необязательно. Но мы не советуем ходить просто с браслетом, ты понял?

– Понял.

– Вот эта кнопочка – чтобы принять предложение обменяться, а вторая кнопочка – ты ее крутишь, и цифры на экране меняются. Установил первую цифру – нажимаешь, и так для всех цифр. Когда введешь логин – нажми на первую кнопку.

– Логин – это код?

– Нет. Логин – это имя того, с кем ты хочешь обменяться. У каждого есть код, который он помнит наизусть, этот код – личный и принадлежит только ему, а есть еще логин, который он сообщает окружающим, чтобы они могли поменяться с ним. Твой логин записан там же, на листке. Сейчас это DanArbel56, но, если захочешь, ты сможешь его изменить. Хочешь – назовись суперменом! Если логин «супермен» еще не занят, конечно.

Быть суперменом я не хотел. Все хотят быть суперменом. Интересно, кто успел забить это имя первым. И доволен ли он им сейчас.

– Готов? – спросил он.

– Попробовать? Сейчас?

– Да. Давай проверим, все ли работает. А ты поймешь, каково это.

Я пожал плечами.

– Хаим, давай позвоним нашему Дани. – Сотрудник посмотрел на того, кто сидел в углу.

Тот, чернявый, поднял руку, потрогал свой браслет – и кивнул.

Мой браслет тихонько засвистел.

– Это значит, что кто-то звонит тебе и предлагает обменяться, – сказал рыжий. – Ты можешь настроить свой браслет так, чтобы он автоматически принимал предложения от определенных людей, когда они тебе звонят, и даже чтобы он автоматически принимал все предложения, но мы это не рекомендуем. Лучше, если ты сможешь посмотреть, кто тебе звонит, и решить, хочешь ли ты с ним обмениваться.

На экранчике моего браслета появилась бегущая строка с буквами: haimistheking2[9]. Мне было интересно, кто был первым haimistheking и почему Хаим, который сидит здесь, согласился быть вторым, а не выбрал другой логин.

– Готов? Тогда нажми на кнопку.

Я нажал.

И поднял взгляд на Хаима, чтобы посмотреть, что происходит с ним, и, пока поднимал голову, понял, что, по идее, я не должен быть в теле, которое может смотреть на Хаима. Хаим просто смотрел перед собой, а когда понял, что он продолжает видеть все то же самое, вдруг удивленно вскинул голову и посмотрел на меня.

Рыжий спросил:

– Ты нажал?

И тут браслет вдруг издал протяжный звук, похожий на шипение змеи. А потом мне стало обжигать кожу.

Я вскрикнул от боли и увидел, что мой браслет вдруг загорелся, чуть не взорвался у меня на руке. Инстинктивно, не задумываясь, я стал широко размахивать рукой, как человек, который вдруг понял, что угодил рукой в осиное гнездо.

Браслет развалился на части и упал с моего запястья на пол. Шипение продолжалось, огонь уже пожирал черный ремешок. Несколько секунд спустя на полу осталась только кучка пепла.

Рыжий вытаращил глаза, посмотрел на пол, потом на меня, на Хаима и снова на меня. Улыбаться не стал.

– Ты что-нибудь почувствовал? – спросил он коллегу.

Коротышка отрицательно помахал головой.

– Ты в порядке? – спросил он меня.

Я посмотрел на запястье. Кожа покраснела.

– Я немного обжегся, – сказал я.

Он выпрямился, наклонил голову. Помолчал.

– Это… – сказал он. – Этого не должно было произойти.

Он сложил ладони, как монах во время молитвы, посмотрел на меня и произнес:

– Наверное, браслет был неисправный. Давай попробуем другой, ладно? Хочешь пластырь? Или может, промыть руку?

Жжение почти прошло. Где тут кран, я не знал, а идти одному искать его не хотелось.

– Нет, со мной все хорошо. Попробуем другой браслет.

Второй браслет тоже быстро запрограммировали.

– Давай попробуем так: на этот раз ты позвонишь Хаиму, хорошо? – сказал рыжий и, не дождавшись от меня ответа, начал вращать правую кнопку – набирать номер. Через минуту протянул мне браслет.

– Надень его и нажми на кнопку, как раньше.

Я застегнул браслет на запястье. По экрану уже бежала строка: haimistheking2. Я нажал на кнопку – и браслет мужика, который сидел в углу, стал издавать какие-то звуки. Когда вырасту, я узнаю, что это упрощенная версия припева к одной из песен Синатры.

Хаим посмотрел на меня, вытянул руку и нажал копку на своем браслете.

Синатра замолчал.

Мне стало жечь руку.

Ядовитое шипение.

Пламя.

Я стряхнул браслет.

Кучка пепла.

Рыжий отчаянно вздохнул.

– Подожди-ка, – сказал он, обошел свой стол и вышел из комнаты.

Дверь за ним захлопнулась, и комната погрузилась во мрак. Хаим-из-зе-кинг-2 медленно встал с места и нагнулся над кучками пепла. Протянул руку и попробовал пепел на ощупь. Потом, к моему удивлению, вытянул язык и лизнул кончик пальца.

– Такое дело, огромный гешефт, а в конце выясняется, что с тобой это не работает, во дела! – сказал он и вернулся на свое место.

Я закусил губу.

– Такого я никогда не видел, – продолжил он. – Здесь я работаю уже пять лет и не видел еще ни одного человека, который не может обмениваться. Иногда я сижу там, за столом. Но лучше тут, лучше быть тем, с кем люди тренируются обмениваться. Я хочу поставить в обменах рекорд: все-таки уже пять лет. Знаешь, с каким количеством людей я обменялся за это время?

Он посмотрел на меня, и я понял, что моя роль в этом диалоге – второстепенная.

– С каким?

– Пятьдесят тысяч четыреста восемьдесят два, – ответил он с гордостью. – Но тебя, естественно, я не считаю. Мы пытались так и эдак – но выяснилось, что на тебя это не действует. Не страшно. До сих пор люди прекрасно всю жизнь обходились одним-единственным телом. И ты сможешь. Просто береги свое тело и попытайся достичь в нем как можно большего. И купи велосипед, чтобы можно было быстрее добираться из одного места в другое. Да, это не страшно, не волнуйся. А что касается меня, – наверное, я побью рекорд. Говорят, в иерусалимском офисе есть один, который точно так же проверял браслеты и уже обменялся со ста пятьюдесятью тысячами людей! Пусть мне его покажут, пусть покажут, как его зовут, – и тогда поговорим. Но даже если он существует, я еще обгоню его. За всю жизнь у меня будет больше всех обменов.

Он втянул слюну между зубов, уставившись куда-то в угол комнаты напротив. Через несколько секунд он снова посмотрел на меня и сказал:

– Мне кажется, твое дело далеко не так плохо, парень. Может, ты еще спасибо скажешь. Иногда я пытаюсь понять, как на меня подействуют все эти обмены. С самочувствием нет проблем, все как раньше, не подумай, но кто знает, какой будет эффект от этого изобретения. Иногда мне кажется, что частички моей души остаются внутри тел – ну, может, не всех, – в которых я побывал. Такие крошки, которые прилипают. Например, иногда я чувствую, что другое тело изнутри шероховатое, а иногда – что оно холоднее или теплее. От каждого тела – свое ощущение. Иногда кажется, что оно велико тебе на несколько размеров, а иногда – что жмет. И это вообще не зависит от реального роста и размера. Это только… только такое ощущение. Может, это связано с тем, насколько велика душа у человека. Сколько места у нее было в теле, как она там умещалась. Ладно, ладно, глупости. Просто такое особое ощущение. Но ты не расстраивайся. Если уж жизнь тебе дала лимоны – делай лимонад. Поди знай, может, это и к лучшему.

К горлу у меня подступил комок. Я странный. Я другой. Что-то во мне не работает.

– Надо мной все будут смеяться, – вдруг сказал я.

Он взмахнул пальцем:

– Над тобой будут смеяться, только если ты им дашь это делать. Ты еще покажешь им. Будь мужиком. Скажи им: «У меня душа слишком сильная для этого браслета, у меня душа стойкая. Она решила оставаться здесь, в этом теле, – и остается». Ты не можешь быть как все, ты обязан быть собой. И все. Будь собой – классным, сильным, не обращай внимания на других детей. Дети – это такая гадость, даже не с чем сравнить. Я знаю, сам был таким. И у меня трое таких же. Варвары и хулиганы. Не давай им спуску. И помни, что все – у нас в голове. Покажи им, что ты сильный, что тебе плевать на них, и они поверят в это.

Он нагнулся ко мне и поднес палец, испачканный пеплом, к моим глазам:

– Ты, только ты. Ты злейший враг сам себе. Все остальные – так, статисты. Ерунда.

«Но я просто хочу уметь», – думал мой детский мозг. Речь о способности, а не о врагах. О том, чтобы быть как все, а не оказаться единственным исключением. Хаим посмотрел на меня, издал какой-то непонятный глубокий гортанный звук, и ровно в этот момент дверь открылась и рыжий вернулся с еще несколькими разными браслетами в руках.

Когда сгорел следующий браслет, он стукнул рукой по столу и выругался.

После четвертого браслета он поднял трубку телефона и минут пятнадцать ругался с кем-то, кто был, как выяснилось, «не техподдержкой, а дерьмом». «Как это „такого не бывает“? Оно происходит на моих глазах!»

Пятая попытка была уже только для протокола. Он посмотрел, как горящий браслет падает на пол, и недоверчиво покачал головой. Снова позвонил и коротко, почти шепотом, с кем-то поговорил. Потом – еще два звонка. Время от времени до меня долетали слова «блокировка» и «провал». Наконец решили оставить попытки.

Он запрограммировал последний браслет, темно-синий с двумя черными полосам по бокам и пятью кнопочками, рассыпанными по ремешку.

Протянул его мне – и сказал:

– Этот мы пробовать уже не будем, но я должен выдать тебе браслет. Пока не пытайся обмениваться с его помощью. Я отправлю отчет о твоем случае. Причину исследуют. Может быть, ты просто не способен обмениваться, парень. Дани. Сочувствую. Но это не значит, что ты хуже других, просто на тебя это не действует. Я никогда такого не видел. Но ты не переживай, на заводе проверят браслеты, тебе позвонят и постараются решить проблему. Хорошо?

Я взял браслет и сунул его в карман штанов.

– Хорошо, – сказал я.

Он виновато улыбнулся. Слабой, тонкой улыбкой.

Я слез со стула и вышел на улицу, где в машине меня ждали папа и с ним агент.

С тех пор и до сегодняшнего дня я не слышал ни об одном человеке, у которого была бы та же проблема. Когда застаиваешься в самом себе. Когда твоя личность слишком привязана к твоему телу. Когда твоя душа чересчур неподвижна. Называйте как хотите. Я был единственным человеком, который навсегда застрял в собственном теле. Единственной константой.

С завода мне так и не перезвонили.

Рисовальщик фотороботов был недоволен.

– Глаза, плечи – дайте мне хоть какую-нибудь деталь, – говорил он.

– Он находился слишком далеко, – отвечал я. – Как я мог заметить, насколько сильно он прищурился?

– Если вы опишете его фигуру – это мне ничем не поможет, – сказал он. – Труп уже вытащили из обгоревшей машины, его будут изучать. Мы с вами можем попробовать проанализировать только его пластику. В какой позе он был, когда стрелял в вас из дома напротив, как он смотрел на вас, когда мчался на машине по направлению к вам.

Я пожал плечами. В какой позе он стрелял? В позе человека, который целится и стреляет. Ну, честное слово.

– А как он выглядел, когда сидел за рулем? Попытайтесь вспомнить момент, когда он был ближе всего.

– Спокойный. Задумчивый. Очень сосредоточенный.

– О’кей.

– Представляете себе людей в тире? Вот человек встает, закрывает один глаз и держит руки? Вот так.

– Устремленный к цели.

– Да. Только эта цель – я.

Он записал что-то на бумажке. Понятия не имею, почему их до сих пор зовут рисовальщиками фотороботов. Ведь они уже ничего не рисуют. Просто пытаются ткнуть пальцем в небо и нащупать какую-нибудь характерную черту, которой можно было бы воспользоваться.

Он отложил ручку:

– Ладно, хватит. Кажется, больше мы ничего не добьемся. Спасибо.

– Не за что, – ответил я. Он встал и вышел.

В участке было полно народу: кто-то входил, кто-то выходил.

Полицейский, который сидел рядом со мной, издал радостный вопль и нагнулся к экрану компьютера. Есть шанс, что сеть восстановилась.

На столе, как раз с той стороны, где ждал я, у него был установлен второй монитор. Я пошевелил мышкой и монитор ожил. Я посмотрел, не следит ли кто-нибудь за мной, и немного придвинулся к столу. Зашел на один из новостных сайтов, которым точно не владеет Ламонт. Сеть действительно снова работала, сайт мгновенно загрузился. Быстрый поиск – и вот заголовок: «При загадочных обстоятельствах убита бывшая жена миллионера». Я кликнул.

Подробностей не было, сообщено было только то, что разрешила полиция, – чтобы не мешать расследованию. Но вот быстрота, с которой эта статья появилась, поражает. Название моего района, тот факт, что убил ее снайпер, что он целился издалека, что он скрывался с места преступления на машине – и она разбилась, – все это было в статье. Точного адреса и моих слов не было. Цитировали соседей: «Сосед спустился и выстрелил, чтобы остановить убийцу, пока тот не скрылся». Но моего имени, слава богу, не было.

В статье приведена и лаконичная речь Ламонта. Все по шаблону сообщения для прессы, и не факт, что Ламонт вообще имел к этим словами отношение. «Я потрясен этим жестоким убийством. В последнее время мы с Кейтлин отдалились друг от друга – однако вместе мы прожили немало прекрасных лет, и о них я еще расскажу, когда буду вспоминать о ней. Я уверен, что полиции удастся раскрыть это страшное преступление». Я прямо слышу, Ламонт, как ты сидишь в темноте и рыдаешь.

Статья была снабжена двумя фотографиями. Одна – жены Ламонта. Она немного накрашена и поэтому выглядит свежее, чем та женщина, которая встретилась мне несколько часов назад. Но внизу была фотография Ламонта с «его нынешней пассией». Снимок сделан папарацци: Ламонт держит подругу за руку, и они быстро направляются к выходу из какого-то клуба, чуть пригнувшись, чтобы спрятаться от камер. Я не слежу за светской хроникой, новостями особо не интересуюсь. В любом случае я вряд ли узнал бы женщину рядом с ним.

Но теперь мне стало ясно, что искать. Это действительно была Тамар. По-другому накрашенная, с другой прической, более зрелая, в платье, которое ей раньше и в голову бы не пришло надеть. Но это Тамар.

– О’кей, – услышал я голос за своей спиной. – Давайте мы вас отпустим.

Полицейский положил передо мной маленькую клавиатуру, накрытую черным пластиковым рукавом.

– Введите свой личный код, и дело с концом, – сказал он улыбаясь. С серо-голубыми глазами, пожилой – видимо, до пенсии недалеко. В его жестах сквозила легкая беззаботность.

Я опустил руку под пластиковый рукав и ввел последовательность цифр и букв, которую выдали мне тогда, в той маленькой белой комнате. Рукав прикрывал мои пальцы, но полицейский на всякий случай отвернулся и смотрел в другую сторону. Клавиатура звякнула, и на экране сбоку появились мои данные.

– Отлично, – сказал он, – я передам это дальше, Вас отметят во всех бумажках, которые связаны с этим делом. Будьте готовы, что мы можем вызвать вас для дачи повторных показаний, если потребуется. Хорошо, господин Арбель?

– Да, нет проблем, – ответил я.

– Не обменивайтесь ни с кем, кто находится за границей, не сообщив нам заранее, пожалуйста. Чтобы не пришлось тратить время на ваши поиски.

– Не волнуйтесь, – сказал я, – я очень дисциплинированный гражданин.

Он прищурился и посмотрел на меня.

– Арбель… – задумчиво произнес он. – Вы, случайно, не связаны с…

– Это мой отец, – ответил я.

Он раскрыл глаза:

– А! Я думал, что лицом вы мне кого-то напоминаете… Мой добрый приятель был на месте после… после произошедшего. Я помню подробности этого дела. Соболезную вам. Он был настоящий мужик.

– Да, – ответил я. В таких диалогах трудно придумать хорошую реплику.

– Как вы жили после этого? Кто-нибудь о вас позаботился?

– Жили помаленьку, – ответил я. – То-сё.

Очень надеюсь, кстати, что ты не знаешь, как именно. Часть этих «то и сё» не вполне законна.

Он покивал, говоря:

– Да-да, понимаю вас.

О нет, ты не понимаешь, но мило с твоей стороны, что ты киваешь. Есть люди, для которых даже кивнуть – не барское дело.

– Ладно, – сказал он. – Доброй ночи.

Он повернулся, направился к выходу и вдруг вспомнил:

– Может быть, у вас дома до сих пор находятся следователи. Не пугайтесь, когда придете домой, – и пошел дальше.

И тут, друзья мои, я решил, что возвращаться домой мне совсем не хочется.

* * *

Сорим сказал, что они положили еще что-то. Он не знает, верить ли ему. У Сорима богатая фантазия, парень не раз устраивал всем «приключения».

Несколько лет назад, например, как-то летом Сорим сказал, что в заброшенной хижине у реки поселился лев.

– Наверняка отдыхает там, в тени, – сказал Сорим. – Львы ужасно ленивые.

Они по жаре отправились туда и просидели в засаде у дома до вечера. Никакого льва не было. Сорим уверял, что видел его в прошлый раз, когда ходил с мамой к реке за водой, и что мама закричала и велела ему как можно быстрее спрятаться.

Ему трудно поверить, что мама Сорима спряталась или кричала. Уж если так, то, скорее, она должна была погнаться за львом.

Теперь они больше не ходят к реке. Он уже давно не ходит к реке. Он учит детей в деревенской школе. Арифметике, чтению и прочему. Его мать все время им гордится. Он самый умный в этой вонючей деревне, говорит она окружающим. Если бы не мой сын, вы все бы еще болели. Может быть, когда люди узнают, что, пока он жил в Йоханнесбурге, он почти все время работал грузчиком, переносил вещи тех, кто переезжает с квартиры на квартиру, то не будут так восхищаться. Но сейчас он один из тех парней, которые уезжали из деревни и видели большой мир.

Ностальгия, ностальгия вернула его нам, говорит всем его мать. И теперь он будет учить деревенских детей, чтобы и они могли уехать. Он мог бы остаться там, в ЮАР, продолжать делать деньги и забыть о нас всех, но он хочет помочь детям своей деревни.

Да, мама, как скажешь.

Почти восемь километров до воды. Летом река иногда пересыхает, ее нужно раскапывать, чтобы найти несколько капель. А вода не то чтобы очень чистая. Каждый день полдеревни страдало поносом, остальные мучились болями в животе. В Йоханнесбурге он услышал о проекте по установке колодцев в африканских деревнях. Он написал им с просьбой добавить его деревню в их список. Они попросили его стать ответственным в своей деревне за эксплуатацию оборудования. И тогда он вернулся.

Может быть, в городе он никто, но в деревне он засыпает и просыпается с осознанием того, что всем жителям теперь живется лучше из-за колодца, который выкопали благодаря ему и который он теперь охраняет. Люди из проекта дали ему спутниковый телефон на случай, если будут проблемы. Теперь он важный человек.

Он был уверен, что окажется в самом конце списка, что пройдут годы, пока что-нибудь начнет меняться. Но несколько месяцев назад приехали бульдозеры, и люди в желтых касках взялись за работу. Событие огромной важности.

Новера – довольно большая деревня, почти шестьсот жителей, но даже здесь не каждый день приходится видеть такое. Он общался с рабочими, помогал им устроиться на ночлег, прогонял зевак, которые мешали работе. Меньше чем через две недели в центре деревни, посреди маленькой бетонной площадки, уже стоял металлический агрегат высотой примерно с ребенка. Ответственный сотрудник проекта, местный подрядчик с белоснежными зубами и в рубашке кричащих цветов, объяснил ему и остальным взрослым жителям деревни, как управляться с колодцем. Рабочие привезли с собой новенькие пластиковые ведра и велели жителям хорошенько вычистить свои – иначе вся работа насмарку. Теперь есть чистая питьевая вода, никому не придется ходить на реку. У жителей появилось несколько лишних часов в день. Они отдыхают, играют с детьми, больше работают. Болезней меньше, еды больше. Лучше быть тем, кто делает важное дело в своей маленькой деревне, чем никем – тем, кто делает чуть больше, чем ничего, – в большом городе, разве нет?

– Помнишь, с ними приезжала женщина? – спросил он. – Высокая такая?

Да, он помнит. Ее звали Кармен. Она совсем не подходила ко всему этому действу. Почти все время сидела в палатке, которую они себе поставили. Ей мешали жара и чужие взгляды. Слишком нежная для этого места. Иногда, если она все же выходила из палатки, она бродила по окраинам деревни, пытаясь завязать разговор с местными, которые не очень-то понимали английский язык.

Он хотел поговорить с ней, увидев ее как-то утром; она стояла на краю деревни и смотрела вдаль. У него был неплохой английский, но она только устало ему улыбалась и извинялась: мол, плохо спала ночью. Он спросил, кем она тут работает, она ответила, что руководит частью проекта. Отвечает за что-то с длинным названием (он расслышал не все слоги). Он удивился, что она тут делает. Руководители, которые были у него в Йоханнесбурге, не старались показать себя ударниками труда. Иногда они обменивались телами с кем-нибудь на месте, задавали несколько вопросов другим рабочим, убеждались, что все работает как надо, и давали указания на ближайшие дни. Когда он спросил, почему она не обменяется с кем-нибудь из рабочих, как остальные начальники, она пожала плечами и посмотрела куда-то за горизонт. «Чем меньше обмениваешься, тем лучше», – тихо ответила она.

– Она привезла с собой такую маленькую штуку, – продолжал Сорим, – железный шарик, блестящий такой. У нее были в подчинении двое рабочих – и как-то раз я увидел, что они работали вне деревни.

– Видимо, проверяют, нет ли других подходящих мест для колодца. Не всегда можно построить колодец посреди деревни. Зависит от того, где есть вода.

– Нет-нет. Не воду они искали, – утверждает Сорим. – Они закопали его в землю, этот шарик.

Непонятно, что Сорим видел на самом деле. Когда он жил в Йоханнесбурге, у него голова пухла от попыток понять, как действуют все эти приборы. Экраны, на которых видно людей, сидящих в комнатах за тысячи километров от тебя, браслеты, которые позволяют обмениваться телами, шары, которые освещают ночью улицы и зажигаются сами собой, говорящие карты в машине. В деревне ты почти не сталкиваешься с такими технологиями. Машины, камеры, редко – спутниковые телефоны. А за ее пределами оказался целый мир приборов, которые работают не то как волшебство, не то как черная магия. Может быть, эта женщина определяла местонахождение деревни или закладывала защиту для колодца, – существует тысяча и одна возможность, о которой они не знают.

Но Сорим настаивал, чтобы он пошел с ним.

И вот они уже шагают, несмотря ни на что, к высокому дереву, отбрасывающему широкую приятную тень, в нескольких сотнях метров от деревни.

Сорим обходит вокруг дерева, нахмурившись, с бегающими глазками, бормочет что-то про себя, пытается вспомнить и наконец издает победный вопль и показывает на землю.

Он смотрит, следит за пальцами Сорима и видит маленький бетонный прямоугольник – посреди пустыни. Это уже любопытно.

Команда, которая приехала рыть колодец, работала основательно. Рабочие привезли с собой еду и все необходимое оборудование, заранее объяснили ему, что нужно, а что не нужно готовить к их приезду. Это была не первая деревня, в которой рыли колодец в рамках проекта. Такое происходило в десятках других деревень. Команда была опытной и квалифицированной, – это было видно. «Мы летим на вертолете и не берем с собой ничего лишнего, внимательно следим за весом на борту, – сказал ему руководитель команды, когда он попросился как-то раз полететь с ними. – Вся наша работа оплачивается из благотворительных пожертвований, и за нами следят, чтобы мы ничего не растратили. Чтобы не жгли лишнего бензина, не брали лишней еды. Все ради одного – выкопать колодцы как можно лучше. Если мы будем тратить деньги направо и налево, наши спонсоры обнаружат это и перекроют кран».

Но как выяснилось, они привезли и еще кое-что. Здесь, за пределами деревни, они строили еще что-то кроме колодца.

Сорим и его спутник копают. Почва неподатливая, но им некуда спешить. Постепенно их глазам открывается серый бетонный куб. Они вытаскивают его из земли. Сорим смотрит на него и качает головой.

Нет, об этом с ним не договаривались. И Сорим бежит в деревню.

Возвращается он с тяпкой и кайлом, а с ним вместе прибегают несколько заинтересованных деревенских жителей.

Они разбивают бетон кайлом, и бетон потихоньку крошится. Солнце жжет немилосердно. Кто-то из жителей деревни приносит бутылку воды из колодца. Они пьют – и продолжают работать.

Примерно через час из бетонной массы они вынимают металлическую банку. Сорим и его спутник хватаются за крышку и медленно, с большим трудом поворачивают ее. Из-за бетона крышка все еще крепко держится. Они стучат по банке и по крышке, расшатывают сцепление.

Наконец на закате им удается открыть банку.

Внутри на четырех металлических прутиках закреплен железный шарик размером примерно с кулак.

Он вынимает шарик и рассматривает. Волшебство и магия. Он точно не сможет понять, что это такое. Металлический шарик, который изрезан вокруг двумя бороздами. Там, где борозды пересекаются, – маленькая красная точка. Кажется, она медленно мигает.

Они берут этот шарик с собой в деревню. Открытая банка и разбитый бетон остаются под большим деревом. Интуиция не предвещает ему ничего хорошего, но и ничего плохого. Он знает, что вещи часто оказываются не тем, чем кажутся, особенно если это технологии городских людей.

Вечером в деревне будет жаркая дискуссия. Кто-то будет сердиться, кто-то попытается всех успокоить, и все попросят, чтобы он сам высказался, и ему придется поделиться своими сомнениями и размышлениями. Люди будут повторять: «использовали», «доверие», «вода»… Они решат дать шарик тому, кто отнесет его куда-нибудь подальше. К реке, а может, еще дальше. На него свалят обязанность связаться с руководителями тех, кто рыл колодец, и потребовать объяснений. Снова поблагодарить их за то, что колодец появился, но объяснить, что за спиной у жителей делать ничего нельзя. И если есть еще такие шарики, жители хотят знать, какова их функция.

Они подозрительны. Слишком долго им обещали что-нибудь, а потом просто использовали их: забирали то, что им принадлежало, и обманывали. Он не думает, что шарик чем-нибудь плох. Он до сих пор уверен, что колодец – это благо. Неужели он уверен в этом только потому, что сам добился его появления?

Он выполнит возложенную на него обязанность, понятное дело. Завтра нужно будет дождаться подходящего часа, позвонить им по спутниковому телефону и узнать, что это такое. Он пойдет спать в своей маленькой комнате, в низкой постели, с уверенностью, что утро вечера мудренее.

А когда проснется, он снова окажется в большом городе.

7

Я задумчиво бродил по остывшим улицам, чтобы свежий воздух избавил меня от тошноты: тошнить начинало всякий раз, когда я воспоминал о событиях сегодняшнего дня. В конце концов я добрался до своего любимого паба «Паопаб».

Если отвлечься от идиотской игры слов, это почти идеальный паб.

Маленький, но не тесный, темный, но не мрачный, там все время кто-то сидит и ты можешь уединиться или, наоборот, завязать разговор с кем-нибудь незнакомым, кто сидит через стул от тебя. Несколько закусок, к которым легко пристраститься и которые примиряют тебя с действительностью, потрясающий ассортимент сортов пива – и местных, и заграничных. Я любил здесь сидеть, смотреть баскетбольные матчи на маленьком экране над стойкой или усаживаться в укромном уголке, в одиночку или с дамой, которой удалось оценить то интересное, что появляется во мне после трех стаканов пива (или больше).

За боковым столом иногда сидел Бени с неизменным стаканом «Гиннесса» и раздавал посетителям шоколадные конфеты, которые делала его жена. Это владелец бара, спокойный и смешливый человек, повидавший в жизни немало[10]. На носу у него очки в толстой оправе, всякий раз рядом с ним кто-нибудь сидит и он рассказывает сочные истории о разных странных местах, полные интересных подробностей.

Но в тот день Бени не было. За широкой стойкой возвышался молчаливый бармен, смотрел на экранчике фильм без звука. Когда я вошел, он взглянул на меня и тут же ринулся к пивным кранам. Дом – это место, где знают, что ты пьешь.

Я подсел к стойке, он поставил передо мной стакан, полный золотого, этого золотого[11], и я почувствовал, что в мою жизнь возвращается вменяемость. Что-то определенное и известное, на что можно положиться. Я поднес стакан ко рту, начал пить большими жадными глотками, как утопающий, который, попав на берег, исступленно глотает воздух.

Гиди ответил после второго гудка.

– Как дела, дружище? – спросил он. Естественно, это был не его голос. На этот раз голос был хриплый и прокуренный. По работе Гиди часто менял тела как перчатки. Встречаясь с клиентами, он обычно пребывал в одном «представительном» теле, которое арендовал с почасовой оплатой. Высокое, отлично сложенное, приятное, с глубоким голосом. А для сбора сведений он всегда использовал тело, которое привлекает как можно меньше внимания. За последний год в его собственном теле я видел его раза три – а ведь это самый близкий мне человек[12]. Когда звонишь ему, никогда не знаешь, какое воплощение услышишь. Сейчас, как мне показалось, он был в теле женщины за пятьдесят, полной кудрявой блондинки.

– Не хочешь приехать на полчасика в «Паопаб» посидеть со мной? – предложил я. – Я угощаю.

– Мм… Сейчас мне не очень удобно.

Я оглянулся, ища кого-нибудь, кто выглядел бы скучающим или нуждающимся в деньгах – или и то и другое вместе.

– А что ты сейчас делаешь? Я найду кого-нибудь, кто будет готов обменяться с тобой на полчаса. Приезжай, посидим, потом поедешь домой. А похмельем будет мучиться он.

– Нет-нет, ты не понял, – сказал он. – Я на работе. Я не могу сейчас приехать.

– На работе? Что на этот раз?

– Собираюсь засечь измену тут, в одной гостинице. Я заплатил горничной и обменялся с ней на ночь. Надеюсь добыть доказательства.

– А где ты находишься? Спрятался и ждешь в шкафу в номере, что ли?

– Нет, идиот. Они еще не приехали. У меня перекур – там, где курят горничные. Осматривать комнаты я пойду позже. Но уйти или обменяться сейчас не могу. Не хочу, чтобы меня стали подозревать. Точнее, ее.

– Ты что, не можешь засесть в засаде с биноклем в парке напротив, как нормальный частный детектив?

– А ты что, застрял в фильме из шестидесятых? Нормальные детективы давно не сидят в засаде с биноклем.

Я допил пиво и с силой поставил стакан на стойку. Бармен посмотрел на меня, улыбнулся и молча подошел налить второй стакан.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал я. – Мне нужен совет.

– Говори, у меня еще минут десять.

– Вот уж спасибо!

– Ой, ну ладно, давай уже рассказывай.

– Ты видел новости о Ламонтах? – спросил я.

– О жене? Да, конечно, – ответил он. – История сочная, как стейк из молочного теленка. Все сайты перепечатывают ее, но пока стесняются выставить в качестве главной новости. Впрочем, у них информации пока слишком мало.

– Я там был.

– Что? Когда это произошло? Ты видел машину и все прочее?

– Более того. Я был свидетелем самого преступления. Это произошло у меня в квартире.

– Что?! Ты серьезно?

Я рассказал ему о встрече с Тамар, о том, что она рассказала, о выстреле и о том, как я гнался за тем, кого считал убийцей. Время от времени он прерывал меня, задавал уточняющие вопросы. Когда я все сказал, он молчал, не говорил ни слова.

– Ну и дела, – сказал он наконец.

– Да, – ответил я. – Это… это было отвратительно. Чудовищно. Это было слишком реально. Одна пуля попала в голову, лужа крови растеклась на полу. Просто слишком реально.

– Ты уже был в полиции?

– Да. Только что вышел оттуда.

– И рассказал им обо всем?

Тут я засомневался.

– Да. Точнее, почти обо всем.

– Почти?

– Я не рассказал им о Тамар, – ответил я. – Не сказал им, что внутри, скорее всего, была Тамар.

– Ты идиот?! Это же самое важное!

– Я рассказал, что Ламонт приходила ко мне посоветоваться о курьерской работе, что я не узнал ее. Это, кстати, наполовину правда: поначалу я действительно ее не узнал.

– Почему?

– И еще я рассказал им о выстреле, описал все, что видел. Но рассказывать о Тамар мне показалось неловко.

– Ты спятил? Почему ты не рассказал им?!

Действительно, почему я не рассказал им?

Потому что боялся, что это переведет меня в разряд подозреваемых. Потому что у меня нет доказательств. И почему я должен сообщать им эту не вполне законную деталь? А может… Что это был за тихий голос, который как-то умудрился убедить меня, что Тамар – это мое, только мое, чем я не имею права делиться? Пусть лучше думают, что убита Кейтлин Ламонт. Ведь убийство Кейтлин Ламонт будут расследовать как надо, не жалея денег, а убийство Тамар Сапир – не факт…

Тамар – моя, и я не хотел рассказывать о ней. Я узнал секрет и не хотел им делиться. Ведь в любом случае…

– …Никто мне не поверит. Это просто переведет меня в разряд подозреваемых: теперь я тоже буду причастен. У меня нет доказательств, – сказал я Гиди, – теперь это уже не важно.

– Сейчас я все брошу и приеду в «Паопаб» только для того, чтобы дать тебе по морде. – По хриплому голосу курящей горничной было явственно слышно, как он терял терпение. – Это важнее всего на свете!

– Но у меня нет…

– Это мотив! – закричал он. – Если эта история – правда и Тамар действительно была в теле Кейтлин Ламонт, у Ламонтов есть тысяча причин избавиться от нее.

– Я… – Мне кажется, честно говоря, что эта мысль промелькнула у меня в голове. Да, она, видимо, промелькнула и оставила следы, поставила палатку, накрыла стол, достала гитару…

– Ты дебил. Тамар пробовали убить. Пробовали – и убили. Ты скрыл от них самое важное.

– Я… я не понимаю, как это не пришло мне в голову, – ответил я.

Гиди помолчал и наконец сказал:

– Пришло-пришло, и еще как, а ты врун.

– Я…

– Ты думал об этом – и решил не рассказывать.

– Но мне же точно не поверят, – сказал я.

– Почему нет?

– Потому что мое слово будет против…

– Против кого? Против чьего слова?

– Против слова Ламонта, – тихо сказал я.

– И?

– И если в этом деле действительно замешана Тамар, а я – единственный, кто это знает…

– Именно так, – ответил он.

Значит, теперь и я на прицеле. Если я знаю, что это была она, то я следующий. Потому-то я и не хотел рассказывать. Не потому, что Тамар только моя, а просто потому, что я трус.

– Послушай-ка меня, – сказал Гиди. – Мне уже надо идти, поэтому слушай внимательно.

Слушать я не хотел. Он собирался сказать мне правильные вещи, но я не очень-то хотел их услышать. Мой мобильник тем временем вибрировал – новый входящий звонок. Я посмотрел на экран. Номер незнакомый. Я могу ответить на этот звонок и избавить себя от необходимости слушать правильные, но неприятные советы Гиди. Но нет, я не смог. И снова поднес мобильник к уху.

– Сейчас ты встаешь, – сказал он, – платишь и возвращаешься в участок. И рассказываешь им обо всем. Включая то, что рассказала тебе Тамар. Даже если ты сам в этом не уверен, даже если может оказаться, что это двойное вранье: что к тебе приходила мадам Ламонт и она пыталась тебя использовать. Или вообще кто-нибудь третий. Не тебе решать, что важно, а что нет. Ты просто должен рассказать.

И что тогда? Либо мне не поверят – и я сам окажусь в опасности, либо поверят – и я окажусь в опасности.

– Если в этом есть хоть крупица правды, это мотив. А это значит, что есть неплохой шанс, что Ламонт пытался заставить ее молчать. И они будут тебя охранять, для них ты станешь важным свидетелем, которого надо беречь как зеницу ока. Я знаю, что ты сам об этом думаешь…

А что я думаю? Я думаю, что мне нельзя полагаться на них, что я не могу на них положиться. Я уже видел, чего стоит их защита свидетелей. Они не смогут меня защитить. Я не могу переместиться в другое тело, и они не смогут меня уберечь…

– …Но с тех пор, как с твоим отцом произошло то, что произошло, многое изменилось, и, если ты убедишь их, что твоя информация важна, они будут тебя охранять, честное слово. Нельзя скрывать эту информацию.

– Но…

– А если они узнают об этом как-нибудь еще – из данных браслетов или каким-нибудь другим способом, – ты автоматически превратишься в одного из подозреваемых. Понимаешь?

Знаешь что, я ненавижу тебя.

– Да, понимаю, – сказал я. – Но, Гиди… Если я расскажу им слишком много, они начнут копать. И узнают обо мне всякое разное. Ну, ты понял.

– Дан, послушай, мы не во всем согласны, но мы оба знаем, что именно это сейчас надо сделать. Ты умный парень, я тебя знаю. Иди сейчас и расскажи им. Если они узнают что-нибудь не то о тебе, мы будем решать эту проблему, когда она возникнет. А теперь вставай и иди в полицию. Я позвоню тебе, когда смогу. Сейчас мне пора, – сказал он.

– Послушай, Гиди, я… Может, лучше будет, если я сначала найду какое-нибудь доказательство тому, что она рассказала? Иначе… иначе это просто будет без толку. Это будет риск без…

– Пока. – Он положил трубку.

Отлично. Последняя его угроза звучала маловероятно. Уж если кто-нибудь вроде Ламонта планирует обмен так, чтобы не оставить следов, то он не будет пользоваться браслетом, записи в котором можно проверить. Он воспользуется взломанным браслетом. Поверьте мне, я в этом понимаю.

Я снова оглянулся, посмотрел, кто сидит в пабе.

С одной стороны обнимается парочка, с другой – трое солдат смеются над грубой шуткой. Через два стула от меня сидел пожилой человек в кепке. Перед ним стоял стакан, полный наполовину, а сам он уткнулся в экран телевизора.

Обычные люди не знают этого мира. Девяносто девять процентов населения носят легальные исправные браслеты. Газеты, может, и пишут о всяких экзотических и странных обменах, но как раньше большинство людей ездили на машинах, чтобы добраться из точки А в точку Б, а не для того, чтобы скрыться от полиции, так и сейчас они покупают браслет одного из крупных производителей, выбирая прежде всего хороший дизайн и всякие функции (возможность синхронизировать его с телефоном или отложенный обмен).

Им важно, чтобы браслет был водостойким; возможно, им важно, чтобы у него была гарантия на три года, на пять лет, на всю жизнь. Но в результате они используют его только для того, чтобы встречаться с друзьями в более молодом теле, чтобы иногда ездить в отпуск, чтобы осуществить какую-нибудь мечту или отдохнуть от изматывающего воспаления легких. Девяносто девять процентов.

И поскольку они законопослушные граждане, их не беспокоит, что браслеты хранят историю их обменов. Приватность? Да ладно. Так удобнее всем. Можно идти по улице и не бояться, что кто-нибудь пырнет тебя ножом – и тут же «сбежит» в другое тело, не оставив никаких следов. А риск, что полицейский задержит тебя за нарушение общественного порядка на какой-нибудь шумной вечеринке и обнаружит, что пять лет назад ты совершил какой-то стремный обмен, не так уж страшен. Да ну, пустяки.

Если вам нечего скрывать, то нет причин напрягаться по этому поводу. Приватность ушла в прошлое.

Я встал из-за стойки и направился в туалет.

У входа туда все еще висел старый проводной телефон.

Людей, которые хотят, чтобы никто не знал, где они, что и как, становится все меньше.

Это могут быть анархисты, борцы за права человека, действующие в тех местах, где не стоит бороться за права, журналисты-расследователи, эгоцентричные параноики, которые уверены, что весь мир сгорает от любопытства и жаждет узнать, что не далее как на прошлой неделе они обменялись с одним смазливым испанцем и пытались кадрить девиц на пляже в Барселоне. (В какой-то мере они правы: мир и правда хочет знать о них такие вещи. Но только чтобы получить возможность что-нибудь им продать.)

Если ты хочешь заполучить взломанный браслет, с которым сможешь обойти законы, тебе надо лишь связаться с нужными людьми и заплатить установленную сумму.

Я знаю, я ведь был взломщиком.

– Алло, полиция.

– Здравствуйте. Я могу кое-что сообщить об убийстве Кейтлин Ламонт.

Еще несколько лет назад легальная работа была для меня неприемлемой. Я не пытаюсь приукрасить действительность. Ведь каждый отвечает за свой собственный выбор, и, видимо, на одной из дорог, которыми я ходил, раз или два я повернул в неверную сторону. Одно тянет за собой другое, и в результате я стал учиться, как открывать браслеты, разбираться в их внутреннем механизме и вынимать из него элементы, которые мои клиенты называли «нежелательными», не затрагивая самого главного – способности браслета осуществлять обмены.

Взломанным обычно называли браслет, который не сохранял историю. С помощью него можно обмениваться снова и снова и невозможно установить, кто пользовался этим браслетом раньше. Но были и другие виды взлома.

Браслеты, в которых можно было закодировать другого пользователя, выдать себя за другого без его ведома.

Браслеты с ограничением количества обменов.

Браслеты, которые автоматически принимали сигналы от нескольких номеров: вы могли втюхать такой браслет кому-нибудь, в тело которого вы захотите «сбежать» в будущем, даже если он не разрешит вам обменяться с ним по доброй воле.

Когда занимаешься этими вещами, то всегда рассказываешь себе сказки, чтобы не чувствовать себя преступником. Я взламывал браслеты, чтобы «охранять приватную сферу их владельцев». Некоторые люди утверждали, что пользовались взломанными браслетами, чтобы шпионить за тайными правительствами или чтобы перестать быть жертвой семейного насилия – уйти, не оставив следов. Никто из взломщиков не хочет думать, что такие браслеты позволяют красть, похищать людей и совершать другие преступления, не опасаясь, что тебя найдут и вычислят.

Я сидел в дальней комнатке, вход в нее был через парикмахерскую, в которой ни один мастер не умел стричь. Вместе со мной располагались еще трое таких же взломщиков. Мы работали в темноте с маленькими лампочками, которые освещали только небольшую часть стола, в полной тишине. На момент, когда я этим занимался, наиболее уязвимыми были крупнейшие производители. Некоторые из их браслетов можно было взломать, не открывая. Достаточно было положить рядом с ними прибор, установить беспроводную связь и изменить настройки. Проще простого. Браслеты фирм поменьше были покрепче. С этими производителями у нас велась гонка вооружений. Каждый раз, когда кто-нибудь изобретал способ взломать браслет, об этом становилось известно в интернете в считаные дни. И тогда производители выпускали новую модель, с новыми степенями защиты, и снова мы искали способы обойти кордоны. Шести рабочих часов в день хватало, чтобы зарабатывать много и чувствовать себя членом секретной высокоинтеллектуальной профессиональной гильдии. По ночам я изучал новые модели, а днем склонялся над браслетами под светом маленькой лампочки.

Начальником у нас был Карлос.

Он был старше нас, и причины открыть такое дело у него были идеологические: свобода личности и прочие такие глупости. Он был грузный, его лысина отсвечивала под флуоресцентным светом, он тяжело дышал, а пальцы у него были толстые, но быстрые. Всякий раз, когда кто-нибудь из нас приходил на работу в недостаточно, на его взгляд, хорошем настроении, он рявкал.

– Боже, вы просто чокнутое поколение, – говорил он. – Вы же могли родиться в любой момент человеческой истории с тех пор, как появился гомо сапиенс, но почему-то родились именно сейчас. Сегодня, чтобы наслаждаться жизнью, а не просто выживать, не нужно быть аристократом или богатым наследником, и тем не менее вам удается впадать в депрессию.

С течением времени Карлос понял, что идеологии в нашей деятельности не много. Он, как и мы, видел, кем процентов на восемьдесят были клиенты, заявлявшиеся к нам в комнатку за парикмахерской. На каждую женщину, пережившую побои, которой мы давали возможность бесследно исчезнуть, приходилось восемь взломщиков, которым записи в браслетах нужны были в качестве алиби.

Вскоре после того, как я ушел, мне стало известно, что ушел и Карлос. Ходили слухи, что он ударился в религию. Это меня не удивило. Через несколько месяцев после того, как я, которому тогда еще не исполнилось восемнадцати, начал работать в этой мастерской, я проходил мимо угла, который Карлос называл «своим офисом», и увидел, что он читает газету, качает головой и ругается. Я поинтересовался:

– Что случилось?

– Сволочи, – сказал он. – Один мужик захотел обменяться с другим навсегда и надел на него браслет, пока тот спал, обменялся с ним, а потом убедил его, что его душа вознеслась во сне и по ошибке вернулась не в то тело.

И снова недоверчиво покачал головой.

– Пользоваться верой других, чтобы манипулировать ими, – это просто низко, – сказал он.

– Многие верят в самые разные вещи. Особенно сейчас, когда появились браслеты.

– Каждый находит способ приспособить браслет к тому, во что он верил раньше, – он махнул рукой, – нет ничего нового под солнцем[13].

– А во что вы верите? – спросил я.

Он поднял на меня глаза.

– В тихих мальчиков, которые делают свою работу, – сказал он мне. – Вернись на свое место, мальчик.

Я повернулся и пошел, но тут услышал из-за спины:

– Знаешь что? Пожалуй, я скажу тебе.

Я посмотрел на него, и он сказал:

– Я верю, что если бы соотношение силы тяжести и электромагнитной силы было чуть иным, то не произошло бы взрыва, и не образовались бы звезды – как сейчас образуются суперновые звезды, – и вещества, из которых состоит все живое – кислород и углерод, которые образуются в ядрах этих звезд, – не распространялись бы в космосе. Я верю, что сила тяжести мощнее, чем слабое ядерное взаимодействие, ровно настолько, чтобы в этих звездах мог получаться гелий.

– Карлос, я не очень понимаю, что…

– Кроме того, я верю, что если бы сильное ядерное взаимодействие было бы всего на два процента мощнее, чем есть, то все протоны во Вселенной соединились бы еще во время Большого взрыва. А если бы оно было мощнее на десять процентов, то химии не было бы вообще: вся материя в мире присоединилась бы к ядру атома, а вокруг не было бы ничего. Я верю, что плотность межзвездного вещества тоже четко определена. Если бы она была слишком высокой, Вселенная очень быстро вернулась бы в первозданное состояние и времени, чтобы что-нибудь появилось, не осталось бы, а если бы она была слишком низкой – не было бы достаточно вещества, чтобы образовались галактики.

– Хорошо-хорошо, я пошел работать…

– Что я пытаюсь сказать, ханурик, – а это лишь несколько примеров из длинного списка, который я, так и быть, не буду тебе оглашать полностью, – что самые основные параметры сил во Вселенной, от заряда электрона до величины силы, которая заставляет галактики отдаляться друг от друга, переменные, которые включены во все уравнения, – находятся аккурат в том интервале, который позволяет Вселенной поддерживать то, что мы называем жизнью. Несколько маленьких шестеренок, которые кто-то устанавливает ровно так, как надо. Есть долгая цепь событий – космического и локального масштаба, – которые должны были произойти, чтобы запустить процесс эволюции. Маленький шаг в ту или иную сторону – и Вселенная осталась бы пустой. Так что либо существует бесконечное множество вселенных, в каждой из которых свой набор переменных, и мы существуем только благодаря тому факту, что в нашей Вселенной набор оказался удачным, либо есть одна-единственная Вселенная с набором переменных, который был тщательно подобран.

– Тщательно подобран кем?

Он откинулся на спинку кресла и снова раскрыл газету:

– Поди знай. Но между вариантом с бесконечным множеством вселенных, которые недоступны взгляду и существование которых доказать невозможно, и вариантом с одной Вселенной, которой управляет нечто, недоступное взгляду, существование чего ровно так же невозможно доказать, я бы выбрал одну Вселенную. Но это не делает меня верующим, ханурик, от моих убеждений до какой-нибудь религии топать и топать.

Ну, очевидно, что в конце концов он дотопал.

Благодаря этой мастерской взлома браслетов я познакомился с Гиди. Он пришел, чтобы мы сделали для него кое-какую «серую» работу.

Есть вещи, которые частный детектив имеет право делать, если он получает на это особое разрешение. Как и полицейскому агенту под прикрытием, детективу можно, например, стереть какой-нибудь обмен, если они смогут убедить власти, что запись о нем может представлять для кого-нибудь опасность. Он мог пойти к «официальным» взломщикам, список которых публикует министерство юстиции. Но Гиди решил пойти к нам.

– Там не протолкнешься, – объяснил он. – Полно народу приходит, чтобы заново запустить браслет после приступа. А я не хочу ждать так долго.

Еще он, видимо, думал, что мы лучше. Он приходил к нам несколько раз, долго присматривался и наконец пригласил меня выпить пива.

Гиди умеет убеждать. Это факт: меня он убедил уйти с этой работы. Мы были знакомы достаточно долго, я рассказал ему о своей ситуации, и он спросил, чем бы я занимался, если бы не был взломщиком. Я ответил, что в детстве думал, что больше всего мне подошло бы работать курьером. Ездить повсюду, смотреть мир, извлекать из моей проблемы выгоду. И он заставил меня оживить эту идею – всего за полчаса. Конечно, это возможно, это отличная мысль, почему же я вообще решился работать взломщиком. Курьером я стану больше зарабатывать, буду сам себе хозяин, и все будет легально.

Итак, когда я проработал четыре года взломщиком браслетов и уже подумывал об открытии собственной мастерской, он помог мне создать новую историю о своем прошлом, получить необходимые документы и лицензии. И действительно, теперь я зарабатываю больше. Он был прав.

А мне очень не нравится, когда он оказывается прав, – еще с тех пор.

Так что если Ламонт или его жена планировали все заранее, они, видимо, пользовались браслетом, по которому нельзя проследить за обменами. Вполне возможно, что браслет Тамар был одноразовым. Он позволил ей переместиться из своего тела в тело мадам Ламонт, но не сохранил никакой записи об этом и не позволил обменяться обратно. А если они подготовились действительно хорошо, то они точно скопировали историю обменов из оригинального браслета Ламонт в тот, который дали Тамар. Это трудно, потому что записи закодированы, но возможно. Я знал хакеров, которые умели это делать. Уверен, что и Ламонт знал. А если не он сам, то кто-то из его подчиненных.

Если он смог найти того, кто застрелил двойника его жены, то он может найти и хорошего хакера, который сумеет уничтожить улики.

Я вернулся в бар. Мой стул никто не занял: меня не было совсем недолго. Пьянчужка, сидевший рядом, все еще пялился в телевизор.

Еще несколько минут, и сюда точно приедет полиция. Телефон паба вычислят и пошлют сюда наряд, чтобы узнать, кто звонил. Но у меня еще есть в запасе несколько минут. Еще один стакан пива – и в дорогу.

Но не успел я устроить свою задницу на стуле, как телефон снова зазвонил.

– Алло?

– Ой, ну наконец-то, – услышал я женский голос. – Я уже думала, что ты не ответишь никогда.

– Что, простите?

– Я звонила раз десять. Что там у тебя?

Я был в полиции. Был в шоке. Мой телефон был в беззвучном режиме. Я не подходил к нему. Какой из этих ответов тебе больше нравится? Выбери, что ли, сама…

– Кто это?

– Это я.

– Лучше бы поподробнее.

– Это Тамар. У меня был приступ. Я тут в каком-то чужом теле. Ты не заметил, что я обменялась? Что с тобой вообще?

Первое, что я подумал: нет, это не смешно. Второе: нет, не может быть. Третье…

– Тамар?

– Ну а кто? – ответила она. – Я была у тебя, а через секунду оказалась в какой-то запертой темной комнате, с запертыми окнами и опущенными жалюзи. Несколько секунд я вообще не понимала, что к чему.

– Ты знаешь, где ты?

– Да. В Иерусалиме.

– У тебя был приступ и ты обменялась с кем-то, кто находился в Иерусалиме?

– Да. Как-то слишком близко, я понимаю. Можно обменяться с человеком в любой точке мира, а ты вдруг оказываешься всего в часе езды от того места, где был, – сказала она. – А ты что, не обратил внимание, что на моем месте вдруг оказался кто-то другой?

– Видишь ли, дело несколько сложнее…

– Скажи мне, – вдруг произнесла она голосом, полным надежды, – может так сложиться, что она согласится остаться в теле Ламонт вместо меня? Я пыталась поменяться обратно через браслет, и, естественно, у меня не получилось, но потом я подумала: эй, это уже половина решения. Может, есть кто-нибудь, кто захочет остаться в ней, быть знаменитой или богатой. Даже после того, как они обновили контракт, в случае развода ей все равно остается немало денег. Может, кто-нибудь сможет остаться в теле Ламонт, а я буду дальше жить в этом? Просто я посмотрела в зеркало, и это прям клево.

– Тамар…

– Лучше бы, конечно, снова вернуться в мое тело. Оно должно быть мое, но надо уметь соглашаться на компромиссы, и, может…

– Тамар, в тело Ламонт стреляли. Видимо, сразу после приступа. Женщина, с которой ты обменялась, мертва.

На том конце провода воцарилась тишина.

Пьянчуга, который сидел за стойкой рядом, уставился на меня. Наверное, надо говорить потише.

– Ламонт мертва? – спросила она ровным голосом.

– Нет. Не Ламонт, – ответил я. – А та, кто была в теле Ламонт. Женщина, с которой ты обменялась, когда произошел приступ. Наверное.

– Наверное?

– Послушай, биться об заклад я не готов. Еще несколько минут назад я был уверен, что убили тебя.

Пьянчуга снова посмотрел на меня, а потом на свой браслет.

– То есть теперь я никогда не смогу вернуться в свое тело, – пробормотала Тамар.

– Потом поговорим о твоем теле. О’кей?

– Конечно, все думают, что Ламонт умерла. Теперь никто не поверит, что они оставили меня в ее теле.

– Все еще сложнее. Послушай…

– Все пропало, – сказала она каким-то затуманившимся голосом. – Теперь я навсегда в теле этой…

– Не пропало.

«Нельзя, чтобы они узнали, что ты еще жива», – подумал я.

– Что ты имеешь в виду? Ведь…

– Я не могу сейчас говорить об этом. Скажи мне, где ты.

– Зачем?

– Просто скажи мне, где ты.

Она молчала. И потом:

– Они хотели убить меня?

Ты всегда быстро соображала.

– Может быть, – ответил я.

– А ты приедешь, чтобы защитить меня? – Вдруг ее голос зазвучал кокетливо.

– А что, у меня есть еще какие-то причины ехать в Иерусалим ради женщины, которая замужем за кем-то другим? – спросил я, пытаясь и сам изобразить кокетство.

– О’кей, – сказала она. – Это не я замужем, а Ламонт, придурок. Когда случился приступ и мы обменялись, я оказалась в каком-то университетском кабинете. Но оттуда я уже ушла. Я уже далеко оттуда, честно говоря. Записывай адрес.

Записал.

– Все, я уже еду.

– Бай, – ответила она и положила трубку.

Отчасти я был разочарован, что она не потеряла хладнокровия. Я бы хотел утешать и поддерживать. Не переживай, все будет хорошо, мы что-нибудь придумаем. Но ей это оказалось не нужно. Трудно выглядеть героем рядом с сильной женщиной.

Я помахал рукой бармену:

– Счет!

– Уже уходишь? – услышал я рядом глумливый голос. Это был пьянчуга. Он смотрел на меня с горькой улыбкой, но говорил четко и относительно трезво.

– Да, видишь ли. Пора, – сказал я.

– Куда? – Он наклонился ко мне. – Куда ты так быстро? Давай посидим, выпьешь еще что-нибудь. Я приглашаю.

– Извини, мне и правда нужно бежать, – сказал я. Бармен положил счет на стойку. Я вытащил кошелек и стал искать в нем подходящую купюру.

– Вечно все бегут. Все время пытаются что-нибудь добыть. А следующее в их жизни важное событие всегда ждет за углом. Люди просто не умеют довольствоваться тем, что есть. – Пьянчуга ударился в лирику. – И по дороге не обходится без происшествий. А знаешь, чем все заканчивается?

– Нет, – сказал я нетерпеливо, кладя кошелек в карман. – И чем же все заканчивается?

– А тем, что кто-нибудь оказывается хитрее. Они понимают, что не надо было никуда бежать, ведь можно было оставаться дома – и все-е-е-е было бы хорошо. Отлично просто было бы.

– Увлекательно, – ответил я и пошел по направлению к выходу, но пьянчуга схватил меня за рубашку, когда я проходил мимо.

Он нагнулся прямо ко мне, дыхнул перегаром:

– Не беги. Оставайся. Иначе совершишь большую ошибку. Такую, о которой будешь жалеть еще долго. И ты знаешь, что я имею в виду. Ты и сам в глубине души знаешь, что лучше развернуться и поехать обратно. Эта ночь тебе не сулит ничего доброго. Иди домой.

Я посмотрел ему в глаза. Кто оттуда вещает?

Сбросил его руку со своего плеча и вышел.

8

В такое время трудно поймать такси. Особенно чтобы уехать в Иерусалим. Диспетчер на станции, куда я позвонил, оказался не готов к моему заказу. Что? Серьезно? Иерусалим? Сейчас? Ночной тариф, верно?

Не объяснять же ему, что варианта «обменяться» для меня не существует.

Наконец такси приехало. Когда я открыл заднюю дверь и сел, водитель оглянулся на меня, пытаясь понять, из разговорчивых ли я. Нет. Через пару минут после начала поездки я уже сделал вид, что сплю.

И вот какое дело: сейчас я должен был бы наводить порядок в своих мыслях, но заметил, что вместо этого навожу порядок в своих воспоминаниях.

Первый последний раз, когда я видел Тамар, был приятнее второго. Мы были такой парой: стеснительный мальчик, который не знает, надолго ли еще задержится в этом районе, и энергичная девочка с тонкой улыбкой, которая не думала больше чем на пять минут вперед. В этом возрасте люди видят вас, когда вы сидите и молча едите вместе мороженое, и думают, что вы такие милые: посмотрите, как они стесняются взглянуть друг другу в глаза, смотрите, как они не знают, далеко ли друг от друга садиться. Многим кажется, что в этом возрасте политика любви очень простая. Но это не так. Бабочки в животе ровно такие же, только живот у вас не такой толстый, поэтому, когда они там машут крылышками, вы дрожите больше.

Это была обычная встреча. В этом возрасте – одиннадцать-двенадцать лет – дети не могут поехать в Нью-Йорк, повинуясь минутному порыву. Они идут в торговый центр поесть пиццу или мороженое, сидят на ступеньках и разговаривают ни о чем, но с важным выражением лица, идут в кино и думают, можно ли положить руку на подлокотник между креслами, так, чтобы она касалась ее руки – и в то же время не касалась, – а если можно, то как. Это волнительно, это пугает, это ново, но с точки зрения процедуры это действительно прекрасно продумано.

С другой стороны, это была необычная встреча. Потому что мы почувствовали, что разные концы спектра, на которых мы находились, как-то сблизились: мы ели мороженое в каком-то медленном и мягком ритме, а в темном кинотеатре на фильме, ужаснее которого я в жизни не видел, мизинец моей правой руки явно касался мизинца ее левой руки на протяжении всего фильма и никто из нас не убирал руку.

Потому этот вечер закончился лучше, чем я мог бы себе представить.

Мы познакомились в школе. Ничего особенного. Простая детская вспышка симпатии, которая оказалась чем-то большим, чем предполагалось вначале. Как травинка, которая пробивается через растрескавшийся асфальт. Сам факт, что она смогла прорасти, уже удивителен. Никто не оценивает силу маленьких травинок по достоинству.

Противоположности не всегда притягиваются, но они интересуют друг друга и часто выясняют, что они, оказывается, гораздо ближе, чем думали. Итак, на той самой перемене, когда я сидел с друзьями на ступеньках возле баскетбольной площадки и смотрел на то, как играют старшеклассники, Тамар прошла мимо нас, одна, – как раз тогда, когда я пытался рассмешить друзей тем, как я передразниваю других.

Все хотят быть особенными, отличаться и в то же время принадлежать к группе и быть как все, просто я старался сильнее, чем все остальные. Еще до того, как я узнал, что не могу обмениваться, еще до того, как я понял, что целый мир скрыт за занавеской, которую мне никогда не отдернуть, я тратил множество усилий, чтобы получить крохи внимания и симпатии от переменчивого и многоликого существа, которое называется «все».

Проходя мимо, Тамар, беззаботная рассеянная девочка с веснушками, застала меня в момент творческого пика. Как стендап-комик, который понимает, что аудитория уже его, я исполнял свои номера один за другим, меняя голос, пластику, изображая то знаменитых людей, то учителей, то вожатых, то родителей одноклассников. Не стесняясь, с полной самоотдачей. Все можно, когда борешься за внимание и любовь публики.

Она прошла и остановилась, посмотрела на нас, а когда прозвенел звонок на урок, она улыбнулась мне и сказала: «А ты смешной».

Как известно, быть смешным – это лучший первый шаг к сердцу женщины.

Неделю спустя она присела рядом со мной на скамейку в парке, где я читал книгу, чтобы скоротать два часа между окончанием уроков и возвращением отца домой. Мы заговорили. Деревья вокруг нас источали сладковатый запах, который я помню до сих пор, и я впервые услышал, как Тамар смеется.

Как-то так получилось, что мы подружились. Я пытался вести ее своей дорогой, а она старалась утащить меня в открытое море. Мы делали уроки, сплетничали на переменах, болтали в походах, а через некоторое время даже стали ходить в кино, одни в темноте смотрели фильмы. Сегодняшним детям не понять.

Но после того самого фильма мы больше не встречались. Наши мизинцы соприкоснулись в первый и последний раз, как выяснилось. Папа сказал мне, что мы уезжаем, и я не удивился. Это назревало уже несколько недель. Мы перемещались из комнаты в комнату не так, как раньше, не так обычно и расслабленно, как люди ходят у себя дома. Чувствовалось, что стены уже временные.

Я тогда не ходил в школу. Даже попрощаться как следует у нас не получилось. Мы только созвонились пару раз. Так что, уезжаете, да, как выяснилось, ну, будем на связи, наверное, нет, нельзя, нам нужно на некоторое время исчезнуть, но потом мы встретимся, да, конечно, потом встретимся.

Второй последний раз, когда мы увиделись, был менее приятным. Это было в конце нашего второго романа, к тому моменту мы встречались почти два года, за несколько месяцев до того, как мне исполнилось двадцать. Наше «вместе» было еще шатким. Бетон, из которого мы пытались себя построить, еще не засох, и то и дело происходило что-то, что заставляло нас усомниться в самых основных вещах. Я говорю во множественном числе, но на самом деле, видимо, это происходило только со мной. С годами я отредактировал воспоминания, чтобы чувствовать то, что, как мне казалось, я должен чувствовать. Когда я понял, что искажаю их больше, чем мое внутреннее чувство справедливости может вынести, я просто вытеснил Тамар на задворки мозга, на периферию памяти, убеждая себя, что любовь к ней была ошибкой, которую я должен был давно преодолеть.

Будет правильным сказать, что я был влюблен в Тамар больше, чем в какую бы то ни было другую девушку, но только потом, потому что до нее не было никакой другой девушки. Я был влюблен, а она позволяла мне любить ее. Так всегда бывает, даже у самых прекрасных пар: один больше любит, чем позволяет, а другой больше позволяет, чем любит, и в некоторых парах люди постоянно меняются ролями.

Иногда и она посылала мне сигналы, которые можно было принять за проявления любви. Но большую часть времени я только питал надежды. Я не уходил, ведь вот-вот эти отношения перейдут на серьезный уровень, и она действительно приходила, обнимала, отвечала на мои поцелуи. После нее я любил еще нескольких девушек и женщин, у меня были более серьезные и глубокие отношения с женщинами, которые говорили на моем языке лучше ее, но именно в ней я замечал ту силу, которая заставляет нас отдаться другому человеку полностью, в минуты слабости я называл это любовью.

Если я не мог быть частью «всех», то, по крайней мере, стану частью одного маленького «мы».

Мы стали снова встречаться через год с лишним после папиной гибели. Я позвонил ей, она ответила, что знает, что произошло, я спросил, хочет ли она встретиться. Нам всегда рассказывают об историях любви, которые начинаются исключительным, чудесным образом, и скрывают те, которые начинаются с простого и смелого телефонного разговора. Это-то и есть настоящий заговор. Не убийство Кеннеди, не высадка на Луну, не вольные каменщики. Заговор состоит в том, что от нас скрывают самодостаточность простой банальной любви без претензий.

Мы встретились в небольшом кафе посередине пути между моими домами – старым и новым – и встречались до второго последнего раза.

Это было у меня – тот последний раз. Я был нервным и усталым после затянувшейся ночной смены взлома браслетов. Тамар, как обычно, была энергичной и резкой в движениях. Я что-то разогревал в микроволновке, а она позвала меня из гостиной и сказала, что ей нужно поговорить со мной кое о чем. Я уже не помню, что у меня грелось, только смотрел, как оно крутится в микроволновке. И в пятьсот пятый раз спрашивал себя, точно ли мы подходим друг другу. Я ответил, что сейчас иду.

Когда я вернулся в гостиную, она сидела на диване, подобрав под себя ноги, и смотрела телевизор. Там показывали фильм, который мы видели как раз тогда, в первый последний раз, касаясь друг друга мизинцами. Воспоминания нахлынули, и я сел рядом с ней на диван и сказал что-то вроде: «Ой, ну эта сцена вообще отстой».

И вместо того, чтобы сказать «Это действительно был ужасный фильм», она сказала:

– Не надо спойлеров, ладно? Я еще не смотрела его.

Я остолбенел. И вдруг кое-что понял.

– Ни разу? – спросил я.

– Ни разу, – ответила она, не отрывая взгляда от экрана.

– Точно?

– Точно, – сказала она.

Я выключил телевизор и встал.

– Эй! Что? Зачем? – Она гневно подняла брови.

– Лучше будет, если ты сейчас уйдешь, – сказал я. Ссориться я не хотел, хотел успокоиться и тогда, может быть, поговорить об этом. Но в тот момент я хотел, чтобы ее рядом со мной не было.

– Да что с тобой?

– Не важно. Мне нужно побыть одному.

Она встала и заявила:

– Знаешь что? Твои перепады настроения уже достали.

– И по фигу, – ответил я.

– Да блин, что случилось-то?

Я вздохнул.

– Помнишь нашу последнюю встречу? До того как я уехал? – спросил я.

– Примерно. А что?

– Просто так. Просто я думал, что ты на ней была, а оказывается, что нет.

– Ты о чем вообще?

– На последней встрече, перед тем как я уехал, мы смотрели вместе вот этот самый фильм.

– Мне кажется, ты путаешь, – сказала она, прекрасно зная, что я не путаю. – Это был другой фильм.

– О нет, – сказал я. – Я прекрасно помню. С кем ты тогда обменялась, а? С кем?

Она, очевидно, взвешивала варианты: настаивать на своей версии или расколоться и рассказать правду.

– С Иланой, – сказала она наконец.

– А, – вырвалось у меня. – Если тебе не хотелось встречаться, почему ты просто не сказала, что сегодня не можешь?

– Это было в последний момент, – сказала она тихо. – Я не знала, что это будет последний раз. Я думала, что это просто очередная пицца и очередной фильм, что такого будет еще много…

– Откуда ты взяла браслет?

– У мамы был второй браслет, она прятала его в шкафу. А Илана взяла браслет у старшей сестры.

– Просто отлично.

– Да ладно тебе. Одна встреча всего.

Это не просто одна встреча. Это встреча, которая вселила в меня уверенность, что из этого может что-нибудь выйти. Встреча, которую я с тоской вспоминал после отъезда, встреча, из-за которой я позвонил тебе, когда меньше всего на свете хотел общаться с людьми.

– Это не встреча, – сказал я сухо. – Это обман доверия.

– Ой, да ладно, – ответила она. – Это было так давно. Я уже даже не помню, почему не смогла пойти.

– Наверное, тебе лучше сейчас уйти, – сказал я. – Если это действительно ты, конечно.

Сегодня, оглядываясь, я понимаю, что тогда был довольно отвратительным типом. Алхимики превращают свинец в золото, а я превратил свое одиночество в пассивно-агрессивное страдание. Это дешевле золота, но процесс требует приложения примерно того же количества энергии.

– Я ухожу, – сказала она.

– Прекрасно, – сказал я.

– Не сейчас. Вообще ухожу. В пустыню. Ребята, которых я знаю, переезжают туда, пытаются построить в Негеве новое поселение. Вчера мне предложили, и я решила поехать с ними. Об этом я и хотела с тобой поговорить. Но мне кажется, ты вряд ли захочешь присоединиться. А если и захочешь, то лучше будет, если ты не поедешь.

– Наверное, так.

Она подняла сумочку и пошла к двери.

– Пока, – сказала она. – Когда-нибудь увидимся.

– Да, – ответил я.

Так, секунду. Поселение в Негеве?!

– Или нет, – сказала она и закрыла за собой дверь.

И все. Может быть, проблема была в том, что мы так и не привыкли друг к другу. В любых отношениях приходит время, когда фраза «я люблю тебя» меняет смысл: от «ты вызываешь у меня романтические чувства» до «я привык к тебе – и от этого мне хорошо». Может быть, если бы мы достигли этого уровня, наши отношения продолжались бы.

Как я уже говорил, первый последний раз был приятнее, но зато второй был более искренним.

В третий последний раз, когда мы увиделись, ее застрелили.

А теперь выясняется, что и это не был последний раз.

Я знаю, у меня тоже напрашивается вопрос, когда я думаю об этих встречах. Первая первая встреча, и вторая первая встреча, и первая последняя встреча, и вторая последняя… Ответ на этот вопрос сейчас ясен и мне.

И этот ответ таков: да, у меня действительно дебильный способ считать встречи. Нужно навести порядок в воспоминаниях.

9

– Привет! Дан? Я тут.

– Тамар? Это ты?

– Да. Теперь это я.

– Привет…

– Мило, правда? С моим настоящим телом ничего не сравнится, но в этом ходить куда приятнее.

– Без сомнения.

– Ладно, не надо так пялиться. Я знаю, что это тело девушки, которая погибла.

– Спасибо. У тебя отлично получается портить красоту момента.

– Я знаю. Давай зайдем сюда, я хочу где-нибудь посидеть. И поговорить с тобой, естественно.

– Конечно давай.

Все, что нужно знать о Тамар, часть 1: она не оглядывается назад.

Когда мы возобновили отношения и после моего смелого и дурацкого звонка встретились в так называемом суши-баре, забегаловке на задах заправки в Шароне[14], она уже почти вырвала из сердца всякое сожаление о том, что сделала.

Уже тогда, поедая роллы, с которых что-то капало, и какую-то странную кожу лосося, мы заговорили о жизненных принципах и попытках исправить себя[15]. Мы оба были подростками. Она – старшеклассница, которой нравятся плохие парни, а я – парень, окруженный флером таинственности, который на самом деле просто проводит дни напролет в маленькой задней комнате за взломом браслетов. С ее точки зрения – она уже тогда так говорила – существует два типа сожаления.

Первый, «правильный», – это раскаяние, сожаление ради исправления. Ты понимаешь, что совершил дурной поступок, и хочешь исправиться. Это сожаление, которое очищает и позволяет тебе измениться, учит просить прощения, когда это нужно, находить трещины на стене твоей души и заделывать их по одной шпателем, с помощью кислотной силы искренней сердечной боли.

А второй вид она назвала «сожалением слабаков».

Это сожаление о том, что ты не сказал именно вот этих слов во время спора, нытье о том, что ты не успел «больше сделать для себя» или «путешествовать» или что ты не признался в любви тогда, когда еще было можно. Все эти мелкие и неприятные вещи, дороги, по которым мы не пошли, решения, которых не приняли. Когда люди хотят заставить себя действовать, они говорят себе, что лучше сожалеть о том, что сделали, чем о том, что не сделали.

Но чтобы преодолеть ощущение, что ты что-то упустил, не нужно пытаться проглотить всю жизнь разом, пройти все дороги, говорила она. Это невозможно. На пороге смерти, за мгновение до того, как грязный потолок превратится в ничто, – она помахала пальцем, – когда мы будем подводить итог тому, что мы сделали, а что нет, сколько раз мы сделали такой выбор, а могли бы сделать другой, – мы всегда будем чувствовать, что мы в минусе, потому что жизнь – только одна, а жизнь, которую мы могли бы прожить, включает тысячи тысяч маршрутов.

Нет, сказала она. Ни у кого не получается победить сожаление попытками объять необъятное, пережить все на свете, всегда делать правильный выбор.

Вместо этого она привыкла проверять решение, подкреплять его так, чтобы все остальные возможные варианты даже не было смысла рассматривать. Она называла это противосожалетельной мышцей.

В четырнадцать лет она решила отучить себя сожалеть. Делать все больше и больше вещей, значимых и нет, и не оглядываться назад, не думать «что было бы, если бы…». Просто отдаваться происходящему и воспринимать каждый поступок так, как будто он единственный.

Она начала с малого. Решить, с какой ноги выйти из дома с утра, прочесть одну книгу, а не другую, съесть на ужин салат, а не яичницу, встречаться с Авигдором из параллельного класса, хотя рядом с ним ей немного неудобно. Когда мы встретились в первый раз, она уже была в процессе. Решения не были важны сами по себе, они были только фоном. Главное было не возвращаться к ним, не обдумывать их второй раз: решено – значит решено.

Два месяца учиться столярному мастерству, покрасить волосы в фиолетовый цвет, целую ночь не спать и слушать экспериментальную музыку, пройти всю Израильскую тропу[16], взяв с собой только один свитер. Постепенно она накачивала эту мышцу. Принимала все более и более странные и судьбоносные решения. Это сработало. Например, когда она решила бросить все и переехать в Негев года на полтора. Я думал, что, когда она вернется, мы снова сможем быть вместе, но она прислала мне записку и исчезла. Это она тоже делала без сожаления, как выяснилось. Что-то во мне до сих пор пылало гневом оттого, что она ушла. Чувствовалось, что быть со мной для нее было лишь упражнением для накачки мышцы. Только через долгое время я понял, что это палка о двух концах: она не сожалеет о том, что бросила меня, но не сожалеет и о том, что была со мной.

– Ну так вот. С чего ты хочешь начать?

– Ты знаешь, кто ты такая?

– Да. У меня есть сумка с документами и письмами, на них написано ее имя. Я Кармен Уильямсон.

– Американка?

– Я бы предположила, что она из Колумбии или Ямайки. Кажется, я видела открытку с Ямайки на ее столе, когда обменялась. Было темно, так что точно не знаю. И еще что-то такое было у нее в квартире.

– У нее в квартире? Подожди, давай начнем сначала. Так что случилось, когда ты обменялась?

– Я оказалась в кабинете. Сидела за ее рабочим столом, в комнате была полная темнота. Несколько секунд я привыкала к темноте и только потом поняла, что обменялась.

– О’кей. А потом?

– Она ученый, или преподаватель, или что-то такое. Это было понятно с самого начала. На столе у нее полно бумажек, на стене – доска, сплошь в формулах. Я не особо внимательно вглядывалась, тем более в темноте не поймешь, что там написано. Я попыталась обменяться обратно. Но очевидно, мой браслет уже давно перестал работать. В свое время я пыталась обменяться в мое настоящее тело, а когда не получилось, подумала, что Ламонт меня заблокировала. В ее роли я обменивалась при помощи какого-то браслета с брюликами, который они мне дали. В любом случае я попыталась обменяться обратно и не смогла.

– Может оказаться, что браслет у тебя как раз работает, но ты пыталась обменяться уже после того, как тело Ламонт застрелили. Нельзя обменяться с мертвым.

– Да. Фантастика, а? После того как мы поговорили, я стала читать об этом в интернете…

– Секунду. Давай по порядку. Что было после того, как ты попыталась обменяться обратно?

– Стала искать, как выйти из комнаты. Зажгла свет, увидела на стуле ее сумку. Поняла, что, видимо, на какое-то время мне придется остаться в этом теле, и тогда я взяла эту сумку и стала в ней рыться. На документах и одном письме было ее имя, и я решила забрать сумку с собой. В ней еще были телефон, ежедневник, весь исписанный. На столе лежала связка ключей, ее я тоже взяла. Попыталась выйти, но дверь оказалась заперта.

– Снаружи?

– Сначала я так и подумала. Перепробовала все ключи из связки, но ни один из них не подошел. Я хотела выпрыгнуть из окна, но оказалось, что этаж слишком высокий. Стала искать по комнате – нет, ничего. В конце концов нашла ключ, он был спрятан.

– Спрятан?

– Под большим стеллажом с документами.

– Может, он просто завалился туда?

– Он был приклеен к шкафу снизу липкой лентой.

– А-а, о’кей.

Все, что нужно знать о Тамар, часть 2: то, что другие люди называют правилами, она определяет как рекомендации.

Речь не о правилах дорожного движения или о запрете красть, а о нормах поведения, которые сами собой разумеются и в соответствии с которыми мы действуем, совершенно не задумываясь об этом.

Тамар всякий раз заново задумывается, решает, подходят ли ей эти нормы, делает выбор. Политкорректность, нормы правильного употребления сарказма, идея, что в какие-то моменты можно высказать симпатию, отвращение или презрение, а в какие-то – нет, застольный этикет и запрет смеяться над определенными вещами. Все это лишь рекомендации.

Долгое общение с Тамар может постепенно разрушить невидимые преграды, которые ты возводишь в себе ради общения с окружающими и самим собой. Как радиоактивное излучение, которое искажает вещи, я иногда чувствовал, что тону в аутентифицирующем[17] излучении: оно расставляло во мне какие-то вещи по местам. Может быть, именно поэтому я остался. Она была собой – и это опьяняло.

– Когда я вышла, то увидела, что снаружи на двери написано ее имя. Так что это, видимо, ее кабинет. Доктор Кармен Уильямсон.

– Доктор! Ну ты даешь.

– Можно я напомню, что это женщина, которую несколько часов назад убили у тебя на глазах?

– Ты права. Мне жаль. Я-то думал, что женщина, которую убили на моих глазах, воскресла примерно час назад, когда позвонила мне. Совершенно сбивает с толку.

– Но ту женщину убили.

– Ты права, ты права. Извини.

– Короче говоря, я попыталась тебе дозвониться. Ты не отвечал. Тогда я решила поехать к ней домой. Почти час я ходила по улицам в теле, которое мне не знакомо, на каблуках, которые я не привыкла носить, и искала это место. И каждые двадцать минут звонила тебе. Ты не отвечал.

– Прости, я был в полиции и отключил звук телефона. Я…

– Я нашла ее дом. Зашла, походила там, попыталась понять, кто она такая. У нее чистый, убранный дом. Мебель довольно дорогая, книги – девяносто семь процентов из них я не читала, большинство из них – по-английски. На кухне – большая картина: закат на берегу. В углу написано: «Негрил». Негрил – это пляж на Ямайке. Поэтому я думаю, что она оттуда.

– Или ездила туда на экскурсию и привезла сувенир.

– Или просто подумала, что картинка красивая, и все. Поди знай. Ничего не понятно. Я еще просмотрю все ее документы, но потом.

– Да, нам нужно будет выяснить о ней побольше и узнать, кто она такая. Я бы поставил на Бразилию. Оттенок кожи…

– Прекрати так на меня смотреть. Я явно останусь в этом теле, поэтому уважай меня и его.

– Ну ты можешь вернуться в свое собственное тело.

– Сейчас нет шансов. Да и причин.

– Итак, ты была у нее в квартире – и…

– Да и все, в общем-то. Я пыталась дозвониться тебе еще несколько раз. Приготовила у нее на кухне поесть – странноватое ощущение. Теперь, когда я знаю, что она мертва, ощущение еще более странное. Я стала читать…

– И?

– И тут наконец дозвонилась. И узнала, что в Ламонт стреляли. Я решила посмотреть, что пишут об этом в интернете, но пароля к ее компьютеру у меня не было. Тогда я спустилась, нашла какое-то интернет-кафе для туристов и посидела там. Это полное безумие, Дан. Но для меня это все меняет. Если Ламонты пытались меня убрать, то теперь они думают, что я мертва, а я могу спокойно жить дальше.

– А вернуться в свое собственное тело ты не хочешь?

– Ты с ума сошел? Речь об убийцах. Чем плохо быть в этом теле? Играть роль других женщин – это моя профессия.

– Но ведь ты ничего о ней не знаешь.

– Разве это так уж важно?

– Она ученая. Ты не знаешь, чем она занималась…

– Всему свое время. А что ты рассказал полиции?

– То, что случилось.

– Понятно, идиот. Ты обо мне им рассказал?

– И да и нет.

– Ты всегда умел выражаться однозначно.

– Я не рассказал им, когда был у них. У меня не было доказательств. Мне показалось просто… просто опасным рассказывать им.

– Отлично.

– Но позже я позвонил им анонимно и кое-что рассказал. Что в теле мадам Ламонт была не мадам Ламонт, а другая женщина по имени Тамар Сапир, которая до этого обменялась с ней. Я намекнул, что целью убийства было удалить тебя с арены, чтобы никто не знал, что вы обменялись.

– И это анонимно?

– Да.

– Какой героизм.

– Можно и без цинизма.

– Но теперь они обнаружат, что я не умерла. Теперь я в опасности.

– Это было до того, как я узнал, что ты жива. За десять секунд до того, если точнее. Хреновый у тебя тайминг, я должен сказать. Кроме того, они бы все равно узнали об этом.

– Нет, не узнали бы. Я теперь Кармен Уильямсон.

– Речь не только о тебе, понимаешь? Если кто-нибудь будет знать, что мы знакомы, он поймет, зачем ты приходила именно ко мне, и тогда в опасности будем мы оба. Ламонт захочет убрать нас обоих. Это по крайней мере один из вариантов развития событий.

– В смысле?

– У меня было время подумать об этом, пока я ехал…

– Почему ты взял такси? Это наверняка стоит как самолет. Что, в Иерусалиме нет никого, с кем ты можешь обменяться на час?

– Тамар…

– Да, хорошо. Я знаю. Ты не любишь обмениваться. Ладно, проехали, проехали.

Все, что нужно знать о Тамар, часть 3: она все еще не знает, что я не могу обмениваться.

С ее точки зрения, я не люблю это делать. Будто бы я считаю, что это делает все ненастоящим, или заставляет нас отрываться от чего-то в нас, или любая другая хрень, которую я смог подать в обертке из достаточно умных слов.

Но углубляться в этот вопрос ей было совершенно не нужно. Видимо, за всю жизнь она успела повидать столько чудаков, что кто-то, кто не хочет обмениваться, не выглядел на этом фоне особенно вызывающе. Она старалась уважать меня и встречаться со мной всегда в своем теле. То есть за исключением тех случаев, когда это не так…

– Первая версия – это что Ламонт или кто-то, кто работает на Ламонта, пытался убрать тебя, потому что в тот момент, когда ты исчезнешь, они могут продолжить быть вместе. Если эта версия верна, то тот, кто знает, что мадам Ламонт сейчас в твоем теле, в опасности, а в данный момент это в том числе мы с тобой. Вторая версия – это что на самом деле пытались убить Кейтлин Ламонт, а не тебя. Просто ее неправильно идентифицировали. Если дело в этом, то известие, что в ее теле была ты, подвергнет опасности настоящую мадам Ламонт – и твое тело. А также тех, кто знает, что вы обменялись. То есть снова нас с тобой.

– Короче, нас грохнут в любом случае. Есть еще версии?

– Сейчас нет. Как мне кажется.

– О’кей. Значит, в свое тело я не вернусь.

– Тамар, ты в теле женщины, которая была убита вместо тебя, это немного… ты знаешь…

Все, что нужно знать о Тамар, часть 4: ей не нужно твоего одобрения. Может быть, ты сам захочешь похвалить ее, а может, начнешь предъявлять ей претензии. Ее это не интересует.

Может быть, дело в том, что, когда ты не оглядываешься назад, ты не видишь ни тех, кто остается махать кулаками в облаке пыли, которое ты подняла, ни тех, кто смотрит на тебя с блеском в глазах. Может быть, дело в том, что одобрение кого-то со стороны должно включать и бесконечный душевный процесс, в котором ты представляешь себя глазами других и судишь себя по стандартам, которые ты изобретаешь за них.

Люби ее, ненавидь ее – ей без разницы.

– Короче, вначале ты не рассказал им, что я была в ее теле, потому что не хотел подвергать нас опасности, пока мы не поймем, что происходит?

– Типа того. На случай, что это как-то обнаружится или что у них есть свой человек в полиции.

– Ты смотрел много фильмов, а?

– У меня было много свободного времени в жизни.

– Тогда почему, черт возьми, потом ты рассказал им?

– Потому что так было правильно. Потому что если это Ламонт послал убийцу, то он должен быть арестован и поплатиться за это.

– Последовательность – не твоя сильная сторона.

– Сказала девушка, которая решила зарабатывать обменами.

– Это всего лишь передача на ТВ.

– Я имел в виду Ламонтов.

– Это было только один раз.

– Скорее, в одном направлении.

– Так что мне сейчас делать? Пойти в полицию?

– Сейчас нам нужно подумать, как защититься.

– Меня защищать не нужно. Теперь я какая-то другая женщина. Это в прошлом.

– Сделаешь одну маленькую ошибку, и…

– Ты не веришь мне, вот что. Думаешь, что в полиции тебя будут охранять?

– Да нет, это же понятно. Если человек действительно хочет спрятаться, то полиция никогда его не найдет. Он целеустремленный, сосредоточенный, а они просто делают свою работу.

Все, что нужно знать обо мне: я не доверяю полиции. Я перестал доверять ей уже давно.

– Как думаешь, ты сможешь сам узнать, кто действительно убил меня?

– Нет. Я не тщеславный. Я просто считаю, что тебе лучше быть поосторожнее, пока полиция не выяснит, кто это был.

– А кто будет меня защищать до того – ты?

– Да.

– Хмммммм.

Все, что нужно знать о Тамар, часть 5: умеет она передать свои чувства четко, в точку, не сказав при этом ни слова. Иногда она может заткнуть тебя одним взглядом под определенным углом и сжатыми губами. Разница между «Правда? Ты именно это сейчас сказал?» и «Это была одна из самых милых вещей, которые я когда-либо слышала» – примерно пять миллиметров движения подбородком.

– И еще кое-что.

– Что?

– Кармен Уильямсон. Что-то тут не стыкуется. Зачем ей было сидеть в темной комнате с запертой дверью?

– Хочешь начать анализировать ее? Оставь бедняжку в покое. Она заплатила цену нашего с мадам Ламонт обмена. Как подумаю об этом, сразу тошнит. Она умерла из-за меня.

– Если на то пошло, то умерла она из-за Ламонт или, если поточнее, из-за снайпера в доме напротив. И все-таки кое-что здесь мне кажется странным.

– Да ничего тут странного. Дай мне сорок восемь часов, и я изучу биографию Кармен и подготовлюсь к дальнейшим событиям. Учись не зацикливаться на прошлом, Дани.

– И что произойдет за эти сорок восемь часов?

– Ну понятно же. Мой доблестный рыцарь меня защитит. Он же найдет моего убийцу. Но потом. Ну правда, друг: делать две вещи одновременно – это слишком много.

– Тамар, послушай…

– Ты был мне нужен, чтобы доказать, что я не Ламонт. Я уже не хочу бороться за это. Тело Ламонт убито. Она решила, что лучше убрать меня, но не обмениваться обратно. Я просто буду дальше жить под именем…

– Как ты заплатила в интернет-кафе?

– Что?

– Когда ты пошла читать в интернете, что произошло с Ламонт, как ты заплатила?

– Карточкой.

– Чьей?

– Блин.

– Ламонт?

– Блин, блин, блин. Да, я… Я уже выучила ее номер наизусть…

– Это те маленькие оплошности, о которых я говорил. Если кто-нибудь следит за использованием ее карточки, он поймет, что погибла не ты. Он поймет, что застрелили не того, кого хотели, даже если на первый взгляд это не так. Ты не в безопасности.

– Полиция…

– Дай мне семьдесят два часа. После этого пойдем в полицию вместе.

– Двенадцать часов.

– Семьдесят два. Не надо рисковать, Тамар, послушай меня.

– Нет. Сорок восемь часов. Как я и сказала вначале, через два дня я буду знать о ней все. Вот увидишь.

– Ладно, договорились. Сорок восемь часов. Дура.

– Идиот.

Все, что нужно знать о Тамар, часть 6: она никогда не будет моей, я не хочу, и у меня нет сил ухаживать за ней, я знаю, что она исчезнет из моей жизни, как только вся эта эпопея закончится.

Это не отменяет того факта, что целью последнего разговора было остаться рядом с ней еще на несколько часов.

Этой цели я достиг, у нас теперь еще сорок восемь часов вместе. Позвоните домой, отправьте телеграмму, сообщите своей семье радостные новости.

– Ладно, тогда… У тебя можно остаться переночевать? – спросил я.

– Ты прозрачнее, чем обертка от гамбургера, знаешь? – Она допила свой кофе большим глотком.

– Да поздно уже.

– Пойдем, пойдем. У нее там есть диван. Надеюсь, что тебе будет удобно.

10

Пока мы поднимались в лифте на этаж, где была квартира Кармен Уильямсон, я смотрел на Тамар в профиль. Тело, которое у нее теперь было, – высокое, точеное, шоколадного оттенка и с ванильным ароматом. На ней была тонкая коричневая юбка и зеленоватая блузка, в которых она выглядела очень женственно и элегантно, и она об этом, конечно, знала. Весь вечер, с тех пор как мы встретились, я с трудом сдерживал желание пялиться на нее. Гордая осанка и острый взгляд принадлежали Тамар, но новое тело, которое принимало эти позы, и зеленые глаза с золотистым блеском – они были от Уильямсон. Кармен, кем бы она ни оказалась, была высокой ухоженной женщиной, и следы ее утонченной женственности остались в ее теле, независимо от того, кто в нем находился.

Душа Тамар придавала этому телу нахальства и хулиганства, как капельки бренди меняют вкус шоколада с трюфелем. При всех моих чувствах к Тамар, я жалел, что не успел познакомиться с изначальной хозяйкой этого тела. То, как ворот дизайнерской блузки облегал ее шею, изысканные духи, черные волосы на плечах, эти глаза – все, я пропал, – ох, эти глаза. Какая душа отражалась раньше в этих глазах!

Когда лифт остановился на десятом этаже, Тамар поспешно вышла, под ее ногами стучали каблуки Кармен Уильямсон. Она приблизилась к одной из дверей, достала связку ключей из сумочки, вставила ключ в замок, быстро повернула – и дверь открылась. Это выглядело совершенно естественно. Как будто она действительно живет в этой квартире, а не приходит сюда во второй раз в жизни. Она зашла в дом маленькими шагами, не оглядываясь, и велела мне закрыть за нами дверь. Тамар вообще не оглядывается (см. «Все, что нужно знать о Тамар, часть 1»).

В квартире было темно. Постепенно очертания предметов стали проясняться, но тут Тамар нажала на выключатель и зажгла в кухне свет. При свете было видно, что это просторная квартира-почти-студия. Кухня и гостиная были одной большой комнатой, здесь же мог переночевать гость. Две стены почти целиком покрывали книжные полки, и только две маленькие двери сбоку давали понять, что в квартире были еще спальня и ванная.

Кухня была начищена до блеска, почти вся металлическая, с мраморной столешницей посередине. Как видно, Кармен Уильямсон любила готовить и читать. Но кроме тарелки, из которой Тамар поела в свой первый приход, в раковине не было больше ничего. Столешница блистала чистотой, а на столике, который стоял у дивана в гостиной, не было ни одной книги. Такое впечатление, что ты пришел покупать площадь в элитном жилом комплексе и попал в квартиру, выставленную на продажу в качестве образца. Иллюзия дизайна, который был выполнен по индивидуальному проекту, но без реального отпечатка личности. Без подтверждений того, что здесь вообще кто-нибудь жил.

Тамар открыла холодильник и достала оттуда бутылку красного вина. Поставила ее на стол и начала что-то искать в кухонных шкафах.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Ищу бокалы. Мне нужно выпить бокал красного перед сном, – сказала она. – Это был совсем безумный день. Хочешь за компанию?

– Не уверен. Это ее дом. И вино ее. Ты действительно хочешь просто взять…

Она нашла нужный шкаф, вынула два бокала и поставила на столешницу.

– Ой, ну перестань уже, – сказала она. – Это просто «принцип приемлемой последовательности», и все. А кроме того, если я должна быть Уильямсон, то я буду Уильямсон. Если мне придется задумываться над каждым движением, я навсегда останусь человеком, который обменялся с Уильямсон по ошибке.

Когда обмены вошли в повседневную жизнь законопослушных граждан по всему миру, это неизбежно привело к появлению нового вида судебных слушаний. Богословие вынуждено было придумывать новые объяснения, в отношениях между людьми все изменилось, в спорте ввели новые четкие ограничения (иначе возникают вопросы вроде: «Можно ли приравнять к допингу повышенную мотивацию, когда при участии в соревнованиях в твоем теле находится кто-нибудь другой?»), а в юриспруденции сложилась новая отрасль, целью которой было ответить на трудные вопросы, которые принесли с собой обмены.

Когда вы обмениваетесь с другим человеком, все его имущество тут же становится вашим – и наоборот? Если да, означает ли это, что вы вольны спалить дом того человека, в теле которого находитесь, а ему ничего не останется, кроме как примириться со свершившимся, когда он вернется в свое тело? Если нет, как далеко можно зайти, упорствуя в обратном? Можно ли подать в суд на человека, который носил вашу одежду, пока был в вашем теле? Вы понимаете, к чему я клоню. Нам еще повезло, что в обменах участвовали только люди, а не животные. Иначе ситуация усложнилась бы еще в тысячу раз.

Очень скоро выяснилось, что никто не согласится обменяться, если не сможет полноценно жить в новом теле или если для обмена нужно будет заключать драконовский детальный контракт: что можно делать, а чего нельзя. И поэтому, хотя многие обменивались постоянно и это регулировалось договором (например, чтобы добраться до работы – это, видимо, было самым частым типом обмена), возникла необходимость в появлении юридического термина, который определял бы, как приемлемо пользоваться имуществом человека, в теле которого вы оказались. Этот термин – определение ему было дано в прецедентном судебном решении по делу «Ваксман против Лангзама» – звучал как «принцип приемлемой последовательности».

Идея была следующая: чтобы жизнь сохраняла логическую преемственность, при обмене вы должны принять на себя несколько вещей. Вы имеете право надевать одежду другого человека, а он – вашу. Вы имеете право съесть яблоко, которое найдете у него, а он вправе зажигать свет в вашем доме. Вы можете спать в его постели, а он – взять ваш плед для пикника, когда пойдет в парк. Но для более крупных денежных расходов лучше использовать вашу личную карточку (ее номер вы наверняка выучили наизусть), хотя, если найдете денежку в кармане, можете пользоваться. Короче говоря, можно пользоваться тем, что позволит поддерживать приемлемый уровень последовательности в жизни.

Что значит «приемлемый уровень»? О, отличный вопрос. Это слово обеспечивает прекрасный заработок десяткам тысяч адвокатов по всему миру. Благодаря этому понятию были куплены тысячи домов, автомобилей, стиральных машин и декоративных тропических рыбок. Большинство людей понимают, что где-то есть граница, что четкого определения у нее нет, но примерно понятно, где она пролегает. Это люди, ведущие себя приемлемо. А для всех остальных существуют суды.

Принцип приемлемой последовательности обрел еще большую значимость, когда стали случаться приступы. В таком случае – как, например, в процессе «Сальник против Гибсона»[18] – закон позволяет тому, кто оказался в вашем теле, пользоваться многими вещами, в том числе вашим имуществом, чтобы выйти на связь с тем, кто оказался в его теле, и вернуться обратно (не говоря уж о том, чтобы просто выжить и понять, где он находится). Ведь понятно, что и вы хотите точно того же[19].

Случай Тамар уже сейчас был мечтой каждого адвоката и кошмаром каждого судьи. Потому что приступ произошел тогда, когда она была не в своем теле. Кроме того, она может оказаться косвенно виновата в смерти Уильямсон, потому что снайпер целился в Тамар. Точнее, может быть, в Тамар. Это еще необходимо доказать. Так или иначе, пока что Тамар находилась в юридическом лимбе. Когда нужно будет выяснить, кому какое тело принадлежит и какие выводы относительно имущества Уильямсон, мадам Ламонт и самой Тамар из этого следуют, кто-то будет просиживать в бюро ночи напролет и стричь купоны со всей этой запутанной истории. Тем, что Тамар вообще не хочет возвращаться в свое тело, она только осложняет дело. Но пока принцип приемлемой последовательности на ее стороне.

– Налей и мне тоже, – сказал я.

В кармане у меня зазвонил телефон. Я посмотрел на экран. Гиди.

Телефон я перевел в беззвучный режим, снова положил его в карман.

Не сейчас, Гиди, не сейчас. Я уже позвонил в полицию, успокойся. И кстати, это спутало нам все карты, спасибо тебе большое.

– Кто там? – спросила она, наливая вина в бокал, стоявший передо мной.

– Нервные клиенты. Хотят срочно отправить посылку, наверное, – сказал я. – Я все время говорю им, что после рабочего дня не отвечаю, но они все равно пытаются.

– Лехаим[20]. – Она подняла бокал.

– Лехаим.

Мы выпили вина и одновременно поставили бокалы на стол.

– А теперь что будем делать?

– По крайней мере, в ближайшее время тебе нужно быть Кармен Уильямсон, мы же договорились, – сказал я. – Попытайся вести себя как она, делать то, что она делала, выяснить, кто она такая. А мне нужно кое-что проверить.

– Наверное, пока я останусь тут, в ее квартире.

– Э, нет. Это нехорошо. Это нетипично для нее: получается, что она вдруг стала вести себя иначе. Кто-нибудь может…

– Прекрати истерику. Я позвоню завтра и скажу, что заболела, и это вызовет гораздо меньше подозрений, чем если я приеду в ее лабораторию и вообще не буду понимать, о чем все кругом говорят. Мне нужны базовые сведения о той, кого я изображаю. Не гони волну, ладно?

– У нее своя лаборатория?

– Я погуглила ее. Она ученая, пытается найти средство от приступов. Математик. Приехала в Израиль, чтобы участвовать в исследовании, которое здесь проводят.

– И у нее самой были приступы? Парадоксально.

– С ней ничего такого не случалось до сегодняшнего дня. Я читала интервью с ней. Она стала этим заниматься, после того как с ее школьной подругой произошел приступ. У нее самой приступов никогда не было, по крайней мере на тот момент, когда напечатали эту статью, полгода назад.

– О ней напечатали статью? Вот это плохо. Если она знаменита, у нас будут проблемы.

– Слушай, почему тебя так напрягает, что я хочу остаться Кармен? Ну да, о ней напечатали статью, когда она приехала в Израиль, подумаешь, биг дил[21].

– Придется выяснить это. Может быть, она знаменитость в научном мире или в каких-то таких кругах. Может, она большой специалист.

– Я выясню. Успокойся.

– И еще надо узнать, откуда она приехала. Чтобы понимать, на каком языке она говорит.

– Ясное дело. И тогда я выучу этот язык за два часа.

– Очень смешно. Просто будем это знать…

– Она говорит на иврите. В смысле, в том числе на иврите. Она выяснила, что у ее бабушки и дедушки, что ли, были еврейские корни, и выучила иврит, еще когда была на родине. Ей поступили предложения как минимум из пяти мест, но она выбрала Израиль.

– И как, она уже совершила какое-нибудь открытие?

– У нее пока в основном теории – о частоте приступов. Год назад она обнаружила там какую-то закономерность, но в это я уже не углублялась. Почитаю про это потом.

– Ты уже знаешь о ней немало.

– А завтра буду знать еще больше.

– Итак, исследовательница приступов сама переживает приступ, сидя в темноте в запертой комнате.

– Ты так говоришь, как будто это что-то нелегальное или подозрительное. Она не имеет отношения к тому, что произошло со мной.

– С нами.

– Со мной. Перестань уже примазываться. Она влипла в эту историю случайно, как и ты.

– И тем не менее что-то здесь нечисто.

– Знаменитая интуиция Дана Арбеля. Он нутром чует.

– Да.

– Ты уверен, что не съел чего-нибудь не того?

– Очень смешно.

– Знаешь, иногда действительно события происходят случайно.

– Понятно, даже слепая курица два раза в день показывает правильное время.

– Что?!

– Не важно.

Я отпил немного вина.

– Давай вернемся к теме: какой у нас план?

– Я пойду спать, – ответила она. – А завтра встану и попытаюсь узнать о ней как можно больше по ее дому. Ее книги, лекарства в шкафчике в ванной, файлы на компе.

– Я думал, ее комп запаролен.

– С этим я справлюсь, не волнуйся, – улыбнулась она. – Дай мне время, и я сумею войти в ее профиль.

– О’кей, а я выясню, что сейчас у Ламонта. Может, поговорю с ним или с его женой. Выведаю, в каком направлении движется расследование.

Она приложила руку к сердцу:

– Ты мой герой.

– Или просто поеду домой и предоставлю тебе самой разбираться.

– Ладно, – она махнула рукой, – только пока ты не уехал, у меня к тебе просьба.

– Записать, как я говорю, что ты действительно Тамар, на случай если меня убьют?

– Нет, хотя это было бы очень мило с твоей стороны, – сказала она. – Хочу, чтобы ты зашел в кабинет Уильямсон.

– Плохая идея. Лучше мне не влезать в…

– Это будет лучше, чем если я туда пойду.

– Но зачем?

– Помнишь, я обнаружила, что дверь заперта, я не могла выйти, все такое? – сказала она. – Так вот, я написала записку, которую собиралась просунуть под дверь, чтобы позвать на помощь. И не успела я это сделать – краем глаза я заметила, как что-то блестит, нагнулась и увидела, что под шкафом в углу приклеен ключ…

– И?

– Взяла ключ и вышла. А записку оставила у нее на столе. От всей этой беготни, знаешь ли, путаешься.

– Там написано что-нибудь подозрительное?

– Немного.

– Из этой записки люди узнают, что с Кармен Уильямсон что-то случилось?

– Может быть.

Я закрыл глаза. Сил уже нет. Снова открыл.

– Тамар, что там написано?

– Что-то в стиле: «Меня зовут Тамар Сапир, у меня был приступ, я поменялась с женщиной, которая находилась в этой запертой комнате. Пожалуйста, позовите на помощь и выпустите меня отсюда, чтобы я могла вернуться в свое собственное тело».

– А, только «в стиле». Стиль – это всегда хорошо.

– Типа того.

– Но если это только стиль, а не содержание записки, то не страшно.

– Нам нужно достать эту записку, так?

– Еще повезло, что ты не написала, что Уильямсон была убита, а ты теперь должна скрываться, потому что тебя, по-видимому, хотят убить.

– Ой, да ладно уже, тогда я не знала об этом, ты же понимаешь.

Я в отчаянии потер глаза.

– Ладно, – сказал я, – утром поеду и заберу записку. У тебя ведь есть ключ от комнаты?

– Да, я заперла ее, но боюсь, что кто-нибудь войдет туда. Другой исследователь, у которого тоже есть ключ, уборщица или кто-нибудь еще.

– Хорошо-хорошо, – сказал я. – Утром съезжу.

– Отлично.

– И вот еще что, Тамар.

– Что?

– По-моему, тебе надо бы уехать из Израиля. В этом теле. Не пытайся играть ее роль. В тебе много достоинств, но ты точно не исследовательница с мировым именем.

– Ты просто гадаешь. Кто сказал, что она исследовательница с мировым именем?

– Тамар…

– Я подумаю.

Я оперся на стол и посмотрел на нее. Она взяла пустой бокал и поставила в раковину. Ее движения начали меняться, округляться. Стали более похожи на кошачьи, как будто она приспосабливалась к новому телу, к новому образу, изобретала новую пластику, которая, как ей кажется, подходит к впечатлению, производимому этим телом. Я глубоко вздохнул, пытаясь смягчить эффект, который вызывали во мне эти движения. Жаркое чувство, от которого кровь приливает к груди и которое твердит: надо срочно действовать.

Слишком много времени прошло с тех пор, как в последний раз женщина клала голову мне на плечо и ее дыхание смешивалось с моим.

– Где тут спать? – спросил я.

Она повернулась ко мне с легкой улыбкой.

– Я буду спать в той комнате, – показала она на коридор, – а ты – тут, на этом прекрасном и удивительно удобном диване.

– А может, наоборот? – сказал я.

– Разве ты не джентльмен?

Я пошел в коридор и заглянул в спальню. Тамар прошла за мной. Спальня была просторная, целую стену в ней покрывал еще один книжный стеллаж, а посередине стояла огромная, идеально ровно застеленная кровать.

– Ну, – сказал я, – кажется, тут хватит места нам обоим.

Тамар наклонила голову, все еще улыбаясь, потом подошла ко мне, положила обе руки мне на плечи, поднялась на цыпочки, поцеловала меня в лоб – долго и нежно. Поцелуй в лоб. Самый противный вид поцелуя, который можно получить от женщины, которую ты хочешь всем своим естеством.

Ее губы оторвались от меня, она заглянула мне в глаза и тихо сказала:

– Когда все это кончится, может быть, действительно стоит проверить как и что. Нет, я ценю все, что ты делаешь сейчас. И не подумай, что после того, как мы расстались, я нашла кого-то, кто делал ради меня то, что делал ты.

– Но? Тут должно быть «но», верно?

– Но не сейчас. И не в этом теле.

– Я думал, что ты хочешь обращаться с ним бережно.

– Даже если так, мне еще нужно к нему привыкнуть. Ты милый. Правда. Но сегодня ты так мил, что будешь спать в гостиной.

Не в этом теле? Это такая отмазка? В мире, в котором отношения в паре могут происходить в четырех разных телах, а некоторые партнеры вообще не видели друг друга в теле, полученном от рождения, – разве это вообще может быть важно?

Она поглядела на меня еще пару мгновений и отвела взгляд, прошла мимо меня и исчезла в спальне.

– Спокойной ночи. – Она закрыла за собой дверь.

Да уж, противосожалетельная мышца у нее работает на диво.

Я стоял в коридоре, как ребенок, которого отругали за то, что он выпрашивал шоколадку перед ужином. Еще нельзя, понимаешь? Пока нельзя.

Диван в гостиной выглядел вполне прилично – по крайней мере, в отсветах уличных фонарей. Значит, этой ночью буду спать тут. Ладно. Жаль только, что любимая ледяная принцесса не подумала, что мне еще нужно…

Тут открылась дверь и рука Кармен протянула мне аккуратно сложенный пушистый плед. Я схватил его:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – повторила она.

И закрыла дверь.

Ненавижу, когда читают мои мысли. От этого чувствуешь себя таким обычным…

Я вернулся в гостиную.

Оказалось, что диван удивительно удобен, но лишь частично. Некоторые части моего тела погрузились в нечто приглашающе мягкое, а другие наткнулись на диванную жестоковыйность. Найти такую позу, чтобы ни одна часть тела не предъявила мне претензий поутру, оказалось непросто. Наконец я улегся на спину, положив руки под голову, и стал смотреть на потолок, пытаясь заснуть.

Бурление в груди улеглось. Я думал о женщине, которая легла спать в соседней комнате, далекая и незнакомая, вспомнил тихие разговоры, которые мы когда-то вели вечерами, подстелив себе плед на горке, с которой открывался вид на помойку; вспомнил долгие споры о том, какая музыка для меня определяет ее, а для нее – определяет меня; вспомнил запах близости. Можно ли все начать сначала?

Мое тело буквально кричало мне, как оно устало за сегодня, как ему нужен сон, но мысли невозмутимо продолжали свое, они скрипели у меня в голове, не давая уснуть. Этому телу душа никогда не даст передышки, она истирает его без остановки. Скрипа мыслей других оно никогда не узнает.

Я обездвижен?

Что, в сущности, означает в нынешнем мире – быть запертым в своем теле? Существовать в маленькой, ограниченной тобой вселенной, когда все остальные быстро мелькают мимо тебя. Вместо того чтобы обменяться с профессиональным путешественником, который лежит на пляже с белым песком в Таиланде, ты должен объясняться с сотрудницей турагентства, которая никак не может взять в толк, что тебе надо: ты хочешь сесть в самолет (с крыльями! Который летает по воздуху! Как дикарь!) и полететь. Ты перемещаешься из одного места в другое, заключенный в своем старом теле, которое со временем теряет мощь, слабеет, покрывается шрамами, становится потертым и побитым. Ты – старый корабль, команда которого мечтает о новой модели. У тебя даже нет привилегии выйти на утреннюю пробежку в двадцатилетнем теле, возможности бросить все и на полчаса оказаться на вершине Эмпайр-стейт-билдинг – чтобы смотреть на красивый вид, на Карибских островах – чтобы заняться дайвингом, в африканской саванне – чтобы полюбоваться закатом, а после вернуться домой, почистить зубы и лечь спать.

Когда-то я скрывал свою неспособность обмениваться: мне было стыдно. Клиентам я иногда рассказываю о ней, если нужно. Это вопрос заработка, и их личное мнение интересует меня меньше всего. Но если я говорю с людьми, мнение которых для меня по-настоящему важно, слова застревают у меня в горле.

Еще несколько десятков лет назад все были такими, как я, но сейчас я – исключение, и я не знаю, что во мне не так, точнее, что еще во мне не так. Возможно, это только намек на что-нибудь более мрачное, более личное, указание на некий ущерб?

Легко сказать, что все мы разные, каждый из нас целый мир, нужно просто гордиться тем, кто ты есть, и все такие прочие глупости. В конце концов, когда все стоят по одну сторону от границы, а ты – по другую, ты не можешь не задаваться вопросом «почему?», не задумываться, в ком ошибка – в тебе или в них. Почему всегда кажется, что эти внутренние терзания, сомнения, тихие разговоры, которые ты ведешь сам с собой по ночам перед сном, случаются только у тебя, а весь остальной мир пребывает в счастливом неведении, в состоянии невероятно фотогеничного восторга?

А может, каким-то образом обнаружится, что именно моя неспособность оказаться в чужом теле заставила меня ощутить больше, чем кого бы то ни было другого, тонкую, острую границу между мной и моей оболочкой? Границу, которая сделана из очисток когдатошнего гнева, из осколков стекла, которые раньше были бутылками надежд, из крошащихся останков вещей, которые жили в тебе и которых больше нет: они отравлены цинизмом, разрублены топорами отрезвления.

И когда ты двигаешься в этой тишине своего абсолютного одиночества, ты можешь услышать скрежет, скрип чего-то колючего и ржавого, что отделяет меня-внутреннего от меня-внешнего.

Я закрыл глаза. Завтра будет долгий день.

Вздохнул, поглубже погрузился в диванные подушки. Наконец мы с телом заснули.

Мне снилась голова, которую сносит выстрелом, и я не мог понять, чья она была – Кейтлин Ламонт или моего отца.

11

Помню картонные коробки, поставленные одна на другую, хорошо запакованные. На одной написано «Кухня», на другой – «Летняя одежда». Из моей комнаты все уже вынесли, по тонкой серой полоске на стене было понятно, где раньше стояла кровать, а тот кусок стены, на котором папа разрешал мне рисовать, когда я был маленький, теперь был замазан резко пахнущим свежим слоем краски.

Я устал, растерялся, рассердился. Я чувствовал, что мы куда-то сбегаем и что это нечестно. И что это из-за меня.

Я бродил по дому, проводил рукой по коробкам, шероховатая поверхность картона служила фоном для моих беспорядочных мыслей. Папа стоял в своей спальне и собирал последние коробки: складывал в них фотоальбомы, купальные халаты, которые в свое время запихнули на верхние полки шкафа – его мы оставляли в квартире, опустошенное свидетельство. Когда я проходил мимо него и мои пальцы были уже черны от пыли, папа оторвал взгляд от большого фотоальбома. У него были красные глаза.

Я замер. Он с горькой улыбкой захлопнул альбом и положил его в коробку.

– Жаль, что она не с нами, – сказал он.

Я молчал. Ее я не помнил. Она умерла, когда мне было два года. Мне показалось слишком вычурным отвечать что-нибудь типа «Да, жаль».

Папа посмотрел на меня – было видно, что он раздумывает, сказать ли мне еще что-то. В воздухе еще стоял запах спальни. Запах места, куда ребенком я прибегал, когда мне снился кошмар, запах ужина с ним в постели, запах места, где остаешься, когда болеешь, рафинированный отцовский запах, теперь смешавшийся с запахом коробок.

– Хорошее было время, – сказал он тихо. – Правда хорошее. Ты еще не знаешь этого, но у каждого в жизни наступает такой момент, когда энергия тела и внутренние ощущения вдруг оказываются в одной точке, синхронизируются. Когда есть целостное «ты» и в нем все связано, совместимо, просто. Обычно этот момент узнают только тогда, когда он проходит, когда то, что внутри, и то, что снаружи, начинают отдаляться друг от друга и ты перестаешь понимать, какое отношение тот, кто в зеркале, имеет к тому, кем ты себя ощущаешь. Поэтому люди любят обмениваться. Они надеются, что, может быть, этот момент еще вернется, пытаются поймать еще один шанс. А в этих альбомах, – он показал на коробки, – есть несколько фотографий…

Он замолчал.

– Хорошее было время, – сказал он наконец.

Он уселся по-турецки на полу и подозвал меня жестом.

Я сел рядом с ним, тоже по-турецки, мои тощие ноги выглядывали из коротких штанин. Пол был холодный, я поежился.

– Как ты, Дани? – спросил он. Он устал, но голос у него был теплый и глубокий, заполняющий всю комнату, как всегда.

– Нормально, – пожал плечами я. Дефолтный ответ, который подразумевает: «Спрашивай дальше. Не нормально. Давай спрашивай».

– Ты будто побаиваешься переезжать, – сказал он.

– Просто… Все так быстро, – ответил я. – А зачем нам убегать? Это нечестно.

– Мы не убегаем, мы просто принимаем меры предосторожности. Это часть нашего плана. На большом важном судебном процессе папа выступает свидетелем против нескольких очень сильных людей, и полиция хочет, чтобы мы были в безопасности. Так поступают с важными людьми вроде нас – делают так, чтобы нам ничего не угрожало.

– Я не хочу переезжать. Мне здесь хорошо, – сказал я.

– Я знаю. Мне тоже. Я понимаю, что ты будешь скучать по друзьям, но об этом мы ведь уже говорили.

– Я знаю. Я не буду поддерживать отношения ни с кем из них. Я же пообещал, пообещал же.

– Если все будет в порядке, то это только на время, – сказал папа. Я понимал, что он и сам себе не верит. Они так ему этого не оставят. Они, их подельники, подельники их подельников… – Мы будем там, где никто нас не знает и никто нас не тронет. Это будет секрет.

– Секрет, который я выдам, – не удержался я.

– Не надо так говорить, – сказал папа.

– Но ведь это правда, – ответил я. – Все браслеты на мне загораются, и поэтому мы не можем спрятаться как следует, оказаться в новом месте и в новом теле. Можем только наполовину…

– И тем не менее это будет…

– Я слышал, как тогда, ночью, с тобой разговаривал тот самый детектив. Вы думали, что я уже сплю. Он сказал, что проблема во мне. Что им будет трудно защищать нас все то время, пока мы в этих телах. Он убеждал тебя, что мы должны разделиться: я поеду куда-нибудь, а ты обменяешься в другое тело и отправишься куда-нибудь еще.

Папа уставился на полоски между плитками на полу.

– Проблема не в тебе, мой дорогой. Ни в коем случае не в тебе. И никогда не думай о себе так, – сказал он. – Проблема во мне. Это я принял решение, и это мое решение подвергает нас опасности.

– Но это я не могу обмениваться.

– Значит, мы не будем обмениваться. Что делали свидетели, которых надо было защищать, раньше, когда обменов не существовало?

– Что?

– Ровно то, что делаем мы. Переезжали в другое место, меняли имя, начинали новую жизнь. – Он поднял на меня глаза. – У нас все будет хорошо, и я не готов к тому, чтобы ты вечно себя обвинял.

Я расплел ноги (сидеть по-турецки было неудобно), обхватил их руками, положил голову на колени.

– Ты обменяешься?

– Нет, – ответил он. – У меня будет браслет только на крайний случай.

Он тоже сменил позу и подсел ко мне поближе.

– У тебя тоже есть браслет на крайний случай, ты помнишь? – спросил он, касаясь своей головой моей.

– Какая разница? – огрызнулся я. – Браслеты на меня не действуют.

– Может, – сказал он, – это только временно? Может, когда ты вырастешь, они начнут действовать?

Я скривил губы.

– Вот что мы сделаем. В чем проблема с твоим браслетом? Он слишком нагревается и сгорает. Значит, возьмем твой браслет, положим его в морозилку, чтобы он охладился. На сколько это возможно. И будем его там хранить. Когда он тебе понадобится, он будет таким холодным, что ты успеешь обменяться, пока он не нагреется и не загорится. Но это браслет на экстренный случай. Мы вообще не будем вынимать его из морозилки, чтобы он был как можно холоднее. Хорошо?

Что я мог ответить? «Я знаю, что это бессмысленно»? «Пусть я еще ребенок, но понимаю, что моя неспособность обмениваться не связана с холодом и теплом»? Иногда и детям приходится прибегать к маленькой «белой» лжи, чтобы успокоить родителей.

Я знал, что в критический момент, если кто-нибудь найдет нас и нам придется воспользоваться этими браслетами – браслетами, которые заранее запрограммированы на обмен с опытными бойцами, чтобы мы оказались далеко от опасного места, – папе, может, и удастся с кем-нибудь обменяться, но мне – точно нет. Но я знал и то, что папе нужно, чтобы я подал ему лучик надежды, чтобы я дал ему ухватиться за мысль, что он успокоил меня. Поэтому я сказал: «Хорошо».

В тот вечер приехали грузчики.

Два с чем-то года спустя мы уже почти забыли нашу прошлую жизнь.

Мы переехали далеко, в одно поселение, и папа открыл там магазинчик игрушек и сладостей. Он не обменялся, но покрасил волосы, располнел и сменил свои дорогие костюмы и шелковые галстуки на шорты и футболки со смешными надписями или дебильными карикатурами. Я тоже покрасил волосы, сделал операцию на глазах – снял очки – и заметно вытянулся. Не то чтобы я раньше сторонился девчонок (правда, Тамар?), но девчонки в поселении, рослые, настырные, жадные до приключений, весьма привлекали меня. Они так сильно отличались от городских девочек с повышенным вниманием к себе, в поведении которых уже начала проявляться политика отношений между полами.

Мы жили в большом двухэтажном доме, и в нем был отлично оборудованный подвал. Большой телевизор, новый видеомагнитофон, холодильничек, в который вмещалось огромное количество разных прохладительных напитков, – все это скрасило мне немало дней и ночей и позволило занять определенное место в обществе. Я заметил, что акклиматизируюсь, пусть медленно, но зато уверенно, в маленькой группе ребят и девчонок, которые тусовались у нас в подвале, смотрели фильмы, рубились в игры ночи напролет и пили то, что папа запрещал нам, но делал вид, что не замечает.

Утро пятницы. Я был один в подвале и смотрел телевизор, как вдруг услышал звонок в дверь.

Папа был дома, и я не стал отвечать, но после второго звонка выключил звук телевизора и поднялся с дивана. Помню, что, когда я двигался по лестнице, папа уже подходил к двери. Моя голова в тот момент была как раз на уровне пола, и я увидел, как папа махал мне рукой: мол, он откроет. Я развернулся было, чтобы пойти смотреть телевизор дальше, но задержался на несколько секунд – хотел увидеть, кто пришел.

Глушитель не делает выстрел бесшумным.

И не придает ему смешной звук, который можно услышать в кино, – такое «пиу», как будто сквозь вату. Выстрел из пистолета с глушителем звучит так же, как обычный выстрел, только как будто издалека.

Помню, как папа открыл дверь настежь, солнце осветило его лицо.

Помню, как за белесым стеклом двери я увидел черную полоску – вытянутую руку в черном рукаве: она поднялась и поднесла пистолет к папиному лбу. Помню, что на его лице не дрогнула ни одна мышца, и вдруг послышался выстрел, откуда-то издалека, из-за невидимого горизонта, который обступил меня со всех сторон.

Папина голова откинулась назад, тело медленно повалилось на пол. Черная полоска за дверью снова опустилась, как огромная стрелка часов, которые вдруг пошли назад.

Я наклонился вперед и уже напряг мышцы, чтобы броситься к папе, но понял, что он умер еще до того, как его голова упала на ковер. Они нашли нас. И дверь все еще открыта.

Я развернулся и бросился назад, в подвал, стараясь касаться ступенек как можно тише. Не оглядываясь. Зашел ли в дом тот самый силуэт за дверью, я не знал. Я просто бежал, кровь ударила мне в голову. Влетел в подвал, закрыл за собой дверь и быстро ее запер.

Это была обычная дверь: несколько ударов – и он или они окажутся в той же комнате, что и я, под землей, и шансов убежать не останется.

На стене у двери висела металлическая коробочка, на ней – несколько металлических кнопок.

Такие коробочки были на каждом из трех этажей: в подвале, на первом и на втором. Я быстро набрал код: «8573».

Коробочка открылась, внутри был пистолет, заряженный и готовый к использованию. Я вынул его и побежал к противоположной стене, к холодильнику с пивом.

Открыл морозилку, вслушиваясь в шорохи из-за двери. Я представлял себе, как целая группа людей в черном с оружием наготове наводняет дом, ища глазами меня.

В глубине морозилки, внизу, лежала картонная коробка от бритвы. Там находился мой браслет, старенький браслет на экстренный случай, холодный на ощупь, одеревеневший от мороза. Позже, вспоминая об этом дне, я никак не мог понять, на что я надеялся. Видимо, я просто хотел верить. Хотел, чтобы хоть раз это сработало, надеялся, что переходный возраст принес мне способность обмениваться, что низкая температура может помочь.

Я решил попробовать заморозить браслет, насколько это возможно, надеясь, что каждая десятая градуса поможет делу, повысит мои шансы на обмен.

Я вынул из холодильника банки пива и мешок со льдом. Открыл банки, вылил в большую миску, из которой вытряхнул остатки вчерашнего попкорна, добавил льда.

В доме было тихо, но я понимал, что это ничего не значит. Люди в черном сейчас обходят весь дом, обыскивают каждый угол, мне нужно спешить. Я надел замороженный браслет на левую руку и сунул ее в миску.

Браслеты на экстренный случай должны были обменять нас со специально обученными бойцами, натренированными именно на такие задания – оказаться в теле человека, которому грозит большая опасность, и вступить в драку с тем, кто ему угрожает. А мы в это время должны были находиться бы в их телах, далеко в безопасном месте. Пистолет был уже готов. Оставалось только обменяться.

Мои пальцы быстро теряли чувствительность. Моей руки касались кубики льда, вокруг запястья и браслета собрались пивные пузырьки, похожие на мелкие жемчужинки. Еще несколько секунд, пусть охладится еще немного. И еще пару секунд.

Высоко, под потолком подвала, светилось маленькое окошко, в которое был виден садик перед домом.

Пока руке становилось все холоднее, я смотрел в это окошко, пытаясь разглядеть обувь, движение, тени. Я лихорадочно дышал. Мне казалось, что сверху доносятся какие-то звуки, и тогда я представил себе, и… бог ты мой, сколько можно ждать…

Я сунул в миску и вторую руку, схватился за браслет, стал нащупывать кнопку.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть сработает. Хоть один раз.

Я нажал.

Ничего не произошло.

Не сработало. Я здесь один. Я один под землей – и не могу обменяться. Я кусал себе губы и снова и снова нажимал на кнопку.

Когда я вынул руку из миски, она дрожала, с нее капало пиво. Я снова нажал на кнопку, борясь со слезами и страхом, которые сжимали мне горло, и услышал знакомый шорох. Браслет задымился, нагрелся и загорелся. Я стряхнул его с руки, дал ему упасть, вытер руку о футболку и быстро схватил пистолет. Не дожидаясь, пока браслет превратится в горку пепла, я уже подскочил к двери, вытянув вперед обе руки. Они дрожали. Если никто не сменит меня, я буду драться с ними сам.

Я открыл дверь, пытаясь двигаться как можно тише.

Медленно поднялся по лестнице, вытянув руки. Моя левая рука, в которой еще не унялась дрожь, оставляла за собой дорожку горьких пивных капель.

Входная дверь осталась открытой. Папа лежал в утреннем свете, вокруг его головы расплывалась лужа крови. Я отвел взгляд. Поднялся по лестнице до уровня окна, ближайшего к входной двери, и выглянул наружу. Улица была пуста. Теперь мне нужно было выбрать, что делать: двигаться в сторону гостиной и кухни или подниматься на второй этаж. Я решил оставаться на первом этаже.

Медленно обошел вокруг папиного трупа, стараясь не наступить в лужу. В висках у меня продолжало стучать, я слышал собственное дыхание – оно было таким громким, что я был уверен: если в доме кто-нибудь есть, то и он слышит, как я дышу. Они могут подстерегать меня где угодно. Но мне было все равно. Лучше попытаться застрелить его, их, хотя бы одного из них и погибнуть самому, чем выбежать на улицу.

В гостиной было пусто. Я медленно прошел ее всю, держа пистолет наготове, – так делали герои фильмов. Дойдя до противоположной стены, я заглянул в кухню и быстро развернулся, чтобы посмотреть, не спрятался ли кто за диваном. Пусто.

И в кухне тоже. Я чувствовал холод и пустоту. Этих людей тут нет. Они выстрелили и ушли. Обо мне они не знали или просто не задумались о моем существовании. Или поняли, что для меня остаться в живых хуже, чем быть убитым.

Я опустил руки. Почувствовал, как слабеет все тело. Мне хотелось присесть, прилечь, сжаться в комок, хотелось…

С верхнего этажа донесся какой-то звук, и я снова напрягся.

Теперь было уже не до предосторожностей.

Я схватил пистолет обеими руками и побежал. Перепрыгивая через ступеньки, по две зараз, поднялся на второй этаж, с трудом сдерживаясь, чтобы не издать боевой клич. Чтоб вы сдохли. Я убью вас. Я выпущу в вас целый магазин.

И только добежав до папиной спальни, я заметил, что там все это время работал телевизор, от него и исходил звук. Я обошел другие комнаты, опустив плечи, чуть не уронив пистолет.

Наконец уселся у лестницы наверху. Входная дверь на первом этаже все еще была открыта. Воздух был свеж и прохладен. Для всего остального мира начинался прекрасный день.

Я облокотился на стену и положил пистолет рядом с собой.

У меня внутри перекатывался гром, неясный, как ночной кошмар, он становился все сильнее, пока не вырвался наружу хриплым воплем. Все, что я мог, – это плакать, плакать и плакать.

* * *

Он торопливо шел по тротуару, уже в четвертый раз – мимо лавки часовщика.

Пытался привести в порядок дыхание, успокоить мышцы, но безуспешно. Просто зайди и сделай это, ну же. Неужели так трудно?..

На улице жара. Типичная дневная рамат-ганская[22] жара. Машины нервно сигналят тем, кто пытается припарковаться слишком близко к уже припаркованным машинам. Мимо него проходят девушки, они едят мороженое и смеются. Дальше по улице, над вывеской магазина игрушек, неожиданно с отчаянным тарахтением оживает маленький кондиционер. У входа в продуктовый магазин сидит пожилой человек с босыми ногами, подозрительно смотрит на него, а старенький вентилятор то и дело подбрасывает те немногочисленные волосинки, которые остались на его голове.

Просто зайди и сделай это.

Он останавливается у входа в лавку часовщика, закрывает глаза, делает глубокий вдох, пытается представить себе, как воздух наполняет его до кончиков пальцев, успокаивает и расслабляет. Не помогло.

Но тут он открывает глаза, и рука как будто сама по себе поднимается и толкает дверь.

И вот он внутри.

В лавке часовщика прохладно. Помещение длинное и узкое, пахнет чистотой.

– Секундочку, – говорит часовщик. Он сидит за прилавком и ковыряется в брюшке маленьких наручных часов. Заглядывает в лупу и, видимо, осматривает какую-то шестеренку. Наконец поднимает голову, откладывает лупу на белый прилавок и поворачивает вбок лампу, которой освещал механизм.

– Слушаю вас, – говорит часовщик с легким русским акцентом, – что вам угодно?

Он чувствует, как грудь его сжимается. Ну хватит, чего уж там.

– Я пришел, чтобы… – говорит он. – Я хочу вступить… Мне сказали, что здесь можно присоединиться к тем, кто…

Часовщик сидит, наклонив голову, и ждет. Придется выдавить из себя всю фразу целиком.

– Я хочу вступить в коллектив, – произносит он наконец. – Мне сказали, что тут можно вступить в коллектив.

Часовщик улыбается, ему забавно.

– Дышите свободно, – говорит.

Он пытается улыбнуться в ответ. В груди все еще бешено колотится.

Именно ради этого он и пришел. Чтобы избавиться от давления. Это не бегство, а скорее турпоездка. С чего вдруг он так подавлен? Что может пойти не так? Есть незримый порядок вещей, он пока еще не знает, какой именно, но, кажется, вот-вот узнает. Он перфекционист, однако понимает, что совершенства не существует. Единственный выход для него – это нырнуть в хаос и поплыть по течению.

– А справку от врача вы принесли? – спрашивает часовщик.

Он вынимает сложенный листок и кладет на прилавок. Часовщик достает объемистую стопку бумаги и говорит:

– Прочитайте и распишитесь.

Ого. Как много, оказывается, бюрократии по дороге к хаосу. Часовщик замечает, как он разглядывает эту стопку, и говорит:

– А вы что думали, мы хиппи?

Он пожимает плечами.

– Я не думал ничего особенного, – отвечает он. – Просто ожидал, что все случится более… э-э-э… спонтанно.

Часовщик кладет одну руку на стопку, а другую поднимает, машет указательным пальцем.

– Внесем ясность, – говорит. – Я не знаю, что вы слышали о нас, а что нет, но нужно убедиться, что вы собой представляете, на что соглашаетесь. Если вы подпишете все, что нужно, в том числе заявление о состоянии здоровья и все юридические бумаги, я заберу ваш браслет. О’кей? Хорошо. Дальше. Если браслет старый, нужно будет заменить его, чтобы было легче менять настройки, но, как я погляжу, у вас на руке «Самсунг Свитч четыре точка пять», так что, наверное, проблем не будет. Хорошо. Дальше. Я собираюсь сделать с вашим браслетом три вещи.

Первое – я должен убедиться, что он все время будет на связи с нашей базой. Только люди, которые зарегистрированы в базе, смогут обмениваться с вами – и только с ними сможете обмениваться вы. Это сложновато, потому что иногда это означает, что нужно хранить копии списков на самих браслетах, синхронизировать и все такое, но уж это вас не должно волновать. Это моя работа.

Второе – я выключу у вас возможность блокировать обмены. А значит, кто бы вам ни послал запрос на обмен, вы обменяетесь с ним автоматически. Тут же. Если захотите, мы оставим вам небольшой звуковой сигнал за секунду до обмена, чтобы вы знали, что скоро обменяетесь. Кому-то больше нравится так, а кто-то любит обмениваться неожиданно для себя. Я рекомендую оставить сигнал.

Третье – я выключу у вас возможность установить на браслет определитель номера. Это значит, что вы не будете знать, от кого пришел запрос или кому вы посылаете запрос, то есть все, что вы сможете сделать, – это нажать на кнопку и запросить обмен. Нельзя выбрать с кем. Браслет сам выберет случайным образом.

Дальше. Когда я закончу со всем этим, я добавлю вас в базу и вы тут же войдете в коллектив. Все законно, у нас есть все сертификаты.

Дальше. Что это все значит? Это значит, что в любой момент вы можете обменяться с кем-нибудь другим. Каждый раз, когда кто-нибудь нажмет на кнопку своего браслета, а жребий выпадет на вас или когда нажмете вы, произойдет обмен. Оп-па! Вы всегда во временном пристанище, в каком бы теле ни находились. Коллектив – как один большой организм. Вместо одного тела с одной душой это несколько тысяч тел и несколько тысяч душ, и в каждый момент времени каждый из них может оказаться в теле любого другого. Вам надоело быть там, где вы сейчас находитесь? Нажимаете – и перемещаетесь в следующее тело. А может, кто-нибудь другой где-то там вдруг нажмет на кнопку и обменяется с вами. Все за всех. Пока ясно? Прекрасно.

Можно устанавливать разные дополнительные функции. Звуковой сигнал, о котором я говорил (теперь мы обычно его устанавливаем, если только человек не попросит этого не делать, потому что благодаря ему люди знают, что они обменялись с кем-то из коллектива, а не просто пережили приступ). Можно установить минимум времени, которое вы проводите в каждом теле, чтобы с вами нельзя было обменяться, скажем, первые шесть часов после предыдущего обмена, ну, вещи такого плана. Нужно еще заранее решить, на какое время вы приходите в коллектив, сколько вы тут пробудете, пока ваш собственный браслет не вернет вас обратно. Неделю, два месяца, год, всю жизнь – сколько угодно. Но основная идея в том, что вы отрываетесь от своего тела и позволяете себе упасть туда, куда вас влечет коллектив, ясно?

– Я понял, – сказал он. – Именно об этом я и читал. Я просто думал, что будет поменьше бюрократии.

– Так поначалу и было, – ответил часовщик. – Но потом возникло много проблем. В самом первом коллективе, десять лет назад, вообще ничего не проверяли. Он был абсолютно открытым. В интернете вывесили инструкцию, как поменять настройки браслета, и залили базу данных на какой-то сервер. И что произошло? Все, кому было плохо в своем теле, – неизлечимо больные, люди, которые совершили преступление и боялись, что сядут в тюрьму, короче говоря, все, кто хотел сбежать из своего тела, – вступили в коллектив. В конце концов оказалось, что коллектив целиком состоит из людей, которые не в ладах с собой, – и все они переселяются в тела других людей, которым тоже плохо. Призвание коллектива – всем вместе пропасть с радаров, ощутить радость группового действия, отделиться от эго своего тела. Все это было полностью утрачено. Так дело не пойдет, друг, не пойдет. Не для того мы все это организовали. Мы хотим, чтобы вы вознеслись туда, где сможете переживать ощущения всех остальных, а они – ваши ощущения, а не чтобы вы оказались звеном в цепи болезней и страхов, переселяясь из одного страдающего тела в другое. Логично предположить, что таких людей в коллективе будет определенный процент, но не все. Это должно быть приключение. Так что новые коллективы, появлявшиеся с тех пор, стали более осторожны. Мы следим, чтобы никто не входил в коллектив потому, что находится при смерти, убегает от полиции, чтобы это не был сумасшедший, который хочет нанести вред самому себе или другим. Было несколько чудовищных историй, в других коллективах, о людях, которые просто перемещались из тела в тело – и калечили себя, точнее, тела, в которых они оказывались. Принимали таблетки, обменивались, принимали таблетки, обменивались. Очень проблематичный вид серийных убийц. Мы следим строже всех. Я собираюсь зайти в полицейскую базу данных и проверить, что там о вас, молодой человек, написано, а не просто принять вас. Если вы пришли, чтобы вытатуировать имя своей пассии на ста других людях или, что тоже бывало, имя вашей фирмы, вам тут нечего делать. У нас только настоящие обмены, качественные. Всегда есть безумцы, но по сравнению с другими местами у нас – безопасно. Если вы не хотите оказаться в хосписе или где-то еще, уж потерпите немного нашу бюрократию.

Путь к свободе пролегает через жесткие правила.

Он стоит у прилавка, читает и аккуратно заполняет все бланки. У него астма в легкой форме, небольшая клаустрофобия – это может оказаться проблемой? Часовщик говорит, что нет.

Взяв у него отпечатки пальцев и пробив по компьютеру его имя и номер его браслета, часовщик начинает его допрашивать, внимательно смотря ему в лицо. Почему он хочет войти в коллектив? Чем он занимается в жизни? Понимает ли он все риски? Есть ли у него родственники, семья? Как насчет девушки? Был ли он когда-нибудь членом другого коллектива, может быть, какого-нибудь небольшого? Переживал ли он когда-нибудь приступ?

Он старался отвечать ровным голосом и излучать спокойствие. Он хотел войти в коллектив, чтобы ощутить, как живут другие – как можно больше людей, посмотреть мир, набраться опыта, выйти за пределы самого себя. До сих пор он жил довольно простой, скучной и одинокой жизнью. До сего дня у него было несколько десятков обменов, не больше, почти все – ради учебы или быстрого передвижения. Один знакомый по университету посоветовал ему это как бегство, пардон, как приключение, которое позволит ему расслабиться, многое увидеть и испытать, получить опыт, попутешествовать. Сейчас он не занят ничем особенным. Только что окончил магистратуру по математике. Хочет понять для себя, действительно ли он хочет этим заниматься всю жизнь. Так долго он ходил по тропкам, на которые ему указывали другие, что уже не может понять, чего же хочет он сам. Он был настолько занят тем, чтобы производить впечатление благополучия, что сейчас, когда настало время отправиться в путешествие и осуществить свои желания, выяснилось, что он не знает, в чем же они состоят, что все его мечты – это копипаст чужих. Поэтому он хочет броситься в пучину хаоса. Говорят, что без хаоса всё не так, что избыток порядка отупляет душу, – в общем, это его путешествие после армии[23]. Он хочет войти в коллектив на полгода. В интернете пишут, что у вас все качественно и разнообразно. Он осознает, какие могут быть риски. В общем, именно ради них он и пришел. Чтобы понять, как он сможет справиться с той или иной ситуацией, чтобы узнать самого себя. Больше всего в жизни его пугают – и одновременно успокаивают – слова «все временно», поэтому он решил приобщиться к самому временному из всего, что он слышал. Его родители знают, что он отправляется в долгое путешествие, но они не в курсе, что путешествие будет в коллективе. Они думают, что он просто собирается несколько месяцев обмениваться с людьми, находящимися в Индии, Мексике, Китае, будет обычным туристом. Девушки у него нет. Никто не станет допытываться, куда это он исчез. И нет, у него никогда не было приступов.

Часовщик забирает у него браслет и отправляет погулять. Через три часа будет готово. Он выходит, отправляется бродить по соседним улицам.

Ходят слухи, что Пайк, один из двух изобретателей браслетов, тоже ушел в какой-то коллектив. Ему надоела пресса и постоянное внимание. Вдруг именно в этот коллектив? Вдруг завтра он окажется в старом и ослабевшем теле, которое будет телом Пайка?

Он садится в кафе рядом с мэрией поесть мороженого, кормит голубей на скамейке у Большой синагоги[24], потом заходит в магазины одежды и обуви и выходит оттуда, ничего не купив. Двигаться куда легче, чем час назад, как будто камень с плеч упал. Он действительно решился на это. Он смелый. Он заходит в кафе-книжный на углу, покупает книгу и с удовольствием читает, попивая молочный коктейль. Потом встает, платит и оставляет книгу на столе.

Когда он снова появляется в мастерской, часовщик поднимает на него глаза. На этот раз не пришлось делать глубокий вдох перед тем, как войти.

– О, отлично, – говорит часовщик, – почти все готово, остались только два небольших вопроса. Во-первых, хотите ли вы установить минимальный промежуток?

– Минимальный промежуток? – переспрашивает он.

– Это то, о чем я вам рассказывал, – отвечает часовщик. – С точки зрения статистики возможна ситуация, когда каждые две минуты кто-нибудь будет посылать вам запрос на обмен. Коллектив уже большой. Многие устанавливают минимальный промежуток времени, которое они проведут в следующем теле. Вы можете обменяться, если сами нажмете, но никто другой не сможет навязать вам обмен в течение икс первых часов, которые вы проводите в определенном теле. Я рекомендую по меньшей мере двенадцать часов. Чтобы вы смогли узнать тело как следует.

– Хорошо, пусть будет двенадцать часов, – отвечает он. Звучит разумно.

– Прекрасно, – говорит часовщик, – двенадцать. Установили. И последнее – оплата.

Он называет номер своей карточки, часовщик быстро вводит его в компьютер и, улыбаясь, поворачивается к нему.

После чего нагибается под прилавок и достает браслет.

– С обновкой, – говорит он. – И помните: нужно, чтобы он все время был на вас. Если что-нибудь сломается и вы отнесете его в починку, скажите там, что вы член коллектива, чтобы мастер не думал, что браслет взломан.

Он берет браслет и надевает его на запястье. Поехали.

– Готовы? – спрашивает часовщик.

– Кажется, да, – отвечает он.

– Тогда вперед, – говорит часовщик. Лучше, если в первый раз нажмете вы сами, а не кто-нибудь другой выберет вас случайным образом и обменяется. Сделайте глубокий вдох, ощутите свое тело. В следующий раз вы окажетесь в нем только через полгода, когда ваше членство в коллективе закончится и система вернет вас обратно.

Он кивает и кладет палец на кнопочку сбоку браслета.

– Спасибо, – говорит он.

– Не за что, – отвечает часовщик.

Он нажимает.

Он стоит в маленькой ванной.

Перед ним – крошечная грязная раковина, сверху – мигающая лампочка-неонка, на стене – зеркало. Он рассматривает отражение. Высокий мускулистый мужчина средних лет, без рубашки, на груди и плечах набита очень реалистичная татуировка в виде папоротника: длинный стебель обвивает все тело, от него отходят колючки и почему-то увядшие цветки. Мужчина с короткой стрижкой, на подбородке – двухдневная щетина, зеленые глаза, кажется, горят в мигающем свете лампочки.

На зеркале справа кто-то оставил надпись черным маркером. В правом верхнем углу написано: «Одна пуля из шести. Попробуй – и обменивайся дальше». Ниже написаны цифры от единицы до шести. Первые три пересекает черта. И только сейчас он заметил, что в правой руке держит пистолет. Он перечитывает надпись на зеркале и начинает понимать, что к чему.

Кто-то играет с ним в русскую рулетку. Он должен приставить пистолет к виску и нажать на спусковой крючок. Троих до него уже взяли «на слабо» – и они сделали, что написано. Значит, его шанс сейчас один к трем. Так себе.

Он отводит взгляд от пистолета. Можно смухлевать. Здесь никого. Можно открыть барабан и посмотреть, где находится пуля. Он может ничего не делать и просто прочертить линию дальше, до цифры четыре. Ко всем чертям, он может просто бросить пистолет, надеть какую-нибудь рубашку, выйти из этой тесной ванной комнаты наружу и посмотреть, где он.

Он медленно поднимает пистолет и приставляет к виску. Так?

Нет. Не надо заходить слишком далеко. Это приключение. Да, все понятно. Но это его приключение. Он кладет пистолет у раковины, смотрит прямо в зеркало и нажимает на кнопку браслета.

Он лежит. Горит свет. Он не спит.

Он слышит голоса и замечает суматоху вокруг. Открыв глаза, он понимает, что лежит на койке в приемном покое. Вокруг ходят врачи и медсестры.

– Miss. – Он вдруг понимает, что кто-то обращается к нему. – Miss, can you hear me?[25]

Он смотрит на медсестру. Это я – мисс? Он разглядывает свое тело. Да, оказывается. Теперь он в женском теле. Покрытом ссадинами и ранами. В его сознание просачивается боль. Поначалу слабая, но потом все сильнее и сильнее.

– Miss, you were in an accident. Do you remember your name? – Медсестра смотрит на него, пытаясь истолковать выражение его глаз. – Can you hear me, miss?[26] – переспрашивает она.

Интересно, обмен произошел только сейчас или он обменялся с этой женщиной, пока она ехала? И как, в самом деле, его зовут, то есть ее? Он лихорадочно разглядывает свое тело. Что именно пострадало в аварии? На запястье дамы он замечает браслет. О, то, что нужно, отсюда пора валить, пора…

– Holy shit![27] Что это было?! – кричит кто-то. На полу в приемном покое что-то горит – у кровати, вокруг которой собираются врачи. Один из них затаптывает огонь. Туда же прибегают еще несколько врачей.

– Что там случилось? – спрашивает медсестра рядом с ним.

– Во время обследования загорелся чей-то браслет, – отвечает ей медбрат.

– Oh God, how is this possible?[28] Кто-нибудь пострадал? – спрашивает она, но медбрат уже ушел.

Вокруг койки с высоким мужчиной собирается толпа. Он извивается от боли. С пола все еще поднимается дым, запах горелого проникает в его сознание.

Медсестра рядом с ним что-то бормочет: мол, она сейчас вернется, мисс. Она бежит к койке, окруженной толпой. Там, очевидно, что-то происходит.

Он медленно двигает рукой, это больно; нажимает на кнопку на боку браслета.

От него дурно пахнет. В плотной кожаной куртке жарко, он потеет. Он поднимает руку и ощупывает свое лицо. Борода. Длинная борода. Он сидит в кафешке на заправке. Снаружи в рядок стоят мотоциклы. Слышится рев мотора, и рядом паркуется еще один мотоцикл, огромный, красный. С него слезает женщина в бордовой кожаной куртке и красном шлеме.

По другую сторону от кафешки – компания мотоциклистов в черных кожанках, все крупные, суровые, стоят вокруг одного высокого мотоциклиста, который еще не снял шлем. Он играет в видеоигру, какую-то викторину, а все остальные выкрикивают правильные ответы. Он не обращает на них внимания и жмет на кнопки.

Мотоциклистка в красном заходит в кафе, подходит к прилавку и просит у официантки стакан чаю и сэндвич с сыром.

Тут ему нечего делать. Это тело ему велико, а ездить на мотоцикле он не умеет. Он жмет на кнопку.

Он на балконе. С балкона виден бассейн. Бассейн окружен большим садом. В углу сада видны ворота. Он одет в белый костюм. Солнце садится, легкий ветер играет его волосами. Он закрывает глаза и подставляет себя ветру.

За спиной он чувствует легкое покашливание.

В проеме балконной двери стоит роскошно одетый дворецкий, в руке у него блюдце с кусочком пирога и вилкой.

Дворецкий подходит, ставит пирог на столик в углу балкона, легко кланяется и возвращается в дом.

Он медленно приближается к столу. На блюдце, похоже, чизкейк. Он отрезает кусочек и пробует. Действительно чизкейк. Пирог – не фикция. Когда он снова протягивает руку к пирогу, то замечает, что на тыльной стороне ладони у него что-то написано. Он откладывает вилку и рассматривает руку.

На правой кисти, между большим и указательным пальцем, татуировка маленьким шрифтом: «Здравствуйте, члены коллектива. Мой дом – ваш дом».

На левой кисти, в том же месте, написано: «Времени мало, используйте его».

Миллионеры-чудаки. Что бы мы делали без них.

Он доедает пирог и отправляется осматривать дом. У него в запасе как минимум двенадцать часов. Интересно, есть ли тут винный погреб?

12

– Я требую позвать заведующего! – сказал я.

Сотрудница справочной смотрела на меня как баран на новые ворота. Она наклоняла голову, считая, что это проявление умеренной учтивости, и белый проводок ее наушников слегка двигался. До меня доносились приглушенные звуки баса, которые лились в нее, пока она говорила со мной. Куда ни пойдешь, повсюду эта новая группа, «Дибон спот». Я был готов поспорить на деньги, что она сейчас слушает именно это.

– Сожалею, боюсь, что у нас тут такого нет.

– Кто-то обчистил мою ячейку, – сказал я. – Вы должны нести ответственность за ячейки.

– На самом деле, если честно, это не так, – сказала она и указала на большую белую вывеску над стойками с ячейками. На ней было написано: «Дирекция станции не несет ответственности за утрату или порчу имущества, складируемого в ячейках камеры хранения».

– Дирекция просто прикрывает свою задницу, – ответил я. – Эти ячейки должны охраняться и быть под наблюдением. В своей рекламе вы говорите о «годах охраны». Я ежемесячно плачу вам за свою ячейку вот уже четыре года и требую, чтобы кто-нибудь объяснил мне, почему она пустая и где то, что в ней было.

– А что в ней было?

– Это… это личное, – ответил я.

– Номер ячейки?

– Четыреста восемьдесят.

– Есть следы взлома? – спросила она, быстро щелкая мышкой. Не представляю, как они управляются с компьютером с таким умопомрачительным маникюром, честное слово. Изумительное умение.

– Нет.

– Вы уверены, что не забрали вещи сами? – спросила она.

– Вы думаете, что я совсем тупой?

– Послушайте, – сказала она, уходя от ответа, который, видимо, был бы мне неприятен, – у нас система охраны ячеек компьютеризована. Каждое открытие документируется. Вашу ячейку открывали две недели назад.

– Это был не я.

– Может быть, вы дали кому-то код ячейки?

– Нет.

– Мне очень жаль. По данным в системе, ячейку открыли правильным кодом, это было в среду вечером, в десять сорок одну, две недели назад.

– Бред, – ответил я. – Дайте посмотреть записи с ваших камер, сделанные тем вечером.

– Для этого нужно распоряжение полиции, – сказала она. – И в любом случае записи хранятся только неделю. Более старые записи переносятся на выносные диски, которые отвозят на склад в Бат-Ям[29].

– Вы смеетесь надо мной?

– Боже упаси, – сказала она. – Может быть, вам можно помочь чем-нибудь еще?

Это утро началось слишком рано.

Перед сном я забыл закрыть жалюзи, и первые лучи солнца стали атаковать мое лицо в час, когда люди еще не оживают. Я проснулся, прислушался к пению пробуждающихся птиц на улице и к своей спине – она жаловалась на неудобную позу, которую тело приняло во сне.

Я сел на диван и попробовал потянуться. Спина, шея и что-то глубоко в правой голени, о существовании чего я и не подозревал, бурно протестовали. Я сказал им: заткнитесь.

Пошел в ванную и умылся. Из зеркала на меня смотрела знакомая физиономия, только усталая и при свете дня как будто постаревшая. Иногда по утрам кто-то во мне надеется, что увидит в зеркале кого-то другого…

Я подошел к двери спальни Тамар и постучал. Ответа не было.

Подождал пару секунд и постучал снова. На этот раз услышал шорох одеяла, после чего дверь слегка приоткрылась.

Тамар облокотилась на нее и посмотрела на меня полусонными глазами:

– Чего?

– Отличная пижама, – сказал я. – Щеночки, все такое.

Она посмотрела на свою пижаму: длинные штаны и кофта ярко-голубого цвета, повсюду миниатюрные изображения щенков, играющих в розовые мячики…

– Да, – сказала она, – это то, что нашлось у нее.

– Я пойду, мне нужно сделать пару дел, кое-что проверить. Не выходи из дома.

– Мы же договорились, нет? – зевнула она. – Сегодня я изучаю ее.

– Будем созваниваться раз в час, если не произойдет ничего необычного, – сказал я.

– Сможешь на обратном пути принести что-нибудь поесть? – спросила она. – Молоко, яйца, хлеб и какой-нибудь нормальный сыр. У нее только сраный тофу. Его как-то не хочется.

– Теперь я еще и хожу для тебя в магазин? Кем ты меня считаешь?

– Разве это не твоя профессия? – спросила она. – Ты же курьер? Доставляешь вещи?

Я развернулся и сказал:

– Иди спать.

– У нее на кухне есть циновка для суши. Принеси риса и овощей. Приготовим овощные роллы, – сказала она. – Я делаю классные суши. – И закрыла дверь.

Первым делом в то утро я отправился на железнодорожную станцию.

Ехать я никуда не собирался, но мне нужно было то, что в ячейке.

Когда обмены стали доступны всем желающим, образовались новые рынки для целого ряда услуг. Автоматическая переадресация звонков на мобильные номера, прокат одежды (если вы обменялись с человеком, стиль одежды которого вам не нравится), интернет-сайты, сканирующие профили людей, с которыми вы обменивались, и рекомендующие другие тела, в которых вам, наверное, будет приятно. И еще были камеры хранения.

Вы обменялись в другой город. И хотите, чтобы там была одежда в вашем стиле, кошелек с деньгами, тот или иной аксессуар, который подойдет к новому телу. Что вы будете делать?

Если вы заранее арендуете ячейку в другом городе и положите туда свои личные вещи, то сможете воспользоваться ими после обмена. Камеры хранения – явление не новое, но обмены вдохнули в этот сектор рынка новую жизнь. Места вроде центральных автостанций и вокзалов, которые потеряли часть своих доходов, стали выделять все больше и больше мест под ячейки разных размеров: их можно было снять на самые разные сроки.

В тех местах, куда я ездил – пусть ездил по-настоящему, а не обменивался, – я арендовал ячейки в камерах хранения, чтобы избавить себя от необходимости носить разные вещи с собой. В ячейке в Иерусалиме, где я не был по меньшей мере полтора года, хранились пистолет, восемь магазинов, старый экземпляр «Знака четырех»[30], который я все еще не дочитал, и немалая сумма наличных денег на крайний случай.

В то утро я первым делом отправился в камеру хранения, откуда намеревался взять эти вещи. Все, кроме книги. Ее я почитаю как-нибудь потом.

Но когда я добрался до ячейки и открыл ее, выяснилось, что она пуста. Это серьезная проблема, особенно сейчас, когда мы оказались в опасности. Полиция забрала из моей квартиры пистолет, и я уповал на тот, что хранился в ячейке в Иерусалиме. И вот – его нет.

В иных случаях я потратил бы кучу энергии и времени, чтобы завести дело в полиции или подать жалобу в офисе центральной автостанции. Но сейчас мне оставалось только импровизировать и надеяться на лучшее. Я обматерил всех взломщиков ячеек, сотрудников железной дороги, ленивых полицейских и представителей разных других секторов, которые совершили ошибку и пришли мне на память в неподходящее время, а затем поехал в университет.

Кабинет Кармен Уильямсон был узким и длинным. Я открыл дверь ключом, который мне дала Тамар, и закрыл ее за собой. Зданий Иерусалимского университета я никогда не любил. Узкие коридоры, вечно повторяющиеся фрагменты планировки. Поиски кабинета заняли у меня почти полчаса, мне пришлось ходить по коридору и смотреть на листки, которые были прикреплены к маленьким доскам объявлений («Вычитка и редактура работ по небывалым ценам!»; «Посижу с детьми в обмен на баллы!»). Бегущие студенты, лекторы с рассеянным взглядом и растрепанными волосами – все, как на зло, решили пройти именно через тот коридор, в котором стоял я, снова и снова перечитывая объявление, призывающее прийти на конференцию «Изображение тела в литературе XIII века», которое сохранилось на стене, несмотря на то что сама конференция уже давно прошла. Текст объявления отпечатался в моей памяти и, видимо, останется со мной навсегда. Наконец небеса смилостивились надо мной и коридор опустел, и, пожалуйста, заранее запишитесь у Хели, мероприятие проводит кафедра сравнительного литературоведения.

Я убедился, что никто не видит, как я захожу в кабинет. Быстро оглядел потолок, – видимо, здесь нет камер. Повернул ключ в замке двери, на которой написано имя Уильямсон, и вошел.

Большую часть продолговатой комнаты занимал огромный шкаф, полки которого были полны тонких папок, до отказа набитых листами бумаги. Другой шкаф, пониже, на котором стояли чайник, жестяная коробка с кофе и банка сахара, располагался справа от двери, – видимо, под ним Тамар нашла ключ, когда оказалась тут вчера. Рабочий стол Уильямсон стоял напротив двери, ее кресло было повернуто спинкой к большому окну, на столе возвышалась гора листков, брошюр, распечаток и папок – не рассыпалась она только чудом. Оставшееся место занимал старый компьютерный монитор. На стене висела широкая доска, на которой было написано множество формул и каких-то непонятных каракулей, которые могли быть чем угодно: от реконструкции превращения семимерного пространства в черную дыру на праздник в субботу до подсчета чаевых, которые нужно заплатить за доставку пиццы, если курьер сильно опоздал, но, с другой стороны, он невероятный красавец и хорошо ладит с детьми.

Я вытащил свой телефон и сфотографировал кабинет с разных ракурсов. Папки, шкаф, доска.

После этого сел за рабочий стол и стал разбирать кучу бумаг.

Я нашел записку, о которой говорила Тамар: она была деликатно водружена на вершине стопки. Я взял ее, разорвал на маленькие кусочки, и положил в рюкзак, который принес с собой. Выброшу ее потом, главное – не здесь, не в эту урну. Потом я снова стал разбирать кучу. Раз уж я здесь, хоть возьму то, что может помочь Тамар играть роль.

То, что выглядело как счета, профессиональные журналы и циркуляры для сотрудников, я откидывал в сторону. Все, что выглядело как часть исследования Уильямсон или как письма, адресованные лично ей, я клал в рюкзак. Вечером разберем это вместе, постараемся понять, чем же, черт возьми, она занимается.

Когда рюкзак заполнился до отказа, я решил заняться компьютером. С собой у меня был маленький внешний диск, на который я хотел перенести, скажем так, все, что смогу. Лампочка на мониторе показывала, что компьютер уже включен, маленькое движение мышкой разбудило его. Я ожидал, что у меня затребуют пароль, но, к моему изумлению и радости, выяснилось, что Кармен не запаролила свой рабочий компьютер.

Экран просто вышел из спящего режима, и я увидел последнюю вещь, над которой работали. Это был интернет-сайт.

Карты, если точнее.

На сайте была открыта карта Тель-Авива, и последнее место, которое Кармен искала, было помечено маленьким мигающим красным кружком.

Это место, как я понял, бросив на экран беглый взгляд, было моим домом.

Несмотря на расхожее мнение, ни в одной книге Артура Конан Дойла Шерлок Холмс не произносит: «Элементарно, Ватсон!» Каким-то образом это предложение стало ассоциироваться с книжным сыщиком, хотя сам книжный сыщик на самом деле так не говорил. Зато он говорил, что после того, как вы отсекаете все невозможное, то, что остается, даже если оно выглядит невероятным, должно оказаться правдой.

Но пока я смотрел на экран, где Кармен Уильямсон выясняла мой адрес, я понял, что, по крайней мере, сейчас, если отсечь невозможное, я останусь вообще ни с чем. От попыток осмыслить и объяснить приступ, произошедший с Тамар, и убийство мадам Ламонт, а также понять, какое отношение Уильямсон имела ко всему этому, мой лоб нагрелся до предела.

В дверь легонько постучали, и не успел я решить, что делать, дверь приоткрылась и в просвете появилась голова молодой женщины.

– Доктор Уильямсон? – спросила она. – Вы – она? Или, может, вы знаете, где она?

– Боюсь, что она еще не пришла, – сказал я.

– Но мы с ней договаривались, – разочарованно сказала молодая дама. – Вчера она мне снова позвонила, чтобы удостовериться, что я приду.

– Сожалею, – сказал я.

Она вошла в комнату, закрыла дверь и уселась в кресло напротив меня. Я не приглашал тебя, кто ты такая? Почему ты заходишь туда, где я?

– Мне нужно посидеть, – сказала она. – Всю дорогу от ворот университета я бежала. Думала, что опаздываю, а выясняется, что ее вообще нет на месте.

Она закрыла глаза и откинула голову назад. Мила, но не настолько, чтобы мужчина не отметил ее ума. Она была в джинсах и футболке с надписью «Моя подруга съездила в Таиланд, и все, что она привезла мне оттуда, – это семилетний ребенок, который делает такие дебильные футболки». Она понравилась мне, и я хотел, чтобы она убралась отсюда как можно скорее; две эти вещи не исключали друг друга.

Она посмотрела на меня с любопытством:

– А вы кто?

– Я помощник доктора Уильямсон.

– Не знала, что у нее есть помощник.

– Я студент и ее помощник. Она нечасто прибегает к моей помощи. В основном она руководит мной и иногда просит, чтобы я тут наводил порядок.

Зачем ты ляпнул, что ты студент? Ничего в тебе не похоже на студента. Ты слишком взрослый, твои глаза отражают огромный жизненный опыт, который студент не мог набрать.

– А имя у вас есть, помощник доктора Уильямсон?

Йони, Аврам, Давид, Игаль, Моше, Элиад…

– Марсель, – сказал я. – Меня зовут Марсель… Ла Бруко. Марсель Ла Бруко.

Ух, какой же ты дебил.

– Вы француз?

– Со стороны бабушки по маминой линии.

– Отлично, – сказала она. – Я Керен. Керен Инглендер. Я журналистка, и доктор Уильямсон попросила меня о встрече. Я не знаю, что именно она хотела обсуждать. Вы наверняка тоже не знаете, да?

– Нет, увы, не знаю, – ответил я.

– Я думала, что, может быть, она совершила еще какое-нибудь выдающееся открытие, но это было бы слишком скоро, – сказала Керен. – Потому что всего год-полтора назад ваш коллектив опубликовал статью о том, что вы нашли теоретический способ прогнозировать приступы, разве нет?

– Правда? – спросил я.

– В смысле? – переспросила она. – Ведь вы ее помощник?!

– Я имел в виду: что, правда прошел целый год? – сказал я. – Как время летит.

– С тех пор вам удалось это доказать? – спросила она, наклонившись ко мне. Ее бровь изогнулась очень привлекательным образом. – Вы теперь можете прогнозировать приступы?

– Боюсь, я не могу говорить об этом, – сказал я.

– Не для публикации, – ответила она. – Она ведь об этом хотела поговорить со мной, да? Или вы опровергли свою теорию? Потому что доктор Уильямсон не производила впечатление особенно радостного человека, когда мы говорили. Ее голос звучал напряженно. Она сказала, что это важно, что это может стать главным репортажем в моей жизни. Но говорить об этом по телефону отказалась.

– Боюсь, я не могу говорить об этом, – сказал я. – Извините.

Она вздохнула:

– Ну ладно. Скажите ей, что я была тут и что в этом теле я останусь до вечера, если она все еще хочет встретиться.

– Я передам, – сказал я. – Если увижу ее, разумеется.

Она посмотрела на меня долгим взглядом и встала:

– Тогда хорошего дня, Марсель Ла Бруко.

– И вам, – сказал я, – Керен…

– Инглендер, – ответила она.

– Прекрасного дня вам, Керен Инглендер. Мне нужно еще сделать тут кое-какую работу.

Она кивнула и вышла, закрыв за собой дверь.

Я снова посмотрел на экран. Карта все еще была открыта.

У меня промелькнуло туманное воспоминание: в свое время Гиди рассказывал мне об этом открытии. «Знаешь, сейчас они утверждают, что могут прогнозировать, когда и куда люди переместятся, – говорил он мне как-то. – Все пока в теории, естественно, но если это окажется правдой, то лишит меня половины заработка. Половина моей работы – это находить тех, кто исчез куда-то в результате приступа и кого не могут найти. Если люди будут заранее знать, когда их ожидает приступ и с кем они обменяются, мне останется только находить тех, кто не желает, чтобы его нашли».

Так, может, Кармен Уильямсон знала, что с ней приключится приступ, и знала, что окажется в районе моего дома?

Видимо, Кармен Уильямсон хотела поговорить с журналисткой.

И вероятно, Кармен Уильямсон была убита во время приступа.

Она заперла дверь своего кабинета изнутри, выключила свет, приклеила ключ к шкафу снизу – и спряталась. Во время приступа. От кого? И почему?

Вдруг у меня стали складываться отдельные фрагменты пазла. Полицейская разведка. Полицейский в участке, у которого в руках был пакет с вещдоками – обертками энергетических батончиков. Их там было по меньшей мере пять. Снайпер сидел в доме напротив и ждал. Может, ждал несколько часов. Откуда он мог узнать, что Тамар-Ламонт придет ко мне? Откуда он мог узнать, что ждать надо именно там?

После того как отсечешь все невозможное, то, что останется, даже если оно невероятно, и будет, скорее всего, правдой.

Кармен Уильямсон знала, что собирается обменяться с кем-то в точке, которую она обозначила на карте, открытой на компьютере. Но она была не единственной, кто это знал. Это могли знать все, кто вместе с ней разработал методику, позволяющую прогнозировать приступы. И один из них решил воспользоваться приступом, чтобы ликвидировать ее. Может быть, чтобы она не могла рассказать что-то, что знала. Он добился своего. Ее больше нет, и она никогда не расскажет этой журналистке, что хотела ей рассказать.

А мы с Тамар оказались в этом замешаны.

А Ламонт… Может быть, Ламонт тут вообще ни при чем.

Я вскочил. Рюкзак уже был набит под завязку, но я запихнул туда и все бумаги со стола, какие сумел. Может быть, станет понятно, что Кармен хотела рассказать.

Я вышел из кабинета, быстро запер за собой дверь. Из конца коридора на меня смотрел какой-то высокий худой студент. Я сделал вид, что не заметил его, вытащил телефон и вспомнил, что понятия не имею, как позвонить Тамар.

Если бы знал, я бы, наверное, сказал ей что-нибудь вроде: «Тамар! Не подражай Кармен! Именно Кармен хотели ликвидировать! Оставайся дома и ни с кем не говори. Не звони никому. Я еду. И сотри это сообщение, как только прослушаешь».

Но я не знал, поэтому сообщения я мог записывать только для самого себя, придумывать все новые и новые его варианты (последний был самым коротким, что-то вроде: «Ничего не делай! Сейчас буду!»).

«Мне нужно быстро оказаться в доме Уильямсон», – подумал я.

И побежал.

Ей нельзя вести себя как Кармен – тогда ее попытаются убрать.

Ей нельзя вести себя как Тамар – тогда мадам Ламонт поймет, что она не погибла, и обвинит ее в попытке шантажа или в попытке впутать ее в уголовное дело. И большое спасибо Гиди, который уговорил меня рассказать полиции о Ламонтах.

Ей нельзя вести себя как Ламонт – тогда подумают, что она пыталась инсценировать собственную смерть и заполучить более молодое тело, принадлежавшее Кармен.

Может быть, я слишком пессимистичен, но почему-то мне кажется, что нам угрожает опасность со всех сторон. Нам нужно выяснить, что́ Кармен хотела рассказать. И кто мог от этого пострадать. И потом пойти в полицию.

Но прежде всего нужно вернуться и убедиться, что с Тамар все в порядке[31].

13

Пессимистичное, несчастное существо, которое почти всегда сидит у меня в голове и тихо перебирает все возможности провала, сейчас оказалось где-то во лбу, прямо над глазами. Оно рисовало страшную картину и насвистывало тошнотворную мелодию Бернарда Херрмана[32]. Лифт поднимался страшно медленно, так что я успел рассмотреть эту картину. На большом холсте – квартира Кармен Уильямсон, в которой устроили разгром, книги в гостиной разбросаны, диваны разрезаны, стены испачканы кровью. И разумеется – выпотрошенный труп Кармен-Тамар; она, очевидно, мертва, это необратимо, она лежит под таким углом, что ее глаза обращены прямо к двери, и, как только я войду в квартиру, на меня окажется устремлен ее мертвый обвиняющий взгляд.

Когда я вошел, держа дрожащей рукой ключ и чувствуя, как лямка рюкзака буравит мне плечо, Тамар сидела в гостиной, все еще одетая в голубоватую пижаму, держала двумя руками стакан, от которого шел пар, на лице у нее была тонкая, нежная, незнакомая мне улыбка. Лицом к ней, спиной к двери, сидел кто-то маленький и костлявый, чью голову увенчивала небольшая, но заметная лысина. Тамар подняла на меня глаза; персонаж, сидевший лицом к ней, тоже повернулся ко мне.

– О, хорошо, что ты пришел! – воскликнула она.

Итак…

Свет! Занавес! На сцену! Представление начинается!

– Это Дани, – сказала Тамар, – мой друг детства. Недавно мы снова начали общаться, и когда он узнал, что я заболела, он тут же приехал помогать. Дани, познакомься, это профессор Стоун. Я рассказывала тебе о нем, помнишь? Главный исследователь в моей области.

– О, конечно-конечно, – сказал я и подошел к нему, протянув руку. – Я говорил Кармен, что мне бесполезно пытаться что-либо объяснить, я ничего не пойму. Но все равно очень приятно познакомиться, профессор.

Профессор Стоун поставил на стол стакан и пожал мою руку, все еще сидя.

– Очень приятно, Дани, – сказал он. – Называйте меня Джозеф. Как ваша фамилия, приятель?

– Арбель, – сказал я. – Дан Арбель.

– Профессор Стоун узнал, что я звонила сказать, что заболела, и приехал проведать меня. Вот только что мы сели пить чай, – сказала Тамар, вкладывая в свои слова тысячу смыслов, из которых я не смог понять ни одного.

– Как мило с вашей стороны, – сказал я и обратился к Тамар: – Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь нужно?

– Спасибо, солнышко, – сказала она. – Знаешь что, может, принесешь мне что-нибудь из спальни, чтобы укутаться? Мне что-то становится холодно.

– Сейчас вернусь, – сказал я и посмотрел на профессора. – Когда вернусь, буду рад услышать о вашем исследовании. Там… Кармен всегда говорит какими-то техническими терминами, понять которые я не в состоянии. Может, вы сможете мне объяснить.

Быстрее, быстрее, в спальню.

Значит, поведение Тамар изменилось.

Ее голос стал мягче, она совсем по-другому произносит слова. Но это ведь та самая Тамар: иначе бы она меня не узнала, правильно?

То, как она держит этот стакан чая, вытянутыми пальцами, слегка касаясь; маленькие паузы, которые она делает все время, в тех местах предложений, где это не вполне логично; то, как она искоса смотрит, опустив подбородок вниз и подняв глаза. Это не та Тамар, которую знал я. Что-то изменилось.

Войдя в спальню, я понял. Вот почему она отправила меня сюда! Ноутбук Кармен Уильямсон был включен, она действительно сумела зайти в систему, плутовка. На экране было открыто окошко с видео, сейчас оно стояло на паузе: Кармен Уильямсон читала лекцию. Тамар изучала ее, пока меня тут не было. Хорошая девочка. Там, в гостиной, Тамар изо всех сил старается подражать тому образу Кармен Уильямсон, который у нее сложился. Интересно, удастся ли провести человека, который работал вместе с ней, как этот самый профессор Стоун?

И конечно, я до сих пор не понял, разумно ли пытаться делать вид, что Тамар – это Уильямсон.

Профессор Стоун. Уф. Я порылся в шкафу Уильямсон в поисках «чего-нибудь, чтобы укутаться». Не хотелось оставлять ее с ним слишком надолго. Что-то в нем… Как бы лучше сказать?

Он был маленький, лысый, в возрасте, пронзительные голубые глаза и крепкое рукопожатие, которое стало еще крепче, после того как я представился. Он был… костлявый. Длинные пальцы рук загибались, как ноги у паука. Жилы и тонкие мышцы, ни грамма жира под морщинистой кожей. Может, он робот, покрытый оболочкой, предназначенной для робота большего размера? Тонкие губы, густые брови, серенькая щетина. В нем есть что-то лисье, он очень-очень сосредоточен. Резкий, деловой, собранный. На первый взгляд – всего лишь милый старичок, но на второй – человек с волчьими глазами, которые поджидают тебя в темноте. А потом – снова дружелюбный профессор, любитель чая и японского саке, которое производится в маленькой хижине под миндальным деревом. И вновь бесшумный пружинный нож в руках у якудзы.

В одном из шкафов нашелся кремовый шарф.

Может, я зря даю волю своим нервам и художнику-психу, который сидит у меня в голове, может, они зря рисуют на профессора страшный фоторобот? Не знаю, что я на самом деле о нем думаю, о господине Стоуне. Единственное, в чем я уверен, – это в том, что профессор успел составить обо мне четкое и проницательное мнение.

Я вернулся в гостиную, подошел к Тамар, укутал ее карменские плечи кремовым шарфом.

– Спасибо, Данушка. – Она туже обмотала шарф вокруг плеч, улыбаясь мне.

Почему ты не можешь быть такой милой всегда? Я посмотрел на нее в ответ, задерживая взгляд на ее глазах как можно дольше. Это было приятно само по себе, но у меня была и другая цель – чтобы профессор Стоун понял, что он мешает нам, и ушел. Я уселся на подлокотник дивана, на котором сидела она, ближе, чем мог бы сесть просто приятель.

Ладно, очевидно, что у меня нет телепатических способностей. Она не слышит моих мыслей и продолжает быть Кармен – а это может быть опасно. Особенно если Стоун каким-то образом связан со всей этой историей. Я нагнулся и прошептал ей на ухо: «Выходи из образа».

Когда я снова выпрямился, Тамар откинула голову назад и усмехнулась. Она положила руку мне на колено и сказала:

– Не будь дурачком.

Прикосновение не было ласковым. Четыре пальца, которыми она при этом указывала на Стоуна, может, и гладили, но ноготь большого пальца буквально впился мне в плоть. Когда она снова стала поправлять свой шарф, я задумался: может, она знает что-то, чего не знаю я?

– То есть, как я понял, вы хотите послушать о нашем исследовании? – спросил профессор Стоун, пронзительно глядя на меня.

– Да-да… Это было бы мило, – ответил я.

– Кармен, – обратился он к ней, – хотите рассказать о своей части?

– Нет-нет, – Тамар взмахнула рукой и убедительно закашлялась, – просто расскажите ему в общих чертах. Не нужно входить во все подробности и рассказывать о моей работе.

– Но ваша работа – это ядро исследования, – сказал Стоун и пожал плечами. – Ладно, не важно, я объясню. Я координирую несколько проектов, цель которых – понять механизм обменов. У нас много исследований, которые проводятся параллельно, мы пытаемся создать синергию между ними. Конечная цель двойная: понять, как именно работает обмен, и выяснить, можно ли управлять приступами. Наша гипотеза заключается в том, что две эти вещи взаимосвязаны. Поначалу мы пытались идти традиционным путем – ставили эксперименты на мышах, например. Мы взяли пятнадцать мышей и научили всех их есть, нажимая на рычажок, у каждой – свой. Потом мы попытались устроить им обмен. В некоторых случаях – с использованием личных браслетов, в некоторых – с помощью электромагнитных полей, которые мы включали на всей территории их проживания. Даже пытались заставить их обменяться путем приступа. Разумеется, ничего не произошло. Все мыши продолжали подходить к своим привычным рычажкам. Так у нас шло дело. Разумеется, пока не появилась Кармен…

Его перебил тихий звоночек, похожий на далекий колокольчик. Он посмотрел на браслет у себя на руке и нажал на кнопку.

– Прошу прощения, – сказал он. – Видимо, нужно, чтобы я ненадолго оказался в бюро. Где мы остановились?

Где-где. Тут ты. И остановился тут слишком надолго. Может, уже уйдешь?

– Вы начали рассказывать о Кармен, – ответил я.

– Ну, это она уже сможет рассказать сама, – сказал Стоун.

Тамар снова закашлялась.

– Ничего, солнышко, подождем, – сказал я. – Принести тебе чего-нибудь попить?

Она посмотрела на меня взглядом Тамар и сказала голосом Кармен:

– Но ведь именно ты говоришь, что я все время использую термины, которых ты не понимаешь.

– Как раз для этого здесь находится профессор – чтобы помочь тебе, когда ты доберешься еще до какого-нибудь физического термина, которого я не знаю.

Выйди уже из образа, сказал же!

Стоун приподнял брови:

– Физика? Но она, вообще-то, математик!

– Я ему все время об этом говорю, он глуповат… – Думаю, она имела в виду другое слово.

– Кармен смогла обнаружить систему, – сказал Стоун. – Особенно в том, что касается приступов. Систему, которую позже нам удалось исследовать и воссоздать в лаборатории при помощи математических методов – сложных, но надежных, – которые показали, как именно…

На руке у Стоуна снова зазвонил далекий колокольчик. Он быстрым движением отключил звонок, но потом закусил губу и посмотрел на нас:

– Кармен, дорогая, похоже, это срочно. Вы извините, если я оставлю вас на несколько минут?

– Конечно, профессор, – сказала Тамар и снова кашлянула – только для достоверности.

Профессор Стоун ссутулился, склонился над своим браслетом.

– Увидимся, – сказал он, нажал на кнопку и нагнулся в ожидании.

Через секунду после этого поднял на нас взгляд.

Он огляделся, просканировал глазами салон, снова уставился на Тамар-Кармен, поднял руку и похлопал по подлокотнику кресла.

– Ух, наконец-то я у тебя дома, Карменочка. Какая прекрасная библиотека! А какая гостиная! Райские кущи! Красиво, как твои глаза! Я знала, что у тебя хороший вкус! Пойду посмотрю библиотеку. А кто этот молодой человек?

Не дожидаясь ответа, профессор Стоун вскочил с кресла и принялся рассматривать большой стеллаж с книгами. Его указательный палец сначала выпрямился, потом скрючился от напряжения и забегал по полкам. Второй рукой Стоун тянулся к глазам, пытаясь дотронуться до очков, которых там не было. И заливисто засмеялся.

– Ой, ну. Каждый раз, когда оказываюсь в теле профессора, забываю, что очков-то у меня и нет, – сказала та, кто была в теле Стоуна. – Ну что, милочка, тебе лучше?

– Простите, а кто вы? – спросил я. – Не хочется быть грубым, но, кажется, мы не знакомы.

– Карменочка, расскажи ему, кто я, – сказала гостья. – Посмотрите только: Толкин, Скотт Кард, Азимов, Ле Гуин, – не знала, что ты так хорошо знаешь этот жанр, дорогая. Я бы поменялась с тобой книгами.

– Дан, познакомься, это… – сказала Тамар и зашлась своим уже привычным кашлем. Гостья развернулась к нам, посмотрела на нас с сожалением – из глаз Стоуна, похожих на глаза дохлой рыбы.

– Ой, Кармен, я и забыла, что ты болеешь. Я Сильвия, секретарша кафедры, – сказала она и снова обратилась к Тамар: – Когда ты позвонила сегодня и сказала, что заболела, я сказала себе: «Имеет право. Она уже несколько лет здесь, работает как лошадь, ни разу не брала больничный ни на день, пусть отдохнет маленько». Ну-ка, посмотрим, что стоит на нижней полке, что ты пытаешься скрыть от гостей, а?

– Здравствуйте, Сильвия. Приятно познакомиться, – сказал я.

Боюсь, что твоя кипучая энергия только приблизит кончину профессора. Такие движения – не для его тела.

Но Сильвия уже опустилась на колени и стала изучать нижнюю полку.

– Так много книг об отношениях, милочка, – это плохой знак, – сказала она голосом Стоуна. – Любовью надо заниматься, а не читать о ней. Такой красавице, как ты, – только надеть что-нибудь с небольшим вырезом и пойти на милую вечеринку. Но при этом осторожно, следи, чтобы тебе не подмешали снотворное в коктейль. Я отлично делаю коктейли, кстати. У меня книжка есть. Там все написано. Да ладно! «Монах, который продал свой „феррари“»?[33] Я не думала, что ты читаешь такое… А что это за черная книжка? Ой, мистика, да?

– Мм… Хотите что-нибудь выпить? – спросил я.

Сильвия повернулась ко мне.

– Правда, у тебя уже есть молодой человек! – радостно воскликнула она. – Хорошо, что вы здесь. Красивые скулы, кстати. Это много говорит о мужчине. Чем вы занимаетесь?

Тамар снова закашлялась. Совершенно ненужный overacting[34], если хотите знать мое мнение. Но Сильвия поняла это иначе. Она вскочила на ноги профессора Стоуна:

– Вот я дура! Приготовить тебе чаю, дорогуша? У меня есть особый рецепт чая с медом и имбирем, меня мама научила, все пройдет за три минуты. У тебя имбирь есть?

Тамар пожала плечами:

– Мм… я… точно не помню.

– Не важно, – замахала рукой Стоун-Сильвия, – я что-нибудь придумаю. А ты посиди тут с другом, я сейчас вернусь с чашкой чая, лучшей в твоей жизни. Если нет имбиря, то можно в мед добавить немного чеснока. Но у тебя наверняка есть имбирь. Я знаю тебя, тебе подходит имбирь.

Она развернулась и понеслась на кухню.

– Ты что, сдурел? – прошептала мне Тамар, когда Сильвия удалилась.

– Отлично кашляешь, – ответил я.

– Ты нарочно добиваешься моего провала? – негодовала она шепотом. – Я и так не уверена, что он верит, что я – это я.

– Ты не ты. Ты – она.

– Это я и имела в виду.

– Карменочка, где твои чайные чашки?! – закричала из кухни Сильвия. – Тут все только для вина или такие стаканы из толстого стекла. А! Нашла! Не важно!

– Послушай… – сказал я.

– Отлично! У тебя тут тростниковый сахар! – Голос Стоуна от удовольствия стал выше. – Я всегда говорю сыну: ты убиваешь себя этим белым сахаром. Сейчас будет чай, дорогая, а потом ты покажешь мне все в квартире, ладно?

– С удовольствием, – отозвалась Тамар и сказала мне: – Нет, это ты меня послушай…

– Нет-нет, правда, послушай меня ты…

– Не мешай мне, я…

– Я думаю, что они пытались убить Кармен, – сказал я.

У Тамар похолодели глаза.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла она. – Ты это к чему вообще? С чего вдруг?

– В ее кабинете. На компьютере была открыта карта, а на ней была обозначена моя квартира. Она заранее знала, что собирается оказаться у меня после приступа.

– Она оказалась в моем теле, не в твоем.

– Я имел в виду, туда, где я живу. Они открыли, как прогнозировать приступы, как узнавать, куда ты обменяешься.

– Я читала об этом. Все утро, пока он не пришел, я изучала ее исследования, – сказала Тамар. – Они не доказали это. Это была теория, вокруг нее в прессе было много шума, но в конце концов они не опубликовали ничего…

– Не опубликовали, но открыли, – перебил я. – Думаю, что открыли.

– И что?

– Откуда снайпер знал, что ему надо быть там? – спросил я. – Ты говорила кому-нибудь, что собираешься ко мне?

Тамар пожала плечами:

– Нет. Может, он просто следил за мной.

– И успел расположиться в пустой квартире ровно напротив моего окна? Ему хватило времени для этого? – спросил я. – Нет, нет, нет. Он знал заранее.

– Откуда?

– Как и она знала заранее, – сказал я. – Это кто-то из ее коллектива или из людей, которые занимались вместе с ней этим исследованием. Кто-то решил избавиться от нее.

– Кто от кого решил избавиться?

Профессор Стоун стоял перед нами, в руке у него была чашка, от которой шел пар.

– От проекта, – мягким голосом сказала Тамар, – Дан опасается, что кто-то пытается избавиться от проекта. Теория приступов, он боится, что…

– Нет, это не то, что он сказал, – перебил Стоун и снова уселся перед нами. – Он сказал, что «кто-то решил избавиться от нее». От кого – от нее?

И вот снова мы оказались на одной из развилок, когда нет другого выбора, только решить: тот, кто перед тобой, – он с тобой или против тебя. Стоун может нам очень помочь. Но может оказаться, что именно он пытался ликвидировать Тамар. То есть Кармен. Это если считать, что именно ее пытались убрать. Ладно, хватит, все это меня порядком запутало. Надо что-то решать.

– Профессор Стоун, – спросил я, – насколько вы близки Кармен?

– Можете сами ее спросить. – Он указал рукой на Тамар. – Мы как… – и осекся.

Он покосился на Тамар:

– Вы не Кармен. Я прав?

Тамар неохотно кивнула. Ну все, теперь пути назад нет.

– А где Кармен? – спросил Стоун.

– Боюсь, что она уже не с нами, – сказал я.

– Я требую более внятного объяснения. Кто вы?

– Меня зовут Тамар Сапир. Вчера у меня был приступ, я обменялась с Кармен.

– У Кармен не было приступов, – сказал Стоун.

– Значит, вчера был первый, – ответил я.

– А почему вы не обменялись обратно? – спросил Стоун. Я видел, как он сам уже придумал ответ. Он решил, что мы пытаемся украсть у него исследование.

– Кто-то застрелил тело Тамар, пока они не успели обменяться обратно, – сказал я. – Кармен Уильямсон в обличье Тамар вчера убили.

Несколько секунд профессор Стоун молчал, уставившись в пол. Его лицо было неподвижным.

Он поднял взгляд на нас, его челюсти были плотно сжаты, он отчаянно пытался осмыслить крушение своих надежд. Он тяжело вздыхал, раз за разом, пытаясь, видимо, совладать с собой.

Он закрыл глаза, вздохнул еще раз и открыл их. Профессор Стоун пребывал в ярости, но почему-то не хотел этого показывать.

Хриплым сердитым голосом он спросил:

– А что вы тут делаете, Дан Арбель?

– Я… – заговорил было я, но Стоун покачал головой и зашел с другой стороны:

– И теперь вы прячетесь в ее теле? Вы хоть понимаете, какая гениальная женщина погибла из-за вас?

– Нам очень жаль, что это произошло с Кармен, – сказал я.

– На самом деле поначалу мы думали, что кто-то хотел убить меня, а ее убил по ошибке, – сказала Тамар.

– Но сейчас мы в этом сомневаемся, – сказал я, пытаясь перехватить его взгляд. – Думаем, что пытались – и успешно – убить именно Кармен.

Стоун уставился на меня. Его ладони сжались в кулаки, потом разогнулись и снова сжались.

Он поднял со стола чашку чая, который его руки приготовили несколько минут назад, отхлебнул и сказал:

– Я требую объяснений. От начала до конца. И я быстро пойму, если вы будете от меня что-нибудь скрывать, так что даже не пытайтесь.

И мы рассказали. Поначалу мы все время перебивали друг друга, путали, что было раньше, что позже, но постепенно нашли баланс. Тамар рассказала о своем соглашении с мадам Ламонт, я – о своей работе, она – о решении обратиться ко мне, чтобы я доказал, что она – это она, а я рассказал, как ее застрелили у меня на глазах, она объяснила, как оказалась в кабинете Уильямсон, а я рассказал о том, что там обнаружил.

– Вы научились прогнозировать приступы? – спросил я, когда мы рассказали все до конца. – Ведь если так, то это повышает вероятность того, что кто-то из вашего коллектива пытался ликвидировать Кармен и намеренно сделал это во время приступа, чтобы никто не подумал, что она убита по злому умыслу.

Стоун посмотрел на меня долгим холодным взглядом. Снова поднял чашку чая, который уже наверняка остыл, и медленными глотками его выпил. Его руки совершали неторопливые, размеренные движения, но было видно, что мозг у него работает, как в лихорадке, перебирая все данные – и возвращаясь к началу. Мы с Тамар сидели перед ним и ждали.

Наконец он поставил чашку на стол, посмотрел на нас и сказал:

– Я вам верю.

Мы с Тамар обменялись взглядами. Вот уж спасибо.

Видимо, Стоун принял для себя какое-то решение. Его голос звучал тихо и уверенно.

– Наше исследование по прогнозированию приступов на каком-то этапе было свернуто, – сказал он. – Понимаете, мы проводим параллельно несколько исследований, иногда просто присваиваем некоторым вещам приоритет перед остальными. Это исследование ушло в конец списка, с практической точки зрения я перестал относиться к нему как к действующему. Но возможно, что кто-то оставался после работы и продолжал его, только сам. Или сама. Мне не докладывали ни о каких открытиях.

Он откинулся на спинку кресла. Его по-прежнему душил гнев, но он не терял сосредоточенности и четкости мысли.

– Мне нужно выяснить несколько вещей, – сказал он. – Вы должны оставаться здесь. Никуда не выходить, ни с кем не говорить.

После чего он обратился к Тамар:

– Секунд за тридцать я почувствовал, что что-то не так. Не пытайтесь убедить окружающих, что вы Кармен. И наоборот: не пытайтесь убедить всех, что вы не она. Просто сведите контакты к минимуму. Вы можете выйти по своим делам, наверное, но только позже, вечером. Сейчас оставайтесь здесь. Дайте мне перебрать разные варианты действий.

– Что вы собираетесь делать? – спросил я. Идея оставаться запертым в квартире мне совсем не нравилась. – Я хочу пойти вместе с вами.

– Никуда вы не пойдете. – Стоун помахал пальцем. – Мне нужно кое-что выяснить. Возможно, вы в большой опасности.

– Почему? – спросил я.

– Почему меня пытались убить? – спросила Тамар.

– Я не до конца уверен в своей правоте и не хочу ничего говорить, пока не буду уверен, – сказал Стоун. – Но то, что вы в теле Кармен, а вас видели в университете, – это проблема. Вам нельзя выходить из квартиры. Ясно?

Тамар кивнула. Я молчал.

– Я пришлю сюда человека, – продолжил Стоун, – который будет вас охранять. Которому я доверяю и который знает, что делает. Он сможет гарантировать, что вы останетесь целы и невредимы, пока все это не закончится. Дайте мне двадцать четыре часа – и я смогу дать вам ответы на все вопросы. Но важно, чтобы вы все время были тут и слушались его. О’кей?

– О’кей, – ответили мы.

– И ни с кем не обменивайтесь! В этом деле уже и так замешано достаточно людей.

Тамар сказала:

– Я не собираюсь никуда уходить, не волнуйтесь, профессор.

Стоун не стал обращать на нее внимание и посмотрел на меня. Возможно, это значило, что мне он не доверяет. Я просто кивнул. Не думаю, что я смогу с кем-нибудь обменяться, Стоунушка, не волнуйся.

Он вскочил. Мы оба встали вслед за ним.

– Мне нужно позвонить в несколько мест, – сказал он, подходя к двери. – Я буду звонить вам на номер Кармен или обменяюсь с телохранителем, который скоро приедет.

– Как мы узнаем, что это именно он? – спросил я.

Стоун подошел к своим плащу и шляпе – они лежали в уголке на полу – и поднял их.

– Как вы хотите, чтобы он представился? – спросил он, надевая шляпу.

Я должен и пароль для тебя выдумать?

– Иоганн Себастьян Бах, – сказал я.

Стоун продел руки в рукава плаща.

– Не проблема, – ответил он. – Не открывайте дверь никому, кроме Иоганна Себастьяна Баха.

Он подошел к двери и снова обернулся к нам.

– А пока – до свидания, – сказал он и протянул руку, – Тамар Сапир.

Она пожала его руку. Тогда он протянул руку и мне:

– Дан Арбель.

Я пожал его руку.

– Это точно ваше настоящее имя? – спросил он.

– Да, – ответил я, несколько изумившись. – А что?

– Ничего, – сказал он и хрипло добавил: – Просто чтобы знать наверняка. Когда я пришел, она сказала, что она Кармен, знаете ли.

– Я – это я.

Он кивнул, глядя на что-то, что было у меня за спиной.

Потом открыл дверь и вышел, закрыл ее за собой, не проронив больше ни слова.

14

Минут сорок спустя кто-то трижды постучал в дверь.

Мы с Тамар к тому времени успели досмотреть лекцию Кармен почти до конца.

Было довольно очевидно, что содержание лекции разжевывалось, объяснялось простыми словами для широкой аудитории. Уильямсон говорила о том, как по системе действий можно определить тенденции, о попытках вычленить из огромного массива данных, который выглядит как полный хаос, связи между вещами, сведения о том, что было причиной, а что – следствием. Она медленно торила путь, говорила певучим голосом, в глазах ее почему-то было смущение, пока она приводила примеры из разных областей: вирусные эпидемии, голосование на референдумах, языковой анализ поиска в интернете. Обмены или приступы прямо не упоминались. В некоторых частях лекции она слишком часто моргала – волновалась и избегала смотреть в камеру.

В те редкие моменты, когда она все же смотрела в камеру, между объяснениями о статистических дополнениях к дефектным базам данных и еще одним трехмерным графиком, который отражал тенденции движения пешеходов в часы пик в мегаполисах мира, было очевидно, как велика разница между ней и Тамар.

Кармен Уильямсон была мягкой, как сливки, которые томно расплываются по сладкому профитролю. Тамар была как жареный миндаль, который взрывается у вас во рту, и вы неожиданно для себя обнаруживаете внутри орешка каплю меда. Уильямсон состояла из окружностей и дуг, Тамар – из углов и выступов. Наблюдать за Уильямсон – как смотреть в светлое прозрачное озеро, настолько прозрачное, что можно увидеть точку где-то на дне, в глубине, в которой пузырится раскаленная лава. Тамар была как большой ворох веток и колючек – только если вы наберетесь терпения и будете тихо ждать, вам удастся услышать, как внутри щебечут три птенчика, ждут, пока мама снова будет их кормить.

Тело Кармен не особенно подходило Тамар – вдруг я это заметил. И все же действительность сильнее, чем то, что должно быть, и уже сейчас было видно: после того как Тамар оставила попытки двигаться как Кармен, ее угловатая душа стала делать движения Кармен более острыми – локти, подбородок, уголки глаз. Когда Тамар открыла рюкзак, который я принес, и своими резкими движениями стала вынимать оттуда бумаги, что-то во мне радовалось тому, как ее душа сливается с новым телом, но одновременно я сожалел, видя, как из этого тела уходят жесты Кармен.

– Что мы, в сущности, ищем? – спросила она меня, вынимая листы и раскладывая их на кофейном столике.

– Понятия не имею, – ответил я, – статьи, интересные примечания, письма, графики.

– Вот график, – сказала Тамар и разложила на столе нечто, что выглядело как чертеж высокотехнологичного теннисного мячика. Где-то я его уже видел. Где же?

Она вынула из сумки мой внешний диск.

– Что там? – спросила она.

– Ничего, – ответил я. – Я хотел скопировать туда разные файлы с ее компьютера, но увидел, что было на экране, потом пришла эта журналистка – и я забыл об этом. Спешил сюда.

– Вот еще одна статья. – Она вынула скрепленную пачку листков. – Что это значит, черт возьми? «Четырехмерный анализ преобразования Глэйсера при приступах по всему миру»?

– Не знаю, но тут есть слово приступ. Может быть, это стоит прочесть.

– «Определение точек экстремума тенденций обмена».

– Выглядит интересно.

– Эта таблица? Заголовок – «Возможные квантовые завихрения при приступах в тысяча девятьсот девяностых – двухтысячных годах».

– Нам придется попробовать это прочитать.

– «Циркуляр для штатных сотрудников, тема – новые правила парковки. Паркинг „Гольдшмит“»?

– На это явно можно забить.

Тамар покачала головой и встала:

– Я хочу кофе. Тебе принести что-нибудь?

И тут в дверь три раза постучали.

Мы посмотрели друг на друга. Наш телохранитель. Видимо. Что-то в этих словах нам вдруг показалось странным.

– Минуту! – крикнул я.

Тамар снова уселась, закусила губу. Я подошел к двери.

– Кто там? – снова крикнул я.

– Иоганн Себастьян Бах, – ответил мужчина из-за двери.

Я посмотрел на Тамар.

– О’кей, – сказал я. Глаза Тамар были широко распахнуты. Она отрицательно покачала головой.

– Что случилось? – спросил я ее беззвучно, одними губами.

Она встала, подошла ко мне, взяла меня за руку и отодвинула немного в сторону.

– Нутром чую недоброе, – прошептала она.

– Это не твое нутро, – прошептал я. – Может, в этом дело?

– Нет-нет, – прошептала она.

– Дан? Дан Арбель? – сказал мужчина из-за двери.

– Сейчас, – откликнулся я. – Только… подождите секундочку.

– Подожди. Мы доверяем ему?

– Мы разве не определились? – прошептал я в ответ. – Что тебя напрягает?

– Интуиция, так пойдет?

– Мы не можем ориентироваться только по инту…

– Что-то в нашей беседе меня напрягло. Со Стоуном, – сказала она. – Я хотела поговорить об этом, как только он ушел, но забыла. Что это было?

В дверь снова постучали.

– Минуту, – крикнул я.

Она подняла палец, давая понять, чтобы я замолчал. Закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Звонок, – сказала она наконец.

– Он не звонил, – сказал я. – Он стучал в дверь.

– Звонок Стоуна. Почему мы не слышали звонка, когда он обменялся обратно? – сказала она. – Все время я чувствовала, что что-то там не клеится, но не могла понять, что именно. Когда эта самая Сильвия ушла, а Стоун вернулся в свое тело – почему мы не слышали, чтобы его браслет звенел, как во время двух предыдущих обменов?

Я перевел взгляд на дверь.

Снова постучали, на этот раз сильнее. Тамар подошла к столу, взяла циркуляр для штатных сотрудников на тему новых правил парковки на паркинге «Гольдшмит» и сложила вдвое.

– Скажи, что идешь открывать, – прошептала она мне.

– Иду! – крикнул я.

Она подала мне знак подвинуться в сторону, а сама прокралась и встала около двери.

Она немного приподняла руку, в которой держала сложенную бумагу, – на уровень дверного глазка.

У Кармен Уильямсон была красивая белая деревянная дверь, вокруг глазка располагались несколько рекламных магнитов – пиццерии, кафе. Четыре выстрела прошили эту слабую дверь без труда.

Да-да. Телохранитель, блин. Твою мать, мерзавец.

Дверь задрожала: тот, кто был с другой стороны, стал по ней колотить.

Тамар в ужасе попятилась, один листок выпал у нее из рук. Чтобы ворваться сюда, ему нужно будет несколько секунд, не больше, это уже очевидно.

Мы оба побежали.

– В спальню! – закричал я.

Послышались еще несколько выстрелов, замок выбили, он полетел куда-то вглубь комнаты.

Что делать, когда ты находишься в квартире на высоком этаже, а кто-то пытается ворваться через единственную входную дверь?

Куда именно убегать?

Если ты веришь, что в жизни все как в фильмах, то ровно под твоим окном окажется мусоровоз с открытым кузовом, в котором полно мешков мусора, набитых исключительно мягкими материалами, и карниз окажется достаточно широким, чтобы ты мог выйти наружу, пройти по нему, прижимаясь к красно-кирпичной стене, и пролезть через окно к ничего не подозревающей старушке из соседней квартиры, которая сидит и вяжет. В худшем случае окажется, что водосточная труба находится как раз у твоего окна и что ты можешь слезть по ней, потому что стыки между отрезками трубы находятся аккурат там, где ноге удобно держаться.

Но мы были не в фильме. Когда я крикнул Тамар бежать в спальню, я надеялся только, что мы сможем закрыть за собой дверь и выиграть несколько секунд. Как мы используем эти несколько секунд, было совершенно непонятно. А вот Тамар, как выяснилось, как раз верила в то, что показывают в фильмах.

Она побежала в спальню, я за ней. И тут я остановился.

Рюкзак. Документы. Наш шанс понять, кто пытается ликвидировать Кармен Уильямсон.

Я побежал назад, в гостиную, схватил рюкзак одной рукой, а другой стал наскоро запихивать в него бумаги, которые мы уже выложили на стол. Я успел застегнуть рюкзак и закинуть его на спину, когда дверь выбили – и мне стал виден тот, кто стоял за ней.

Он был огромным. Короткие черные волосы с проседью, армейская стрижка, скулы, которыми можно отбивать шницели; короткая черная обтягивающая футболка, открывающая огромные бицепсы, будто живущие своей жизнью, пока он целился в меня; светлые глаза, монументальный нос, как склоны горы, по которой могут съехать только самые отважные сноубордисты; толстый ремень с простой прямоугольной пряжкой, высокие армейские ботинки. Короче говоря, ничего особенного. Просто какой-то киллер-бодибилдер-робот, которого прислали из будущего, – мраморная скульптура с холодными стальными глазами и без жира. Он поднял мускулистую руку и навел на меня пистолет.

И не смог решиться.

Эта секунда, за которую он мог бы расплескать мой мозг по стене, пришла и ушла.

Он опустил руку, сжал губы, коротко выдохнул и снова поднял. Я не стал ждать, чтобы увидеть, нажмет ли он на спуск на этот раз. Я схватил то, что попалось под руку, – подушку со спинки дивана – и запустил ему в морду. Она полетела по какой-то аэродинамически странной траектории, заслонила ему поле зрения, и, когда я снова бросился в коридор, пуля, которая предназначалась мне, попала в стену за моей спиной[35].

Я забежал в спальню, закрыл за собой дверь. Тут же отошел от нее. Выстрелы прошили и ее, а потом горилла по ту сторону двери стал ее выламывать. У меня было не больше десяти секунд.

Тамар в комнате уже не было. Окно было открыто. Что, правда? Мусоровоз?

Я выглянул из окна. Нет. Мусоровоза там не было. Но лицо Кармен Уильямсон смотрело на меня из окна этажом ниже.

– Выходи. Спускайся, и быстро. Я поймаю тебя, – сказала Тамар.

Я не боюсь высоты, я ее просто ненавижу. Высота мне не страшна, она просто находится там, наполняя пространство между мной и землей. А вот долгое падение, которое закончится тем, что я разобьюсь о землю, симпатии у меня не вызывает. Но времени на размышления у меня не было. Дверь за мной громыхала. Я оглянулся и увидел, как ломается притолока. Все, пора.

Я выставил ногу наружу, нащупал карниз рукой, развернулся и немного опустился. Бум! – прогрохотала дверь.

На щиколотках я ощутил руки Тамар.

– Отпусти одну руку и попробуй схватиться за косяк моего окна, одну ногу поставь на мой карниз, – инструктировал меня голос Кармен-Тамар. Я послушался. Я ведь хороший мальчик. – Я держу тебя, не волнуйся.

Уж конечно. Чего мне волноваться? Только потому, что качок, который съел на завтрак двух матросов, рвется в комнату наверху, чтобы ликвидировать меня? Ведь если я потеряю равновесие, ты удержишь меня за щиколотки. Бог ты мой, за щиколотки. В лучшем случае, если ты меня не выпустишь, меня отбросит назад изящным полукругом – такой человеческий циркуль – и моя голова разобьется о стену, а ты все еще будешь держать меня за щиколотки.

Но это сработало. У меня не было шанса удержаться за карниз и за косяк ее окна, и я уговорил себя отпустить руку, потом была одна секунда, полная ужаса, когда я не держался ни за что, а потом я почувствовал под ногами карниз Тамар и схватился руками за ее притолоку.

Вторую ногу я поставил уже на подоконник в квартире этажом ниже, и Тамар втащила меня внутрь. Я упал на колени и тут же бросился бежать: еще ничего не закончилось.

Перед нами молча стоял мальчик-подросток в футболке, которая была велика ему на несколько размеров, в руке у него был пульт от «икс-бокса»[36]. Я посмотрел на большой экран за его спиной.

– Хелло, – сказал я ему.

Он тоже посмотрел на экран, потом на меня и кивнул.

– Надо говорить «Хейлоу», – сказал он.

Как по-разному могут выглядеть старушки с вязальными спицами, оказывается.

– Нам нужно бежать отсюда, – сказал я Тамар.

– Несомненно, – ответила она и побежала.

– Бай, – сказал я парню. – И не балуйся наркотиками.

И побежал за ней.

Посреди всего этого хаоса, пока мы бегом спускались по лестнице, мчались вниз по улице, испуганно оглядываясь, меня напрягала одна вещь, не считая того, что подушка со спинки дивана спасла мне жизнь.

Видите ли, именно для этого я и ездил сегодня в камеру хранения. Чтобы забрать там пистолет, чтобы точно знать, что я могу защититься, если кто-нибудь нападет на меня или на нас. Такие же ячейки у меня были в пятнадцати городах по всему миру. Пистолеты я подбирал вдумчиво, один к одному. Пока Тамар ловила такси и мы забирались в него, пока она торопила водителя, чтобы он наконец поехал, я не мог перестать думать, что было бы, если бы пистолет оказался у меня с собой. Иерусалимский пистолет, у которого три года назад что-то сломалось в механизме и я отнес его в починку и потому верхняя часть ствола у него была немного другого цвета, чем весь остальной корпус.

Равно как верхняя часть ствола пистолета, из которого в меня стреляла эта горилла.

* * *

Ой, это так мило. И приносит огромное удовлетворение.

Делать нечего, надо быть хорошим человеком, творить добрые дела – это наполняет тебя. И просто доставляет удовольствие. По сути, это и есть настоящий кайф. Поразительно, как она чувствует это сердцем, как глубоко. Да, иногда для этого нужна смелость, но главным образом нужно, чтобы тебе было не все равно.

Она специально оделась и накрасилась. Вчера даже сходила к косметологу и сделала массаж.

Не потому, что это было необходимо, но лишь для того, чтобы тело ее было свежим и классным. Ее мама поддержала идею и заплатила за процедуры. Она лежала под умелыми руками новой массажистки-мексиканки, а ее сердце буквально наполнилось счастьем от того, что она может делать добрые дела и помогать людям. Даже когда она раздражалась на массажистку за то, что та небрежно промассировала ее правый бок, она все равно радовалась. Ведь она делает это не для себя, а только чтобы поддержать других.

Важнее всего то, что в сердце. Если ты знаешь себя и знаешь, что в сердце ты чист, то все, этого хватит.

Иногда люди пытаются заставить ее думать о себе плохо. Считают, что раз она красива, то наверняка снобка и все такое. Но красота – это отражение того, что внутри. Важно именно это. Если бы у нее не было внутренней красоты, то внешняя увяла бы за секунду. Она верит, что своей красотой надо пользоваться во благо человечества.

Поэтому, как только она услышала о клубе добровольцев в университете, она сразу поняла, что ей необходимо стать его участницей. Это наполнит ее сердце и душу. А еще это даст баллы – почти как годичный курс, но она, вообще-то, не для этого старается. Исключительно для души.

Ей нужно было выбрать занятие: заниматься с детьми, у которых трудности с учебой, выполнять административную работу в больницах или обмениваться. Она очень любит детей и дико хочет помочь, но она знает себя и знает, что ей ужасно тяжело быть терпеливой и учить других. Нужно знать свои возможности. Ей не хватит терпения на детей – это уж слишком сложно. В таких вещах необходим опыт. И уж тем более она не тот человек, который может просто сидеть и отвечать на звонки или переносить коробки. Это недостаточно по-волонтерски, это вообще ни о чем. Нельзя почувствовать, как наполняется сердце. Поэтому она выбрала обмены.

Это должно приносить такое удовлетворение! И это не слишком сложно. Ну, типа ты просто обмениваешься с кем-то больным, перемещаешься в его тело на пять-шесть часов, а он может потусить и почувствовать себя здоровым. Это ведь самое большое самопожертвование. Ты ведь отдаешь ему на время самого себя, да? Вот прям свое тело.

И так ты позволяешь ему ощутить счастье. А сам в это время лежишь в его теле в больнице и смотришь телевизор, или готовишься к экзамену, или еще что-нибудь. Тебе всегда дают много лекарств, чтобы ты не чувствовал боли, потому что не круто, если ты и будешь волонтером, и будешь чувствовать боль. Тогда было бы вообще отстойно. Но это приносит такое удовлетворение. Ты возвращаешься в свое тело и чувствуешь себя очень классно, прям таким молодцом.

Когда она пришла на встречу с ответственным за эту программу, он заставил ее ждать минут пятнадцать, прежде чем с ней заговорить. За кого он ее держит? Он все время болтал по телефону, и ему надо было «срочно разрулить одну проблемку, которая тут возникла», то есть ее время типа не дорого, и раз она волонтер, то, значит, можно просто заставлять ее ждать, что ли? Она специально освободила себе два часа и чувствовала, что ее желание отдать всю себя абсолютно не ценят. Все, чего она хочет, – это нести добро, а он что о себе возомнил? Он начал расспрашивать ее, просить у нее всякие данные и так далее. Зачем тебе, блин, надо знать обо мне все это, я что, не произвожу впечатления человека, на которого можно положиться? Ты что думаешь, что я украду тело одного из твоих несчастных больных и уеду с ним куда-нибудь? Я тут чисто из любви к людям, идиот.

Но она глубоко вздохнула, ничего этого не сказала и улыбнулась ему.

На следующей неделе, когда она пришла, он уже не стал заставлять ее ждать, все было быстро. Может, по ее ответам на вопросы, которые он задавал в прошлый раз, он понял, какой она человек и сколько в ней готовности к самопожертвованию. От одной ее улыбки люди иногда все понимают.

Встреча была короткой, потому что потом она собиралась пойти в кино с однокурсником, и это было прям важно (он высокий и некрасивый, с торчащими зубами, но она не обращала внимания на внешний вид, только на сердце, а еще был шанс, что если она будет любезна, то это поможет ей дальше в учебе в этом году). Она решила, что обязательно придет на встречу, даже ненадолго, просто чтобы показать, что ей не все равно.

Он сделал кислую морду, как будто она ему что-то была должна, и начал гнать какую-то пургу: типа он собирался организовать ей встречу с другой девушкой-волонтером, но не страшно, по крайней мере, время поговорить будет. Что бы она ни делала – они недовольны. Они думают, что волонтеры – их игрушки. Бесит вообще! Рано или поздно ей придется рассказать об этом папе, уж он поставит их на место.

Как бы там ни было, выяснилось, что ей придется не просто обмениваться с кем-нибудь, кто болен гриппом или сломал ногу. Они так впечатлились ее мотивацией, что собираются обменять ее с какой-то теткой, которая прям совсем парализована. Ужас просто. Это называется БАС[37]. Дистрофия мышц. Постепенно все мышцы перестают действовать, и человек больше не может двигаться, есть и дышать, прям вообще ничего. Тетка, с которой она должна обменяться, сказал этот тип, уже годы так вот живет – на кровати, подключенная к ИВЛ[38] и все такое. Она может шевелить только правым веком – так она работает на компьютере.

Мамочки, она чуть не убежала оттуда. Баллы за годичный курс того не стоят. А если эта чокнутая решит украсть ее тело и она навсегда останется в том? А еще обмен не на пять-шесть часов, а на двадцать четыре! Целый день нельзя ничего делать, только моргать правым глазом! Она знает себя, она не может быть такой беспомощной, чтобы за ней все ухаживали. Она должна быть самостоятельной. Ну да, папа купил ей машину, родители платят ей за учебу, за квартиру, дают ей каждый месяц минимальную сумму на расходы, чтобы ей не приходилось работать и она могла сосредоточиться на учебе и жить как следует, но во всем остальном она полностью самостоятельна и сама все решает. Чтобы целый день кто-то другой управлял твоим дыханием и кормил тебя? Эм, нет.

Она спросила его, нет ли какого-нибудь другого варианта, а он сказал, что она же сама хотела что-нибудь сделать, что принесет много пользы, а это принесет прям очень много пользы.

Он сказал, что эта больная – одна из тех, кто у них зарегистрирован и прям подает надежды. Она, не вставая с кресла, ведет дело через компьютер, моргая глазом. У нее дома большая команда, которая заботится обо всем, что ей нужно, но ведь человек должен иногда иметь возможность покинуть свое тело и расслабиться. Он сказал, что это прям очень доброе дело, и она не знала, что ответить. Она ужасно любит помогать, это наполняет ей сердце, но не настолько же.

Наконец добрые побуждения в ней возобладали. И еще мама накричала на нее по телефону: велела перестать думать все время только о себе и сделать хоть что-нибудь ради несчастных людей и все такое. Можно подумать, ее мама что-то другое делает. Она ходит на благотворительные вечера и жертвует всяким там фондам, которые тратят половину своих денег на организацию этих вечеров. Бла-бла-бла. И она еще заявляет, что ее дочь думает только о себе?! Как вообще можно такое говорить? Ведь она самый сочувствующий человек на свете! На свете!

И тогда она позвонила и сказала этому лузеру, который распределяет дежурства, что будет очень рада обменяться с паралитичкой. Это всего на день, не страшно. После она еще поговорит с ответственным за волонтерскую работу и донесет до него, что двадцать четыре часа – это как шесть дежурств по четыре часа, то есть это уже почти все время, которое нужно отпахать, чтобы дали баллы. Его мама работает вместе с ее папой – ну, понятно, они там смогут договориться.

Короче, вот сейчас она красиво накрашена и вся просто светится после вчерашнего визита к косметологу. Паралитичка вообще не знает, какое счастье ей перепадет. Внезапно она получит молодое красивое тело, с точеной фигуркой, она всем будет нравиться, кроме лузеров, которые всегда завидуют. По закону паралитичке нельзя принимать наркотики или заниматься сексом во время обмена, так что она надеется, что все будет в порядке. Браслет на запястье уже вибрирует, она смотрит на номер, глубоко вздыхает, смотрит на свое красивое и немного напуганное лицо в зеркале и нажимает на кнопку.

Первое, что она ощущает, – она не дышит. Больше нет запахов, нет чувства воздуха, который заполняет нос и рот.

Она сжалась до точки размером с горошину, которая сидит у нее в голове, а все остальное просто висит без движения.

Медсестра с большими глазами смотрит на нее сбоку и просит моргнуть дважды, если она волонтер. Она дважды моргает.

Вау, в ней все как будто устало до предела. Она чувствует тело, чувствует, что медсестра трогает ее за руку, говорит, что рада ей, и объясняет, что сейчас будет и что она должна чувствовать. Она слушает ее вполуха. Часть ее в шоке от того, что у нее все отнялось, а другая часть прям очень-очень довольна, потому что она решилась на эту волонтерскую работу. Ясное дело, это волонтерство – самое волонтерское. Когда Мааян снова будет хвастаться, что навещает детей в больницах и устраивает для них летние лагеря (тоже мне лагеря – пара дней всего; все, что она там делает, – это ведет десяток детей в кино и в бассейн, эта Мааян), она сможет наконец ее заткнуть.

Я целый день провела в теле гребаной паралитички! Паралитичка она, говорю тебе! Я вообще ничем не могла пошевелить! Что ты козыряешь своими больными детьми? Уродка, коза.

Медсестра объясняет ей, как моргать, чтобы запускать те или иные вещи в компьютере, – несколько простых команд. Как вызывать ее, как выходить в интернет, как включать телевизор.

Точно, она может просто все время смотреть телевизор. Не нужно вставать, чтобы поесть или сходить в туалет. Все течет по трубочкам.

Ну и хата у нее, у этой паралитички. Оттуда, где она сидит – или лежит, – видно длинный коридор. В конце коридора светло, значит там большой двор, и ей кажется, что на стене даже отражается бассейн. Она просит медсестру немного ее развернуть. Пока она учится пользоваться этим дебильным компьютером-моргалкой и диктовать по буквам, что ей надо, проходит почти двадцать минут, но, когда медсестра ее разворачивает, она прям реально впечатляется. Все обставлено очень шикарно. Она реально богатая. Это ясно. Интересно, почему бы не заплатить кому-нибудь, чтобы он находился в ее теле? Она ведь точно может заплатить семерым, чтобы каждый из них проводил в ее теле один день в неделю, и все, нет? Зачем богачке нужны волонтеры? Волонтерство – это на благо бедных!

Она снова медленно моргает и смотрит, спрашивает медсестру, чем занимается паралитичка. Медсестра отвечает, что она играет на бирже через компьютер. Ну да, логично. Сидеть весь день на этом диване, дышать через одну трубку, через другую получать пищу, а через третью избавляться от отходов. Она точно выглядит сейчас отстойно. Прям так и хочется глубоко вздохнуть и завыть от отчаяния, но никак.

Ей теперь предстоит так провести двадцать четыре часа.

Это кошмар. Нет, не просто, блин, кошмар, это кошмар в кошмаре.

Она не понимает, как люди могут так жить. Она чувствует себя как в тюрьме. Она в отчаянии. Иногда так тяжко быть хорошим человеком.

Этот час еле-еле прошел, она постоянно промахивается, когда работает с компьютером, а это вообще не в тему. Обычно к паралитичке приставлен огромный медицинский штат, но именно сегодня все взяли отгул, потому что сегодня в ее теле волонтерка, и с ней только эта медсестра. Тело, по ощущениям, совсем чужое, глаз жжет, а время тянется медленно-медленно-медленно. А самое отстойное – что эта женщина, которая точно свихнулась от всей этой жизни, сейчас ходит в ее потрясном теле и делает в нем все, что ей заблагорассудится. Можно подумать, что после нескольких недель или месяцев в этом теле-тюрьме кто-то будет соблюдать правила. Она наверняка там нюхает кокаин, и бегает по улицам голая, и делает всякие постыдные вещи, и спит с потными мужиками, и надевает блузки с поперечными полосками, и ест всякий джанкфуд, и рассылает с ее телефона упоротые сообщения, и прыгает со скалы в озеро – только чтобы почувствовать, что она жива.

Надо было идти работать секретаршей в какую-нибудь благотворительную организацию. Отвечать на звонки – это вообще не проблема. Куда лучше, чем лежать тут и смотреть черно-белый фильм на пятидесятитрехдюймовом экране, не в силах ни встать, ни крикнуть, что фильм – дерьмо, ни переключить канал. Медсестра просто включила ей этот фильм и ушла, и сейчас она лежит тут и моргает, и все, чего она пока достигла, – смогла запустить фильм сначала.

Это напоминает ей случай с толстой Риной.

Старшие классы, вечеринка дома у Яэли с самыми крутыми девчонками параллели. И с Риной. Она говорила Яэли, что не надо ее звать, но Яэль уперлась: говорит, надо, а то будет некрасиво. Но она же знает, что говорит. Эта Рина – сплошные обидки. Она не понимает шуток и не умеет расслабляться. Она не из их компании и явилась в этих своих убогих шмотках и с макияжем, который к ее чертам лица вообще не подходил. Ну, блин, сколько румян можно на себя намазать? Ты что, садовый гном?

Она правда пыталась быть милой. У нее ангельское сердце, и она только хочет, чтобы все радовались. Вот и все.

Они играли в «правда или действие». После нескольких раундов, когда все банальные скучные задания уже выполнили и рассказали все секреты, которые ни фига не секреты, нужно было придумать что-нибудь поинтереснее, чтобы оживить обстановку. Без мальчиков играть в эту игру неприкольно. Вообще, все эти вечеринки были похожи на дурацкий конкурс милоты, если нет мальчиков. А вот когда были мальчики, становилось горячо. Как на охоте.

В общем, нужно было дать Рине-кислой-мине какое-нибудь задание. Все видели, как она улыбается и делает вид, что ей хорошо, но на самом деле она их презирает. Она завидует, понятно же. Она жутко хотела быть такой же, как они. Поэтому, когда подошла очередь давать Рине задание, она сказала, что та должна с ней обменяться на полчаса. Рина напряглась, потому что в их возрасте этого нельзя было делать, и стала придумывать всякие отмазки. Но было понятно, что ей хочется. Ведь ей дико хотелось стать красивой и любимой, хоть на полчаса. Тогда Яэль принесла два браслета, которые ее родители хранили в каком-то ящике в спальне, и они обменялись. И все девочки сказали, что она чокнутая, если она готова оказаться в этом теле, и, когда они обменялись, девочки спрашивали, как оно там, нет ли запаха блевоты, чувствует ли она изнутри жир. Было смешно. Она только этого и хотела – чтобы всем было весело и все смеялись.

Только Рина сидела в стороне и, вместо того чтобы расслабиться вместе со всеми и немного посмеяться над собой, встала и вышла. Уже тогда она испугалась. Вдруг Рина разревется, и у нее тогда до конца вечеринки будут красные глаза. Но потом кто-то сказал: «Пошли к Боазу!» – и это была просто мегаидея. Потому что все знали, что Рина втрескалась в Боаза, кроме самого Боаза. Так что они пошли к его дому, и всю дорогу было весело и ржачно, и она встала под его окном и стала ему кричать, чтобы он вышел, что он лучше всех, что она любит его и что она не может без него жить, и это было просто шикарно. Все смеялись, всем было классно. Для того и устраивают такие вечеринки – чтобы поржать. Одна девочка сняла ее и потом выложила в интернет. Ролик набрал тысяч двадцать просмотров. Боаз выглянул из окна, он немного растерялся, смотрел на это все сверху, а она все кричала и говорила, что он должен, должен, должен быть с ней вместе. Она улеглась на газон перед его домом и стала извиваться всем этим рыхлым телом, как будто пытается быть соблазнительной, и стонала, издавала смешные звуки, кричала «Боаз, Боаз» и все такое. Внутренний голос ей подсказывал, что это уже перебор, но всем было так классно, и Боаз тоже в какой-то момент развеселился, и она просто отдалась своим инстинктам. Важно слушать свое сердце, наши инстинкты не ошибаются, сердце говорило ей устроить гранд-финале, и она встала, расстегнула блузку и стояла под окном Боаза в этом Ринином теле, в ее стремном бежевом лифчике и кричала его имя, и все девочки чуть не обоссались от смеха.

И тут внезапно появилась Рина – прибежала из темноты – в ее красивом теле и завизжала: типа что она делает, почему она с ней так поступает и что она ее ненавидит. Просто Рине нравилось ненавидеть и завидовать – и тут это все из нее полилось. И когда она попыталась ее успокоить и сказать ей, чтобы она не принимала это близко к сердцу, ведь это всего лишь шутка и теперь можно обменяться обратно, Рина совсем разоралась – такие истеричные вопли с брызгами слюны, – что она ненавидит ее и сейчас пойдет домой, возьмет нож, порежет ей лицо и от ее лица ничего не останется, и просто убежала оттуда и пропала.

Тогда она чувствовала себя так же, как сейчас. Этот страх, что кто-то находится в твоем теле, а ты не знаешь, что он тебе сделает. Потому что люди бывают мерзкие. И все девочки напряглись и бросились звонить родителям и говорить, что Рина сошла с ума и сейчас сделает что-нибудь ужасное с ее телом, а она стояла там в шоке, что человек может оказаться настолько ужасным, чтобы угрожать порезать себя, только чтобы навредить тому, кто не нравится.

В конце концов Рину вовремя остановили. Она не пыталась порезать ей лицо. Ее нашли дома в ванне, она пыталась вскрыть вены. До сих пор у нее на левом запястье остались маленькие шрамы. Рину вытащили из ванной за секунду до того, как она успела сделать глубокий надрез. Позже она поняла, что вместо того, чтобы порезать лицо, она решила умереть – только бы оставить ее в своем уродском теле до конца дней. Мама сказала ей, что иногда люди, которым в жизни трудно, выплескивают это, переносят на других, выражают это в ненависти ко всем, кому лучше, чем им.

Естественно, некоторые учителя подумали, что она сама виновата, потому что типа задирала ее. А родители просто рассердились, потому что по возрасту девочкам еще нельзя было обмениваться. Ее лишили карманных денег на два месяца, а в школе заставили писать сочинение о взаимоуважении или о чем-то таком. Она велела одному из мальчиков, который хотел с ней встречаться, написать сочинение вместо нее. Рина долго вообще не ходила в школу, а когда пришла – ни разу с ней не заговорила. Ну а ей-то что. Кто не умеет принимать жизнь с юмором, у того будет грустная жизнь, ни о чем. Говорят, что потом Рина ходила к психологу. На следующий год Рина уже не училась с ними. Видимо, нашла другое место, где можно ходить с кислой миной.

Жаль. Есть такие люди, которые не могут себя реализовать. Но ведь если просто веришь в свои мечты и позитивно ко всему относишься, то можешь достичь всего. Все зависит от того, как ты воспринимаешь ситуацию, сегодня она бы ей сказала. Но Рина вряд ли стала бы ее слушать из-за своих предубеждений.

Она встретила ее как-то случайно, пару месяцев назад.

Она покупала одежду в торговом центре где-то на юге страны, когда возвращалась с присяги младшего брата, а Рина оказалась одной из продавщиц. В первую секунду она ее не узнала, подошла к ней и что-то спросила. Продавщица несколько секунда смотрела на нее, а потом просто развернулась и ушла. Пока та разворачивалась, она вспомнила ее и крикнула: «Рина?!» Но Рина просто ушла, не остановившись.

Сейчас, наверное, она все еще сердится на нее, но ведь это непрофессионально.

Время страшно тянется.

В середине ночи ей удается заснуть, но следующий день был просто ужасен. Она медленно-медленно учится управлять компом при помощи морганий, но это все еще бесит. Она пытается покопаться в компе, посмотреть, нет ли там чего интересного, но почти все папки и программы запаролены. Можно подумать, кто-нибудь украдет твои коммерческие стратегии. Она нервничает, ей грустно, нет сил уже терпеть. Нечестно заставлять ее через это проходить.

Ей удается позвать медсестру, она спрашивает, сколько времени осталось, и когда слышит, что пять часов, начинает нервничать еще больше, хотя это никак не заметно. Она не может заорать, или затопать ногами, или даже просто разочарованно вздохнуть. Может только моргать. Чтобы набрать «уф», у нее уходит две минуты, и это действительно передает то, что она хочет сказать. Медсестра улыбается, пытается ее успокоить и говорит, что время пройдет очень быстро. Хочется ее придушить.

Обменяться обратно они должны автоматически. Она снова задумывается о том, что обнаружит, когда вернется.

Ее платье все еще в нормальном состоянии? Под глазами будут черные круги от недосыпа? Может, эта чокнутая решит постричься, не дай бог?

Она снова и снова спрашивает, который час. Это у нее лучше всего получается делать, моргая. Четыре часа, три часа пятьдесят минут, три часа сорок семь минут, три с половиной часа, два часа пятьдесят минут…

Когда остается час, она чувствует, как понемногу успокаивается. Скоро можно будет сказать: я это сделала. Аппарат ИВЛ не сломался, она не сошла с ума, она вернется в свое тело – и там останется. Теперь она понимает, почему нельзя нанять семь человек, чтобы каждый из них взял на себя один день недели. Никто не согласится пройти через это снова. И не важно, сколько платят. Она точно не готова. Но один-то раз она это сделала!

Эта двуличная Мааян просто удавится, когда она ей расскажет. Это стоит тысячи визитов к больным детям. Подвергнуть опасности собственное тело и переселиться в эту парализованную тушу! Теперь-то она полностью понимает свою маму. Лучше жертвовать деньги, чтобы кто-нибудь другой делал эту работу, да? Люди должны осознавать, на что у них есть силы, а на что нет. У нее лучше выходит позволять другим людям что-нибудь сделать. Она умеет побуждать к действию и все такое, она лидер.

Три минуты.

Кажется, что она обменялась сто лет назад. Теперь она совсем другой человек. Она стала лучше, это очевидно. Этот опыт позволил ей понять боль других людей. Теперь нужно посвятить время себе. Она заслужила. Она немного себя побалует.

В свое тело она возвращается внезапно. В то мгновение, когда это происходит, она вдруг начинает ощущать запахи, чувствовать, как воздух входит в легкие, как сила притяжения влияет на ее позу, когда она стоит, – и понимает, что совершила правильный поступок.

Она находится в просторном гостиничном номере, перед ней – зеркало, на нем помадой написано: «Спасибо! Ты просто ангел! Это был чудесный день!» А на столе напротив лежит кусочек прекрасного слоеного пирога и офигенная золотая цепочка. Она наклоняется, берет цепочку и примеряет. Во рту у нее легкий привкус алкоголя, в мышцах – небольшая усталость, как будто она много ходила, но в целом тело в прекрасном состоянии.

Скоро, когда она спустится вниз, выяснится, что номер в гостинице забронирован еще на одну ночь, это подарок паралитички. Прям очень трогательно, такая благодарность, настоящая, от всего сердца.

Но сейчас она просто стоит перед зеркалом, смотрит на себя глазами, полными слез, с этой цепочкой и с ощущением, которое переполняет ее тело. Благодарность за то, что у нее есть, и радость, что она снова в своем обличье, и огромная гордость за то, что она решилась сделать это и поделиться с ближним, – ведь это такой альтруизм. Слова на зеркале выглядят как самая красивая на свете картинка. И это прям верно. Она же действительно ангел.

15

Академические исследования, которые казались нам не относящимися к делу, мы складывали около джакузи. Те, в заголовках которых были слова «приступ» или «обмен», – ближе к кровати.

Большую часть пола в маленьком домике (первое, что мы нашли, выехав из города) покрывали бумаги. Как нам казалось, мы рассортировали их по темам.

Чтобы успокоиться, нам потребовалось время. Первый час мы сидели в комнате и просто молчали. Тамар пошла в душ. Я расположился на диване и ждал, что кто-нибудь попробует взломать дверь и уничтожить нас. Никто не пришел. Нынче ни на кого нельзя положиться. После этого мы поменялись местами. Я пошел в душ, а она осталась в комнате – сторожить, проверять, размышлять, впадать в ужас от малейшего шороха с улицы.

То есть я думал, что она будет этим заниматься. Выйдя из душа, я увидел, что она принялась вынимать бумаги из рюкзака и раскладывать их на полу.

– Нам нужно понять, что тут происходит, – сказала она, – и тогда мы позвоним журналистке, о которой ты мне рассказывал. Как только это станет достоянием общественности, мы будем в безопасности.

Я смотрел, как она сидит на полу, быстрыми движениями разглаживает рукой бумаги, с мокрыми волосами, сжав от гнева губы, скрестив длинные ноги, и думал, сколько времени им потребуется, чтобы найти нас здесь, и что случится раньше: они нас найдут или она снова откажется спать со мной вместе в большой кровати, которая тут стоит?

Через час мы сидели посередине комнаты. Сбоку от нее стояла баночка, которую она вынула из маленького холодильника в комнате, от меня – бутылка пива (я пробовал и повкуснее). Пол вокруг нас был усеян стопками бумаги. Удивительно, как это все влезло в рюкзак.

Мы оба немного успокоились. Тот факт, что три часа назад нас чуть не убили, постепенно становился частью фона. Можно было рассказывать об этом с ужасом, активно жестикулируя, кому-нибудь, кого при этом не было. Но поскольку мы оба там были, нам показалось излишним сообщать об этом друг другу снова и снова. Помнишь, как в нас стреляли? А ты помнишь? Да, ну, в общем, это случилось и даже нельзя сказать – неожиданно.

– Так что теперь? – спросила Тамар.

– Теперь нужно читать и пытаться найти иголку в стоге сена, – ответил я.

Мы зарегистрировались здесь под именами господина и госпожи Барзилаи и заплатили сразу, наличными. Женщина, которая нас встречала, улыбнулась специфической улыбкой для пар, которые явно совершают адюльтер, положила на стойку ключ и спросила, подать ли утром завтрак. В тот момент все наши мысли были только о том, как бы спрятаться там, где нас никто не найдет, о завтраке мы совсем не думали. На следующее утро мы надеялись быть живыми – и все. А там уж решим.

У нас не было браслетов, свой мобильник я выключил и вытащил из него батарейку. Я надеялся, что это позволит нам выиграть время.

– Давай ты начнешь читать статьи, а я пройдусь по распечаткам мейлов и ее расписанию, – предложила Тамар.

– Эти записочки выглядят многообещающе, – сказал я.

– Попробуй их прочитать, – ответила она. – Я не понимаю ни слова из того, что тут написано. Надеюсь, что я не начну писать таким же почерком.

Подумав, мы решили начать с распечаток.

«Анализ векторов географических характеристик в неполных базах данных» – это исследование ждало меня в стопке первым. Предполагаю, что оно было захватывающим, по крайней мере для каких-то людей, но никто из них, к сожалению, не был мною.

– Знаешь, – сказал я, – ты так и не сказала мне, как собираешься доказать, что ты – именно Тамар.

Она подняла глаза от того, что должно было случиться на второй неделе прошедшего января.

– Ох ты боже мой, ты до сих пор не уверен, что я – это я. – Ей явно забавно было слышать мои слова.

– Ох ты боже мой, после того как меня дважды попытались уничтожить, я имею на это право, – ответил я.

Она хлопнула бумагами, которые держала в руке, об пол, на ее лице появилось выражение, как у обиженной девочки одиннадцати лет.

– Ты серьезно?

– Давай просто завершим тот разговор, который мы начали у меня, – предложил я. – Как ты предполагала убедить всех, что ты Тамар Сапир, а не Кейтлин Ламонт?

– Как?.. Мм, давай подумаем, – сказала она. – Я бы рассказала о том парне, которого встречала каждый день после уроков. Он сидел на спинке скамейки у небольшой детской площадки. Каждый день я проходила через эту площадку, пытаясь не столкнуться с чокнутыми юнцами, и что-то влекло меня к парню, который там сидел и читал свою огромную книгу.

– Это была антология Филипа Кей Дика. Я был очень умным мальчиком.

– Я знаю. Я бы рассказала, как один раз села рядом с ним и завязала разговор о чувствах.

– Это я завязал с тобой разговор о чувствах.

– Может, ты и заговорил со мной первым, но для начала я просидела минут десять рядом с тобой и прождала. Я специально села слева от тебя, чтобы ты видел мой профиль справа. Он более красивый.

– Нет, это я завязал с тобой разговор о чувствах. Мы встречались и до этого. Ты подошла, когда я сидел с друзьями на школьной перемене, и сказала, что я смешной.

– Просто так подошла и сказала? Не помню такого. – Отлично, мы не совпадаем ни в чем.

– Не просто так. Я действительно всех смешил.

– Ну вот, это я первая завела разговор о чувствах.

– Нет, нет, нет. – Я замотал головой. – Ты просто заговорила со мной. А я садился на скамейку по дороге к дому и читал.

– Каждый день?

– Часто.

– И много ты успел прочитать в той книге?

– Не прочел ни слова.

Она права, конечно. Ее профиль справа действительно был более красивый.

– Я могла бы рассказать о том, какую фразу ты сказал мне первой, когда мы встретились. Ты это хотел услышать, да? Это было: «Эта скамейка занята. Хочешь сесть?» – таким глубоким голосом, голосом мальчика, который хочет показаться мужчиной.

– Я пытался быть вежливым.

– Или рассказала бы о нашем первом поцелуе, который случился через несколько лет после этого, когда я снова стала встречаться с тем парнем…

– Мило, что ты до сих пор называешь его парнем. – И это был второй поцелуй, но, впрочем, кто там будет считать…

– …Тот поцелуй был таким нежным, что я чуть не расплакалась от счастья. И естественно, если я расскажу об этом, то надо рассказать и о том, как после этого он залился истерическим смехом и не мог остановиться минут пятнадцать.

– Ну что, я был рад.

– Ты был просто в шоке, что это произошло. Ты не знал, как реагировать, и стал икать и хихикать – и не мог с этим справиться. Это было мило.

– Спасибо.

– В первые тридцать секунд.

В мою пользу можно сказать, что она не проронила ни слова за все то время, что я смеялся, пока мы не дошли до дома и не стали смотреть телевизор. Минут двадцать дороги в смущенном молчании. Уж лучше было смеяться.

– Или может, о том вечере, когда этот парень так напился, что все время танцевал с другой девушкой?

– Принцип я понял.

– А, и еще вот это романтичное письмо, которое я так и не прочитала, потому что он решил вручить мне его, чтобы отметить четыре месяца наших отношений, когда мы плавали по Яркону[39], – и уронил его в воду.

– Ладно, ладно.

– Еще невозможно не вспомнить, как я заснула на солнце, а он, вместо того чтобы разбудить, сидел и рисовал меня часа полтора…

– Эй, я думал, что это будет романтично!

– И правда… Ну и видок у меня был, пока вся кожа не облезла, – улыбнулась она. – Или я рассказала бы, как ты сидел рядом со мной, стараясь не дотронуться до меня, пока мы смотрели боевик, как будто если дотронешься, то приклеишься…

– Ты была в теле Идо, боже мой. Как я могу тискаться с Идо в кино?

– Потому что это же была я, блин. Мы же говорили об этом. Родители Гилы были против, чтобы они с Идо встречались, поэтому я обменялась с ним, и он встречался с ней в моем теле.

– Для меня это было очень странно.

– Если бы ты согласился обменяться с Идо, проблем было бы меньше.

– Мне не хотелось обмениваться. – Я снова почувствовал себя семнадцатилетним. Взрослые не ведут таких разговоров, честное слово.

– Или если бы ты согласился, чтобы я обменялась с Гилой…

– И делать вид, что я не знаю, что в этот момент Идо касается твоего тела? Нет, я не согласен.

– А что Гила будет трогать меня – это нормально?

– Лучше, чем если это будет делать Идо.

– Не уверена. На следующий день она смотрела на меня совсем странно. И через неделю после этого. И до конца года. Вскоре после той встречи они расстались.

– Это из-за ее родителей.

– Или потому, что твой отказ обменяться вызвал цепочку событий, в результате чего Гила на меня запала. Из-за тебя она сменила ориентацию, из-за тебя!

Я сидел перед ней на полу, снова и снова складывая розоватый листок, который призывал всех студентов принять участие в выборах в студсовет.

– Почему ты не соглашался обмениваться? – спросила меня Тамар. – Ни разу. Ни для того, чтобы поехать в Эйлат, ни для того, чтобы попасть на ту вечеринку. Никогда! Я не выносила тебе мозг, я не такая, но для человека, который сидел в дальней комнате и взламывал браслеты, ты был уж слишком консервативен в том, что касается обменов.

Это принцип?

Не совсем. Есть несколько групп людей, которые не обмениваются по идеологическим причинам.

Есть ультрарелигиозные – не важно, о какой религии мы сейчас говорим, – для которых речи быть не может о том, чтобы душа «переходила» в другое тело. Душа связана с телом, в котором пришла в этот мир, и отделение от этого тела причиняет ей вред. При этом душа и тело вместе ответственны за свои поступки, и если ты дашь другому воспользоваться твоим телом, то получишь и его грехи. А еще у души есть несколько слоев, и обмениваются только внешние слои, при этом ядро остается в теле, и это «разрывает» душу. Существует тысяча подобных теорий. Вера это или консерватизм, духовный стержень или страхи, объяснения или отмазки – зависит от того, кого спрашивать и как.

Встречались и луддиты обменов: мол, это плохо, это вредит человечеству, это сбивает с пути истинного детей, заставляет людей выходить за рамки своего самоощущения, приводит к нравственной порче, к ухудшению здоровья. Посмотрите, теперь приступы происходят повсеместно, посмотрите, как террористы пользуются этим, посмотрите, как педофилы совращают детей, семьи разваливаются, люди теряют себя, и, даже если этим пользуются больше во благо, чем во зло, лучше вообще этого не делать.

И разумеется, были люди постарше, которые уже привыкли к себе, не любили перемен и новшеств и которым было хорошо там, где они находятся, их устраивали окружение и занятия, и им не нужна была эта технология для молодежи. Именно молодежь все время бегает за очередными новинками, ходит на свои вечеринки с наркотиками, тяжелой музыкой и браслетами, с помощью которых люди на танцплощадке обмениваются в случайных сочетаниях, как будто просто танцевать им уже недостаточно.

Впрочем, эти последние в конце концов меняли свою точку зрения. Разве кто-нибудь может сравниться с волонтером, который приходит к вам, когда вы лежите в больнице или в хосписе, страдающий и изможденный, – и предлагает два часа антракта в своем здоровом и сильном теле? Кто скажет дурное слово об обменах, если они позволяют вам бегать, прыгать, с удовольствием есть твердую пищу?

Так или иначе, приступы стали происходить со всеми. Сектанты-отшельники, живущие в лесу, техноскептики из маленьких городов, недовольные старики, которые все время сидят с ружьем на газоне перед домом, – кажется, у всех теперь были одинаковые шансы моргнуть и оказаться где-то далеко.

– Дело не в желании.

– В смысле?

– Я не способен обмениваться. Так было всегда. Я ни разу не обменивался. Браслеты загораются, когда я пробую обменяться. Что-то там не работает.

Тамар сидела передо мной, откинув голову в изумлении.

– Ты это серьезно? – спросила она. – Ни разу?

– Ни разу, – ответил я, и вдруг меня охватило сильное желание вернуться к чтению исследований, экзаменов и брошюр. «Приходите, чтобы вместе все изменить, – призывал розоватый листок, который я взял в руки, – только вместе мы сможем».

– Ты пробовал обследоваться?

– Ну так. Я писал письма, был у нескольких врачей. Никто не смог это объяснить. Потому что на самом деле никто не понимает, как это устроено.

Она покачала головой.

– Теперь мне многое становится ясным, – сказала она. – Вау.

– Сейчас это неплохо помогает мне в работе, – сказал я. – Людям нравится, когда они точно знают, что их курьер не может оставить посылку. Это придает им уверенности.

– А приступы?

– У меня не было, – сказал я. – По крайней мере, до сих пор.

– Минуту, минуту. Что именно происходит, когда ты пытаешься обменяться?

Ну, я рассказал ей. Раз случайные клиенты знают это обо мне, почему бы женщине, с которой я сейчас скрываюсь от погони, не знать? Так честнее. Пусть знает, что есть вещи, которые я не могу сделать. Если она планирует со мной определенные вещи, пусть знает, что не во всем я смогу следовать за ней.

Я ответил на все ее вопросы, и мы сидели молча. Тамар опустила глаза, смотрела на свои руки, кивала, как будто говорила «да, да…», – и вдруг подняла на меня взгляд.

– Принцип идентичности, – сказала она.

– Что? – переспросил я.

– Принцип идентичности, – повторила она. – Вот что это такое. В психологии есть такое понятие – «принцип идентичности», знаешь? Это способность понять, что физический объект существует, даже когда на него не смотрят. Это приходит к младенцу на одном из этапов развития, когда он понимает, что, даже если не смотришь на что-нибудь, оно все еще находится там. Вот мячик, вот я смотрю на него, а когда снова посмотрю – это будет все тот же мячик. И у тебя так же. Вот человек с определенной душой, и когда я поговорю с кем-то другим, а потом обращусь к нему, это будет все тот же человек. И можно быть уверенной, что его сущность не изменится, пока мы не разговаривали. Он всегда будет собой, никто не сменит его внутри.

– Мило, – сказал я. – Это описание гораздо положительнее, чем я ожидал услышать.

– Можно сказать еще «человек стабильности».

– О’кей…

– Это как «островок стабильности», понял?

– Да.

– «Я всегда остаюсь собой»[40].

– Молодец, Тамар, молодец.

– «Человек живет в себе, живет в себе»[41].

– Понятно, понятно, – улыбнулся я.

– Спасибо, что ты рассказал мне, – сказала она. – Это правда важно.

Я пожал плечами. Давно следовало это сделать.

– Уж если мы откровенничаем, – сказала она, – то и я могу кое-что рассказать. Уже пора. Когда мы встречались, я… я никогда… – она прервалась, чтобы вздохнуть, и резко выдохнула, – никогда не любила тебя на самом деле.

Ой, вот уж спасибо. Как мило с твоей стороны сообщить мне об этом. Именно это я и надеялся услышать. Уж действительно откровение, которое стоит моего.

– Ну, с тобой мне было хорошо, я даже хотела быть с тобой, нам было классно вместе, – сказала она, избегая моего взгляда, – но я не отдавалась этому чувству. Все то время, пока я не ушла от тебя, я чувствовала, что нахожусь не на своем месте, что я большая рыба в слишком маленьком пруду, что мне нужно убежать куда-нибудь, нужно дышать. Я не могла позволить себе любить кого-нибудь по-настоящему, это слишком привязало бы меня. Я не любила тогда – и удовлетворялась тобой.

– Вау. Ты действительно умеешь причинять боль, а?

Она посмотрела куда-то в дальний угол потолка.

– Думаю, что и ты не любил меня. По-моему, мы оба не знали, что это такое. Мы были детьми, которые ничего не понимают в жизни.

– А ты и мысли умеешь читать.

– Ну правда, Дан. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты каждые два дня не спрашивал себя: это оно или просто так, ерунда какая-то? Когда мы говорили о любви, мы говорили о себе на языке, который придумал кто-то другой для того, чтобы продавать больше пластинок. У нас не было внутреннего словаря. Мы не понимали значения многих слов, которыми пользовались, просто приклеивали этикетки, как нас учили, разве нет? Долгое время я думала, что ищу любви, но на самом деле я искала того, кем можно хвастаться, символ статуса, фантазию, которая позволит мне любить себя еще больше, чувствовать, что я поставила флажок на достаточно высокую гору. Да, я чувствовала к тебе большую симпатию, но всегда знала, что в конце концов уйду. Из этого места, из этого дома – и от тебя.

Что тут скажешь, я так тронут, что ты испытывала симпатию.

– Когда я была на этой телепрограмме, – продолжала она, – ну, где пары, и партнеры должны были узнавать друг друга и выбирать одного из троих, я узнала о любви гораздо больше, чем за всю предыдущую жизнь. Я резко повзрослела, поняла, что меня приучили думать об этом чувстве совершенно неправильно. С тобой я не была готова уступить ни на йоту. А без этого дело, в общем, не идет. Необязательно уступать во всем, но нужно быть к этому готовыми – хотя бы теоретически. Отдавать, меняться, нет, секунду, не меняться, это не то слово. То слово – это, наверное, «быть верным». Наиболее вменяемые пары на той программе воссоединялись потому, что каждый из партнеров был готов слегка «потеряться» и довериться второму, чтобы он вел. А те, кто хотел просто какой-нибудь прикол, который будет хорошо выглядеть на их внутреннем резюме отношений, поднимет стоимость их акций в собственных глазах, – им было труднее всего. Это были одинокие люди, которые просто живут вместе.

Ладно, ты не любила меня. Я понял.

Она немного выпрямилась и придвинулась ко мне, наклонилась, ее лицо оказалось прямо перед моим.

– Ведь все начинается с доверия. Ты готов отказаться от чего-то в себе, от мелочей, но только ради того, на кого ты полагаешься во всем, правда? – спросила она.

Я молчал.

– Так вот, сейчас я верю в тебя и тебе. Хорошо? А может быть, после того, как все это закончится, мы попробуем вместе потеряться. На этот раз я хочу любить по-настоящему, а не как будто.

Не успел я подумать, что ответить, как она меня поцеловала.

Поцелуй мягких прохладных губ, губ Кармен, но под ними были знакомые энергия и тепло, темп и активная жажда жизни, без которых так трудно.

Она умела и лечить причиненную боль.

Через тысячу лет, когда мы оторвались друг от друга, она выпрямилась и села, посмотрев на меня с полуулыбкой. Комната вновь стала неподвижной, и Тамар сказала:

– А если и сейчас ты начнешь ржать, как дебил, я не знаю, что тебе сделаю.

16

Так что же было между нами?

Не так уж и много.

Мы сидели до поздней ночи, читали статьи, анализировали распечатки мейлов и пытались расшифровать аннотации и графики, которые были за пределами нашего понимания. В какой-то момент я сходил в маленькую пиццерию за пиццей. Это вряд ли выглядело невинно: я шел по улице в солнечных очках после захода солнца, но это была единственная наша интеракция с внешним миром. Мы сидели на полу, одной рукой держа кусок пиццы, а другой – распечатку, кажется, расчетов модели конца света (на самом деле, видимо, это был какой-то черновик, который по ошибке сдали вместе с экзаменом по статистике для продвинутых студентов).

Ночью стопки бумаги стали меньше, но знаний у нас не особенно прибавилось, и уж точно нам не удалось нащупать ничего, что помогло бы понять, почему Кармен Уильямсон пытались убить.

Сколько же рекламы раздают в университете! Почти треть того, что я запихнул в рюкзак, оказалось рекламой типографии, прачечной, мероприятий, которые организовывал студсовет, кинопросмотров со скидкой для штатных сотрудников. Еще там были статьи, которые казались косвенно связанными с работой Уильямсон, но все это выглядело как абсолютно банальное академическое чтиво. Единственным исключением, которое нас удивило, была ксерокопия статьи из ежемесячного журнала: сто один совет по выживанию в дикой природе, вдали от цивилизации.

Мы отложили его в сторону, чтобы потом просмотреть подробнее, но, видимо, это было всего лишь ее хобби или простое любопытство. Каждый имеет право читать и то, что не связано непосредственно с его работой. Не хотелось жадно набрасываться на каждую бумажку.

Всякий раз, когда мы находили еще что-нибудь, таблицу непонятного происхождения или потертую блок-схему, мы ломали себе голову: а вдруг это часть чего-то осмысленного? Было очень много карт с обозначением приступов. Видимо, Уильямсон состояла в штате проекта, в задачи которого входило зафиксировать как можно больше приступов, чтобы что-нибудь о них понять. Мы знали, что она предпринимала попытки прогнозировать приступы (и, видимо, в каком-то отношении преуспела в этом), и это было частью методики. Впрочем, это не объясняет, зачем нужно пытаться ее убить.

И еще был шарик.

Это началось с картинки, на которой был в подробностях изображен металлический шарик, разобранный на составные части: около каждой части были подписи: «внешняя оболочка», «блокатор частот», «декодер», «кабель питания». В конце концов, это был всего лишь кусок металла – шарик с глубокими бороздками, вроде теннисного, с небольшой дыркой в одной точке. Заголовок картинки содержал всего три буквы: «SGB». Позже мы обнаружили листок из какого-то документа под заголовком «Первые оперативные выводы о модели SGB». Остальных страниц не нашлось.

Но зато нашлись мейлы о необходимости заказать еще шарики, был мейл профессора Стоуна: тот был в ярости из-за задержки в производстве шариков. У нас осталось мало времени, писал он, не удивлюсь, если эти дегенераты пришлют нам их через две недели после того, как все завершится, когда будет уже слишком поздно и уже некому будет принять посылку и заплатить этим говнюкам. Да, именно такими словами.

Но даже эта картинка нам особенно не помогла. Оставалось непонятным, в чем предназначение шариков. Оно не упоминалось ни в одном из мейлов или бумаг, которые оказались в нашем распоряжении. Очевидно, что, когда появлялась аббревиатура SGB, все знали, о чем речь, и очень старались не болтать лишнего.

На полях и на обороте одной из трех страниц, на которых излагалось устройство шарика, мы обнаружили спешные наброски человеческих фигур: они были нарисованы парами, держащимися за руки. Обычные наброски вроде тех, что рисуют от скуки, когда слушают или когда думают. И мы двадцать минут пытались понять, есть ли в них какой-нибудь скрытый смысл.

– Кажется, я знаю, кого спросить, – сказала Тамар.

– Кого? – спросил я.

– Знакомый браслетный инженер, возможно, сумеет понять эту картинку, – ответила она.

Мы лежали на спине на большой кровати, все еще одетые, уставившись в потолок и касаясь друг друга мизинцами, как в старые добрые времена, только на сей раз по-настоящему.

– Я был браслетным инженером несколько лет, не меньше, – сказал я, – и это не помогает мне понять, о чем речь. Здесь ничего не выглядит как механизм обменов. Нет ядра, а еще…

– Ой, да ладно, ты был просто взломщиком браслетов, это не одно и то же, – сказала она. – Вы искали пути обхода. А у моего знакомого есть доступ к нескольким базам данных, и, может быть, он сможет найти похожие картинки или патент на это изобретение.

– А чем, по-твоему, это может быть?

– Какая разница? Если это способ делать деньги, нам этого хватит, – ответила Тамар. – Деньги – достаточно хорошая отмазка для большинства людей, правда?

Она повернулась ко мне, приподнялась на руке, наклонилась и снова поцеловала.

Долго, нежно, просто.

Когда я открыл глаза, она смотрела на меня с улыбкой.

– Я все еще предпочитаю, чтобы мы спали по отдельности, – сказала она.

– Ты и правда изменилась, – ответил я. – К худшему.

– Я не до конца освоилась в этом теле, чтобы в нем обниматься.

– Ты все еще не уверена во мне?

– Я-то уверена. Дело не в этом. Потерпи немного, идиот. Я пока еще не твоя.

Я пожал плечами. Моя, твоя, ну, блин.

Моей личной кроватью стало джакузи с постеленными туда двумя толстыми одеялами. Уж ладно.

Мы лежали в темноте: она в постели, а я в джакузи с одеялами, вокруг меня были стопки бумаг, мне было видно две мерцающие звезды. Я был бы рад смотреть на панораму иерусалимских гор, но в целях безопасности мы плотно закрыли все шторы, и мне оставалась лишь узенькая щель между косяком окна и шторой, которая подарила мне три сантиметра неба.

И в общем, мне было хорошо.

Может, простые люди правы: добро – это то, что приносит в мир любовь, а зло – то, что уменьшает ее. Все остальное – детали.

Сегодня вечером меня дважды поцеловали, я все еще жив и больше не обязан хранить свою личную тайну.

Может, из-за усталости, но, лежа в этом джакузи, я немного успокоился. Я вдыхал холодный воздух, ощущал тяжесть в теле и смотрел на звезды.

– Насколько тебе важно вернуться в собственное тело? – спросил я пустоту комнаты.

И услышал, как Тамар ворочается в постели.

– Если честно, – сказала она, – не так уж важно. Пусть моим телом наслаждается Ламонт. Мне главное – остаться в живых, в этом теле.

Что я и хотел услышать. Думаю, что в конце концов вы привыкнете друг к другу – ты и это тело.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Тамар поворочалась еще немного.

Я лежал на спине, смотря в небо, пытаясь сложить в голове целостную картинку ситуации, в которой мы оказались. Через несколько минут я услышал, как ее дыхание становится медленным и глубоким, но решил еще подождать.

Только когда я полностью уверился, что она спит, я потихоньку поднялся, бесшумно надел обувь, взял рюкзак и ключи от комнаты и тихо вышел на улицу, осторожно закрыв за собой дверь.

17

Восемь с половиной улиц. Вот примерно все, что было в деревеньке, где мы прятались.

Была пиццерия, она находилась в убогом местном торговом центре, маленькое отделение банка – по совместительству отделение почты, продуктовая лавка и площадь, где по вечерам молодежь может встречаться, чтобы жаловаться друг другу, что в этой дыре нечего делать. Была осиротевшая остановка; номер автобуса, который останавливался там, давно стерся с железной таблички. Были большие дома: со стороны фасада ухоженный палисадник, а позади, за забором, сосновый лес, испещренный полянами. Были длинные дорожки, которые вели через лес к уединенным домикам, сдававшимся посуточно; там без помех могли провести ночь влюбленные пары, пары, влюбленные наполовину, и пары, которые убегают от тех, кто пытается их убить.

В это время на улице не было ни души. Я несколько раз обошел деревню, держа руки в карманах, от моего дыхания шел пар. На третьем круге, когда проходил мимо закрытой пиццерии, я заметил его на скамейке возле автобусной остановки.

До этого, незадолго до закрытия, я зашел в пиццерию. Я был единственным клиентом, и, пока моцарелла медленно плавилась, я вдруг собрал, включил телефон и позвонил ему. Мы назначили час и место, и я выключил телефон.

Теперь он сидел там, как в старом фильме нуар.

Последние полтора дня мне казалось, что я живу в кино. Вначале, еще дома, у виска свистели пули, потом огромный амбал взломал дверь в квартиру Уильямсон, потом мы убегали через окно – совершеннейшее киношное клише.

И вот теперь эта ночная встреча. Как будто два дерзких шпиона знают, что в комнатах повсюду жучки и камеры, и потому встречаются на улице.

Пустынная улица – ночь

Дан медленно идет. Мы видим, что некто в кепке ждет его на скамейке, тень козырька чернеет на фоне желтоватого света дальнего уличного фонаря. Скамейку окутывает туман. Этот человек поворачивает голову. Дан подходит и садится рядом. Дан – настоящий мачо, уверенный в себе. И выглядит, кстати, хорошо.

Улица. Скамейка заброшенной автобусной остановки – ночь

Мы видим, что этот человек на скамейке – мужчина. Он смотрит на Дана.

Дан

Я думал, ты появишься в образе горничной. Щетина тебе идет.

Мужчина

А я думал, что ты воспользуешься каким-нибудь паролем, чтобы понять, что я – это я.

Дан

Паролем еще можно воспользоваться.

Мужчина

Это дурацкий пароль. Я пользуюсь им, только чтобы ты чувствовал себя увереннее.

Дан

О’кей.

Мужчина ненадолго задумывается. Наконец он нехотя заговаривает, приподняв бровь.

Мужчина

Серебристая ящерица любит слизывать

Шершавым языком божественный хумус

Со слоя дельфиньего помета, глубоко

В чертогах сырного храма, где нет… нет…

Дан

Страха. Нет страха.

Мужчина

Скажи спасибо, что я запомнил большую часть.

Дан

Спасибо, что ты запомнил почти все, Гиди. Правда спасибо. Я не лукавлю, ты же знаешь.

Гиди

Да-да, слышал уже.

А теперь докажи мне, что ты – это и вправду ты.

Двое мужчин улыбаются друг другу. За кадром трещит цикада. Воет какой-то одинокий пес. В домике номер три женщина нервно складывает руки, пока ее муж смотрит матч NBA. Мыши, которые живут в задней стене пиццерии, проверяют, можно ли уже выходить.

Гиди наклоняется и поднимает большую сумку. Резким движением открывает ее.

Гиди

А где дама?

Комната в съемном домике – ночь

В свете луны проступает лицо Кармен Уильямсон / Тамар Сапир. Ее глаза закрыты. Камера отдаляется, мы слышим легкое похрапывание.

Дан

(за кадром)

Спит. Я не хотел ей мешать. У нее был долгий день.

Улица. Скамейка – ночь

Луна освещает лицо Гиди, он достает из сумки какие-то вещи и передает их Дану.

Гиди

Нетбук, модем для анонимного выхода в сеть, ежедневник за последний год, распечатанный с компьютера Уильямсон, все такое.

В фокусе камеры – пространство между двумя мужчинами на скамейке: туда Гиди складывает все эти вещи. Последнее, что он кладет туда, – это серый металлический шарик размером примерно с теннисный мяч, вдоль и поперек изрезанный бороздками, на которые нанесена красновато-зеленоватая полоса краски. Дан поднимает шарик и смотрит на него. Мы видим, как его глаза блестят в свете, отражающемся от шарика. Музыка достигает драматической кульминации (да, звучит музыка). This is the real shit, man[42].

Дан

This is the real shit, man.

Гиди делает вид, что не слышит. Снова кладет сумку себе под ноги.

Гиди

На компе – пароль: название ресторана, где мы вместе ели в последний раз. Я скопировал на него все, что было не запаролено на ее компьютере. Ежедневник распечатал, потому что ты сказал, что он тебе важнее. Пусть будет под рукой.

Дан возвращает шарик на скамейку. Музыка становится тише, но все еще слышна.

Дан

Для чего ты это вынул? Сумка мне тоже нужна.

Гиди толкает ногой сумку к Дану.

Вдалеке падает звезда, мимо мужчин пролетает расплывчатый светлячок, но все это – за кадром.

Гиди

Вляпался, да?

Дан

Нас сегодня пытались убить. Причем из моего пистолета. Моего иерусалимского пистолета.

Гиди

Это поэтому ты попросил меня проверить твои другие ячейки?

Дан

Да.

Гиди

За несколько часов я не могу успеть все. Сумма, которую я заплатил уборщику в университете, чтобы попасть в кабинет Уильямсон, к тому же в его теле, съела изрядную часть моих запасов на черный день. Я успел проверить твои ячейки в Вене и Калифорнии. В Вене ячейка была закрыта. В Калифорнии кто-то пытался открыть ее год назад, но ввел неверный код. Это ничего не значит. Такое постоянно случается. У тебя еще куча ячеек. Те, которые в Израиле, я не успел проверить.

Дан

Уборщики и горничные – это твой метод, да?

Гиди

Это часть метода. Да. Чувак, во что ты влип?

Дан

Это я и пытаюсь понять.

Общий план: улица, скамейка, на которой они сидят. Несколько секунд молчат.

Комната в съемном домике – ночь

Тамар ворочается в кровати. Скрипят пружины. Легкий ветерок дует из-под двери, со стопки на столе с легким шорохом падают несколько листков. На улице сова издает звук, который в фильмах издают совы ночью.

Улица. Скамейка – ночь

Дан

А новости есть?

Гиди

Полиция все еще не знает, за что ухватиться и как расследовать убийство в твоей квартире. А про то, что произошло в квартире ученой, – ты мне рассказывал – я нигде не нашел подробностей, но это ничего не значит. Я попросил приятеля-полицейского, чтобы он просмотрел все случаи стрельбы, зафиксированные в последнее время в районе Иерусалима. Может, был еще какой-то случай, когда пользовались твоим пистолетом. Думаю, как только то, что произошло в квартире ученой, станет известно полиции, твое положение станет еще хуже.

Дан

Почему? Что они там придумают, отчего я превращусь в подозреваемого?

Гиди

Брателло, два нападения за два дня – и в обоих ты замешан. В одном случае стреляют из оружия, которое записано на твое имя. Им не надо ничего выдумывать. Тебя просто сразу же объявят в розыск.

Дан

И Кармен.

Гиди

Ученую?

Дан

Да. Я имел в виду Тамар. Она сейчас в теле Кармен.

Гиди

А-а…

Дан

Тебе удалось что-нибудь выяснить про профессора Стоуна?

Гиди

Времени не было. Я же не могу разорваться. Но у меня есть один индиец, который ищет о нем информацию в интернете и через несколько часов пришлет мне выжимку. Международный аутсорсинг – это тема, поверь.

Дан

Индиец?

Гиди

Совершенно прекрасный. Находит в интернете инфу, о ком ни попросишь, за пять часов. Качество – просто восторг. Я работаю с ним уже несколько лет. Очень доволен. Все общение – по мейлу. Несколько раз я пробовал говорить с ним по телефону, но из того, что он говорит, я не понимаю ни слова. В конце концов выяснится, поди, что это какой-нибудь австралийский мальчик, который пользуется телом индийца, чтобы обойти налоговую, или что-нибудь в этом роде. Но мне по фигу. Он делает работу прекрасно за ту цену, которую я ему плачу. Ничего, если я закурю?

Дан

Ох. Если можно, не сейчас.

Гиди

Пока я не найду тело, в котором можно курить. Ну ладно.

Дан

Кроме этого всего – как вообще у тебя дела?

Гиди

Ты уверен, что не хочешь поспать? Чтобы быть в бегах, нужны силы.

Дан

Расскажи мне что-нибудь простое. Немного рутины, нормальности, ну пожалуйста.

Гиди

У меня в целом все нормально. На этой неделе Михаэль сделал первые шаги.

Семейная гостиная – день

Белобрысый младенец в фиолетовых штанишках проходит несколько шагов и падает вперед. Вокруг все хлопают.

Гиди

(за кадром)

Дину подбешивает расписание моей работы. Она редко видит меня дома, а когда я дома, там обычно только мое тело, а внутри – кто-то другой. Она говорит, что нам нужно уехать в отпуск.

Кухня – день

Высокая женщина с большими голубыми глазами – Гиди каждый день должен благодарить небеса, что она выбрала его, – говорит с мужчиной, который стоит к ней спиной. У нее на плече полотенце; видно, что она недовольна, она жестикулирует куда больше, чем это бывает при обычных разговорах. Мужчина ей что-то отвечает по-испански. Она взмахивает рукой, бросает полотенце на столешницу и выходит из кухни. Мужчина открывает шкафчик и ищет там печенье. В прошлый раз, когда он тут был, там лежало очень хорошее печенье.

Гиди

А на прошлой неделе я был на могиле Карлоса: у него годовщина. Ты забыл? Ты не пришел, поэтому я снова был там один.

Кладбище – день

Молодая девушка в черном капюшоне стоит у могилы одна. Она наклоняется, поднимает камешек, кладет на могилу, опускает руки в карманы и стоит дальше, очевидно огорченная.

Скамейка – ночь

Дан

Извини. Я должен был доставить посылку на Кипр. Думал, что успею приехать. Не получилось. Я приеду на могилу, когда все это закончится.

Гиди

После пожара он стал неплохим человеком.

Я говорил с ним несколько раз.

Дан

Он и раньше был таким. Когда я работал на него взломщиком браслетов, у него была какая-то идеология. Я думаю, в конце концов он зарабатывал не особо много, и, когда мастерская сгорела, ему не на что было открыть вторую. Потому что такие предприятия никто страховать не будет.

Гиди

Я не думал, что в моей жизни он сыграет такую важную роль, но я даже пришел в рабочем теле, чтобы постоять у его могилы. Он сильно помог мне, и не раз.

Дан

Да, ты мне рассказывал. В Коста-Рике.

Гиди

Да, и там тоже. Коста-Рика была частью истории. Жаль. Жаль, что он не с нами. Ему бы точно было что сказать и обо всей этой петрушке.

Дан

Да. Представляю себе. Он был умный. Иногда не мог понять, где надо заткнуться, но в целом, безусловно, умный человек.

Офис Кармен Уильямсон – ночь

Камера осматривает комнату. На столе нет никаких бумаг. Компьютер выключен. На полке сбоку виден маленький кружок, на котором нет пыли: там когда-то стоял шарик.

Квартира Кармен Уильямсон – ночь

Стены испещрены дырками. Дверь в спальню взломана.

Паб «Паопаб» – ночь

Бармен вытирает стаканы. На телеэкране – матч по керлингу в записи, никто не смотрит. Этот вид спорта изобрел какой-то безумец.

Скамейка – ночь

Гиди

Наверное, лучше мне пойти. А ты поспи.

Дан

Гиди, я… я твой должник. Правда. Ну, сам понимаешь. Все это просто… не само собой разумеется. Я так многим тебе обязан.

Гиди

Да ладно. Только будьте осторожнее. Не задерживайтесь в одном и том же месте больше чем на день. И не пользуйтесь банковскими карточками. А, и еще возьми вот это.

Гиди вынимает из кармана брюк пистолет и протягивает Дану. Дан берет пистолет в руки, вертит, рассматривает его и запихивает за пояс.

Дан

Я люблю тебя, друг. Правда.

Гиди

Ну, теперь ты просто хочешь, чтобы я смутился.

Гиди встает. Дан тоже. Они обнимаются по-мужски, хлопают друг друга по спине. Музыка дает понять, что сцена сейчас закончится. Гиди отходит на несколько шагов, оборачивается и говорит.

Гиди

Успеха. Постарайся не погибнуть в ближайшие двадцать четыре часа.

Дан с улыбкой кивает. Гиди отворачивается и идет дальше. Он выходит из круга света, который отбрасывает фонарь, и пропадает.

И снова появляется – в свете следующего фонаря.

И пропадает.

И появляется под светом следующего фонаря.

И пропадает.

И садится в машину, припаркованную под следующим фонарем. Заводит ее.

И едет.

И пропадает.

Музыка и изображение затухают.

18

Мне не удалось проспать больше двух часов. Я мог бы сказать, что не хотел терять бдительности или в голове у меня роились разные идеи и возможности. В моем распоряжении была теперь большая часть материалов с жесткого диска Кармен Уильямсон, и я мог выйти в интернет анонимно.

Но дело было в джакузи. Первоначальное чувство удобства, которое появилось у меня, когда я выстелил джакузи одеялами и улегся туда, оказалось обманчивым и быстро исчезло. Вдруг я ощутил странный уклон, ноги лежали неудобно, и я все время ворочался и ругал дизайнеров джакузи.

Когда я наконец заснул, мне приснилось, что я хожу по большому темному лесу. В руках у меня было охотничье ружье, на голове – нелепая шляпа с широкими полями. Откуда-то я знал, что вышел из просторного дома, где было приятно, скучал по этому комфорту и хотел снова посидеть в потрепанном кресле на балконе под звуки какой-нибудь из моих старых виниловых пластинок. Но я шел дальше, пока не добрался до большого куста за поваленным стволом, по которому муравьи одержимо прокладывали тонкую быструю автостраду. Я нагнулся, улегся, спрятал в кустах голову и половину тела и стал ждать. Из-за листьев проникал свет, иногда ветки куста шевелились. Я чувствовал, как по мне кто-то ходит, часть этих существ издавали странное шуршание. И вдруг появился олень. Большой, статный, он принюхивался к чему-то. Я терпеливо ждал, пока он подойдет поближе, еще ближе, еще чуть-чуть. Он остановился, наклонил голову и стал есть траву.

Наконец выпрямился – и стоял неподвижно, в царственной позе. Я чувствовал, как замедляется мое дыхание, сосредоточился, прицелился, нажал на спусковой крючок и проснулся.

Ногам было ужасно неудобно. Мозг предпочел представить, что я лежу на мокрой земле в лесу и по мне ползают насекомые, чем осознать невозможную кривизну джакузи.

Я ворочался с боку на бок, потный и мрачный. Совсем скоро взойдет солнце – подходящее время, чтобы выяснить пару вещей, пока Тамар не проснулась.

При домике, в котором мы остановились, был дворик, обнесенный высоким забором со всех сторон, кроме восточной – чтобы можно было смотреть на восход. По крайней мере, я так это себе объяснил. Я сел на стульчик с нетбуком на коленях и взял несколько листков для записей. Первые лучи солнца стали пробивать себе дорогу и освещать вид, открывавшийся передо мной. Нужно будет уехать отсюда уже сегодня. Жаль, тут приятно.

У нетбука, который дал мне Гиди, было двойное преимущество: с ним можно искать что угодно в интернете, и на него уже была скопирована вся информация, которую можно было вытащить из компьютера Кармен. Ох, Гиди, какой молодец. Наверное, рабочий кабинет Кармен чувствует себя сейчас оскверненным – после двух вторжений за двадцать четыре часа. Если бы я вел себя умнее, я обратился бы к Гиди с самого начала. Но ведь не от ума мы впутались во все это. А из-за чего? Хороший вопрос. Может быть, сейчас я это узнаю.

Это было непросто из-за количества информации, которая лежала на диске. Я начал с ее документов. Больше пяти тысяч документов, и ни у одного из них в заголовке не было ни аббревиатуры SGB, ни слов «причины убить меня».

Тогда я перешел к ее ежедневнику и стал просматривать его в обратном хронологическом порядке. На первый взгляд в нем не было ничего полезного.

Но там было несколько поездок.

Доктор Кармен Уильямсон много путешествовала. Почти каждый месяц у нее была какая-нибудь поездка, иногда даже три. Она никогда не ездила в одно и то же место дважды. То ли старалась использовать дни отпуска наиболее оптимально, то ли ее командировки были невероятно частыми. Командировки должны как-то финансироваться. Надо бы посмотреть на бюджет… Кто оплачивал все эти поездки?[43]

Кения, Шотландия, Франция, Аргентина, Россия, Мексика… Эта девушка воткнула в свою карту немало флажков – и в каждое место она обязательно приезжала сама, не обменивалась. Однако ни об одном месте не было интересного документа или файла.

Я продолжал искать по более общим словам.

Полет, полеты, поездки, поездка…

«Вещи для поездки». О’кей, звучит обнадеживающе.

В этом файле был список вещей и того, что необходимо сделать перед отъездом. Зубная паста, одежда, косметичка, таблетки, переходник для зарядки, носки, паспорт…

Договориться с Ирит, чтобы она поливала цветы, скопировать на внешний диск материалы для поездки, заказать подвозку, заранее распечатать квитанции на шарики…

Секунду, секунду, секунду. Квитанции на шарики?

Дальше, к мейлам! За мной, парни!

Заходить в ее электронную почту было неловко. Ни документы, ни вторжение в кабинет, ни просмотр ежедневника и списка вещей, которые Кармен брала с собой в поездки, такую неловкость не вызывали. Почему-то именно вход в электронную почту казался мне злодеянием, настоящим вторжением в личное пространство.

Она умерла, напомнил я себе, умерла, а ты копаешься в ее личных делах.

Последний мейл в папке «исходящие» был адресован Керен Инглендер. Откуда мне знакомо это имя?

Инглендер…

А, конечно! Журналистка!

Я открыл письмо.

Здравствуйте.

Меня зовут доктор Кармен Уильямсон. Я математик, участвую в исследовании географического распределения приступов.

Мы с Вами встречались года полтора назад на конференции в Торонто, разговаривали о фракталах. Меня очень впечатлили Ваши научные знания – совершенно исключительные для журналистки.

Вскоре, как Вы, наверное, уже знаете, мы собираемся сделать важное заявление. Подробности этого заявления и форма, в которой оно будет подано публике, все еще обсуждаются.

Вместе с тем я боюсь, что существует дополнительная информация, сверх того, что планируется предать огласке, которая связана с этим заявлением и может быть интересна широкой общественности.

Пожалуйста, срочно позвоните мне.

Мои контакты – в подписи к этому письму.

Важно, чтобы мы с Вами поговорили до пресс-конференции. Речь о явлении, которое может иметь самые разнообразные последствия.

Ваша,

доктор К. Уильямсон

Пресс-конференция? Какая пресс-конференция?

И зачем вся эта туманность, странная попытка создать впечатление, что находишься под давлением, но при этом преуменьшая значение происходящего?

Если они говорили по телефону, может оказаться, что у Инглендер была еще какая-то информация.

И что еще важнее, может быть, теперь и она в опасности.

Небольшое разыскание в сети, и я нашел ее телефон. Не ее личный, а номер редакции газеты, где она работала, но надо же с чего-то начать.

Я вытащил мобильник, снова включил его. Я быстро. В любом случае мы уедем отсюда, как только Тамар проснется.

Телефон загрузился и сразу начал вибрировать. Кто-то искал меня ночью и оставил много голосовых сообщений.

Я не стал их слушать. Я знал, что в редакции газеты, где Инглендер работает, в такой час никого не будет, но все равно позвонил и оставил сообщение. Представился, назвался Марселем, с которым она общалась днем ранее, сказал, что мне нужно срочно с ней поговорить. Оставил электронный адрес, которым я иногда пользуюсь для переписки с клиентами, желающими «большей анонимности», и быстро повесил трубку.

После звонка уведомления о сообщениях запрыгали на экране мобильника еще быстрее. Номер был незнакомый. Я набрал свой автоответчик и стал слушать.

– Дорогой господин Арбель. Вот уже третий раз я пытаюсь вам дозвониться. Почему-то у меня сложилось впечатление, что вы профессионал. Может быть, я ошибаюсь. Говорит Далия Бар-Фехтман. Как я уже писала вам, я купила новое тело для поездок во Францию, и мне нужно, чтобы вы доставили ему посылку в порядке подготовки к моему переселению в него. Одежда, наличные деньги, украшения и витамин С. Перезвоните мне, я жду до десяти часов утра. Если до этого времени вы не свяжетесь со мной, считайте себя уволенным. В четвертый раз я звонить не буду. До свидания.

Далия Бар-Фехтман. О ней я совсем забыл.

В принципе, мадам, я не то чтобы работаю у вас. Я не успел отправить вам бумаги, которые вы должны были подписать. Вся эта стрельба спутала мне планы на день. Но вы все еще считаете меня своим работником. Мило.

Многие богачи нанимают мужчин и женщин в разных местах по всему миру с единственным заданием – держать себя в хорошей форме и следить за своим здоровьем, чтобы у нанимателей была возможность обменяться с ними в любой момент, даже предупредив за очень короткое время. Это «представительские» тела богатых. Иногда от них не требуется вообще ничего в течение целого года. Отличная работа, на мой вкус. Не важно, в какую эпоху в истории человечества вам выпало родиться, быть красивым и здоровым всегда полезно.

Богатые, со своей стороны, обеспечивают их одеждой, украшениями и прочим хламом. Они покупают им медстраховку, оплачивают учебу детей. Бар-Фехтман пошла еще дальше, как выяснилось, и посылала своему телу во Франции витамины. Есть мнение, не основанное ни на чем, что регулярный прием витаминов (особенно С и D) может предотвратить приступы. С «представительским» телом никогда не будет приступов, оно останется чистым. А Бар-Фехтман сильно заинтересована, чтобы оно оставалось таким и ее вложение оправдалось.

Жаль, нет никаких доказательств, что витамины и правда помогают. На самом деле вещества, предотвращающие приступы, так и не были обнаружены. Невозможно найти способ предотвратить приступы, которые происходят сами по себе, случайно, без…

О черт.

Неужели такое возможно? Неужели это оно?

Нет. Никто не решится на такое. Это слишком безумно, слишком преступно, это…

Черт.

Я снова включил нетбук. Быстро нашел информацию о десяти самых больших в мире фармацевтических компаниях, начал просматривать их сайты.

Уже на первом я обнаружил то, что искал. Профессор Джозеф Стоун, член правления и главный исследователь.

Я тут же перешел к его исследованиям.

Прорыв в лечении астмы, новые антидепрессанты без побочных эффектов, новые аппараты для операций на глазах, новая инсулиновая помпа… Нет, ничего о приступах. Но о них тут и не должно ничего быть. Не сейчас.

С другой стороны, на сайте сообщалось о предстоящей пресс-конференции, причем аж в самом Международном конгресс-центре[44].

Я посмотрел на дату. Сегодня. В два часа. Боже мой.

Но этого не может быть.

Нужно найти хоть что-то существенное, хотя бы самое слабое доказательство.

Мне нужно узнать как можно больше о приступах. О параллельных приступах, если точнее. Дорогой интернет, случалось ли так, что несколько человек переживали приступ в одно и то же время?

Я захлопнул крышку нетбука.

Не может быть.

Просто не может быть.

Настало время действовать. Пора посетить профессора Стоуна.

Я быстро встал со стула и вдруг спохватился. Тамар.

Разбудить ее? Она захочет действовать вместе со мной. Захочет завершить все это – и пойти в кино, как полагается.

С другой стороны, уверен ли я, что вернусь?

Сейчас моя очередь принимать непопулярные решения и бежать вперед не оглядываясь. Я не собираюсь подвергать ее еще большему риску. Пусть сейчас она куда-нибудь денется, со мной или без меня. До конечной станции я доеду один. Она бы мне возразила, но я делаю это ради нее.

Я схватил один из листков, который взял из комнаты, перевернул и быстро написал на его оборотной стороне. Вот что тебе нужно знать. Пока ты спала, я много чего разузнал, понял, что произошло, получил объяснение, оно безумное, я знаю, не оставайся здесь, я собираюсь заняться проблемой, еду к Стоуну, да, я герой, а еще я скромный, не сердись, все будет в порядке, если я не вернусь, возьми нетбук, поговори с журналисткой, расскажи всем, не жди меня, извини, не за что извиняться, не жди меня.

Этот листок я сложил и просунул под дверь.

Ух, как она будет недовольна.

Я взглянул на восходящее солнце и бросился бежать.

19

Кабинет профессора Стоуна был гораздо больше кабинета доктора Уильямсон. И в нем было куда больше порядка. Помещение скорее напоминало переговорную, чем кабинет ученого. Книжные полки за рабочим столом полны толстых книг, на вид – очень серьезных (я попробовал вынуть несколько из них наугад – а вдруг откроется потайная дверь? – но ничего не произошло), сам рабочий стол, обитый кожей, чисто убран: на нем лишь несколько представительного вида папок, очевидная фотография семьи, ноутбук, стопка желтых клейких листочков и несколько ручек. Вся остальная поверхность стола была чистой и гладкой, как необитаемая земля.

В углу кабинета находились диван и столик. Старый стакан кофе, который не помыли, был единственным свидетельством того, что эта комната обитаема, что это не декорация к спектаклю «Мы с профессором».

Я решил сесть в кресло Стоуна – большое, черное, с высокой спинкой. В нем можно было вертеться, пока Стоун не придет. Наверное, диван в углу был удобнее, однако войти в свой кабинет и обнаружить, что в твоем кресле кто-то сидит, – в этом что-то есть… Кроме того, на диване я боялся заснуть. Не самый профессиональный подход.

Из раздумий меня вырвал скрежет ключа в замке.

Я поднял пистолет и направил на дверь. Когда Стоун вошел, все еще держась одной рукой за дверную ручку, а вторую засунув в сумку, первым, что он увидел, было дуло моего пистолета. Он остолбенел.

Я приложил палец к губам и жестами велел ему войти.

Он медленно прошел в кабинет, не отрывая взгляда от меня, и закрыл за собой дверь. Потом медленно опустил сумку и поднял руки.

– Доброе утро, – сказал он. – Какой интересный сюрприз.

– Доброе утро, – сказал я. – Нам нужно поговорить.

Чем я располагал? Да ничем.

Мой мобильник лежал на столе и записывал все происходящее в комнате. Мне нужно было вытянуть из Стоуна признание. Что-нибудь, что можно было бы послать в газету или опубликовать в сети. В голове у меня находилась цельная картина событий, но безусловных доказательств не было, а уж тем более таких, которые можно было бы передать полиции. Ведь я взломал почту ученой, которая была убита у меня дома. Этим едва ли можно воспользоваться в качестве убедительного доказательства, правда?

Нужно, чтобы Стоун признался.

И откуда-то, интуитивно, мне было понятно, как этого добиться.

Зазвонил телефон – сигнал шел из внутреннего кармана Стоуна. Он показал на карман, медленно добрался до него рукой и достал телефон.

Я молча следил за его движениями. Он посмотрел на экран мобильника.

– Это коллега, – сказал он, – если я не отвечу, то он просто придет сюда и задаст свой вопрос здесь.

– Скажите, что вы заняты, – велел я.

Он нажал кнопку, приложил телефон к уху и сказал:

– Он тут. В моем офисе. – После чего отбил звонок, бросил телефон на диван и снова поднял руки.

Какой наглец.

– О’кей, вы рассказали, что я здесь, но почему вы не сказали, что заняты? Я ведь четко попросил. Как некрасиво с вашей стороны.

– Все это скоро закончится, – сказал он. – Мне правда очень жаль.

– Все это только начинается, – ответил я. – Садитесь.

Он сел по другую сторону стола.

– Сколько времени у меня есть, пока не пришел ваш друг? – спросил я.

– Понятия не имею, – сказал он. – Надеюсь, что очень мало.

– Речь о том крупном парне, милом телохранителе, которого вы подослали в квартиру Уильямсон, правда ведь?

– Может быть.

– Вы ничего не добьетесь, если попытаетесь меня убить, – сказал я. – Если что-нибудь со мной случится, то информация автоматически уйдет на мейлы редакторов всех израильских газет.

По его лицу пробежала тень улыбки.

– Какая информация?

– О, я рад, что вы спрашиваете.

Вперед. И пусть все пройдет успешно.

– Знаете, – сказал я, – я никак не мог понять, что может быть настолько важно, чтобы ради этого убить человека. И не один раз – два. Поначалу, когда мне еще казалось, что нас преследует другой человек – Жак Ламонт, – я думал, что причина – деньги или желание остаться молодым. Я был уверен, что Ламонт украл тело Тамар и теперь пытается это скрыть. Я предполагал, что скоро найдут и тело самого Ламонта. Труп, в котором был кто-нибудь еще, а Ламонт будет продолжать жить в его молодом теле вместе с женой, у которой теперь тоже молодое тело. Не слишком много имен и подробностей?

– Нет, – сказал он, – только это все мне неинтересно.

– Сейчас станет интересно. Совсем скоро. Итак, как я и сказал, в какой-то момент, когда тот алкаш пытался угрожать мне, говоря, чтобы я не совал никуда нос, я был уверен, что это вопрос денег и мне нужно всего лишь вывести Ламонта на чистую воду – и все будет хорошо. Но я ошибся. Пытались убить не Тамар, а Кармен. И это уже куда более странно. Когда ваш друг явился в квартиру Кармен и пытался нас убить, я понял, что причина в чем-то, что вы исследовали. В каком-то секретном открытии, о котором никто не должен знать. И мне все еще кажется странным убивать человека ради этого. Почему бы, например, не подкупить его? Извините, что говорю так долго, просто я заодно пытаюсь привести в порядок свои мысли. Вы ведь никуда не спешите, правда?

– Нет, – ответил Стоун с непроницаемым выражением лица.

– Когда именно у вас сегодня пресс-конференция? – спросил я.

Стоун не ответил.

– Часа в два, если я не ошибаюсь, – продолжил я. – Там будете вы, а еще генеральный директор «Джонсон и Смит» – самой большой в мире фармацевтической компании, если интернет меня не обманул, и даже министр здравоохранения. Очень впечатляющий состав. Если я верно понял вчерашнее сообщение в прессе, вы хотите объявить нечто очень важное, и будет даже телемост в прямом эфире с министрами здравоохранения всей «Большой восьмерки». Очень волнительно, правда?

Стоун хранил молчание.

– Видимо, вы собираетесь поведать миру о своем грандиозном открытии. Так зачем же нужно нанимать кого-то, кто заставит замолчать Уильямсон? – громко высказал я свое удивление.

– Холодно, – сказал Стоун.

– Да ну? – ответил я. – Давайте посмотрим. В чем на сегодняшний день может состоять самый выдающийся прорыв фармацевтической компании? О, это почти само собой разумеется – в открытии способа предотвращать приступы. Именно это вы здесь и исследуете. Если кто-нибудь объявит, что нашел способ справиться с приступами, он не только победит самую большую эпидемию современности, но и заработает кучу денег. Уже многие годы люди пытаются научиться прогнозировать или предотвращать приступы. В том, что касается прогнозов, вы, видимо, вполне преуспели, поэтому Кармен знала, что собирается обменяться куда-то в район моего дома. Поэтому и вы знали, куда она собирается обменяться, и даже успели подослать к ней киллера. Однако статья о прогнозировании приступов вышла несколько лет назад. С ней было несколько проблем, в дальнейшем вы опровергли часть своих результатов. Но даже если вы смогли исправить те проблемы – а я думаю, что смогли, раз предсказали приступ Кармен, – даже в этом случае новое заявление получится не особо громким. Вот по-настоящему впечатляющим заявлением будет, если – скажем, чисто гипотетически – вы научитесь предотвращать приступы. Какая-нибудь капсула, спрей или напиток-энергетик, который можно выпить за завтраком и обрести уверенность в том, что останешься в своем теле на весь день. Вот это было бы классно.

Но в этом-то и проблема. Приступы – не обычная болезнь. Того, кто ими страдает, нельзя обследовать. Приступы происходят сами по себе, без предупреждения, с людьми, которые находятся в самых разных местах. Невозможно проводить настоящие эксперименты, невозможно излечить приступы, потому что ими никто не болеет. Даже если вам удастся спрогнозировать, что завтра у человека произойдет приступ, и вы дадите ему лекарство, после чего он ни с кем не обменяется, невозможно будет доказать, что сработало лекарство, а не произошла ошибка в прогнозе. А поскольку речь идет о разрозненных случаях, то время, которое потребуется, чтобы провести достаточное количество таких экспериментов, найти достаточное количество людей, с которыми скоро должен произойти приступ, слишком велико. И это еще не говоря о контрольной группе или двойном слепом рецензировании. Вы даже не можете поставить предварительный эксперимент на животных. Вы пробовали, как вы сами рассказывали. Но так это не работает. Что же делать? Изобрести это!

Я вытащил металлический шарик и положил на стол. Он закачался перед глазами Стоуна.

– Что делать? – продолжал я. – Придумать способ вызывать приступы. Изобрести такой передатчик: когда он включен, со всеми, кто находится поблизости от него, происходит приступ. А зачем платить людям, которые согласились бы поучаствовать в эксперименте, если можно просто закопать такой шарик глубоко в землю в какой-нибудь африканской деревне и смотреть, как со всей деревней случается приступ? А что будет с местными жителями, которые случайно съели или выпили что-нибудь, в чем содержится ваше лекарство?

Смотрите. – Я положил на стол два документа. – Вот расписание полетов доктора Кармен Уильямсон, а вот – список мегаприступов за последние три года. Вот ведь как интересно. Уильямсон едет в ЮАР – и через три дня после этого двести пятьдесят человек в каком-то районе Йоханнесбурга разом переживают приступ. Уильямсон едет в Колорадо – и неделю спустя в Торнтоне семьсот с лишним человек одномоментно получают приступ, из них триста – на одной улице. А когда Уильямсон едет в Кению, там происходит приступ, в котором задействованы более трех тысяч человек. Какой прогресс! Вы увеличили радиус работы передатчика, что ли? И это продолжается дальше: Барилоче, Эдинбург, Ленинград…[45] Куда бы Уильямсон ни приехала, там происходит массовый приступ. В течение десяти дней примерно в одну и ту же минуту приступ поражает от пятидесяти до десяти тысяч человек. Эту информацию непросто найти, потому что властям не хочется, чтобы люди впадали в панику от этих массовых приступов. Но это происходило, и данные об этом можно найти, если покопаться в сети. Всегда найдется какой-нибудь блогер, который расскажет об этом, или какой-нибудь местный новостной сайт. В конце концов собирается целостная картинка. А знаете, что самое интересное? Что перед каждым полетом, за несколько дней до него, можно найти накладную на отправку одного или нескольких ваших шариков. У Уильямсон все это хранилось в компьютере. Шарики SGB. Скажите, я правильно угадал, как расшифровывается эта аббревиатура? Э… например, Seizure Generating Ball?[46] Неплохо звучит?

На лице Стоуна не дрогнул ни один мускул.

Он глубоко вздохнул, потряс головой и сказал:

– Вы закончили?

– Не совсем, – ответил я. – Понимаете, в конце концов, дело оказывается все-таки в деньгах. Деньги, реноме, престиж. Сегодня вы собираетесь рассказать всему миру о своем лекарстве. Но никто не должен знать, как именно вы проводили испытания. Я уверен, что вы провели несколько исследований на добровольцах, может быть, у вас даже есть поддельные документы, которые показывают действительно впечатляющую статистику. Но если кто-нибудь узнает, что на самом деле ваше лекарство было испытано на десятках тысяч, даже сотнях тысяч человек по всему миру, которых вы заставили пережить приступы, это обернется большой проблемой. А что будут делать люди, с которыми произошел приступ из-за вас? После того как это происходит единожды, ты уже знаешь, что есть такая возможность, – и боишься. Впрочем, эти люди могут купить ваше лекарство. Выходит, вы не только производите лекарство, но и создаете болезнь. А зачем вам сейчас отказываться от шариков SGB? Можно будет выбрать рынки, на которых ваше лекарство покупают слишком мало, и сделать так, чтобы там произошли приступы, тем самым сильно повысив продажи. Очень удобно. А если кто-нибудь из вашего коллектива решит, скажем, сообщить что-нибудь прессе, если кого-нибудь замучает совесть непосредственно перед вашим громким заявлением, нужно его остановить. А если случайно выяснится, что этот кто-то – в нашем случае это дама – должна вскоре сама пережить свой первый приступ, почему бы не убрать ее, как будто бы произошел несчастный случай, далеко от вас, в чужом теле?

Проблема в том, что чужое тело, оказывается, принадлежит жене одного из самых богатых и влиятельных людей на свете. Начинается настоящее полицейское расследование, основательное, с подробными сообщениями в прессе. Его просто так не заметешь под стол и не скроешь за несколько недель бюрократической волокиты. Публика следит за расследованием этого убийства. А настоящей головной болью это становится, когда девушка, которая обменялась с Кармен, начинает допытываться и выяснять, что произошло, или когда я начинаю понимать, что случилось. И даже если мы ищем не там, мы все равно можем что-нибудь найти – что тогда? Тогда от нас нужно избавиться. А после можно не осторожничать.

Вы, профессор Стоун, – указал я на него дулом пистолета, – не имеете права продолжать то, что делали. Все. Хватит. Мы отправимся на вашу пресс-конференцию вместе, и вы сделаете там две вещи: не только объявите о своем лекарстве, но и признаетесь, что сами организовывали приступы. Если вы откажетесь или пошлете свою гориллу, чтобы она попробовала меня убрать, это не поможет. А если вы не объявите то, что я вам сказал, на пресс-конференции, то в три часа пополудни редакторам всех израильских газет и больших всемирных новостных сайтов автоматически отправится мейл с расписанием полетов доктора Уильямсон, со схемой устройства шариков SGB и с показаниями – моими и Тамар Сапир. Все. В общем, можете позвонить своему другу и сказать, что меня здесь уже нет. Мы посидим вместе, перекусим, а заодно обсудим, что вы объявите всему миру. Если хотите, могу помочь с черновой версией речи.

Я откинулся на спинку кресла. Пистолет я по-прежнему держал в руках, но в тот момент мне показалось, что в нем уже нет необходимости. Стоун должен был что-нибудь сказать. Может, он понимал, что я блефую, может – нет. Все, что мне нужно было, – это его реакция, которая будет доказательством его вины. Пусть он посмеется надо мной, рассердится на меня, но пусть подтвердит это – голосом. И тогда мне действительно будет что разослать редакторам газет.

Последние несколько минут профессор Стоун смотрел на свои руки. Я видел в этом признание своего поражения, полного провала.

И тут он поднял глаза на меня. В них была все та же холодная и непроницаемая ясность, которую, кажется, я видел и при первой нашей встрече, но на этот раз там было и еще кое-что. Грусть, что ли. Уголки его губ скривились в горькой полуулыбке. На мгновение мне показалось, что ему стало жалко самого себя, но потом мне вдруг стало не по себе. Он жалел не себя, а меня.

– Ох, Арбель… – сказал он усталым голосом.

В дверь постучали.

Стоун встал, не обращая внимания на мой пистолет. Подошел к двери и потянулся к ручке.

Все это время я не отводил от него взгляда, но не мог заставить себя действовать. Взгляд, которым он смотрел на меня последние несколько секунд, все еще парализовывал меня.

– Профессор, – я наконец поднял пистолет, – отойдите от двери.

– Дан, мне жаль, – сказал он. – Очень жаль.

Я навел на него пистолет, прицелился.

Профессор Стоун резким движением открыл дверь и я успел увидеть кого-то, кто стоял снаружи, тоже с пистолетом наготове, и нажал на спусковой крючок, целясь точно посередине этой фигуры.

Часть вторая

1

Помню, как я наклонился вперед и уже напряг мышцы, чтобы броситься к папе, но понял, что он умер еще до того, как его голова упала на ковер. Они нашли нас. И дверь все еще открыта.

Я развернулся и бросился назад, в подвал, стараясь касаться ступенек как можно тише. Не оглядываясь. Зашел ли в дом тот самый силуэт за дверью, я не знал. Я просто бежал, кровь ударила мне в голову. Влетел в подвал, закрыл за собой дверь и быстро ее запер.

Это была обычная дверь: несколько ударов – и он или они окажутся в той же комнате, что и я, под землей, и шансов убежать не останется.

На стене у двери висела металлическая коробочка, на ней – несколько металлических кнопок.

Такие коробочки были на каждом из трех этажей: в подвале, на первом и на втором. Я быстро набрал код: «8573».

Коробочка открылась, внутри был пистолет, заряженный и готовый к использованию. Я вынул его и побежал к противоположной стене, к холодильнику с пивом.

Открыл морозилку, вслушиваясь в шорохи из-за двери. Я представлял себе, как целая группа людей в черном с оружием наготове наводняет дом, ища глазами меня.

В глубине морозилки, внизу, лежала картонная коробка от бритвы. Там находился мой браслет, старенький браслет на экстренный случай, холодный на ощупь, одеревеневший от мороза. Позже, вспоминая об этом дне, я никак не мог понять, на что я надеялся. Видимо, я просто хотел верить. Хотел, чтобы хоть раз это сработало, надеялся, что переходный возраст принес мне способность обмениваться, что низкая температура может помочь.

Я решил попробовать заморозить браслет, насколько это возможно, надеясь, что каждая десятая градуса поможет делу, повысит мои шансы обменяться.

Я вынул из холодильника банки пива и мешок со льдом. Открыл банки, вылил в большую миску, из которой вытряхнул остатки вчерашнего попкорна, добавил льда.

В доме было тихо, но я понимал, что это ничего не значит. Люди в черном сейчас обходят весь дом, обыскивают каждый угол, мне нужно спешить. Я надел замороженный браслет на левую руку и сунул ее в миску.

Браслеты на экстренный случай должны были обменять нас со специально обученными бойцами, натренированными именно на такие задания – оказаться в теле человека, которому грозит большая опасность, и вступить в драку с тем, кто ему угрожает. А мы в это время должны были находиться в их телах, далеко, в безопасном месте. Пистолет был уже готов. Оставалось только обменяться.

Мои пальцы быстро теряли чувствительность. Моей руки касались кубики льда, вокруг запястья и браслета собрались пивные пузырьки, похожие на мелкие жемчужинки. Еще несколько секунд, пусть охладится еще немного. И еще пару секунд.

Высоко, под потолком подвала, светилось маленькое окошко, в которое был виден садик перед домом.

Пока руке становилось все холоднее, я смотрел в это окошко, пытаясь разглядеть обувь, движение, тени. Я лихорадочно дышал. Мне казалось, что сверху доносятся какие-то звуки, и тогда я представил себе, и… бог ты мой, сколько можно ждать…

Я сунул в миску и вторую руку, схватился за браслет, стал нащупывать кнопку.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть сработает. Хоть один раз.

Я нажал.

Тысячную долю секунды все было в тумане, а потом снова стало четким. Я уже не был в нашем подвале.

Я был в лесу. В мгновение ока меня захлестнули новые ощущения. Свет, запах, шорохи леса, которые вдруг заменили звуки дома. И тут по всему моему телу пробежала дрожь.

Пару секунд мне потребовалось, чтобы понять это содрогание. Мои руки – точнее, то, что теперь было моими руками, – крепко держали шершавую деревянную палку. Они были вытянуты, напряжены; все тело наклонилось вперед, на губах все еще ощущалось напряжение оттого, что кто-то мгновение назад крепко сжимал их. Я расслабил мышцы, отпрыгнул в изумлении назад, моя душа неосознанно стремилась вернуться в мое собственное тело и продолжить то движение, которое я совершал до перемещения.

Палка у меня в руках оказалась рукоятью топора, топорище вонзилось в огромное полено, расколов его надвое.

Это и было содроганием, охватившим все мое тело. Ровно в тот момент, когда топор вошел в древесину, я оказался в этом теле.

Слишком поздно, чтобы услышать, как полено раскалывается, но как раз вовремя, чтобы почувствовать это.

Быстрый взгляд на новое тело: я стал больше. Не только старше, но и выше. Массивнее. У меня большие руки, на первой и второй фаланге пальцев – пучки черных волос, ладони шероховатые, с затвердевшими, хорошо подстриженными ногтями.

Весь мир выглядел иначе. Теперь я смотрел на него под другим углом. Я был выше себя прежнего на пятнадцать, а то и двадцать сантиметров. Глубокий вдох – и я ощутил, как все больше и больше воздуха входит в эти новые легкие. В ту тысячную долю секунды, когда раскололось полено, я переместился сюда, в эту дикую природу, в этот лес, я стал сильным мужчиной, который находится сейчас у меня дома, с пистолетом в руке.

Я выпустил из легких воздух с криком разочарования. Между деревьями стал перекатываться голос, глубокий и чужой, сильный и хриплый. Это я сейчас должен там быть. Нужно было заменить тело, а не душу. В этом теле я должен был отомстить за смерть папы. Я снова крикнул и почувствовал, как под обтягивающей футболкой напрягаются мышцы, как все мое тело – теперь я должен называть его своим телом – дрожит от гнева.

Сделай свое дело как следует, сказал я хозяину этого тела. Надеюсь, что ты так же тверд духом, как силен телом. Я хочу вернуться в свой молодой взрослеющий организм и увидеть, что все мое тело покрыто кровью убийцы моего отца. Я надеюсь вернуться и испытать прилив адреналина, который переполнит это тело и прольется мне в душу. Надеюсь, что ты не будешь долго расслабляться и радоваться тому, какую работу ты совершил, а тут же обменяешься со мной обратно и дашь мне это пережить.

Если сможешь сюда вернуться…

Я рухнул на разогретую землю. Лежал на ней, раскинув руки, задыхаясь, ждал, надеялся, пытаясь овладеть собой и своими мыслями. Потихоньку я успокоился.

Я сделал то, что нужно. Это точно. Если и есть кто-нибудь, кто сможет управиться с происходящим дома, то это прошлый хозяин этого тела. Он наверняка полицейский. Даже если сейчас он находится в отпуске, он разрулит ситуацию лучше, чем я. В любом случае мне остается только ждать. Это может занять некоторое время. А что, если, сделав работу, он увидит, что всякий раз, пытаясь вернуть его обратно, браслеты загораются? Что, если ему придется гнаться за убийцами несколько часов, а может, дней, а может, и еще дольше?

Он наверняка захочет вернуться в свое тело. А мне нужно ждать. Здесь. Кстати, здесь – это, вообще, где?

Я огляделся.

У лесной поляны, где я рубил дрова, стоял деревянный дом. Видимо, это его дом. Мой дом.

Я пошел по направлению к нему. Казалось бы, ходьба – это просто ходьба, но меня не покидало ощущение, что мне необходимо вспоминать, как это делать. Шаги стали другими. Стопы развернуты чуть-чуть иначе, походка другая, брюки иначе касаются кожи. Невозможно разучиться кататься на велосипеде, но если внезапно вам заменят колеса, вы сразу это узнаете.

Интересно, меня там ждут?

У него есть жена, дети? Как это все отразится на моей жизни, на нашей жизни?

Дом был огромный. Два этажа, общая площадь – несколько сотен квадратных метров. Стены сложены из коричнево-красных бревен, на окнах – толстые белые занавески, на крыше – большая каменная труба.

Вокруг резкий запах деревьев, горелой древесины, земли; воздух был свежим и немного влажным. Свет, проникавший прямыми лучами сквозь деревья, затоплял дом яркой белизной, слепившей глаза.

Мне стало интересно, как я выгляжу. Я пошевелил языком во рту, вдруг осознав, что у моего нёба, у внутренней поверхности щек теперь совершенно иной вкус, с металлическим, даже копченым оттенком – совсем не то, к чему я привык. Запах моего пота стал другим, более острым; я чувствовал, как ногти на моих ногах при ходьбе касаются внутренней поверхности ботинка, как волосы на груди прилипают к коже под футболкой. Вдруг оказалось, что можно заметить столько всего. Эта атака ощущений меня оглушила, мне пришлось остановиться на минуту-другую, постоять на тропинке, которая вела из леса к дому, и просто привыкнуть ко всему новому, снова привыкнуть дышать.

И, только войдя в дом, я понял, как жарко было на улице.

В доме было прохладно: во-первых, бревна представляли собой прекрасную теплоизоляцию, а во-вторых, в помещениях была отличная вентиляция. Я прошелся по всем комнатам, ища других людей или каких-нибудь объяснений, информации о последних обитателях.

Никого не было. В доме находилось все необходимое, однако сам он был огромен, прохладен и необитаем. Это не был обычный жилой дом, скорее апартаменты для продолжительного отдыха, которые обычно сдаются на туристический сезон. Широкие коричневые кожаные диваны, огромная плазма над камином, в котором все еще лежали обгорелые поленья. На балконе – мягкое кресло и соломенное кресло-качалка. Большие фотографии природы на стенах, огромная, прекрасно обставленная кухня, соединенная с гостиной, толстые деревянные колонны, на которые опирался высокий потолок, пересеченный деревянными балками.

В спальне стояла широкая кровать, письменный стол из цельной древесины, рядом – отдельная комнатка, которая, по сути, была платяным шкафом. Еще одна комната – большая библиотека: стены, покрытые книжными полками, удобные кресла, компьютеры с плоским экраном и как минимум три вида электронных книг. В спортзале лежали маты от стены до стены, стояли беговая дорожка и велотренажер, длинная полка с таким количеством гантелей и гирь, сколько я не видел за всю свою жизнь, а к потолку были приделаны кольца. Видимо, своим телом человек был обязан скуке и всегда доступному спортзалу. В комнате для занятий творчеством на полу лежали огромные рулоны холста, а на полках были сложены большие тюбики с краской. Также на полу валялись каменюки и деревянные колоды разного размера, на стене висели рабочие инструменты, от напильников до молоточков для тонких скульпторских работ.

Все это я обошел очень быстро. На детали я внимания не обращал, просто отмечал их и шел дальше.

Через несколько часов снаружи, за кухней, я найду большую кладовую для еды, тенистый двор с ухоженным садом и гамаком, комнату, где хранится оружие, подвал с маленьким домашним кинотеатром, машинкой для изготовления попкорна, складом выдержанных вин… Для каждой комнаты наступит свое время.

Но сейчас, все еще взбудораженный, я пытался заставить себя двигаться, продолжал обходить дом, просто чтобы чем-то заниматься в этом теле.

Только пройдя полный круг и вернувшись ко входу, я заметил сбоку от двери полки. Над ними висела большая табличка, красными буквами на ней было написано: «Если ты оказался здесь – прочти нас».

На полках лежали десятки толстых брошюр. Сверху вертикально стояла одна в голубом переплете: «Руководство. Прочти прежде всего».

Я схватил брошюру и проглотил ее первые страницы так жадно, как будто был человеком, который пережил кораблекрушение, голодал, и вдруг ему принесли хлеб и воду.

Через несколько страниц картинка стала проясняться.

Люди, с которыми мы должны были обменяться в случае опасности, не были полицейскими.

Мой папа, зная, что обычной программы защиты свидетелей не хватит, заплатил за членство еще в одной, частной программе – из тех, что позволят нам убежать из страны. Он даже не был уверен, что мой браслет в нужный момент сработает, и тем не менее решил это сделать.

А я был уверен, я был уверен, что сработает. Где-то там, на неизвестном расстоянии от меня, находился опытный человек, отслуживший в армии: он жил здесь и специально ждал такого случая. И вот сейчас он оказался в моем теле.

Я сел на пороге своего нового пустого дома. Вдруг я осознал: мой папа умер. Он тоже мог бы перенестись в такой дом, находившийся неизвестно где, если бы мы были более бдительны. А может быть – нет. Но сейчас это уже не важно. Я один. В полной безопасности – и один.

Через дверной проем я видел, как между ветками деревьев в лесу мерцает свет. Воздух был свежий, от земли шел невидимый пар. Для всего остального мира начинался прекрасный день.

Я оперся спиной о дверной косяк и положил рядом брошюру.

Во мне закрутился громовый вихрь, смутный, как кошмарный сон; он становился все сильнее, пока не вырвался наружу хриплым воплем. Все, на что я был способен, – это плакать, и плакать, и плакать.

«Уольдо»[47] – качественная защита в специальных отдаленных убежищах

Руководство.

Прочти прежде всего.

Пакет: природа (англ. яз.)

Тариф: делюкс

«Уольдо» – время наедине с собой

Добро пожаловать в «Уольдо» – фирму, которая предоставляет услуги по защите в специальных отдаленных убежищах по наиболее выгодным ценам.

Мы, сотрудники «Уольдо», заботимся о твоей безопасности и неприкосновенности твоего личного пространства и защищаем тебя ото всех, кто хочет тебе зла. Мы предлагаем первоклассные услуги и невероятно выгодные условия при строгом контроле качества.

Если тебя преследуют ОПГ, любые преступники и наркобароны, если ты рискуешь пополнить список жертв кровавого режима – или просто решил ненадолго убежать от внешнего мира, – мы, сотрудники «Уольдо», сделаем все, чтобы твоя самоизоляция проходила как можно удобнее, спокойнее и приятнее.

Если ты читаешь эту брошюру, значит ты воспользовался браслетом, настройки которого были переданы тебе в рамках программы, и обменялся, переместившись в одно из наших комфортабельных уединенных убежищ.

Один из членов нашей команды сейчас находится в твоем теле и делает все, чтобы уберечь его. Все члены команды «Уольдо» – в прошлом бойцы спецназа, получившие огромный опыт выживания в опасных ситуациях – на поле боя, в схватках на застроенной территории, в секретных операциях (в качестве тайных агентов).

На обложке этой брошюры напечатано название пакета, который ты выбрал (оно определяет регион, в который ты был перемещен), и наименование тарифа (он определяет, какие услуги ты можешь получить). Возможно, ты прибыл к нам, так как твоей жизни грозит опасность, или был отправлен сюда по решению офицера полиции, который отвечает за тебя. Если тебе нужно прийти в себя – отдохни, прими душ, послушай музыку. Знай, что теперь ты в полной безопасности. Это руководство, а также другие брошюры, которые ты найдешь у входа на нашу территорию, помогут тебе успокоиться, привыкнуть к новой повседневной жизни и даже получить удовольствие от разных услуг, которые мы предлагаем, пока не станет возможным твое возвращение в собственное тело.

Все тексты в наших брошюрах написаны в мужском роде, но предназначены для обоих полов.

Знакомство и руководство к действию на самое первое время – вопросы и ответы

Где я нахожусь?

Ты находишься на одной из надежных баз ООО «Уольдо» (защита в специальных отдаленных убежищах). Поскольку твой юридический статус – «свидетель, нуждающийся в защите, или родственник свидетеля, нуждающегося в защите», – с точки зрения закона ты вправе переместиться в тело человека, находящегося в другой точке планеты, в любой момент, когда твоей жизни угрожает опасность или у тебя есть такое подозрение. Начиная с 1998 года государство позволяет свидетелям, нуждающимся в защите, пользоваться не только обычным обменом, который предоставляется государством, но и выбрать себе частную программу обмена.

Эта база находится в относительно малонаселенной местности, в стране, где говорят на языке, указанном на обложке этого руководства (рядом с названием пакета, который ты выбрал).

Как я здесь оказался?

Ты здесь, потому что кто-то из твоих близких или ты сам купил страховку в ООО «Уольдо» (защита в специальных отдаленных убежищах).

Часть условий этой страховки – это браслет для экстренных случаев, который ты получил от нас. Он был запрограммирован так, чтобы переместить тебя в одно из наших тел, прошедших специальную подготовку и находящихся на одной из наших удаленных баз, прекрасно оборудованных и охраняемых.

В безопасности ли я?

Мы уделяем огромное внимание охране личной неприкосновенности и безопасности всех, кто застрахован в наших программах.

Точное расположение места, в которое ты был перемещен, никому не известно и нигде не зарегистрировано; тебе оно тоже не раскрывается из соображений безопасности. Тот, кому принадлежит тело, в котором ты сейчас находишься, тоже прибыл сюда с завязанными глазами, не зная, где в точности находится это место и с кем именно он обменивается, так что, даже если он попадет в плен, он никому не откроет секрета твоего местонахождения.

У нас, ООО «Уольдо» (защита в специальных отдаленных убежищах), более семисот баз в разных укромных уголках мира, обмен с помощью наших браслетов безопасен, записи о нем не сохраняются в самих браслетах, согласно закону и особым правилам безопасности, которые разрешают не сохранять историю обменов в браслетах категории безопасности 4 и выше.

Мы рекомендуем прочесть приложение, касающееся безопасности, чтобы убедиться, что на этой базе ты полностью защищен.

Кто сейчас в моем теле?

Сейчас в твоем теле находится один из сотрудников нашей программы, который обычно проживает на этой базе, охраняет ее и поддерживает ее техническое состояние.

Сотрудники нашей программы – умелые бойцы, прошедшие специальную подготовку, имеющие высокий профиль безопасности и обладающие огромным опытом. Сотрудник, находящийся в твоем теле, сделает все, что в его силах, чтобы твое тело не пострадало и чтобы вызволить его из опасной ситуации, в которой ты оказался, когда решился на обмен.

Когда я вернусь в свое тело?

Возвращение в твое тело сможет произойти только тогда, когда сотрудник программы, находящийся сейчас в нем, удостоверится, что твое тело в безопасности и в него можно вернуться без опасений.

Большинство обменов на наши базы длятся от 48 до 72 часов. Сотрудники нашей программы решают возникшие проблемы, оценивают обстановку, убеждаются, что ни одному из членов семьи, застрахованных по нашей программе, ничего не угрожает, и доставляют твое тело в безопасное место – например, в местное отделение полиции.

Вместе с тем иногда ситуации оказываются более опасными, и в этом случае твое пребывание на нашей базе может затянуться на дни, недели и даже месяцы. В форс-мажорных обстоятельствах, если член нашей команды, находящийся в твоем теле, погибнет, по закону ты вправе продолжать жить под его именем. См. об этом далее, в разделе «Жить под новым именем: законно ли это?».

На что я имею право?

База, на которой ты находишься, предоставляет все услуги, за которые ты заплатил в рамках выбранных пакета и тарифа.

Если ты выбрал пакет «Природа», твоя база будет находиться на природе, в одном из наших добротных деревянных домов. Мы гарантируем, что ближайший к такой базе населенный пункт будет находиться на расстоянии не менее чем 50 километров.

Если ты выбрал пакет «Пустыня», твоя база будет находиться в пустынной песчаной местности и ближайший населенный пункт будет находиться на расстоянии не менее чем 101 километр.

Ели ты выбрал пакет «Лед», то ты будешь находиться на одной из наших эксклюзивных баз в Антарктике вместе с другим членом нашей команды, который был специально выбран для этого задания. Он поможет тебе наладить жизнедеятельность в особых условиях этой базы, сохраняя при этом полную анонимность.

Услуги, предоставляемые в рамках разных тарифов

Описание каждой услуги ты сможешь найти в приложении «Перечень включенных услуг» и в разделе «Стоимость дополнительных услуг».

Чего я должен остерегаться?

Пожалуйста, внимательно прочитай раздел «Правила безопасности».

Воздерживайся от контактов с внешним миром. Возможно, ты встретишься с сотрудниками «Уольдо» (например, при получении свежих продуктов). По инструкции сотрудникам запрещено общение с тобой больше необходимого минимума. Если ты приобрел доступ к дополнительным услугам связи (радио, спутниковый телефон), пожалуйста, пользуйся ими исключительно в неотложных случаях.

Дополнительные рекомендации и ограничения, налагаемые на использование средств связи, ты найдешь в приложении по безопасности (если твой тариф – «VIP»).

Жить под новым именем: законно ли это?

По закону с момента обмена ты имеешь право называть себя именем человека, в тело которого ты обменялся. В шкафу в кабинете ты найдешь все необходимые документы, включая личный код, которыми сможешь воспользоваться при любой интеракции с представителями властей и любыми другими людьми.

Если наш сотрудник, обменявшийся с тобой, погибнет при выполнении задания, ООО «Уольдо» по закону обязано проинформировать все соответствующие инстанции, чтобы во все нужные регистры была внесена запись о твоей смерти. С точки зрения властей, ты будешь считаться погибшим, а он – живым.

Наши сотрудники исполняют свои обязанности в высшей степени добросовестно и часто идут на большой риск ради наших клиентов. Мы будем признательны, если после возвращения в свое тело ты переведешь пожертвование фонду в память о сотрудниках «Уольдо», которых с нами больше нет (подробнее – в приложенной брошюре).

В любом случае, если наш сотрудник, обменявшийся с тобой, запрашивает обратный обмен, ты обязан вернуться в свое тело, к своему прежнему имени, вне зависимости от того, какое время прошло с момента первого обмена.

Что я должен сейчас делать?

Все очень просто. Наш сотрудник, прошедший специальную подготовку, находится сейчас в твоем теле и решает все проблемы. Тебе остается только терпеливо ждать и получать удовольствие от нашей базы.

Используй свое время здесь для учебы и саморазвития.

Успокойся, постарайся прислушаться к себе.

В твоем распоряжении несколько библиотек: у нас есть книги, бумажные и электронные, обширная видеотека, в которой более сорока тысяч наименований фильмов и сериалов, большая музыкальная библиотека (на каждой базе – более полутора тысяч виниловых пластинок, есть также доступ к оцифрованным музыкальным файлам – более пятисот тысяч песен и музыкальных фрагментов разных времен).

Каждая из комнат базы, в том числе спортзал, кухня и склад оружия, оборудована экраном, на котором ты сможешь смотреть разнообразные видеоруководства, в комнатах также лежат брошюры, которые помогут тебе освоиться на базе. Наши кулинарные книги и программы содержат руководства по приготовлению тысяч блюд, есть также особая программа для ежедневных спортивных тренировок и многие другие программы.

Тело, в котором ты сейчас находишься, здорово, его содержали в хорошей форме. Пожалуйста, позаботься о нем. Регулярно занимайся спортом, следи за правильным питанием. (Ненадлежащее обращение с телом или причинение ему вреда – это нарушение условий страховки, и после обратного обмена эти действия могут повлечь финансовую ответственность или – в особых случаях – арест.)

В твоем распоряжении есть все, что нужно, чтобы с пользой провести время до возвращения в свое тело, когда это будет безопасно.

Еще несколько подробностей, о которых стоит помнить:

• Смена тарифа

Из соображений безопасности после обмена смена тарифа невозможна.

• Приобретение дополнительных услуг

Клиенты тарифов «делюкс» и «VIP» могут заказать доставку свежих (неконсервированных) продуктов и одежды за отдельную плату. Для этого используется особый бонусный счет, который открывается при регистрации. Если у тебя есть такой счет, ты можешь накапливать баллы и использовать их для получения дополнительных услуг, предел расходов определяется условиями счета.

• Интернет, телевидение, радио, телефон

Из соображений безопасности на базах отсутствует связь с внешним миром. Клиенты тарифа «VIP» могут в особых случаях воспользоваться безопасной закодированной связью, однако мы рекомендуем воздержаться от этого (см. раздел «Правила безопасности»). Клиентам тарифа «делюкс» предоставляется доступ к закрытым и защищенным базам данных ООО «Уольдо», которые содержат огромный массив информации, раз в шесть месяцев копируемый более чем с двух тысяч избранных интернет-сайтов.

• Медицинские услуги

Мы советуем посмотреть видеоруководство по первой помощи – оно находится во всех внутренних видеобиблиотеках на всех базах. Аптечки находятся в кабинете.

В экстренных случаях воспользуйся картой, которая приложена к аптечке, – по ней можно добраться до ближайшей больницы. Внимание: аптечка запечатана, ты можешь ее открыть лишь в экстренном случае.

• Обратный обмен, обмен по ошибке

Услуги ООО «Уольдо» по обмену ограничены одним обменом. Если ты хочешь оставаться клиентом «Уольдо» и после обратного обмена, обратись к нам для получения новых тарифа и пакета.

В случае обмена по ошибке потребуется медицинская справка или справка из полиции, чтобы отменить его и вернуться к первоначальным условиям твоего пакета.

• Ответственность

ООО «Уольдо» не несет ответственности за случаи нанесения себе ущерба во время пребывания на базе.

ООО «Уольдо» не несет ответственности в случаях проникновения на базу посторонних, если будет доказано, что ты в нарушение правил безопасности общался с людьми, не имеющими отношения к «Уольдо».

ООО «Уольдо» не несет ответственности в случаях, если ты покинешь пределы базы без очевидной медицинской необходимости.

ООО «Уольдо» не несет ответственности в случаях проникновения на базу посторонних, если независимым расследованием будет установлено, что проникновение произошло из-за бездействия полиции или из-за нарушения правил безопасности со стороны застрахованного.

ООО «Уольдо» и его сотрудники не несут ответственности за родственников или других участников обычной программы защиты свидетелей или за участников других частных программ защиты свидетелей или других программ защиты в удаленных убежищах.

ООО «Уольдо» не несет ответственности за возникновение фобий, стресса или подавленного состояния, которое обусловлено событиями, произошедшими до обмена или за пределами базы.

Список разделов и приложений данной брошюры:

• Правила безопасности

• Перечень включенных услуг

• Стоимость дополнительных услуг

• Рекомендации по физической активности и психологическому настрою во время пребывания на базе.

«Уольдо» – время наедине с собой

2

Первый год был самым трудным.

Это был год «качелей»: то депрессия и скорбь, то апатия и попытки вытеснить все из памяти. Пришлось подождать, пока сопротивление воздуха тормозило эти «качели»: они потихоньку замедлялись, замедлялись и наконец остановились.

В течение всего года я жил по заведенному распорядку дня.

– Раннее пробуждение после тревожного сна, долгое лежание в постели и размышления о моей горькой участи, о говенной моей судьбе и о том, что́ за звуки только что донеслись до меня с улицы: это листья шелестели на ветру или кто-то засел в кустах и ждет, пока я выйду, чтобы меня застрелить?

– Подъем, холодный душ, завтрак.

– Утренняя тренировка. Кроме бега, занятий с гантелями, силовых упражнений и еще нескольких вещей, которые рекомендовались в видеоруководстве, была и такая деятельность: раз в несколько дней я прерывался, чтобы зайтись в горьком плаче и яростно лупить кулаками по боксерской груше, или вообще откладывал любые упражнения, чтобы съесть огромное количество мороженого – с каким-то гневным детским педантизмом. Уж если делать перерыв в тренировках, то, по крайней мере, так, чтобы было видно, насколько мне грустно.

– Чтение / просмотр фильмов в гостиной или подвале / хождение без дела по дому и неподалеку в лесу.

– Сочетание действий из предыдущего пункта с поеданием обеда, приготовление которого должно было отнимать как можно меньше времени и энергии. Калории нужно не только потреблять, но и не тратить зря, разве нет?

– Сидение и созерцание неба, при этом – жалость к себе.

– Отход ко сну.

Я не мог сказать, доволен ли я своим новым телом.

Да, оно было больше и сильнее, но подбородок, на мой вкус, был слишком квадратный, а тело – слишком волосатое. На лице росли густые жесткие волосы. Мне больше нравилось мое прежнее лицо. Мне больше нравились мои прежние глаза. Да и эти шершавые пальцы, эти ногти на мизинцах ног, которые почему-то росли не вперед, а вверх – что они, черт возьми, себе думают, – и уши, которые слишком прижаты к голове, и, вообще, это крепкое тело, которое вызывало у меня муки совести каждый день, когда я тренировался не слишком усердно, ведь тем самым я губил спортивную форму и силу человека, который оставил в моем распоряжении свой дорогой залог.

Но зато теперь я бегал куда быстрее, мог поднять куда больший вес, и, что бы я ни говорил о своем лице, это было лицо мужчины, который повидал в жизни немало. А я был шестнадцатилетним парнем, который в одночасье стал этим мужчиной. Если бы вокруг были девушки, мне было бы приятно. Но тут был только я. И поначалу это выводило меня из себя.

Я громко разговаривал сам с собой, вел беседы, по большей части про одно и то же, ведь я и мой собеседник интересовались одними и теми же темами. Как там сейчас мое тело? Когда я смогу вернуться домой? Насколько ужасно то, что сейчас я один в целом мире, а? Да, я понимаю тебя, братан, понимаю, как никто.

В принципе я прошел пять классических этапов, которые бывают в этих случаях: шок, гнев, гнев, гнев, принятие.

Нельзя оставаться в этом месте до бесконечности. Рано или поздно придет момент, когда ты поймешь, что весь мир не остановился – остановился только ты. Тогда твой внутренний голос скажет тебе, что он хочет жить дальше, и это совсем не означает предательства. Для каждого из нас однажды наступает такой момент – и все проясняется. Это тот самый момент, когда она смотрит на него из другого угла комнаты и внезапно уход той, что была раньше, до нее, больше не кажется ему концом света, а весь мир одновременно замирает – и продолжает движение.

Иногда это тот момент, когда в тысячный раз пересматриваешь «Крестного отца» на ковре в подвале дома, держа в руках банку консервов, и вдруг ставишь фильм на паузу, оглядываешься – и идешь на кухню готовить себе настоящий ужин, садишься к столу, включаешь музыку на полную громкость и планируешь завтрашний день.

В конце концов, отчаяние тоже проистекает из мысли, что все может быть лучше, чем сейчас; так что всякое отчаяние включает и ободряющий момент – тот, когда ты встрепенешься и захочешь преодолеть нынешнее состояние. Когда отчаяние оседает, этот момент приближается.

Второй, третий и четвертый годы были получше.

На второй год я перешел от режима накопления впечатлений – когда я смотрел фильмы один за другим, читал книги, слушал музыку – к более активному режиму. Я стал прикладывать больше усилий, проявлять инициативу.

Режим тренировок у меня был тщательно выверен. Минимум полтора часа каждый день я посвящал телу, в котором находился. Постоянная его техническая поддержка, как следовало из брошюр, руководств по тренировкам, обеспечивала и приток эндорфинов. Поначалу мне хватало самой простой еды из кладовки, но в какой-то момент я стал заказывать свежую еду – овощи, фрукты, хлеб, мясо, – чтобы к моменту обратного обмена тело было в наилучшем состоянии.

В брошюре я нашел единственное свидетельство существования того, кто пребывал в этом теле до меня. Угловатым почерком, торопливо, почти нечитаемо, на задней странице обложки было нацарапано: «Ты, смотри, хорошо позаботься о теле, понял?» Я сразу почувствовал ответственность. Мне досталось тело с кубиками, банками и такими икрами, о которые можно было разбить бутылку. И я захотел вернуть его в таком же состоянии.

Начать заказывать свежую еду я решил как-то вечером после ужина, когда у меня чудовищно разболелась голова. Вдруг я понял, как мало овощей и фруктов я ел, как мало воды выпил за весь день. Голова раскалывалась, как с похмелья после тысячи рюмок текилы. Я не мог ничего делать, только лежал на кровати. Даже подумал о больнице. Но все же встал, попил воды, съел крекер из цельной пшеницы с какой-то зеленоватой намазкой и пришел к выводу, что мой режим тренировок должен включать и подходящее питание.

По условиям тарифа каждый месяц на мой счет начислялись баллы, которые я мог обменять на разные дополнительные услуги – например, на свежие продукты или новую одежду. Я расходовал баллы почти только на еду, и мне регулярно привозили свежие, вкусные продукты. Дней, когда я вынужден был есть консервы, становилось все меньше.

Доставка приезжала раз в несколько дней. К базе подъезжал большой грузовик, водитель выгружал в кладовку несколько ящиков, после чего снова садился за руль и исчезал. Все это происходило в считаные минуты, чаще всего рано утром. Мы не разговаривали. Я даже никогда не спускался, чтобы посмотреть на него. Сотрудникам фирмы было запрещено разговаривать со мной, а мне было запрещено – ну, или по крайней мере, настоятельно не рекомендовалось – пытаться заговорить с ними. И чем дальше, тем проще мне было примириться с этим запретом. Общение с другими люди стало казаться мне тягостным.

Да и что сказать водителю грузовика, случись нам поговорить, я тоже не знал.

Неизменными с первого года оставались вопросы, которыми я задавался, сценарии, которые я продумывал, засыпая.

Почему меня все еще не обменяли обратно? Мое изначальное тело убили? Или сотрудник, который сейчас находится в нем, считает, что все еще не довел дело до конца? Или может, ему просто понравилось быть таким юным и он вообще не собирается обмениваться обратно? А может, он пытается это сделать, но браслеты у него на запястье раз за разом загораются? И в конце концов он забил?

Изоляция не помогает. Никому. Да, конечно, никто меня не найдет, но и я не могу узнать, что происходит. А вдруг «Уольдо» – это просто группа людей, которые хотят начать новую жизнь и используют нас, клиентов? Может быть, никто из нас не вернется в свое тело, все мы так и будем сидеть и гнить в этих домах, никогда не увидим других людей (кроме молчаливого водителя грузовика) и не сможем ничего сделать, поскольку нас сковывает страх, что кто-то за нами гонится, что кто-то, не дай бог, найдет нас, если мы отойдем от базы и доберемся до места, где есть настоящие люди?

А правда, что за мной кто-то гонится?

И что меня кто-то ищет?

Порой мне все еще чудились странные звуки, и я каждый раз пытался понять, что это: шум ветра или звук шагов человека, который крадется к дому? Я часто просыпался в панике, потому что представлял себе, что у моей кровати кто-то стоит.

Что, если кто-нибудь будет допрашивать человека, который сейчас находится в моем теле, что, если кто-нибудь взломает компьютеры «Уольдо» и узнает, в каком доме я оказался, что, если водитель грузовика работает на них и собирает обо мне сведения? То, что вы параноик, не исключает того, что за вами действительно кто-то гонится, ведь правда?

Так что в своем воображении я рисовал ужасные варианты развития событий, засыпал, а на следующий день посвящал чуть больше времени тренировке по стрельбе или более старательно повторял видеоуроки по рукопашному бою.

Когда все начало меняться?

Думаю, когда приехала Карен.

Не из-за нее, конечно. Это случайно произошло в один и тот же день, вот и все.

Грузовик приехал днем, что само по себе уже было странно. Грузовики всегда приезжали поздней ночью или под утро, чтобы снизить шанс встречи водителя со мной. И вдруг – четыре часа дня.

Я был на заднем дворе, рядом с кладовкой, чистил оружие, из которого тренировался стрелять на поляне. Грузовик подъехал к дому, развернулся, отъехал назад и остановился у входа в кладовку.

И из него вышла женщина-водитель. Она была ниже меня на голову, стройная, а в черной футболке, на которой спереди было написано «Уольдо», смотрелась еще стройнее. Она быстро прошлась вдоль грузовика, остановилась и посмотрела на меня. Сняла голубую бейсболку, и над ее симпатичным лицом в беспорядке распустились короткие черные волосы. Она сказала по-английски:

– Хай. Как дела?

Я молча уставился на нее.

– О’кей, – сказала она, пожала плечами и обошла грузовик, где стала выгружать в кладовку коробки одну за другой. – Отличный день, правда?

Я не ответил. Она вынула еще одну коробку.

– Поможешь мне вытащить последнюю? – спросила она, вернувшись к машине от кладовки. – Она для меня великовата.

Я подошел к грузовику и помог ей вытащить последнюю коробку. Она действительно была тяжелая. А по размеру – с половину Карен. Там были в основном консервы, одноразовая посуда и бутылки с водой.

Когда мы поставили коробку на пол кладовки, она вышла, подбежала к кузову и снова вернулась ко мне – с маленькой бутылкой вина в руках.

– Подарок в честь знакомства, – сказала она, – сегодня мой первый рабочий день. Я подумала, что тебе будет приятно.

Она с улыбкой протянула мне бутылку. А я думал: тебе нельзя разговаривать со мной. Но бутылку взял.

– Хорошего дня, амиго, – сказала она. Я порадовался, что опознал легкий британский акцент. Впрочем, я не был в этом уверен. Чтобы быть уверенным, нужно обратиться к ней, что-нибудь сказать, чтобы она мне ответила. А я не собирался этого делать.

Она проворно уселась за руль, помахала мне рукой и уехала.

Я пошел в дом, все еще держа бутылку в руках. Сел за стол и долго старался вообще не двигаться. Потом встал и принес из библиотеки календарь. Мне нужно было подсчитать, сколько, собственно, времени прошло с тех пор, как я в последний раз видел женщину из плоти и крови. Количество дней, которое я насчитал, отчасти объясняет волнение, которое мною овладело.

В тот вечер я не стал пить вино.

Я представлял себе, как миниатюрная водительница грузовика садится рядом со мной, как мы ведем остроумную глубокую беседу, флиртуем. Да нет, шанса, что такое произойдет, не было. Она просто была мила и приветлива, сказал я себе и положил подарок в винный шкаф в подвале. Чтобы бутылкам не было слишком тесно, я достал другую и налил себе за ужином бокал. Мое тело было для этого достаточно взрослым.

Я стал уходить на долгие прогулки по лесу.

В первый год в лесу я лишь искал способ потратить энергию и избыть отчаяние – для этого я быстро ходил кругами, постепенно уменьшая радиус. Теперь мои прогулки стали медленными и спокойными. Я клал в рюкзак еду и питье, иногда книгу, брал одно из охотничьих ружей – мало ли что – и уходил, чтобы долго бродить в задумчивости. Чем глубже я забирался в лес, чем теснее росли деревья и меньше света проникало через листву, тем больше я чувствовал, как на меня нисходит покой.

В голове не было никаких мыслей, я лишь искал, куда поставить ногу при следующем шаге. С течением времени я стал различать разные звуки леса. Заметил, где птичье царство, а где слышно только насекомых. Время от времени я останавливался, садился и наблюдал. В целостной картинке леса мои глаза постепенно учились выделять детали. То, что поначалу было «стволами», «листьями» и «звуками», через какое-то время, пока я неподвижно сидел и внимательно наблюдал, становилось перекрестком живой жизни, которая только и ждет, пока кто-нибудь обратит на нее внимание.

Кипящий жизнью муравейник, терпеливые пауки, автострада из жуков, которая струилась под листвой, любопытные птицы, а иногда, когда мне везло, далеко из-за деревьев выглядывал олень, останавливался, осматривался и отправлялся по своим делам.

Книжку, которую брал с собой, я почти никогда не читал. Но дома – читал. По утрам я даже иногда пытался медитировать. Я сидел на коврике в спортзале, скрестив ноги, с прямой спиной, и пытался отрешиться от мыслей и сосредоточиться на дыхании. Такого же спокойствия, как в лесу, при медитации я не достигал, но попыток не бросал.

Как-то раз, когда мне это наконец почти удалось, у черного хода постучалась Карен.

– Хай, – сказала она, когда я открыл, – сможешь снова помочь мне с коробками? Одна – маленькая, но противная.

– Видимо, книги, – ответил я и тут же осекся.

– Ого, посмотрите-ка, он говорящий, – улыбнулась она.

Нет-нет, не улыбайся мне! Твоя улыбка – криптонит[48], я не смогу удержаться и не ответить тебе, не сказать какой-нибудь глупости типа:

– Да, я научился говорить только на прошлой неделе, извини.

– Вон та коробка с голубой наклейкой. – Она указала на нее движением подбородка. – Сможешь?

– О’кей, – ответил я.

Когда я забрался в кузов и поднял коробку с новыми книгами, она сказала:

– Кстати, я Карен.

– Очень приятно, Карен, – ответил я, пытаясь говорить нормальным голосом, неся тяжелую коробку. – Ты ведь знаешь, что нам нельзя разговаривать, правда?

– У нас был какой-то семинар на эту тему, – сказала она. – Но я не особо вникала.

– Очень профессионально с твоей стороны. – Я занес коробку в дом и пошел к библиотеке. – Сейчас вернусь.

Карен просто зашла в дом вслед за мной, не прерывая разговора:

– Тебе не о чем беспокоиться. Я не собираюсь задавать тебе личных вопросов или выпытывать у тебя всякие подробности.

Я поставил коробку и обернулся:

– Это скользкий путь, разве ты не в курсе?

– Обожаю скользкие пути, – ответила она. – Несколько самых прекрасных моментов моей жизни случились как раз на скользком пути. О, как свистит ветер у тебя в волосах, когда ты катишься по наклонной…

Я не сдержался и улыбнулся.

– Ну честное слово, – сказала она. – Все эти правила – «не разговаривайте вообще» – существуют не для того, чтобы защитить тебя. Они для того, чтобы защитить фирму. Прикрыть задницу. Но не волнуйся, мне можно доверять, я не собираюсь вытаскивать из тебя никакой личной информации. Это просто ужасно скучная работа. Сколько можно ездить между домиками Гензеля и Гретель и развозить банки с консервами?

– А как насчет меня? Мне можно задавать тебе личные вопросы?

– Не вижу препятствий. Меня зовут Карен, в этом теле я буду два года восемь месяцев – такая у меня тут смена.

– Так… это не твое тело?

Почему это стало для меня таким разочарованием? Какое мне вообще дело?

– Нет-нет, – ответила она. – Я попросила, чтобы меня обменяли с женщиной, потому что превращаться на несколько лет в мужчину мне совсем не хотелось, но она на меня вообще не похожа. А что, тебе нравится?

– Эй, я ведь не обязан рассказывать тебе ничего личного.

– О’кей, как скажешь, – улыбнулась она. Она знала, что нравится, и знала, что я знаю, что она это знает.

– Значит, ты не скажешь мне, как долго ты уже тут? – спросила она.

– Слишком долго. Думаю, мой мозг уже полностью сгнил.

– Нет-нет, не беспокойся. Это не гниль, это мед.

Я засмеялся: и из вежливости, и от смущения, и потому что это действительно было забавно.

– Работу там у вас можно получить только на короткое время? – спросил я.

– Да. От года до трех. Я нашла одну девушку в соседнем городке – ты обратил внимание, что я не упоминаю его названия, чтобы не нарушить правил? Какая я молодец. Так вот, теперь она сидит с моей дочкой, а я зарабатываю деньги этими развозками. «Уольдо» платит нам обеим – чистая прибыль.

– У тебя есть дочка?

– Да. Сьюзи, ей два года. Когда я вернусь, у меня будут деньги, чтобы ее вырастить.

– Тогда ей уже исполнится пять.

– Да.

– А где папа Сьюзи, чем он занят?

– Понятия не имею, да и не особенно интересуюсь, – сказала она и заправила прядь волос за ухо.

– Ладно, тогда я поеду дальше, – сказала она.

– Тебе еще много коробок надо развезти сегодня? – спросил я. – Грузовик уже полупустой.

– Еще немало, милый. Раньше часу я сегодня спать не лягу. Дело не в количестве коробок, а в этих сраных расстояниях, которые приходится проезжать. Базы же отдаленные…

– Понимаю.

Я не хотел предлагать ей заехать ко мне после работы – попить кофе и поболтать. Это будет глупо и безответственно, я бы никогда так не поступил. С чего бы.

– Увидимся. – Она стала отъезжать – и вдруг развернулась, улыбнулась и подмигнула мне.

Когда она уехала, я пошел в спортзал, сел на велосипед и давил на педали целый час.

Карен приезжала два раза в неделю. По вторникам и пятницам.

Поначалу мы понемногу разговаривали у черного хода. Иногда она просила помочь ей с какой-нибудь коробкой. В последние разы она просто болтала, пока выгружала грузы. Кажется, на самом деле ей не всегда была нужна помощь.

Через несколько недель мы обычно выгружали коробки и садились пить кофе. Иногда она помогала мне расставить все в кладовке или открыть новую коробку с книгами. Она часто высказывалась о моих культурных и кулинарных предпочтениях – и ее мнение всегда было аргументированно. Но мне, честно говоря, было все равно.

Я был подростком в теле взрослого и, видимо, симпатичного мужчины, который ни с кем не разговаривал. Кроме этих двух раз в неделю, когда приезжала привлекательная женщина с хорошим чувством юмора и собственным мнением почти по любому вопросу. Я не влюбился в нее, с чего бы? Мной не так уж просто играть. Но было приятно. И она была очень даже ничего. И пока я ничего о себе не рассказывал, чего уж страшного могло случиться?

3

Карен приезжала ко мне редко. Почти все время я был один. И, честно говоря, такое положение дел меня устраивало, причем с каждым следующим днем все больше.

Я много читал. Библиотека в доме была полна книг самых разных жанров, и всякий раз, когда было можно, я заказывал еще. Большая часть книг была по-английски, но я заказывал и на иврите – все, что мог найти, книги всех времен и на любые темы. Метки на полках указывали на жанры: детективы, шпионские романы, научная фантастика, но сами книги, как я быстро понял, были расставлены по десятилетиям. Связи между наклейкой на полке и книгами, которые на ней стояли, не было никакой. Предыдущий жилец предпочитал хронологию, – может, ему просто порой становилось очень скучно. Я продолжал тот же способ каталогизации и новые книги расставлял в зависимости от даты их публикации.

У этого нового принципа расстановки имелись два основных следствия.

Во-первых, не угадаешь, что именно ты найдешь на полке, пока не возьмешь книгу в руки. В большинстве случаев я не обращал внимания на то, что написано на переплете, и просто углублялся в то или иное десятилетие, глотая самые разные книги: фэнтези и религиозную философию, юридические детективы и политическую сатиру, книги по самосовершенствованию и научно-популярную литературу.

А во-вторых, на полках можно было ясно увидеть ту временную точку, когда были изобретены обмены. Если совсем точно – напротив окна, на полтора метра левее. С этого места и дальше книги публиковались уже в том мире, в котором обмены существовали.

Книги, которые вышли после, принципиально отличались от тех, которые вышли до. Часть из них – на иврите, часть – на английском, часть – даже на китайском (видимо, книги подбирали в расчете на того, кто может попасть в этот дом). Здесь были: любовные романы, в которых влюбленные теряли друг друга при странных обменах[49], политические и правовые эссе[50], книги, написанные раввинами, в которых рассматривались вопросы применения нового изобретения согласно галахе[51], и детективы, в которых серийные убийцы перемещались в тела полицейских, пытавшихся их поймать[52]. Читал я в основном другое.

Не потому, что новые книги недостаточно хороши. Какие-то были хороши, какие-то нет. Для меня это не так уж важно. Просто те книги, которые стояли на полке до этой точки, принадлежали моему миру – я ощущал себя его частью. Мир, в котором все, как и я, были привязаны к своему телу и испытывали на себе его влияние. Там, снаружи, люди убегали от самих себя в чужие тела, пытаясь найти то, которое станет подходящей оболочкой, но у меня в доме действовали другие правила. Тут я был собой.

Каждую секунду браслет у меня на запястье мог запищать и я мог снова оказаться в своем изначальном теле, это так. Но с течением времени я верил в этот вариант развития событий все меньше и меньше.

Как я уже говорил, я много читал. Смотрел много фильмов. Почти каждую минуту, когда я был дома, а не на прогулке в лесу, у меня играла музыка.

Я выяснил, что предпочитаю в основном детективы, научную фантастику и биографии исторических персонажей. Художественная литература в то время интересовала меня меньше, как и рассказы о путешествиях, любовные романы, сатиры, которые я не особо понимал, и всякие философские и прочие отвлеченные сочинения. Среди фильмов меня тоже привлекали в основном те, которые вышли до изобретения браслетов. Казалось, что потом снимали только дебильные комедии, в которых герои путали, кто есть кто, или фильмы, где сюжет был построен на заранее понятной тайне: кто-то с кем-то обменялся. Честно говоря, мне трудно поверить, что можно написать действительно хорошую книгу или снять действительно хороший фильм, у которых во главе угла стоит обмен.

Возьмите, например, «Чужого-2». «Чужой» – это прекрасный фильм, но его сиквел вышел после изобретения браслетов, и Джеймс Кэмерон[53] не смог удержаться. В результате – провал с треском. Обмен не может быть достаточно зрелищным, чтобы служить основой сюжета. Поэтому они просто перемещают Рипли из тела в тело – и уничтожают эти тела одно за другим. Публика хочет сочувствовать герою, который остается собой, но не может испытать симпатию ни к кому, не может даже следить за происходящим. Поэтому и инопланетянин – убийца, и мы сами вынуждены весь фильм гоняться за Рипли. Это она? Это он? Кого это волнует, вообще-то? Это касается не только Рипли. Все обмениваются со всеми, хотя мы не успели даже понять, кто нам нравится и кому мы доверяем, а все диалоги нужны только для того, чтобы объяснить нам, кто есть кто в каждый момент времени. Разве что инопланетянин остается инопланетянином.

Единственное, что в этом фильме было хорошего, – мое воспоминание, которое ему сопутствовало.

Это была моя последняя встреча с моей первой любовью. С Тамар, худенькой веснушчатой девочкой, которая появилась в моей жизни за несколько месяцев до того, как нам с папой пришлось уехать. Независимая, самоуверенная и милая, она смеялась над моими шутками, над тем, как я пародировал других, и тогда мне этого было достаточно. У нас был трогательный нежный детский роман, который каждую секунду выглядел так, будто вот-вот прервется и станет лишь воспоминанием. Отношения, которым, видимо, с самого начала суждено было стать воспоминанием. Она была полна энергии и жажды деятельности, и я не знал, как долго смогу ей соответствовать. Что-то в ней всегда казалось мне преходящим.

Но во время нашей последней встречи мне наконец-то показалось, что мы оба достаточно расслабились, чтобы подходить друг другу. В ней появилось какое-то незнакомое мне спокойствие, и разговор из сумбурного и порывистого стал приятным, мы дышали в унисон. Я подумал, что мы больше похожи, чем отличаемся друг от друга.

Весь этот чудовищный фильм мы просидели рядом, слегка касаясь друг друга руками.

По пути домой мы оба молчали, а из наших шагов складывался наш собственный мягкий музыкальный ритм. Когда мы были уже недалеко от ее дома, я протянул руку – мне надо было решиться на это, еще когда мы вышли из кино, – и на то расстояние, которое нам еще оставалось, попытался взять ее за руку. Но она как раз повернулась ко мне, чтобы попрощаться, и ее рука вырвалась из моей. Эта хореография, по сути, передавала историю наших отношений: я протягиваю руку, она пытается повернуться ко мне, и именно эти два движения приводят к тому, что мы упускаем друг друга.

И все-таки это сладостное воспоминание.

– Какой ужасный был фильм, – сказал я.

Она кивнула, сглотнула слюну, помолчала. Я наклонился к ней и поцеловал ее, не зная почему.

Нежные-нежные губы, микроскопическое движение, выражавшее испуг, – и потом согласие, тонкий запах ее шампуня, наши открытые глаза – мы видели друг друга так близко, застыв в поцелуе и затаив дыхание.

Когда я выпрямился, она смотрела на меня своими огромными глазами не моргая. Я стал отходить назад, шаг за шагом, и ждал, что она скажет. На пятом моем шаге она сжала губы, развернулась и убежала, и я тоже бросился бежать, в противоположном направлении, счастливый.

Но если смотреть «Чужой-2» я не стал из-за воспоминаний, то всеми остальными современными фильмами я пренебрег просто потому, что мне казалось идиотизмом то, как в их сюжет была «вставлена» тема обменов. Все пользовались обменами как эффектным сюжетным ходом, как будто единственный способ привлечь зрителей – ближе к концу первого действия переместить героя / героиню в невероятно, немотивированно прекрасное тело.

Когда эти повторяющиеся ходы, эти прозрачные манипуляции стали меня раздражать, я понял, что взрослею и узнаю новое о мире только из этих фильмов. Я вернулся к чтению, начал рыться на других полках в поисках книг, из которых смогу многое получить, почерпнуть более оригинальные мысли, более интересные идеи, более сложные точки зрения, которые помогут мне, когда я наконец покину эту базу и вернусь домой. Тот факт, что мои невинные поиски случайно привели меня к подшивке «Плейбоя» и максимально далеким от невинного чтения книгам, – ну ладно, это была просто приятная неожиданность.

Но что тут поделаешь?

Я был молод, голоден, был совершенно один и не так уж наивен. Пока мои ровесники гуляли, знакомились и переживали первую любовь, я довольствовался только своим воображением. И этим находкам я был очень рад. Возможно, на некоторое время у меня даже сбился распорядок дня. Кажется, я читал чуть больше, а прогулку в лесу иногда отменял.

Тот момент, когда я понял, что и в фильмотеке наверняка скрываются произведения, которые смогут «обогатить мой внутренний мир» в этой области, был одним из наиболее романтических моментов, пережитых мной в доме, – ну, по крайней мере, так я думал тогда. Я достал бутылку вина, приглушил в подвале свет, хорошенько покопался в фильмотеке и нашел фильмы для взрослых, которые прятались там все это время.

Разумеется, эти фильмы можно было посмотреть только в обмен на баллы. За них нужно было отдать огромное количество кредитных баллов, но всякий, кто оказывался на моем месте, знает, что есть моменты, когда цена куда менее важна, чем голод, который охватывает тебя.

Через двадцать минут просмотра я выключил экран и молча сидел в темноте. Я не был готов к этим фальшивым театральным движениям поршня в трубе. Какая гадость, боже мой. И на это я потратил баллы, лишив себя свежих продуктов на две недели? Еще на одну манипуляцию? Оно того не стоило.

Я снова обратился к журналам, книгам и своему воображению. Тигра, который пробудился внутри меня, я не мог до конца обуздать – представьте себя в этом возрасте, причем живущего в одиночестве, – но постепенно мне удалось вернуться к рутине, которая теперь заиграла новыми красками. Я снова стал тренироваться, в какой-то момент даже вновь стал читать «обычные» книги. Философия, физика, биология, управление рисками. Словом, все обычное.

Признаюсь честно: в какой-то момент чтения стало недостаточно. Сколько можно слушать только внутренний голос в своей голове? Нужно что-нибудь еще. Я решил отправиться на охоту. Абсолютно идиотское решение, но не судите строго.

Там, где находилась база, было разрешено охотиться несколько месяцев в году. На оружейном складе нашлись не только пистолеты и военные ружья, но и несколько охотничьих ружей, красивых на вид. Одно из них, с дизайнерским деревянным прикладом, заставило меня прийти к выводу – после напряженного внутреннего монолога, – что, хоть я и заказываю мясо, хорошо бы мне научиться охотиться и самому – на всякий случай.

Я читал об охоте в книгах и пытался понять, как это делать правильно. Какое ружье брать, в какие часы идти в лес, как долго ждать.

У меня не было собак или каких-нибудь навороченных приборов. Я мог только залечь где-нибудь в лесу и ждать, пока в поле моего прицела что-нибудь появится. Первые пять попыток имели скромный эффект: только укусы и боль в суставах. На шестой раз пришел он.

Олень – большой, красивый, царственный – появился в моем поле зрения почти незаметно. Нагнув голову к земле, он переходил от одной полоски травы к другой, забывая иногда поднимать взгляд и осматриваться вокруг. Когда он наконец оглянулся, меня он заметить не мог: я лежал под невидимым ему углом и был хорошо замаскирован листвой. Ветер дул в нужную мне сторону, так что моего запаха он учуять не мог. Он стоял там, задумавшись, и позволял мне прицелиться.

Я медленно вздохнул, выжал спусковой крючок и…

– И что же? – спросила Карен.

– Промазал, – пожал я плечами.

Была почти полночь. Карен ненадолго заехала после работы и согласилась остаться на легкий поздний ужин. Нарезанный ломтями багет, омлет, салат и сыры. В пять раз больше усилий, чем я прикладывал, когда готовил себе, но все равно я называл это «легким поздним ужином».

– Обидно? – спросила она.

– Не особо. Не то чтобы я действительно хотел его ранить. Когда мясо оказывается у тебя в тарелке – или в кладовке, – ты не задаешься вопросом, откуда оно взялось. Это просто сырье, которое лежит у тебя на сковородке.

– Или на мангале, – согласилась она.

– Или в духовке.

– Приправленное ровно так, как надо.

– С красным вином.

– Или на мангале.

– Это ты уже говорила.

– Или на мангале.

Я засмеялся, стараясь не поперхнуться.

– Но когда ты один на один с этим живым существом, оно дышит, у него есть глаза, которыми оно на тебя смотрит, и все такое, ты спрашиваешь себя: а так ли я голоден, чтобы убить другое живое существо?

– И все-таки ты выстрелил в него.

– Но промахнулся.

– Так больше тебе не привозить мяса?

– Посмотрим, – сказал я. – Если животное уже в состоянии мяса, то миру особенно не поможет, если мы просто выкинем его, правда?

– Хорошая отмазка.

– Сказала миссис Я-знаю-в-чем-истинный-смысл-правил-и-потому-буду-менять-их-ровно-так-как-нужно-мне.

– Слишком длинное имя, да и нелогичное, – ответила она. – Шутки у тебя не очень.

– О, я очень остроумен, но я не могу показать это тебе, чтобы не раскрывать, кто я. Я очень знаменитый стендапер, – ответил я.

– Или на мангале.

На самом деле я убил этого оленя – и потом рыдал, как дитя.

Я решил, что охота – это хобби, которого я не понимаю. И забил. Сократил потребление мяса до минимума, который был необходим для моего временного тела, и положил охотничье ружье на место. В качестве компенсации я больше тренировался в снайперской стрельбе по пустым консервным банкам, давая выход своему желанию драться.

Раз в несколько месяцев мне приходилось тратить накопленные баллы на заказ пуль и по неделе обходиться без фруктов.

Я сам научился водить.

За домом, между высокими столбами, под брезентовым навесом, стоял черный запыленный джип. Он предназначался только для экстренных случаев – если мне потребуется спасаться бегством или ехать в больницу, но ждать экстренного случая, чтобы узнать, как водить, было бы глупо. Так что без всяких угрызений совести я открыл аптечку с инструкциями для экстренных случаев, примерно час читал руководство по вождению, после чего, полностью уверенный в себе, сел в джип, завел мотор и поехал назад, повалив один из столбов, – и на меня упал брезент.

Четыре недели спустя я уже ездил вокруг дома, как будто всю жизнь работал водителем, который ездит по кругу. Еще неделя – и у меня даже стало получаться ездить кругами против часовой стрелки. Природный дар, не иначе.

Я стал рисовать.

Это началось с книги по графике, продолжилось запойным чтением, которое длилось почти неделю, – я читал все книги по искусству, которые нашел в библиотеке. Рембрандтом я бы не стал, но попытаться никто не мешал, разве нет?

Рисовал я в основном пейзажи. Перепробовал разные техники, разные краски и основы, но в конце концов у меня всегда выходило более-менее одно и то же. Округлые холмы зеленых оттенков, иногда – на фоне оранжевого солнца. Или тесно посаженные деревья на линии горизонта. В основном – кипарисы или тополя или чего-нибудь еще, что было довольно просто нарисовать.

– А людей нет, – сказала Карен.

– Это случайность, – ответил я.

Она недоверчиво покачала головой:

– Милый, тебе нужно вернуться к людям, причем быстро. Пока ты не привык быть всегда один.

– Это вряд ли будет проблемой.

– А где же люди на твоих картинах?

– Людей трудно рисовать.

– Люди – это трудно. Точка. Тебе повезло, что хотя бы я с тобой разговариваю, а то бы ты разучился общаться.

Мы стояли в комнате для творчества, держа в руках бокалы с вином, – выпивали в честь открытия моей выставки. Только двое гостей в галерее, которую никто больше никогда не посетит. Это была милая игра. В тот момент я написал восемь картин.

– А ты? – спросил я. – Ты занимаешься каким-нибудь творчеством?

– О, особенным. Мне прекрасно удаются вулканы из папье-маше.

– А серьезно?

– Я серьезно, серьезно. Иногда я раскрашиваю их сверху красным фломастером – и выглядит так, как будто они извергаются. Очень страшно.

Она сделала еще глоток, посмотрела на одну из моих картин и сказала:

– Иногда я немного пишу.

– А что ты пишешь?

– В основном зарисовки. Иногда просто мысли, как в дневнике, – и тогда я пытаюсь проверить, получилось ли сделать из этого рассказ или сможет ли это стать основой для мысли, в которой будет нечто более серьезное. Но в последнее время я пишу меньше.

– Почему?

– Может, из-за лени. Я вечно откладываю то, что надо сделать, на попозже, и особенно профессионально у меня получается откладывать письмо.

– Мне всегда было странно слышать о людях, которые так поступают, – сказал я. – Ведь тебе нравится писать. Так зачем это откладывать?

– Просто так, такой уж у меня уродский характер.

– Правда?

Она поболтала вино в бокале, вращая его все быстрее, проверяя как высоко вино сможет забраться на стенки бокала, не пролившись.

– А хочешь знать, почему на самом деле? – спросила она.

– Да.

– Написать что-нибудь – это в каком-то смысле убить это, – сказала она, – я не люблю писать, я люблю придумывать. Придумывать все, что смогу написать, если захочу. Но когда это все у меня в голове – оно целое, бесконечное. Я могу смотреть на замысел с бессчетного множества точек зрения, переживать его, как будто он существует на самом деле, ощущать его, чувствовать его запах – и не находить в нем никаких недостатков. Он идеален. Когда замысел у меня в голове, он запросто может совмещать в себе противоположности, я могу видеть пять сюжетных линий, которые сочетаются – и противоречат друг другу; мои персонажи – глубокие, настоящие, потому что я чувствую их душу, как свою. В голове у меня замысел совершенен, это маленькая точка без изъянов. Я рассматриваю ее со всех сторон в десяти миллионах измерений фантазии. А если я возьмусь это записать, то должна буду свести все к плоским словам. И потрясающая калейдоскопическая идея, с бесконечным количеством составляющих и смыслов, доступных только мне, потому что они связаны скрытыми невидимыми нитями, сплетенными из материала, из которого я тку свои мысли, – эта идея должна превратиться в буквы и слова и потерять почти всю свою жизненную силу, только чтобы выйти из моей головы в окружающий мир и чтобы ее бледная тень, со смыслом, который вообще не совпадает с тем, который я вкладывала, вошла в голову к кому-нибудь еще.

– Тогда зачем вообще писать?

– Не знаю. Может, люди пишут, потому что сделать свою собственную идею плоской, сократить ее, чтобы вместить в слова, – это единственный способ гарантировать, что она не умрет вместе с тобой. Большая ее часть все равно исчезнет, что бы ты ни делал. Большая ее часть умрет вместе с тобой или даже просто забудется. Но тень тени ее тени, копия копии копии, может быть, каким-то образом дойдет до других людей и будет жить дальше. Так что мне просто надо одновременно поделиться ею – и сохранить ее, сохранить ее – и высвободить. Когда возникает это внутреннее противоречие, парадоксальное желание, происходит то единственное, что может произойти.

– И это?..

– Прокрастинация.

Мы помолчали. Между нами стояло и молчало мое монументальное произведение «Одинокий кипарис с таким кружочком на стволе, как всегда рисуют».

Я посмотрел на картину и вдруг у меня пробежала шальная мысль, что, может быть, я все это время ошибался.

Что я жил с ощущением, будто в моей жизни главный человек – это я. Что, поскольку сам себя я знаю вдоль и поперек, я по ошибке считал себя центром своей жизни. А может, это вовсе не так. Может, главный человек – это она, а я только второстепенный персонаж, которому досталось слишком много внимания от того, кто сейчас оказался моим единственным зрителем.

– Приятное вино, – наконец сказала Карен.

– Да, – ответил я, – с фруктовым привкусом.

– Знаешь, в картинах ты меньше выпендриваешься.

– Терпкий вкус, – сказал я. – Полнота. Сильное послевкусие.

Она засмеялась. Мне на мгновение стало интересно: то, как она смеется, то особенное сочетание звуков, из которых состоит ее смех, – принадлежит ли это исключительно телу или, скорее, тому, как душа задействует тело, когда смеется?

– А как тебе мое вино? – спросила она.

– Твое вино?

– Вино, которое я привезла тебе в первый раз, когда мы встретились.

– Мм, я…

– Ты его не пил, да?

– Наверное.

– Как не стыдно, – она скорчила гримасу, изображая обиду, – кто же так поступает?

– Извини, – ответил я. – Я отложил его в сторонку в тот день и совершенно о нем забыл.

– Так принеси его прямо сейчас – и выпей при мне, – сказала она.

– Ты выпьешь со мной?

– Я выпила уже достаточно, а мне еще вести машину три часа, милый. В этом теле я не позволяю себе больше половины бокала зараз.

Ну я принес вино и выпил.

Мы провели приятный долгий вечер, в конце концов Карен продефилировала по прямой – показала, что она в состоянии добраться до дома, и только после этого уехала.

А я, в отличие от нее, выпил почти два бокала вина из первой бутылки и еще три бокала подаренного ею вина.

Может быть, внутренний голос, который велел мне отложить вино с самого начала, сделал это из соображений безопасности. Малознакомый человек приносит тебе напиток, когда ты в охраняемом убежище. Мой внутренний параноик не был готов даже подумать о том, чтобы попробовать вино, попавшее ко мне совершенно случайно, без наклейки «Уольдо» на коробке.

Но в тот вечер упала еще одна преграда, и я позволил себе открыться и выпить. Это ослабило мои подозрения, мой всегдашний страх.

И заставило почувствовать себя ужасно глупо, когда посреди той ночи я проснулся от сильной, почти парализующей боли в животе. Я выполз из кровати, приковылял наружу, с большим трудом и страданиями забрался в джип и поехал, стоная и извиваясь, в больницу, которая, судя по карте в пакете для экстренных случаев, была ближе всех к моему дому.

* * *

Он только хотел кое-что выяснить про Барселону – и все. Теперь он даже не помнил, что именно. Что-то про количество игроков в испанской лиге по сравнению с лигой чемпионов – ну, или что-то в этом роде. Да какая, в сущности, разница.

Теперь он просто пялился в экран.

Он помнил, что как-то раз уже выяснял это. Когда-то наткнулся на сайт, где была статистика по всем европейским футбольным клубам. Тщательно сделанный сайт, с большим количеством баннеров и фотографиями футболистов около каждой строчки. Он просто не помнил, как этот сайт называется. Но он точно заходил туда месяца два назад. Кто-то прислал ему ссылку, что ли.

Тогда он стал рыться в истории браузера, искать этот сайт.

Видимо, она забыла или не обратила внимания. В целом она очень внимательная женщина, всегда замечает всякие детали, отмечает каждый изъян, каждую царапину, каждое задание, которое не было сделано вовремя, – она точно следила за этим. Иначе бы он заметил раньше. Но хватило и одного раза, когда она забыла включить режим «инкогнито» и выйти из своего профиля. Он нажал на ссылку с каким-то странным названием сайта, пытаясь вспомнить, что это могло быть, и случайно раскрыл ее секрет.

И теперь он таращится на экран и пытается убедить себя, что это ошибка, но знает, что жизнь перевернулась с ног на голову.

Он слыхал о таких сайтах. Регистрируешься – и можешь смотреть профили тысяч людей, которые готовы обменяться с тобой за плату. Обмен анонимный. Чтобы понять, что имеется в виду, даже не нужно смотреть входящие сообщения.

На сайте – профессиональные актеры, домохозяйки, риелторы, кто угодно. Ты просто отправляешь им достаточно данных о себе, достаточно фактов, которые помогут им сделать вид, что они – это ты, и правдоподобно играть тебя какое-то краткое время. Затем они обмениваются с тобой, и пока ты в их теле – можешь изменять своему партнеру сколько хочешь. Вот три женщины, с которыми его жена договорилась на обмен, чтобы оказаться далеко от него. Они были здесь вместо нее, пока она ему изменяла.

Одна женщина – с севера Израиля, другая – из Калифорнии, третья – из Лиссабона.

Он смотрит дальше – папка с сообщениями. Там она рассказывает, как они обычно проводят вечера, объясняет, что они мало общаются, так что большой проблемы не будет, советует идти спать пораньше, закрываться в кабинете, ждать, пока он сядет смотреть футбол, и принести ему каких-нибудь орешков или семечек. Он подумает, что она хочет сделать ему приятное, будет доволен и ничего не заметит.

И вот – все эти вечера, когда они ужинали молча, или когда ей внезапно нужно было ответить на рабочие мейлы и она отвечала на них до поздней ночи, или когда ей вдруг хотелось пойти в кино или на концерт, – так вот, это вообще она была или нет? Она ли сидела рядом на диване перед телевизором, или в тот момент она была в одном из молодых гибких страстных тел, улыбаясь шептала что-нибудь в ухо любовнику в Лиссабоне, обнимала этого мерзавца на смотровой площадке в горах на севере Израиля, гладила кого-нибудь перед сном в Калифорнии?

Полтора месяца назад он сделал ей сюрприз – ужин в ресторане. Она отреагировала довольно сдержанно: сказала, что устала и не хочет обмениваться, чтобы выйти из дома. А он собирался повести ее в новый ресторан Три́мана.

Она несколько лет говорила, как ей хочется пойти в ресторан Йонатана Тримана, «Раскардаш-ян». Когда Триман закрыл его, она так расстраивалась. Хотя подумаешь тоже, всего лишь ресторан.

Когда открылся новый ресторан, он решил заранее забронировать места. Им дали очередь только на десять месяцев вперед – и все равно он забронировал.

Концепция нового ресторана – «Внутри́ман» – заключалась в том, что все гастрономические ощущения нужно было переживать в теле самого Тримана и его жены. Каждый вечер в ресторан пускали только одну пару. За вовсе не символическую плату они могли обменяться с супругами Триманами и насладиться ужином, который Триман приготовил для себя и для жены. «Это лучшие гастрономические переживания от шеф-повара, – писали в газетах. – Всемирно известный шеф-повар Йонатан Триман на кухне своего дома будет готовить ужин гурмэ, каждый вечер – новый, и гости получат возможность поужинать в совершенно интимной обстановке и почувствовать вкус максимально непосредственно – через вкусовые рецепторы шеф-повара».

Но когда в тот вечер он рассказал ей о приглашении, она вдруг решила остаться дома. Теперь понятно почему. Та женщина, которая с ней обменялась, получила гонорар только за один обмен, только за тихий вечер дома, зачем ей весь вечер занимать его милой беседой, а потом заполнять отчет для его жены обо всем, что они ели и о чем говорили? Зачем ей этот гемор? Чем меньше интеракции, тем лучше, – так ниже риск, что тебя раскроют.

Тошнота. Сильная, внезапная, с которой нельзя справиться. Он глубоко вздыхает – и она сменяется гневом. Жгучим, острым, жестоким. Он прокручивает экран дальше, дыхание у него кислое и серное, руки – окаменевшая лава. Эти сообщения – очевидное доказательство вины. В них она пишет, что познакомилась с кем-то, кто живет в Израиле и работает в Лиссабоне. Ей надо встречаться с ним, потому что муж уже вынес ей весь мозг. Ей нужен настоящий мужчина, который увлечет ее, за которым она потянется, а не унылое чмо. Она умоляет, объясняет, просит снизить ей цену. Какая мерзость.

Он резко захлопывает ноутбук. Так и хочется кому-нибудь врезать, задушить, выдрать кому-нибудь волосы – и орать.

В его грудь вонзается раскаленное острие, и он еле дышит, пытается вытащить его наружу, придумывая какие-то отмазки, которые смягчают ее измену. Она не дома, в кафе с подружками. Вернется поздно, сказала она ему. Абсурд ситуации в том, что сейчас он ей верит. Понятно, что она с подружками. Когда она хочет провести время с одним из своих любовников, она не выходит из дома, а обменивается с кем-нибудь помоложе и попривлекательнее. Как унять эту боль?

Он ей покажет. Он вышвырнет ее ко всем чертям. Он наймет такого пройдоху-адвоката, что оставит ее без гроша. Без гроша!

Она будет плакать, молить о пощаде, молоть что-то об эмоциональном отдалении, потребности в тепле и все такое прочее. Нет-нет. Он не поддастся на ее слова. Он будет вести себя как обычно и собирать информацию. Установит на компьютер программу, которая будет собирать все, что она набирает на клавиатуре, и докажет ее вину. Подготовится: адвокаты, доказательства, документы и так далее. И однажды она придет домой, а все ее вещи окажутся за дверью, замок он сменит, а сам будет смотреть на нее с балкона – и наконец выплеснет на нее все, что у него накопилось. А потом он войдет обратно в квартиру, и больше не надо будет видеть ее лица. Никогда.

Но сейчас нужно успокоиться. Сделать вид, как будто он ничего не знает.

Когда она вернется, он должен уже спать в постели. Или читать – и улыбнуться ей, когда она придет, ничтожная изменница.

А сейчас нужно что-нибудь выпить. Пойти в какой-нибудь бар надраться, накостылять кому-нибудь, потом вернуться домой как ни в чем не бывало.

Он снова включает ноутбук. Для того, что ему нужно, тоже предлагаются услуги. Краткий поиск, и он находит подходящую рекламу. Есть укурки, которые позволяют тебе поймать кайф, находясь в их теле, кокаинщики, которые дают ощутить бездны. И профессиональные алкаши. Люди, которые бухают себе в какой-нибудь темной пивнухе, никогда не трезвеют и позволяют тебе обменяться с ними, напиться и вернуться в свое тело. Наутро никакого похмелья, никаких последствий. Ему необходимы эти пять минут. Ну, десять. Ну, пятнадцать.

Он находит алкаша, который сидит в знакомом ему пабе. Вот номер браслета и тариф – стоимость одной минуты. Он прикидывает – пятнадцать минут будут стоить примерно двести. Ну, разумно. Человеку надо на что-то жить, а пить ему предстоит много.

Он звонит на браслет бухарика и через несколько секунд обменивается с ним.

Алкоголь сразу ударяет ему в голову. Чувствуется, что он в пабе, душевная тошнота сменяется физической, настоящей – та окутывает его. Голова у него тяжелая, соображает медленно, он чувствует, как по венам течет кровь, как мысли в голове собираются в кучу. Вот именно это ему и нужно. Эту гадость он и хочет ощутить. Скользкие склоны физического опьянения, по которым его душа может скользить и падать – внутрь, вниз, ураган движения, которому нет дела до тебя и твоих чувств, который огорошивает тебя потоком ощущений, и они не дают тебе подумать.

Рядом с ним за стойкой сидит молодой человек, который разговаривает по телефону. Говорит что-то вроде: «О твоем теле потом поговорим».

Поколение с промытыми мозгами, похоть на первом месте. Как ты разговариваешь с ней? Как ты к ней относишься?

– Не пропало, – говорит молодой человек в телефон и бросает взгляд на него, пытаясь говорить тише. Он что-то скрывает, ясное дело. Еще один мелкий изменник? Они повсюду вокруг него.

– Просто скажи мне, где ты, – шепчет этот мужик в телефон, тихо, односложно отвечает на вопросы и добавляет: – Может быть… А что, у меня есть еще какие-то причины ехать аж в Иерусалим ради женщины, которая замужем за кем-то другим?

Они повсюду. Ни стыда ни совести. Он сердится, хочет съездить этому мужику по подбородку, расквасить ему морду, но даже в спиртном тумане он понимает, что не сделает этого. Весь свой гнев, всю свою горечь он вкладывает в лазерный луч, которым стреляет из глаз в этого бесстыдника.

Мужик машет бармену и просит счет. Торопится, подлец.

– Уже уходишь? – говорит он мужику. Вот ведь тварь. Сколько семей ты уже разрушил?

– Да, видишь ли, – отвечает мужик. – Пора.

– Куда? – наклоняется он к нему: пусть знает, что делает. – Куда ты так быстро? Давай посидим, выпьешь еще чего-нибудь. Я приглашаю.

– Извини, мне и правда нужно бежать, – говорит изменник и вынимает кошелек.

– Вечно все бегут. Все время пытаются что-нибудь добыть. А следующее в их жизни важное событие всегда ждет за углом. Люди просто не умеют довольствоваться тем, что есть. И по дороге не обходится без происшествий. А знаешь, чем все заканчивается?

– Нет. – Мужик пытается от него избавиться. – И чем же все заканчивается?

В конце концов приходит кто-нибудь с разводным ключом – и в каком-нибудь закоулке проламывает тебе череп. В конце концов семьи распадаются, крошатся в пыль, а все из-за таких, как ты. Из-за тебя.

– А тем, что кто-нибудь оказывается хитрее. Они понимают, что не надо было никуда бежать, ведь можно было оставаться дома – и все-е-е-е было бы хорошо. Отлично просто было бы.

Кто знает, может, ты неплохой парень, может, ты думаешь, что у вас – любовь, может, ты не видишь, к чему приведут твои действия.

Он пытается транслировать этому мужику свои мысли. Может, не надо так сердиться, получится просто объяснить.

Но мысли у него текут медленно, все как будто в тумане, а этот наглец еще говорит ему: «Увлекательно!» – и собирается уходить.

Он хватает его, пытается объяснить ему – по-хорошему, без насилия.

– Не беги. Оставайся, – говорит он. Я даже готов выпить с тобой, выпить за умение сказать «нет». – Иначе совершишь большую ошибку. Такую, о которой будешь жалеть еще долго. И ты знаешь, что я имею в виду. Ты и сам в глубине души знаешь, что лучше развернуться и поехать обратно. Эта ночь тебе не сулит ничего доброго. Иди домой.

Но этот идиот отталкивает его и быстро выходит из паба.

А он снова поворачивается к стойке.

Тут осталось еще полстакана виски, который можно допить. У него есть еще – сколько? Сколько времени прошло? Скажем, шесть-семь минут.

А потом он вернется домой, выпьет воды. Про себя будет ругать ее, всех женщин, которые обменивались с ней, всех ее любовников и всех, кто думает, что в этом мире в браке уже нет никакого смысла, что можно обмануть доверие, если речь только о теле, что ничто ни с чем не связано. Ни тело с душой, ни душа с телом, ни муж с женой – ничего и ни с чем.

4

Как прошла ваша первая поездка по скоростному шоссе? Было непросто, да? Вы ехали одни или с инструктором по вождению? Успевали обращать внимание на все эти дебильные знаки?

Рад слышать. Потому что первые пятнадцать минут моей первой поездки за пределами базы были кошмаром. Ладони вспотели, живот страшно болел – боль была острая, я буквально сгибался от нее пополам, – и паника, что я заблужусь на дорогах, которые плутали по лесу, была тоже плохим помощником. Каждый раз, когда я доезжал до поворота – и там, где до сих пор была дорога, вдруг резко вырастали деревья, – я резко выворачивал руль и только чудом не терял сознания.

Через пятнадцать минут я вспомнил, что нужно включить фары, и ехать стало проще.

Больница, куда меня привела карта, приложенная к аптечке, выглядела как несколько серых зданий на обочине дороги. Вывеска с названием светилась очень тускло, и если бы не две машины «скорой помощи», припаркованные рядом, может быть, я проехал бы мимо, стал бы наматывать круги и в конце концов от боли потерял бы сознание и свалился в какую-нибудь канаву.

Я доковылял до приемного покоя. Было часа три ночи. Каким бы серым и сомнительным ни выглядело здание снаружи, внутри оно было залито ярким светом, сверкало чистотой, и мне навстречу уже бежали три человека в белых халатах – все это ободряло и успокаивало.

Меня уложили на кровать, и чьи-то руки стали меня ощупывать.

– Живот, – прошептал я по-английски. Это были первые слова, что я сказал за несколько лет человеку, если не считать Карен. – Живот.

Ко мне наклонилась врач, черная женщина с голубыми глазами за очками в мощной оправе, и заслонила собой утешительно выглядевший потолок.

– Мне нужно, чтобы вы объяснили мне, что именно у вас болит, молодой человек, – сказала она. – Где именно болит?

– Внизу, в животе.

– Готовьте КТ, – сказала она кому-то. – Где именно в животе? Слева или справа? Тупая боль или острая? Объясните как можно подробнее.

К тому времени я уже очень неплохо говорил по-английски, но из-за боли, а тем более после изматывающего часа за рулем объясняться мне было трудно.

– Справа, кажется, – сказал я, закрыв глаза. – Справа. И болит.

– Ладно, так мы только теряем время, – сказала она кому-то рядом. – Дональд, поменяйся с ним на минутку и опиши мне изнутри эту боль. Парень в этом отношении бесполезен.

А, да, медицинские обмены. Вскоре после того, как браслеты вышли на рынок, врачи по всему миру поняли, что у них появился один из лучших инструментов для диагностики – возможность наконец поговорить с тем, кто что-то понимает о жизни.

Медицинские обмены – это обмены на очень короткий срок, в которых один из медиков – обычно ординатор первого или второго года, которого и так все гоняют, – обменивается с больным на одну-две минуты. Порой случалось, что ординатор умирал в теле больного, не успев вернуться в свое тело, но подавляющее большинство медиков сходились во мнении, что это необходимая процедура, эффективная и не рискованная. Разумеется, некоторые больные не хотели возвращаться в свое тело. Было трудно вдруг отказаться от этого облегчения – перехода в другое тело, не покалеченное, не больное, – поэтому браслеты бедных ординаторов были заранее запрограммированы так, что возвращали их обратно автоматически через пять минут, если не ввести специальный код.

Если больной хотел и позже на какое-то время избавиться от боли, чувствовал, что обезболивающих не хватает, он всегда мог заплатить «терпилам» – профессионалам, которые обменяются с вами на то или иное время, или обратиться в какую-нибудь благотворительную организацию, которая оказывает такую помощь.

Жребий обменяться со мной и рассказать, что я чувствую, выпал Дональду. Он явно не был этим доволен, но врач – ответственная за смену (как я позже узнал, ее звали Линда) – не дала ни ему, ни мне времени на раздумья. Она схватила мою руку и набрала на моем браслете его номер. Когда Линда набирала номер Дональда, я понял, что сейчас перемещусь в свое третье тело.

Или нет.

Браслет на моем запястье быстро нагрелся, загорелся и свалился на пол приемного покоя.

– Holy shit! – воскликнула Линда. – Что это было?

Уголком глаза я видел, как она переглядывается с другим врачом. Дональда я не видел, но предположил, что ему немного полегчало. К нам уже бежали остальные врачи. Один из них наступил на браслет и потушил пламя.

– Ладно, – сказала врач, – поступим так, как делали раньше.

Я очнулся поздним утром.

Медленно сел на своей больничной койке. Палата была большая, стены выкрашены в спокойный кремовый цвет. За окном видны были крыши городка, к которому относилась больница, а вдалеке – верхушки деревьев в лесу, откуда я приехал прошлой ночью.

Аппендикс. Аппендицит – вот что у меня было. Линда быстро и четко объяснила мне, в чем дело, и, когда я, скрипя зубами, дал согласие, меня повезли в операционную, откуда вывезли уже «аппендикслесс»[54].

Никто меня не отравил, никто не пытался причинить мне вред. Паранойя снова ввела меня в заблуждение.

– И как у нас дела сегодня, господин Макнатайр? – спросила медсестра, заходя в палату.

Я улыбнулся ей:

– Спасибо, гораздо лучше.

Так меня, значит, зовут. Грег Макнатайр. В пакете бумаг на экстренный случай, который прилагался к аптечке, были среди прочего и документы того, кто был в этом теле еще несколько лет назад – и раньше. На кусочке желтой бумаги был написан даже его секретный личный код, угловатым почерком, который, видимо, принадлежал настоящему Грегу Макнатайру.

Медсестра положила мне руку на лоб, измерила мне пульс и дружелюбно улыбнулась. Она была кареглазой блондинкой, и десятки старых фильмов, которые я посмотрел в лесном доме, чуть не заставили меня спросить ее, не хочет ли она когда-нибудь сходить вместе выпить чашечку кофе. Я удержался в самый последний момент.

– Когда меня выпишут? – спросил я.

– Доктор сейчас придет, и вы спросите ее, о чем хотите. Видно, что вы неплохо восстанавливаетесь. Это несложная и быстрая операция. Вам незачем оставаться с нами слишком долго.

С тобой я бы остался и на подольше.

– Спасибо, – ответил я.

– Не за что, – сказала она и быстро вышла из палаты.

Через несколько дней я вернулся домой. Не успел я привыкнуть к внешнему миру, как снова оказался в доме в лесу. Как сказала медсестра, которая оформляла мою выписку, «мухи времени любят ветер»[55]. Из больницы я вынес две новые вещи: маленький шрам внизу живота и имя, которое напоминает что-то из старых вестернов.

Мне нужно было отдыхать, шесть недель запрещено было заниматься спортом и поднимать тяжести. Но чувствовал я себя абсолютно здоровым. Я зашел в кабинет и положил карту и документы Грега Макнатайра на место.

Пошел в спальню, лег на кровать и меньше чем через минуту уснул.

Та ночь, первая после возвращения из больницы, запомнилась мне двумя вещами.

Первая – это странный сон, который я видел. Я сидел в темной комнате, согнувшись над столом, над моей головой сильным белым светом горела лампочка, свет был направлен на одну вещицу, которая лежала на столе. Это был черный браслет шикарного вида, с которого сняли заднюю крышку, а я копался в механизме чем-то вроде двух длинных иголок. Я передвигал тонкие проводки и дотрагивался до разных участков материнской платы браслета. Две длинные иголки были привязаны черным проводом к коробочке, которая лежала на краю стола. От нее отходил еще один проводок, красный, раздваивающийся, – он вел к наушникам, которые как раз были у меня на голове. Время от времени, когда я дотрагивался иголками до той или иной точки браслета, я слышал тихий, как будто отдаленный, пикающий сигнал.

Мои руки выглядели так же, как раньше. Руки молодого человека, с тонкими пальцами, но пальцы были длиннее и белее, чем мне помнилось.

Откуда-то сзади доносилась очень тихая музыка регги, она шла как будто от радио, которое было скрыто за плотной занавеской.

– Как дела, мистер Арбель? – услышал я хриплый голос. – Как вам кажется, вы успеете закончить это сегодня?

– Это мой третий, Карлос, – услышал я голос, похожий на мой, только более глубокий и гораздо более хриплый. Я не поднимал головы от стола, мой взгляд был сосредоточен на маленькой материнской плате.

– Третий? – переспросил он. – Так что ты здесь делаешь? Иди домой, парень. Все уже ушли, ты один остался.

Второе, что мне запомнилось, произошло после пробуждения от этого сна. Было очевидно, что я скучаю по своему прежнему телу и почему-то из-за операции по удалению аппендикса мне приснился сон о том, как я копаюсь во внутренностях браслета.

Я быстро проснулся, как бывало раньше, когда мне казалось, что за моей кроватью кто-то стоит. В этот раз там тоже никого не нашлось.

Была поздняя ночь, но спать совершенно не хотелось, мое тело использовало всю энергию сна, которая ему была нужна. Я стал размышлять о своем сне. То, что в больнице на моем запястье снова сгорел браслет, было плохим знаком. Будет очень трудно обменяться обратно, в мое прежнее тело, и, видимо, это объясняет, почему прошло так много времени, а я все еще здесь. Впрочем, может случиться, ну может же, что, когда кто-нибудь направит вызов мне (а не я ему), все будет иначе.

Я поднял руку и понял, что браслета на ней нет. Вернувшись домой, я забыл надеть запасной.

Я вскочил с кровати, побежал к лестнице, чтобы спуститься в кабинет и найти новый браслет, но, когда я проходил мимо окна, что-то зацепило мой взгляд. Я остановился и выглянул.

На поляне между домом и лесом кто-то стоял. Высокий мужчина, одетый в блеклый кожаный жакет и узкие джинсы. Он стоял и смотрел на дом. Лунный свет освещал его лицо и придавал ему яркий и болезненный оттенок. Бледный, безголосый призрак в джинсах, который стоит столбом и смотрит на дом.

Наконец он стал шевелить головой, оглядывать дом от стены до стены, как будто измеряя что-то взглядом.

А потом медленно, тяжело поднял взгляд наверх, к окну, прямо на меня.

Я отпрыгнул в сторону и приник к стене.

С ужасом я вглядывался в темноту. Видел ли он меня? Попытается ли он войти? Может быть, в доме уже кто-то есть – и он ждет, пока этот человек выйдет?

Я слышал свое дыхание. Пытался успокоиться. Мой взгляд блуждал по комнате, пытаясь оглядеть самые темные уголки и убедиться, что там меня никто не подстерегает.

Наконец я потихоньку развернулся и снова посмотрел на поляну между домом и лесом.

Она была пуста. Лунный свет теперь озарял только ее.

Я стал бегать туда-сюда, выглядывать то из одного окна, то из другого. Человек исчез без следа. Полная тишина, при этом страшная. Но тот взгляд, который был устремлен на меня, вспоминался мне снова и снова: пронзительный, ищущий.

Нет. Снова уснуть в ту ночь я не смог.

5

Так вот главная проблема чокнутой системы «Уольдо», которая предоставляет услуги по защите. Это не защита. Это возможность убежать и спрятаться. Но слова «бегство» и «укрытие» звучат так себе, поэтому сюда влезла «защита»: ведь надо же что-нибудь писать в рекламных проспектах.

Никто на самом деле тебя не охраняет. Кроме секретности, тебя ничего не защищает. Если кому-нибудь станет известно, где ты находишься, – все заканчивается. Вся концепция услуг по бегству исходит из того, что ты проведешь на базе несколько часов или дней и обменяешься обратно. Никто не сможет найти тебя так быстро. Но если с сотрудником прославленной фирмы что-нибудь случится, пока он будет в твоем теле, или по какой-то причине у вас не получится обменяться обратно – например, браслет будет сломан, или сотрудник передумает, или у тебя какая-то особая медицинская история, из-за которой гребаный браслет на твоем запястье загорается, – так вот, в этом случае ты превращаешься в живую мишень.

Ты сидишь и ждешь – черепаха в чужом панцире.

В распоряжении «Уольдо», согласно их брошюрам, «более семисот» таких баз по всему миру. Короткий поиск в интернете показывает, что у них более ста тысяч зарегистрированных клиентов. Как так может быть? В общем, это страховое агентство, только и всего. Оно построено на статистике, которая подразумевает, что лишь небольшой части клиентов действительно может потребоваться обмен на безопасную базу. Нужно только найти несколько сотен бойцов, «морских львов», выходцев из лучших боевых частей, из морской пехоты или чего хотите и позволить им жить в течение, скажем, трех-четырех лет на свежеотремонтированных базах с замечательной инфраструктурой и отличной едой. Шанс, что они обменяются и тут же погибнут? Ниже, чем в их воинских частях. К тому же в армии нет пятидесятидюймовой плазмы.

Но некоторые случаи – типа моего – это исключения. Система не может меня защищать. Тем более так долго.

В решающий момент тебе некому позвонить, предупредить, позвать на помощь. У тебя нет даже телефона, если ты не заплатил заранее кучу денег за тариф «VIP». И все выглядит таким естественным и правильным, когда ты там живешь: с чего бы тебе чувствовать себя как в тюрьме? Зачем камеры или охранники? Зачем кому-нибудь звонить тебе раз в двадцать четыре часа и спрашивать, все ли в порядке?

Только после того, как я провел целую ночь в гостиной в обнимку с охотничьим ружьем, я вдруг понял, что у самой большой в мире организации, предоставляющей услуги по защите, в сущности, нет никакой службы клиентской поддержки. Они не охраняют тебя, они просто избавляются от тебя. Ты далеко, ты один – и не можешь создавать им проблемы.

Так что же делать?

До восхода солнца у меня в голове уже сложилась четкая программа действий. На опушках леса мне нужно будет установить камеры для слежки. Вокруг дома расставить ловушки, чтобы от каждого подозрительного движения что-нибудь начинало пищать, или мигать, или взрываться.

Нужно освободить «комнату паники» в подвале, из которой сделали винный погреб и вторую кладовку, и снова переоборудовать в безопасное помещение, где можно будет запереть дверь и затаиться.

Нужно больше тренироваться. Подготовить оружие, разложить его в разных местах дома. Нужно припрятать оружие и в лесу.

А может, нужно просто уехать.

Еще до завтрака я вышел, прихватив два пистолета, и осмотрел следы, которые остались на песке, где ночью стоял бледный гость.

Видимо, он подходил к дому, остановился метрах в трех от него и затем вернулся в лес.

Я оглянулся. Может, он сейчас там, смотрит на меня?

Принес несколько стволов со склада оружия – пусть будут в доме.

Завтрак приготовил наскоро, одной рукой держа пистолет, другой сковородку, на которой шипела яичница. Дневной свет меня немного успокоил. Я был уверен, что мужчина ушел. Он приехал на разведку – и еще вернется. Может, ближайшей ночью. Может, завтра. И к его возвращению я подготовлюсь.

К полудню усталость дала о себе знать, и я задремал на диване. Через пару часов встал, прошел по дому, убедился, что все двери и окна заперты.

Потом выключил везде свет, лег на диване в гостиной, разместив длинноствольное охотничье ружье возле себя, а пистолеты – на столик рядом. Положил голову на подушку и заснул.

Проснулся я в панике через несколько часов от шума, источник которого был мне непонятен.

Музыка? Кто-то бьет в колокол на крыше надо мной? Спросонья я не понял, что происходит, но, когда сел, звук послышался снова, и мой мозг достаточно проснулся, чтобы разобрать, что к чему. Кто-то звонит в дверной звонок. Этого никогда не случалось, я никогда не слышал этого звука.

Я вскочил.

Кто-то стал стучать в дверь.

Бум-бум-бум. И тишина.

Задыхаясь, я встал у двери. Человек по другую ее сторону снова позвонил и постучал.

Я стоял неподвижно, будто парализованный. Если пришли меня убить, зачем стучать в дверь?

А почему бы и нет, в сущности? С твоим папой ведь так и было?

Я выглянул из окна.

Под тем углом, который мне открывался, я видел машину, припаркованную около дома, – красную «тойоту» с тонированными стеклами, но кто стоит перед дверью, я не видел. Из окон на втором этаже было бы видно лучше, но пока я туда поднимусь…

Я побежал обратно в гостиную и взял пистолеты. Один сунул в карман штанов, другой сжал в руке – и снова встал за дверью.

Ну, давай звони, посмотрим, кто ты. Постучи в дверь и посмотри, что произойдет.

Послышались три удара, на этот раз стучали с черного хода.

Сволочи.

Я пробежал гостиную и кухню. Резко рванул дверь черного хода – и двумя руками поднял пистолет, прямо в удивленное лицо Карен.

– О God. – Она попятилась. – What the fuck?[56]

Медленно, запыхавшись, я опустил пистолет:

– Прости. Я тут как на иголках.

– А что такое? – спросила она.

Я оглянулся по сторонам:

– Ты здесь одна?

– Да-да, ясное дело, что одна, – сказала Карен. Она выглядела не так, как обычно. Черную футболку «Уольдо» сменила светлая шелковая блузка, а светлые джинсы – узкая кремовая юбка.

– Что случилось? – спросила она.

– Тут ночью кто-то был, – ответил я. – Смотрел на мой дом. А еще кто-то стучался ко мне в дом, буквально пару минут назад.

– Это я. Стучала с парадного входа, как всякий нормальный человек. Я тут не в качестве… – Она посмотрела мне в глаза и вдруг спросила: – Смотрел на твой дом? Думаешь, это тот, кто гонится за тобой?

– Вряд ли они приехали, чтобы подарить мне цветы.

– Они оставили что-нибудь? Записку, может?

– Нет.

– Думаешь, они вернутся?

– Я почти уверен в этом, да.

Я выглянул наружу. Грузовика не было. Карен приехала на своей собственной машине.

– А что с тобой? – спросил я. – Где грузовик?

– Я заехала попрощаться, – ответила она. – Я уезжаю.

– Уезжаешь? Куда?

– Домой, – ответила она. – Мое тело заболело. Придется уехать отсюда и вернуться домой, чтобы позаботиться о теле. Так будет честно по отношению к женщине, которая сейчас в нем. Она не должна страдать.

– Что с тобой случилось?

– Точно узнаю, когда вернусь, – ответила она. – Видимо, воспаление легких с осложнениями или что-нибудь такое. У меня склонность цеплять такие вещи. Я хотела попрощаться в прошлый раз, когда проезжала мимо на грузовике, но тебя не было.

– Я был в больнице, – ответил я. – Аппендицит.

– Ой, – сказала она.

– Я уже продумал весь наш разговор: как объяснить тебе, что из-за операции в ближайшие шесть недель не смогу помогать тебе таскать коробки, – сказал я. – Но уже понял, что не надо.

– Нет, – покачала она головой. – Объяснять это придется моему сменщику.

– Не факт, что я тут останусь. Если они нашли меня, то, наверное, лучше мне будет отсюда уехать.

– Если бы мы были каждый в своем теле, поехали бы вместе встречать рассвет, а? – улыбнулась она.

– Может, когда ты подлечишься, у нас получится встретиться? – сказал я. – Меня зовут…

Она приложила палец к губам.

– Нет, – сказала она. – Нет.

– Я доверяю тебе, – сказал я.

– Не в этом дело, – ответила она. – Сейчас мы расстанемся. Я больше здесь не работаю. Лучше, если каждый из нас пойдет своей дорогой.

– Но я…

– И еще я хочу тебе кое-что подарить, – сказала она. – Прощальный подарок.

– Еще одна бутылка вина? – улыбнулся я.

– Нет, – ответила она, подошла ко мне и поцеловала меня в губы.

Горячий шоколад, который разливается по мороженому; вулкан из папье-маше, из которого извергается настоящая лава; птицы, которые ныряют ко дну – и снова выныривают и взлетают; лосось, который прыгает против течения на глазах у изумленных детей; фейерверки, которые жаркой летней ночью озаряют черное небо над головами влюбленных парочек; одинокое перышко, которое летает высоко над бурными реками; мягкая подушка, на которую можно положить голову в конце изнурительного рабочего дня.

Ее губы оторвались от моих, она улыбнулась и пошла к машине.

– Я приеду к тебе в гости, когда ты поправишься, – сказал я. – Где ты живешь?

– Не важно. – Она пошла дальше.

– За мной должок! Я привезу тебе бутылку вина. Посижу и поиграю с твоей дочкой. Пока у меня не было практики, но я уверен, что буду прекрасно ладить с детьми.

Она села в машину, открыла окно и с интересом на меня посмотрела.

– А, да, дочка. Видимо, я слегка округлила ее возраст. Моей дочке уже не нужно, чтобы с ней играли, – сказала она наконец. – И ее братьям тоже. Никому из них это уже не нужно. Мои внуки тоже слишком взрослые для этого. Разве что с двоими из правнуков тебе будет чем заняться.

Она подмигнула мне и завела мотор.

– Я найду тебя, – сказал я. – Только выздоравливай. Я найду тебя, Карен.

– Лучше расстанемся по-человечески, – сказала она. – Этот поцелуй будет напоминать тебе обо мне. И хватит. Кстати, меня зовут не Карен.

И уехала.

Еще до заката я собрал все, что было нужно. Одежду, оружие, еду. Все было плотно упаковано в сумки, связано и сложено в багажник джипа.

Я снова достал документы и выучил наизусть код, который был приложен к аптечке.

Незадолго до выхода я позволил себе поискать в базе данных название городка, в котором находилась больница, и распечатал карту всего района. Она вышла покрупнее, чем карта из аптечки, на которой был только путь до больницы.

Так я выяснил, где нахожусь. Миссисипи, США.

Когда солнце склонилось к горизонту, освещая мне затылок, я сел в джип и покинул место, которое было моим домом – хм, сколько же? Без малого шесть лет. Возвращаться я не собирался.

Бензобак джипа был почти полон, воздух чист, мне незачем было смотреть назад. Это было не только другое тело. Я сам был другим человеком, уже не тем шестнадцатилетним мальчишкой, который обменялся и попал в этот дом шесть лет назад. Прав был тот, кто сказал, что единственная константа – это перемены.

Я Грег Макнатайр, и дороги звали меня в путь.

* * *

С ней кокетничает бармен. Без шансов. Она заказывает кампари, сидит у стойки и ждет.

Пахнет неважно. Бар под землей. Окон нет. Помещение в форме буквы П – север, запад, юг. Она в северо-западном углу. Угловым зрением она видит входную дверь. Бар наполовину полон. Пять пар, потом одиночка, компания друзей – в креслах в углу, в другой стороне – три человека за бильярдным столом. Тихая плохая музыка. Какой-то тягучий хипстерский инди. Она садится нога на ногу на маленький круглый стул. Платье подобрано хорошо, фасон удачный, цвет транслирует желание обольстить.

Он опаздывает. Уже на три минуты. Она пьет маленькими глотками шампанское. Неплохо.

Вот он входит. Узнает ее по бокалу шампанского. Она сказала, что это будет ее опознавательным знаком. Красное платье и шампанское. Она улыбается, но не встает ему навстречу. Когда он подходит, они целуются в щечку и пожимают друг другу руки. Она переводит себя в режим очарования и флирта. Сидит выпрямившись, смотрит затуманившимся взглядом, улыбается в нужных местах. Через час она будет ему нравиться по-настоящему.

Она нашла его на форуме любителей оружия. Самое подходящее место для поисков. Мужчины должны быть нормальные – но со склонностью к насилию. Немного социопаты, может, странноватые с точки зрения общества. Так больше шансов, что полиция поверит.

Процесс отбора краткий и ясный. Она сидит на нужных форумах в интернете, ищет самых активных участников, обязательно мужчин. Лучше – неженатых, разведенных, расставшихся. Женщина, с которой поддерживаются отношения, может создать проблемы в дальнейшем, поэтому лучше – холостые или такие, которых бывшая жена ненавидит. Подробности она выясняет постепенно, в переписке, которая начинается на форуме, потом переходит в личную почту. Предпочтение она отдает бывшим военным, любителям оружия, тем, на кого заведено какое-нибудь дело, не слишком серьезное. Например, хулиганство, грубое общение со стражами порядка, езда в пьяном виде. Чтобы выявить самых перспективных, ей хватает двух недель. Нужны не подозрительные, но сосредоточенные. Не самые выдающиеся, но такие, которым приходилось применять силу в тех или иных обстоятельствах. Иногда она находит настоящих маргиналов: социопатов, которые коллекционируют мечи; конспирологов, у которых кладовка полна консервов. Общение начинается с «профессиональных» бесед, потом переходит в личную колею, в какой-то момент они решают встретиться. Время для встречи она назначает в зависимости от задания.

В большинстве случаев она изображает нежную женщину, очарованную суровым мужским миром. Опасливую, но снедаемую любопытством: якобы ее случайно втянуло в этот мир, к которому она совершенно не привычна. Они рады быть ее проводниками за кулисы, всезнающими экскурсоводами, которые все объяснят и тем покорят ее.

Сегодняшний вполне соответствует ожиданиям. Он высокий, коренастый, без очков. У него мощный подбородок и голос с хрипотцой. Не фраер. Офицер, который ушел на гражданку раньше срока, поскольку начал выпивать, но теперь проблемы с алкоголем уже в прошлом. Он сидит с ней за стойкой, пьет воду. Разговор, как и ожидалось, течет спокойно. Иногда она смеется приглушенным, скромным смешком. Переписка в сети шла успешно, но при личной встрече всегда приходится приспосабливаться. Его движения, его реакции дают ей понять, как менять ту, кого она изображает. Сейчас – поменьше нежности: во взглядах, которые она время от времени устремляет на него, в том, как она касается руками бокала, в словах, которые она выбирает. Героиня, которую она играет, очень непроста, с двойным, тройным дном. Внутри – горячая, страстная суровость, снаружи – культурная порядочность, которая постепенно начинает трескаться из-за него. С течением времени ее героиня позволяет себе все больше, чтобы вселить в него уверенность, что ему удалось ее соблазнить.

Разумеется, ей скучно с ним. Кто вы, люди, которые верят в ту фигню, которую сами рассказывают? Которые произносят плоские клише с таким пылом, как будто бы это потрясающие откровения? Вас пожалеть? Ведь невозможно объяснить вам, что не так. В вашем мозгу нет прошивки, необходимой, чтобы это понять…

Она наклоняет голову – и он закусывает приманку. Он что-то говорит о ее сережках. Она усмехается и отвечает, что любит украшения, но старается казаться как можно менее меркантильной. Он продолжает говорить о вещах, которые любит покупать. Она переводит беседу на разные аксессуары. Он показывает ей свой браслет. Дорогой «лексус». Она спрашивает об этой модели. Он объясняет.

Она достает телефон, делает вид, что читает сообщения, а потом кладет его на барную стойку экраном вниз. На телефоне запущено приложение, которое, пока они разговаривают, устанавливает связь с его браслетом. Она внесла данные о модели браслета, пока «читала сообщения». Теперь это приложение беспроводным способом меняет часть настроек браслета и считывает его номер. Простые браслеты трудно взламывать, а вот со сложными, дорогими, с обилием функций дело обстоит иначе: в большинстве случаев их особый софт можно обойти даже по беспроводной связи. Позже, когда она пошлет ему вызов со своего браслета, его браслет даже не издаст никаких звуковых сигналов. Ее телефон внес ее номер в его список разрешенных, и она обменяется с ним тут же, без его согласия.

Они говорят еще минут двадцать. Она встает, идет в туалет, а он ждет ее у стойки. В кабинке она смотрит телефон, проверяет, все ли нужные изменения внесены. Все прошло успешно.

Он провожает ее домой. Пытается выяснить, есть ли шанс, что она позволит ему подняться к ней. Она изысканно отклоняет это предложение, но жестикуляцией и улыбкой дает ему понять, что это только потому, что у нее такие принципы, а когда-нибудь это непременно произойдет. Они расстаются на углу около какого-то здания, которое она выбрала. Она заходит в подъезд, ждет на лестничной клетке несколько минут и выходит. Он уже ушел, она вызывает такси и едет в квартиру, которую снимает на другом конце города.

В квартире она снимает платье и надевает обтягивающий спортивный костюм.

Собирает волосы и надевает на них сеточку. Потом растворяет в стакане воды таблетку и выпивает. Заснет она минут через пять. Времени более чем достаточно.

Она заходит в свою герметичную комнату. На стенах звукоизоляция. Лампочка на потолке забрана решеткой, чтобы нельзя было ее выкрутить. В углу стоят три бачка с водой, привинченные к полу, с соломинкой, из которой можно пить без помощи рук. Мебели нет. Она закрывает дверь. Это тяжелая стальная звуконепроницаемая дверь. Замок с кодом из десяти цифр запирается на час, если трижды ввести неправильный код.

Она связывает себе ноги. Главным образом – чтобы показать им серьезность своих намерений и чтобы у них было меньше возможностей отомстить ей, нанеся себе какое-нибудь увечье. На запястья она надевает наручники, огромные куски металла, которые сковывают руки почти от сустава до сустава. В передней части наручников – кнопки: можно открыть их с помощью кода. Тут тоже десять цифр, после трех неудачных попыток наручники блокируются на час. Она скрепляет себе руки за спиной.

На потолке написано несколько предложений. Разъяснение, что комната заперта, что здесь полная звукоизоляция – и пытаться сбежать бесполезно. Обещание, что эта мера временная и через двадцать четыре часа он сможет вернуться в свое тело. Это не ложь.

Наручники выполняют и функцию браслета. Туда уже введен номер браслета мужчины из бара. Когда она чувствует, что снотворное начинает действовать, она выгибает руки, нажимает на нужную кнопку и ложится на пол, позволяя себе заснуть. Браслет пикает и переносит ее в другое тело.

Она в душе, струи бьют по голове мужчины – по ее голове.

Она отряхивается и выходит из душа. Вытирается, проводит руками по новому телу, обследует его. Она довольна. Тело сильное, здоровое, она сможет пользоваться им без особых проблем. В первые минуты всегда чувствуешь себя странно. Нужно привыкнуть к новому телу, к тому же мужскому. Она вдыхает, пытаясь оценить объем легких, осматривает себя в зеркале, поднимает руки и ноги, проверяет гибкость. Опускается на пол, отжимается несколько раз, смотрит, сколько силы в руках. Одевается.

Едет на другую свою квартиру. Меняет его одежду на ту, которую любит надевать на задания. У нее десять перемен одежды, разных размеров, для разных тел, которыми она пользуется. Свободная одежда, не мешающая движению. Нужно, чтобы было достаточно карманов, а цвета – нейтральные. Она смотрит на себя в зеркало. Симпатичный мужчина, но слишком выделяться не будет.

На двух экранчиках она видит, что происходит в закрытой комнате там, в ее первой квартире. Мужчина из бара лежит в ее теле в отключке. Он проснется часов через двенадцать. Последующие часы, до возвращения, он проведет в мыслях о бегстве, в страхе, в попытках высвободиться из наручников и веревок. Это ему не удастся. Он не выйдет из той комнаты, пока она не обменяется с ним обратно. У нее уже есть такой опыт. Она знает, как их устеречь. Подобрав подходящую одежду, она выпивает стакан воды и идет спать. Когда-то она выходила на задания сразу же после обмена, но потом обнаружила, что если проспишь в новом теле ночь – чувствуешь себя удобнее. Завтра утром, когда проснется, она будет ощущать себя в этом теле куда естественнее. Она гасит свет, ложится на спину, складывает руки на груди и засыпает.

Утром она готовит себе завтрак, потом сидит на стуле сорок пять минут с закрытыми глазами. Слушает музыку.

Потом делает упражнения на растяжку и зарядку. Холодный душ, еще один стакан воды. Затем она закидывает на спину тщательно застегнутый рюкзак и продолговатую сумку, в которую упакована разобранная на части снайперская винтовка. Она искала на форуме человека, который знаком именно с этой моделью. Это еще один фактор, который заставит полицию прекратить расследование на раннем этапе. Мужчина-социопат, знаток оружия, в прошлом алкоголик, любитель определенной модели снайперских винтовок. Никаких доказательств, но все будет выглядеть «подходящим».

Когда она устраивается в окне, солнце уже почти в зените.

Попасть в эту квартиру было легко. Семья, которая живет здесь, уже два дня публикует в соцсетях фоточки своего отпуска в Италии и статусы о «стоящей» гостинице, которая ожидает их в выходные. Никто ей не помешает. Она собирает винтовку, достает и кладет на пол бутылки с водой и энергетические батончики, ложится, прицеливается и ждет.

Она занимается этим уже восемь лет.

Поначалу это был дополнительный источник дохода. Интернет предлагал разные задания, и все они вызывали у нее только ненависть. Первый раз вышел совершенно сумбурным. До сих пор она удивляется, что ее тогда не выследили легавые. Она совершила почти все возможные ошибки, но постепенно научилась, как и что делать. Пользоваться чужими телами, подготавливать квартиры-укрытия, заранее изучать оружие. В конце концов она выработала свой алгоритм, четкие правила. И главное, теперь у нее была ясная цель, ради которой имело смысл просыпаться по утрам. Поначалу она рассказывала себе, что делает это, чтобы ее поймали, чтобы привлечь внимание, чтобы заплатить по счетам. А по ходу дела поняла, что просто получает от этого удовольствие.

Это займет лишь несколько часов. Вот мишень входит в дом.

Она ставит бутылку на пол, приникает к телескопическому прицелу. В мозгу – подсчет расстояния, скорости ветра, влажности. Ее пальцы осторожно поправляют прицел и саму винтовку. Она следит, как два человека передвигаются по квартире напротив, и кладет палец на спуск.

Они движутся туда-сюда. Он что-то приносит из кухни, они садятся за стол. Он мужчина лет тридцати, сейчас выглядит сбитым с толку. Она на вид гораздо старше. Они сидят за столом и разговаривают. Стрелять нельзя. Старуха сидит к ней спиной и загораживает его. Ей нужно, чтобы старуха подвинулась.

Они ведут оживленную беседу. Старуха машет руками. Когда она наклоняется, можно на секунду увидеть лицо мужчины. Он выглядит сосредоточенным, почти на взводе. Иди уже в туалет. Или подвинься.

Старуха встает, начинает ходить по комнате. Продолжает говорить.

Ей нужно запастись терпением. Когда старуха идет справа налево, образуется маленькое окно возможностей, когда она может выстрелить в него, но это слишком рискованно. Нужно дождаться, пока старуха выйдет из комнаты. Или по крайней мере, перестанет двигаться.

Вот. Сейчас она остановилась. Стоит сбоку от окна, это можно понять по направлению взгляда мужчины. Он встает. Уставился на старуху, которая сейчас вне поля ее зрения, – и теперь он прекрасная мишень. Ровно посередине окна. Отлично. Оставайся так.

Она целится в него, мысленно прочерчивает траекторию пули и нажимает на спусковой крючок. При таком расстоянии от нажатия до того момента, когда пуля долетит до окна, где так хорошо виден мужчина, пройдет меньше половины секунды. Но именно в этот момент чертова старуха снова начала двигаться – и пересекла траекторию пули. Теперь остается только смотреть, как пуля влетает старухе в затылок и та падает.

Она тихо ругается и поднимает взгляд от прицела.

Мужчина бросается к окну, смотрит во все стороны, ищет, откуда стреляли. Оставайся там, не двигайся.

Теперь он пялится прямо на нее, и она спешит снова приложить глаз к прицелу. Прицеливается, выжимает спуск, стреляет дважды – и видит, как он бросается на пол, две пули пролетают над ним, не задев его, и, когда они влетают в стену, поднимается маленькое облачко пыли.

Так, все. Проехали. Надо сматываться.

Она вскакивает на ноги. У нее полторы минуты. Она даже не берет винтовку. Выбегает наружу, захлопывает дверь квартиры за собой. Быстро спускается по лестнице. За последние три года она не упустила ни одной цели. Три года. Эта история испортит ей рейтинг. Она бросается из здания наружу и бежит к машине мужика из бара. Тело, в котором она сейчас, переполнено адреналином, сильное, быстрое. Если бы она так не сердилась, что упустила цель, она бы наслаждалась этим ощущением. Она садится в машину и заводит мотор.

И тут из своего дома выскакивает мужчина с пистолетом в руках, становится напротив нее. У нее появляется второй шанс.

Он стоит, широко расставив ноги, целится из пистолета в ее машину. Она пригибается на водительском сиденье и нажимает на газ. Если повезет, она собьет его. Это не то, что она планировала, но все равно эффективный способ. Пускай стреляет. Если он попадет ей в голову, будет плохо, но если нет – без разницы. Это тело она в любом случае бросит. Мотор машины уже прошел стандартную обработку, сиденья пропитаны горючим веществом, его резкий запах стоит в воздухе.

Но кажется, он не сможет в нее попасть. Она видит его глаза. Он колеблется. В момент, когда она собирается его сбить, он бросается в сторону. Она несется с дикой скоростью дальше.

Она думает, не развернуться ли и не попробовать ли сбить его снова. Или, может, остановить машину и выстрелить в него? Эти идеи она быстро отметает. Одно отклонение от плана не должно повлечь за собой другие, в которых нет необходимости.

Там стена. Она направляет машину прямо в стену, как и собиралась. Еще несколько секунд и машина врежется. Правой рукой она нащупывает кнопку на браслете на левом запястье, а машина все несется вперед. За секунду до столкновения она нажимает на кнопку. Это всегда самый опасный момент. Путь обратно.

Нажатие на кнопку делает две вещи: обменивает ее назад, в тело, которое лежит связанным в запертой комнате, и через несколько тысячных секунды отправляет команду, которая задействует взрывное устройство, заложенное в моторе. Взрыв огромным огненным шаром заберет с собой и машину, и мужика из бара, и ее браслет – все, что могло бы привести к ней.

Она оказывается в комнате, ее руки скреплены за спиной огромными металлическими наручниками.

Она глубоко вздыхает и успокаивает дыхание. Дело пошло не так, как планировалось. Она вынуждена будет вернуть гонорар заказчику. Ее реноме все равно неплохое. Она промазала всего три раза за всю карьеру. Нет смысла плакать о пролитом молоке. Надо двигаться дальше.

Она вводит код, расстегивает наручники и развязывает себе ноги. Веревка не оставила ссадин или особых потертостей. Прекрасно. Она расправляет тело, мотает головой из стороны в сторону – для лучшего кровоснабжения. Ничего не болит, никаких синяков или других следов ударов. Видимо, он просто лежал и ждал, как хороший мальчик. Прекрасно. Она не любит, когда они бесятся.

Она выходит из комнаты и снова отправляется в душ. У нее есть несколько часов. Это время она не упустит.

Надев красное платье, она снова отправляется в город. И в одном из клубов в центре танцует, закрыв глаза. Она молодая, красивая, ей хорошо. С этим телом ничего не случилось, эти ухоженные ладони никогда не держали оружия, и, вообще, теперь она в другом месте.

Она обходит несколько своих любимых клубов – после задания она всегда танцует. В одном из них к ней подходят два парня. С одним из них она танцует, другому, который нравится ей больше, дарит долгий поцелуй, а потом ускользает от него и идет в следующий клуб. Там кто-то к ней клеится, кладет ей руку на талию. Она хватает его за руку и быстрым движением ломает ему палец. Из-за громкой музыки не слышно его криков, и пока кто-нибудь обратит внимание, ее уже там не будет.

Последний номер программы – ресторан. Она сидит за отдельным столиком в укромном уголке и балует себя самыми дорогими блюдами в меню. В конце ужина заказывает два десерта. Один съедает, второй просит упаковать с собой.

По пути назад она заходит в ювелирный и покупает дорогую золотую цепочку.

За полчаса возвращается в гостиницу, откуда вчера вечером отправилась в бар.

Быстро моется, снова надевает красное платье, поправляет макияж и слегка брызгается духами. На большом зеркале пишет помадой: «Спасибо! Ты просто ангел! Это был чудесный день!», а десерт и цепочку кладет на столик у зеркала.

Когда ее браслет начинает пищать, она смотрит прямо на свое отражение в зеркале, улыбается и нажимает на кнопку браслета, возвращаясь в свое настоящее тело.

6

Так в чем же заключалась цель?

Первой целью было всего лишь остаться в живых. Над такой целью не стоит насмехаться, она довольно важна.

А вот остальные вещи, которых я хотел достичь, в порядке приоритета: найти мое изначальное тело, вернуться в него, укокошить того, кто убил моего отца, жить тихой и простой жизнью. По крайней мере, с этим списком в голове я и отравился в путь. С течением времени я смирился с фактом, что все это может затянуться надолго – куда дольше, чем я думал.

Мне нужно было снова привыкнуть жить среди людей, нужно было убедиться, что за мной не следят, и накопить денег, чтобы вернуться в Израиль и жить там. Видимо, так выглядит обычная жизнь. У меня такого опыта не было.

К аптечке прилагалась небольшая сумма денег для начала. С ней я мог отправиться в путь, переночевать в одном мотеле, в другом, а иногда (ну, если честно, так было чаще) где-нибудь в парке или на заднем сиденье джипа.

Я отвел себе два месяца на то, чтобы заработать сумму денег, которой хватит на год жизни в Израиле. Ездить, знакомиться, дышать и выполнять всякую работу, какая под руку подвернется.

Время от времени я останавливался в местах, где можно было посидеть в интернете.

Я нанял частного детектива, чтобы он начал искать Дана Арбеля. Половина моей зарплаты в те дни уходила на этого детектива, что отдалило срок моего возвращения.

Постепенно два месяца превратились в четыре, четыре – в год, год – в полтора.

Я путешествовал. Нашел работу на несколько недель – собирать органическую клубнику на поле, потом два месяца работал поваром в забегаловке. Был и изматывающий период безработицы – примерно месяц, который съел все мои накопления. Я ездил по дорогам, старался нигде не задерживаться слишком долго, не есть больше, чем надо, не тратить денег на всякую ерунду. Из Миссисипи я приехал в Арканзас, оттуда – в Оклахому и Канзас, оттуда – в Колорадо, ненадолго заехал в Лас-Вегас и в конце концов попал в Калифорнию.

Дольше всего я был в Колорадо. Там я жил в вагончике с небольшим садиком недалеко от маленького городка, участвовал в собраниях в мэрии, высказывал свое мнение, играл в лото и посещал вечера танцев в местном клубе для пенсионеров, работал официантом, мойщиком посуды в ресторане и барменом в одном из местных пабов.

За эти долгие месяцы я узнал себя больше, чем за шесть лет в доме, но кочевая жизнь не позволяла мне завязать настоящие связи с людьми вокруг меня. А может, это была просто отмазка: я не чувствовал необходимости впускать кого бы то ни было в свою жизнь. Может быть, я все еще опасался, что кто-нибудь меня найдет, или просто привык довольствоваться собственным обществом. Были работодатели, с которыми я завязал приятельские отношения, были постоянные клиенты в пабе и ресторане, где я работал, а в местах, где я оставался на некоторое время, были даже соседи – люди, с которыми я смотрел американский футбол (самый дебильный вид спорта во вселенной, кстати) или жарил шашлыки по выходным. Но ни с кем из них я не подружился по-настоящему. Я всегда уезжал – и двигался дальше.

Были женщины. Я знакомился с ними в баре или на концертах, и они приезжали в мой вагончик на ночь-две, по выходным мы вместе ездили куда-нибудь. Я был высоким мужчиной с квадратным подбородком, физическая форма оставалась у меня на высоте, я много знал, умел флиртовать – ровно настолько, насколько нужно, чтобы вести приличную беседу. Но и им, и мне было ясно, что я недавно приехал – и скоро уеду. Я был их приключением, и, пока мы отвечали ожиданиям друг друга, меня это полностью устраивало.

Потом я заводил машину и уезжал куда-нибудь еще, зная, что не пройдет и месяца, как все знакомые меня забудут.

По дороге мне попадалось немало забавных чуваков, большинство – некий микс из основных типажей. То были люди, которые не построили себя сами, а собрали из осколков других – тех, кого они встречали по пути. Причем часть этих «других» была, что уж поделать, всего лишь персонажами на экране, которых профессионально сыграли, тщательно прописали и которым невозможно было как следует подражать. Люди выбирали для себя какой-нибудь жанр: решали стать комиками, выступающими в антракте, резонерами[57], заучившими множество цитат, или просто вертлявыми персонажами второго плана.

Вокруг все время шумели сложноорганизованные, интересные, остроумные люди. Но их остроумие не было настоящим. То было остроумие человека, якобы живущего в центре внимания невидимой публики, которую он пытается впечатлить. Как будто закадровый, записанный на пленку смех не включится, если шутник будет недостаточно хорош. Он живет не для себя, ведет себя не как человек, который сформировал себя сам; он существует для других – которых сам же и придумал. Они встречались мне всюду, где бы я ни припарковал свой джип, и оставались позади всякий раз, когда я уезжал.

Иногда я встречал кого-нибудь настоящего. Или настоящую. Но и они оставались позади, как и все остальные. Моя дружба всегда была нарисована пунктиром.

Когда я неплохо заработал, я понял, что придумываю отмазки, чтобы отложить поездку.

Может, Карен права – мы всегда платим какую-то цену за то, чтобы делать, чего мы действительно хотим. Но в чем именно будет заключаться эта цена – никогда не знаешь. Наверное, каждому из нас нужна хоть одна мечта, которая еще не осуществилась. Одна идея, которая не испачкалась о реальность. Чистая картинка желания без всяких «если» и «но».

Может, я просто привык. Привык к этому неприкаянному образу жизни, к балансу между одиночеством в вагончике или джипе и мимолетными связями с людьми, которых повстречал по дороге. Привык к необязательным отношениям, к видам, которые все время меняются, к петляющим шоссе.

Иногда я спрашивал себя, не пора ли остановиться, прекратить эту гонку, оставить мысли о возвращении домой, где-нибудь поселиться, найти жену, работу, хобби. Бросить якорь.

Как ни крути, мне было двадцать с небольшим (хотя тело было лет на десять старше). Отличное время начать новую оседлую жизнь.

Но мне слишком нравились путешествия, я боялся чужих людей вокруг себя и не мог позволить им быть рядом слишком долго – ведь тогда они станут мне друзьями, а я превращусь из заезжего гостя в постоянного жителя. Я просто не мог этого допустить.

Частный детектив не нашел почти ничего о Дане Арбеле. Как выяснилось, вскоре после того, как моего отца ликвидировали, я тоже исчез. Нет, не растворился в воздухе. Меня видели то тут, то там, иногда я ходил в школу, но дом оставался пустым. Тот, кто был в моем теле, отказывался возвращаться и жить там.

Опекун продал дом и купил мне маленькую квартиру, в которой я долго жил, съехав только несколько лет назад. Раз в две-три недели я ходил в школу – пока не бросил. Видели, как я сидел в парке и читал или ездил на старой «субару».

Детектив собрал свидетельства моих одноклассников и некоторых соседей. Но все они никуда не годились.

Я исчез через год после убийства отца. Никто в районе не знал, где я.

– А за пределами района? – спросил я по трансатлантической телефонной связи. – В МВД есть какие-нибудь данные? Я получил водительские права? На меня есть дело в полиции? У меня есть банковская карточка?

– А, – сказал он, – вы хотели, чтобы я искал и за пределами района?

Обманщик, врун и жулик. Если хочешь добиться какого-нибудь результата – делай все сам.

Прошел еще месяц, я работал как вол, ел хлеб с сыром, запивал водой из-под крана, и у меня накопилась сумма, с которой можно было вернуться домой. Вернуться я мог уже давно. В сущности, частного детектива я использовал как предлог. Теперь и этот предлог отжил свое. Я запаковал все, что у меня было, продал джип, выяснил, как перевозить в самолете оружие, и купил билет в Израиль.

Дана Арбеля я нашел недели за две. Вот и все.

Я узнал о нем все, что было нужно, и настал момент, когда я должен был решить, встречаться с ним или исчезнуть.

Я не могу гордиться тем, что сделал. До сих пор я не уверен, что поступил правильно. Но тогда мне было очевидно, что встречаться с ним я не хочу. Все могло пойти иначе, и я не знаю, хорошо это было бы или плохо. Как посмотреть.

Тогда я купил обратный билет.

И снова постарался уехать как можно дальше. Купил другой джип, поновее. Снова стал ездить, следуя зову дороги.

Работа, какая подвернется, вагончики, в которых я мог прожить не больше года. Краткие приятельские отношения, непритязательные романы.

Человек должен знать, кто он такой. Человек должен быть в ладах с тем, кем он решил быть.

Я решил – по крайней мере, в то время – быть мужчиной-одиночкой, который сидит на стоянке для путешественников на крыше джипа, с пивом местного производства, не слишком холодным, в руке и с тысячью звезд над головой.

Слишком часто в жизни я чувствовал себя ни при чем. Чувствовал, что не могу участвовать в этой странной пляске, которую люди танцуют вокруг меня. Под открытым звездным небом я, по крайней мере, понимал, что сам это выбрал, что мне хватает самого себя – пока что. Потому что, наверное, иногда появляется вот это чувство – «пока что». В каждый период жизни ты рассказываешь сам себе, что это лишь временный этап, пока не придет нечто настоящее. Ты не ощущаешь, что это настоящая жизнь, все – только подготовка. И сейчас, вот прямо сейчас, она закончится, и тогда мы заживем по-настоящему.

Вплоть до того момента – в маленькой парикмахерской в Детройте, когда необъятная черная парикмахерша по имени Кларис, громко переговариваясь с коллегами, стригла мои волосы, которых ножницы не касались уже полтора года. Беседовала она преимущественно с другой парикмахершей по имени Дона: та пыталась объяснить Кларис, что такое тест Бекдел[58]. Потом они говорили об «этом наглом» бойфренде Доны и о его страсти к боксу. Я сидел там и, пока ножницы Кларис щелкали вокруг моей головы, листал ежемесячный журнал, который она сунула мне в руки. Вдруг одна статья привлекла мое внимание.

Очерк исследования, которое проводится в Израиле, у меня дома, в Иерусалиме. В сущности, это не одно исследование, а целый комплекс: прогнозирование приступов, картографирование обменов, долгосрочные последствия обменов. Экспериментами, связанными с обменами и приступами, там занимается целое отделение. Статья превозносила заведующего отделением и исследовательской группой – человека по имени Джозеф Стоун – и называла его «Фрэнсис Пайк XXI века».

Когда Кларис отложила ножницы и спросила у меня: «Вот и все, дорогой. Голову помыть хотите?» – мне уже было ясно, что нужно возвращаться в Израиль.

7

Итак, десять лет спустя я снова сел в самолет, летевший в Израиль.

До этого я провел разыскания. Неделями сидел в библиотеках и собирал материалы, пытаясь привести разные данные в порядок. У меня уже была объемистая папка, полная газетных вырезок за последние десять лет, и во многом из-за ее содержимого я и поехал обратно в Израиль.

Во время долгого полета, пока остальные пассажиры спали или смотрели кино, я снова перелистывал вырезки и читал о двоих людях, от которых ожидал помощи больше, чем от кого-либо другого.

Математик утверждает: я подобрала ключ к загадке. Далек ли тот день, когда мы сможем предсказывать приступы?

В статье, опубликованной на этой неделе в «Бостон математикс ревью», утверждается, что этот день ближе, чем мы думали. В статье, написанной математиком доктором Кармен Уильямсон, предпринимается попытка показать, что в определенных условиях можно представить приступы как пространственную статистическую функцию. В каждой точке пространства, утверждает Уильямсон, есть определенный риск приступа. Этот риск меняется с течением времени, его колебания поддаются вычислению, и если кто-нибудь находится в этой точке тогда, когда риск выше определенного порога, можно предсказать, что с этим человеком случится приступ. Хотя пока это только теоретическое предположение, Уильямсон пытается показать, что статистическое распределение колебаний в принципе поддается расчету, даже если пока нам не удалось этого сделать. Уильямсон сравнивает приступы с волновыми функциями субатомных частиц. Как нельзя с точностью определить местонахождение электрона, а можно лишь рассчитать его вероятность, так же, говорит она, если мы сможем подсчитать вероятность местонахождения потенциала приступа, то сможем предугадать, с какой вероятностью в этом определенном месте приступ произойдет.

Модель, предлагаемая в статье, все еще требует значительной доработки и, возможно, полевых экспериментов, чтобы определить то, что Уильямсон называет «волной приступов», но эта статья уже всколыхнула научную общественность: появились печатные отклики, как с похожими выводами, так и с критикой от ведущих математиков.

Нам остается подождать и увидеть: есть ли на самом деле шанс, что в будущем мы сможем прогнозировать (а возможно, и предотвращать) приступы?

«Рождены для воли». Тревожащие числа – количество заключенных, обменивающихся из тюрем на свободу

Новый проект, который будет финансироваться управлениями тюрем из пятнадцати стран, включая Израиль, США, Англию и Бразилию, – ставит себе целью найти решение проблемы обменивающихся заключенных, которые совершают побег из тюрьмы с помощью нелегально пронесенных туда браслетов.

Франческо Киплинг, глава Американского управления тюрем, связывает с новым проектом большие надежды. «С нашей точки зрения, обмены узников – это самая серьезная проблема, – заявил он на пресс-конференции, которая прошла около двух недель назад. – По нашей оценке, сейчас почти два процента людей, содержащихся в тюрьмах, – это не те люди, которые были водворены туда в начале срока».

Кто они – люди, которые совершают обмен и оказываются в тюрьме? В большинстве случаев это младшие члены банд, которые пытаются выслужиться перед организацией. Они обмениваются с кем-нибудь из главарей на весь срок или на его часть. Другая категория попавших таким образом в тюрьмы – это невиновные люди, браслеты которых были взломаны или заменены, – таким образом эти люди пережили обмен, не давая на то согласия. По оценкам, в одних США тюрьмы получают более двухсот тысяч (!) обращений в год от людей, которые утверждают, что оказались в тюрьме вследствие насильственного обмена или приступа. Большинство этих обращений, естественно, фальшивки, но в распоряжении властей нет достаточного количества сотрудников и средств, чтобы должным образом проверять каждое обращение.

Как можно решить эту проблему? «На нынешнем этапе, – говорит Джозеф Стоун, избранный руководителем проекта, – проблема заключается в том, что почти все усилия направляются на попытки предотвратить пронос браслетов в тюрьмы. Разумеется, эти огромные усилия далеко не всегда имеют результат».

Стоун знает, о чем говорит. Он исследователь, которому удалось уменьшить размер механизма, встроенного в браслеты и называемого на техническом жаргоне «ядром», почти в тридцать раз. Разработка Стоуна стала прорывом для дальнейшего усовершенствования браслетов (и добавления в них новых функций: появились браслеты, которые одновременно можно использовать как телефоны, часы и так далее) и в то же время облегчила нелегальный пронос этих механизмов в тюрьмы.

Стоун и его исследовательский коллектив пытаются разработать технологию, которая заблокирует возможность обмена в определенных местах. Своего рода «купол» или «силовое поле», которые не дадут происходить обменам. На счету Стоуна также изобретение, называемое его именем – «очки Стоуна», – особый прибор для зрения, который позволяет идентифицировать обмен в режиме реального времени (за это изобретение Стоун получил Кенсингтонскую премию и был возведен в рыцарское достоинство; возможно, далее его ожидает Нобелевская премия). Мы надеемся, что Стоун и его коллектив смогут выяснить, как ограничить поле и блокировать обмены. План Б заключается в том, чтобы разработать специальные датчики, которые будут основаны на том же механизме, что и «очки Стоуна»: благодаря ему тюрьмы будут получать сигналы и обнаруживать обмены всякий раз, когда они происходят.

Хотя основная цель – это охрана тюрем, всем очевидно, что исследование в подобных масштабах может представлять собой основу и для разработок, значимых для всего населения, как, например, обнаружение способа предотвращать приступы. «Нам важно, чтобы в наших тюрьмах оставались именно те, кто нужно, – заявил Киплинг, – в этом состоит и интерес общества. Надеюсь, что это исследование принесет нам большую безопасность, но в любом случае я буду рад открытиям, которые приведут к процветанию гражданского общества вне тюрем. Такие открытия не менее важны».

Новое соглашение об обмене технологиями

Правительства США, Британии, Германии, Израиля, Испании, Франции и России сегодня подписали соглашение о технологическом сотрудничестве во всем, что касается обменов – добровольных и самопроизвольных. На церемонии, которая состоялась вчера вечером в Лондоне, выступили с речами министры здравоохранения всех стран-участниц.

«Мы гордимся тем, что стали частью всемирной работы по предотвращению распространения самопроизвольных приступов, – сказал британский министр здравоохранения, – и рады, что у нас появились возможность и научные знания, необходимые, чтобы участвовать в этом соглашении. Доказано, что мы находимся на фронтире мировой науки, и надеемся, что не утратим своих позиций. Правительство будет продолжать прикладывать усилия и вкладывать средства как на национальном уровне, так и на уровне международного сотрудничества во всем, что касается этой темы, которая, без сомнения, приобрела всемирное значение».

После церемонии был зафиксирован инцидент: когда делегация министров отправлялась на торжественный ужин, некий пикетчик бросил в нее яйцо. Пикетчик был задержан.

Особый женский саммит 8. Доктор Кармен Уильямсон, математик

На восьмом месте в рейтинге женщин-инфлюэнсеров[59], составленном женским журналом «Твой», находится доктор Кармен Уильямсон, дочь израильтянки и бразильца. Она считается выдающимся исследователем в той области, которой занимается, – статистике приступов.

Уильямсон, математик по образованию, занимается разработкой моделей и преподает в Иерусалимском университете. «Я считаю себя как израильтянкой, так и бразильянкой, – говорит она, – и Израиль – мой дом в той же степени, что и Бразилия. Я горжусь тем, что занимаюсь исследовательской работой и преподаю в Израиле».

Несколько лет назад была опубликована информация о ее исследовании, которое должно было создать возможность прогнозирования приступов. С тех пор Уильямсон пытается говорить об этом более сдержанно.

«Это было преувеличение, – говорит она. – Газеты тогда хватили через край, а оснований к тому не было; и люди подумали, что возможность прогнозирования уже не за горами. Это было только теоретическое исследование, мы все еще в начале пути. Не проходит недели, чтобы кто-нибудь не спросил меня, когда мы опубликуем свои прогнозы или изобретем прибор, который позволит спрогнозировать следующий приступ. Но дело обстоит совсем не так, и мне жаль, что люди введены в заблуждение и считают, что мы так близки к этому открытию».

Как она представляет свое будущее через десять лет?

«Я уверена, что все еще буду проводить исследования. Я очень этого хочу и думаю, что у реальности в рукаве припрятано еще немало карт, которые мы, исследователи, должны обнаружить и раскрыть. Мне посчастливилось заниматься той наукой, которая мне нравится и увлекает меня».

Уильямсон любит ходить на работу в удобных деловых костюмах марки «Барраманди» и может иногда побаловать себя сережками или цепочкой фирмы «Сали Хирш».

Новый институт имени Ротшильда

Компания «Джонсон и Смит» объявила сегодня о создании института по исследованию приступов имени Эдмонда де Ротшильда. Институт, по сообщениям в прессе, «будет заниматься прогнозированием, анализом, снижением и предотвращением приступов по всему миру». Институт возглавит профессор Джозеф Стоун.

8

– Я очень надеюсь, что вы ошибаетесь, – сказал профессор Стоун.

– Я не ошибаюсь, – ответил я. – Я понял это в тот момент, когда он достал свою справку об отсутствии судимости.

Стоун недоверчиво покачал головой.

– Это плохо, – сказал он. – Даже катастрофически.

– Почему? – спросил я.

Мы сидели в офисе Стоуна в Иерусалиме.

Он был уже пожилым человеком, но, видимо, находился в хорошей форме. Он был сосредоточен, как многие ученые, такой лазерный луч внимания, который дает тебе почувствовать, что ты – эксперимент важнее некуда только потому, что он на тебя смотрит.

С нами были еще двое. Доктор Кармен Уильямсон, высокая и красивая, которую Стоун представил как «свою правую руку», и огромный мужик с добрыми глазами по имени Ицхак Дональдсон, который отвечал за лабораторию и согласование исследований Стоуна.

– Уильямсон и Дональдсон, да? – спросил я, пожимая его огромную руку. Уильямсон тихо улыбнулась.

– Они уже выслушали об этом все возможные шутки, – сказал мне Джозеф Стоун.

Почти всю встречу Кармен молчала. Иногда она задавала короткие уточняющие вопросы, а в промежутках неотрывно смотрела на меня своими большими глазами. Я старался сосредоточиться на теме, чтобы не уставиться на нее в ответ. В ней было что-то царственное, от чего перехватывало дух. Жаль, что наша встреча проходила в столь официальных обстоятельствах. Возможно, через несколько недель лед растает и я смогу пригласить ее выпить кофе. А дальше будет видно.

Ответственный за лабораторию был – другого слова не подберу – впечатляющим. Даже меня он был выше на несколько сантиметров. Его рукопожатие оказалось крепким и сильным. Он сидел сзади, сложив руки, и молча сверлил меня глазами. Отличный пример того, как безосновательно мы судим о людях по внешности. Если бы я встретил его на улице, я бы подумал, что, кроме большой массы мышц, в нем ничего нет, обыкновенный бодибилдер, который грубо смеется над избитыми сексистскими шутками и любит боевики из восьмидесятых. Тот факт, что Стоун отрекомендовал его как доктора биологии, специализирующегося на химии мозга, и одного из самых блестящих людей, с которыми ему довелось работать в последние тридцать лет, был для меня уроком смирения.

– Давайте разберемся, – сказал Стоун. – Речь идет о теле, в котором вы не были, скажем, шестнадцать лет?

– Да. Даже семнадцать.

– А когда вы видели его в последний раз?

– Лет десять назад. Издали.

– Вам удалось поговорить с ним?

– Чуть-чуть. По телефону. Он не знал, кто я такой.

– Почему вы не сказали ему, кто вы такой?

Я вздохнул. Хороший вопрос.

– Смотрите, – ответил я. – Когда я приезжал в Израиль в прошлый раз, я был уверен, что тот, кто находится внутри его, – это тот, кто раньше находился в моем теле. Грег Макнатайр. Я был уверен, что он не вернулся, потому что у его возникли проблемы с браслетами, как всегда было у меня. Что он пробовал – и браслет на нем загорался и так повторялось снова и снова – и наконец он забил. А может, он до сих пор ищет того, кто убил моего отца. Признаюсь, ни одно из объяснений меня полностью не устраивало. Почему бы не передать мне весточку через начальство «Уольдо», страховой компании? Как ему удалось прожить в моем теле столько лет и никто не обратил внимания? Я хотел встретиться с ним, досконально вникнуть в ситуацию и попытаться все же организовать обмен, как семнадцать лет назад.

– Тогда вам удалось достаточно заморозить свой браслет, чтобы он подействовал?

– Да.

– Но это не был Грег Макнатайр.

– Нет.

– А как вы это выяснили? Как вы его нашли?

– Просто обратился в МВД. И все.

Ну ладно, так уж просто это не было.

Первым делом по приезде в Израиль я поехал домой.

Несколько дней ходил по улицам, где жил до обмена, и пробовал выяснить, не знает ли кто чего-нибудь о Дане Арбеле.

Я представлялся журналистом. Кроме одного подозрительного соседа, который потребовал от меня предъявить удостоверение, большинство соседей были достаточно приветливы и дружелюбны, чтобы вспомнить «это страшное несчастье, которое случилось тут, у нас в районе, несколько лет назад». Никто из них не знал, какова была дальнейшая судьба мальчика. Люди, которые жили в нашем доме, доме моего детства (по крайней мере четырех моих детских лет), разрешили мне зайти, походить по нему и даже долго со мной беседовали под запись на профессиональный – на вид – диктофон, который я купил в аэропорту, но говорили в основном о своих сомнениях в покупке дома, «где произошла такая трагедия», и о том, как они все переделали, чтобы «это не был тот же самый дом».

Они сообщили мне имя опекуна, который вел имущественные дела Дана Арбеля после «происшествия», но короткие разыскания выявили, что он умер полгода назад и в любом случае прекратил вести дела Арбеля-сына (точнее, мои дела), с тех пор как тому исполнилось восемнадцать.

Сюрприз пришел, откуда не ждали (насколько я понимаю, так обычно и происходит с сюрпризами).

Я сидел в районном кафе, проведя очередное утро в разговорах с соседями, и один из официантов сел напротив меня.

– Почему вы расспрашиваете о семье Арбелей? – спросил он.

– Почему вы спрашиваете, почему я спрашиваю? – спросил я.

Он наклонился ко мне и злорадно улыбнулся:

– Я предложил бы вам больше не копаться в этой теме. Будет жаль, если с вами произойдет какая-нибудь беда. Может быть, в следующий раз уже вам в лицо направят пистолет, когда вы откроете дверь.

Я быстро встал и схватил его за воротник, наклонившись лицом к самому его лицу. Чувствовал, как во мне закипает кровь.

– Это ты, – сказал я.

Официант от страха вытаращил глаза:

– Что? Я? Нет-нет, не я.

Это был уже не он. Я отпустил его, и он упал на стул передо мной. Кто-то обменялся, переместился в его тело, а потом так же стремительно обменялся обратно. Бедный официант сидел напротив меня, скорчившись и горько рыдая:

– Извините! Он заставляет меня быть его представителем на месте. Против моей воли. Простите!

Официанта звали Барух.

Маленькое кафе принадлежало его отцу. Семейный бизнес, стулья ручной работы, деревянный пол, который скрипит, если подойти близко к стене, и десерты, рецепты которых передаются из поколения в поколение. Как-то раз, несколько лет назад, – так рассказал Барух – к его отцу в кафе пришел какой-то человек. Он потребовал, чтобы тот платил ему «налог на охрану» – несколько тысяч шекелей каждый месяц. Будет жаль, если с этим кафе что-нибудь случится. Такое уютное место, с личным отношением к клиентам и домашней атмосферой. Платить отец отказался. Несколько недель члены семьи смеялись над тем, как он с криками прогнал этого «трехгрошового преступника».

Ночью, когда отец закрывал кафе, на него напали. Кто-то вдруг выскочил у него из-за спины с куском железной трубы и стал его бить. Если бы не машина гражданского патруля, которая проехала там через полчаса и обнаружила его лежащим в луже крови, его уже не было бы в живых. Ему сломали позвоночник в двух местах, разбили лицо и проломили череп. Конечности остались парализованы, мозг пострадал.

– С ним нельзя ни о чем говорить, – сказал мне Барух. – Иногда он плачет, когда я показываю ему фотографии внуков. Иногда издает звуки – вроде рева. И все. Видимо, он понимает, что произошло, но не может ничего сказать. Лежит в кровати у окна и смотрит туда.

Этот мерзавец вернулся месяц спустя и снова предложил свои услуги. Сказал, что, если бы он был в тот момент в районе, этого бы не произошло. Что в последнее время там случаются всякие нехорошие вещи. Да, сказал Барух, он упомянул и то, что произошло с его отцом. Говорил о случайном насилии, от которого мы все страдаем.

– Так что теперь мы платим дважды, – сказал Барух. – И за уход за отцом, и за «крышу». Он держит нас на коротком поводке. Ему все платят. Цветочный магазин, шаверма, пиццерия. Но нас он схватил крепче всех. Он заставляет меня обмениваться с ним всякий раз, когда захочет. Его в этом районе никто не видел, он приходит ко всем в моем обличье. Когда мы обмениваемся, я оказываюсь черт знает где – например, в пустыне. В первые разы к рулю машины, в которой я сидел, была приклеена записка: «Не передвигай меня», потом он и это не морочился делать. Я сидел в его машине, ждал, а он – он ходил в моем теле, проверял, как идут дела, удостоверялся, что все в порядке. Я сожалею о том, что тут только что произошло. Мы все у него под сапогом.

– А как насчет полиции? – спросил я.

– У меня нет его имени, ничего нет. На кого мне жаловаться? И я боюсь, что здесь, в районе, у него есть и другие люди. Пока полиция разберется, меня найдут где-нибудь в переулке с раскроенным черепом.

– Я хочу найти его, – сказал я. – У вас тут есть кто-нибудь, кто разбирается в браслетах?

Его звали Карлос.

Барух рассказал, что, по слухам, у него когда-то была небольшая мастерская по взлому браслетов. Лучшая среди подобных. Они возились с браслетами на задворках какой-то парикмахерской в промзоне. Три раза их пытались накрыть легавые, но ни разу ничего не нашли. Но все знали. Наконец то, чего не взяли легавые, забрал пожар. Закоротило генератор ресторана поблизости, и начался пожар, который уничтожил мастерскую. Все пропало к чертям. Карлос ушел из профессии и с тех пор живет в бедности в маленькой однокомнатной квартире, почти все время сидит за столиком перед лотерейным киоском или учит Тору за пюпитром, который завел себе в синагоге недалеко от дома. Если есть кто-нибудь, кто может анонимно выудить информацию из браслета, то это он, сказал Барух.

Поначалу Карлос не хотел с нами говорить. Сказал, что из дела уже вышел, что, в сущности, никогда в этом деле и не был, что этим заниматься опасно и чтобы мы оставили его в покое. Но когда мы пообещали пожертвовать большую сумму денег на благотворительность и несколько раз объяснили цель нашего прихода, он согласился. По-моему, просто соскучился. Стосковался по лучшим дням.

Он подошел к большому шкафу, который стоял у него в углу комнаты, открыл его – и выяснилось, что там у него стол с монитором и кучей из десятков браслетов.

Карлос взял браслет Баруха, умело вскрыл его, присоединил к нему черный провод, который спускался по внутренней дверке шкафа. После этого он что-то набирал на компьютере и присвистывал, глядя на ряд цифр, который бежал по экрану монитора.

– Записывайте, – сказал он и продиктовал нам число.

В конце концов мерзавец ошибся вот в чем: он не учел, что у Баруха обычный браслет. В нем сохранялись данные обо всех обменах – и это позволило нам довольно легко вычислить человека, который находился по другую сторону. Я узнал это имя, когда Карлос нашел его в базе данных МВД, куда у него все еще был доступ, и прочел нам.

Это был один из шестерок, которые присутствовали на суде, когда папа там выступал свидетелем. Видимо, после того, как папу они убрали, в качестве вознаграждения он получил право контролировать весь район. Он, может, и трехгрошовый преступник, как называл его отец Баруха, но, как видно, иногда трех грошей бывает достаточно.

– Я могу сказать, где он сейчас находится, – сказал мне Карлос, и глаза его заблестели. – Вы сможете сказать ему все, что хотите, прямо в лицо, господин…

– Арбель, – сказал я, впервые за многие годы позволив себе назвать свою настоящую фамилию.

– Арбель? – повторил Карлос. – Я знал одного Арбеля. Дани. Он работал у меня в мастерской.

– Дан Арбель? – изумился я.

– Вы знакомы?

– Мы… мы родственники.

– Такой одаренный взломщик браслетов, вот что я могу сказать. Он мог бы стать одним из главных мастеров по этой части. Но бросил. Поступил умно. Вообще умный парень. За год до пожара он все бросил и ушел в курьеры. Сейчас он работает совершенно законно. Как-то раз зашел, показал мне свои документы. Все у него есть. Даже справка об отсутствии судимости. Очень преуспевает. Зарабатывает кучу денег, больше, чем на взломе браслетов.

– Вы… Вы знаете, где он сейчас живет?

– Кажется, у меня это где-то записано, – ответил Карлос. – Очень симпатичный. На каждый день рождения присылает мне торт, звонит перед Новым годом. Напоминает, как быстро я старею. Вы ищете тех, с кем давно не общались, что ли?

– Да, – пробормотал я. – Кажется, так…

– Так что вы сделали, когда узнали, где он живет? – спросил меня Стоун.

– Несколько дней следил за ним издалека, – ответил я.

– Зачем?

– Из-за его документов. Я поговорил с ним, сделал вид, что хочу отправить посылку. Он прислал мне по мейлу сканы всех своих удостоверений и справок. Часть из них невозможно получить без личного кода. Моего собственного. Понимаете, о чем я?

Тогда, в той маленькой квартирке, могла начаться моя операция мести, но я не стал этого делать.

Карлос настаивал, что может установить, где в определенный момент находился браслет – с точностью до пятидесяти метров. Но мне нужно было не это. Мы задели его за живое, пробудили в нем страсть, и он горел желанием помочь нам. Когда он понял, что косвенно помогает и Дану Арбелю, ведь он действует против того, кто убил его отца, то распалился еще больше.

Однако местоположение браслета я узнавать не стал. Мы с Барухом поговорили несколько секунд в сторонке и снова обратились к Карлосу, на сей раз с новым предложением.

Он с улыбкой кивнул и принялся за работу. Через несколько часов закончил, и когда мы попытались заплатить ему, он вежливо отказался. Попросил, чтобы мы, как и обещали, пожертвовали эти деньги на благотворительность и продолжали хранить его тайну. Мы пожали ему руку и ушли.

Я и дальше общался с соседями и расспрашивал их о Дане Арбеле.

Иногда я приходил посидеть в кафе Баруха. Барух старался не обслуживать меня сам, отправлял ко мне других официантов. Их я тоже расспрашивал. Иногда я публично заявлял о своем намерении поймать убийц того, кого я называл вслух «Арбель-отец», и отплатить им. Я уверял, что не боюсь никого. Я был красноречив и пользовался цветистыми выражениями.

Не прошло и нескольких дней, как мерзкий шестерка снова обменялся с Барухом, на этот раз – чтобы проучить меня.

Но на Барухе не было браслета. Он был на запястье у его отца. Подонок был уверен, что отправляет вызов Баруху. Карлос заблокировал возможность обменяться обратно – на случай, если существует какой-нибудь механизм, который может «втянуть» убийцу в его собственное тело, но на всякий случай Барух поспешил снять браслет с руки отца, как только услышал сигнал, свидетельствующий, что обмен состоялся. Мы надеялись, что отец Баруха понял все, мы много раз объясняли ему все детали до обмена. Он не мог нам ответить, и нам оставалось только молиться.

Когда это произошло, меня уже там не было, но позже я узнал, что на пороге кафе появился невзрачный мужичок со злобными черными глазками и огромной татуировкой на всю рожу и со слезами бросился на шею Баруху. Тогда стало ясно, что отец действительно все слышал и понял.

– Я понял, что вы имеете в виду, – сказал Стоун.

– У меня есть личный код Грега Макнатайра, – сказал я, – я получил его вместе с именем своего бывшего защитника.

– Это часть услуг «Уольдо», – сказал Стоун.

– Да, – ответил я. – Но настоящий Грег Макнатайр, исходный, так сказать, не мог получить мой личный код никаким способом. Я не давал его никому, мой папа его не знал, в «Уольдо» об этом не спрашивают. Это четко написано в их методичках. Таким образом, сотрудник «Уольдо» не сможет выдавать себя за вас долгое время, не сможет жить вместо вас.

– Итак, вы следили за ним.

– Я подумал: может, все сработало не так, как я думал? Может, и в тот раз браслет не смог меня обменять? Ведь в каждом обмене участвуют две стороны. И всякий раз, когда я пытался воспользоваться браслетом, мой браслет загорался. Может быть, вся эта заморозка и обработка, которые я провел в тот раз, вообще не сработали. Может, вместо того, чтобы обменяться, я просто…

– Раздвоились, – сказал Стоун.

– Да. Итак, я следил за ним. Он представился Даном Арбелем. Он вел себя как Дан Арбель, он делал все, что я бы делал, если бы решил быть им. Он ел, что я люблю есть, он надевал одежду, которую надел бы я. Он взял свою неспособность обмениваться и превратил ее в свое преимущество – я сделал бы то же самое. На самом деле именно это я собирался сделать, еще когда был мальчиком, еще до того, как попал на базу «Уольдо». У меня был такой план: стать курьером, путешествовать по миру. Но это ладно, это еще может быть случайностью. Я стал за ним ездить и увидел, что, куда бы он ни поехал, там у него есть излюбленный номер в гостинице, контакты и ячейка в камере хранения. Во всех больших городах. Так я убедился, что он – это я.

У него были ячейки в любом городе, куда он обычно ездил. Десятки таких ячеек, все с кодовыми замками. Я помню, как стоял около одной из них и думал: смогу ли я угадать его код? Какой код я выбрал бы сам? У него для каждой ячейки свой код или для всех один? Я понимаю, что лучше иметь отдельный код для каждого города, но я бы наверняка соблазнился воспользоваться одним кодом для всех ячеек. Кодом, который просто запомнить, который обладает для меня определенным значением. Я бы выбрал код, который мой папа установил для всех металлических коробочек, развешанных по нашему дому. За этим кодом мы прятали пистолеты – на случай тревоги. И знаете, что случилось, когда я попробовал открыть этим кодом ячейку Дана Арбеля?

Я набрал «8573».

И надеялся, что ячейка останется закрытой. Что есть только один человек такой, как я. И мне это все кажется.

– Ячейка открылась, – сказал Стоун.

– Да. Он все еще Дан Арбель, – кивнул я. – И я тоже.

– Вы рассказали об этом ему? – спросила Кармен. – Он знает?

– Нет.

– А почему нет?

Потому что я хотел держаться от него подальше.

Потому что иначе вся эта история стала бы официальной и настоящей.

Потому что вдруг оказалось, что мы оба существуем и оба знаем о существовании друг друга.

Он – оригинал, а я – копия.

И я решил уехать подальше и быть самим собой, оригиналом, жить, как мне нравится.

Просто потому, что я не хотел находиться рядом с ним.

А еще…

– …Потому что я знал, насколько это ужаснуло меня, и знал, какой эффект это произведет на него, – ответил я ей. – Дело не только в том, что я раздвоился. Это значит и то, что я убил Грега Макнатайра. Я не хотел узнавать то, что случайно выяснил. Лучше было забыть и вернуться к прежней жизни. И я понимал, что он хотел бы ровно того же. Не знать. Что бы это ему дало? В чем бы это помогло? У каждого из нас была своя жизнь. Понятная, шедшая своим чередом. Это ничего бы нам не дало.

Кармен положила ногу на ногу.

– Жаль, что вы тогда к нам не пришли, – сказала она.

– Тогда я об этом не подумал. Обратиться к ученым. Понять суть явления… – сказал я. – Но вот сейчас я здесь.

– А чего вы ждете от нас? – мрачно спросил Стоун.

– Вы исследователи – так исследуйте! – воскликнул я. – Присоедините ко мне электроды, поите меня всякими веществами, пробуйте на мне экспериментальные браслеты, наблюдайте, что происходит, когда я пытаюсь обменяться. Сегодняшние технологии явно куда лучше, чем десять лет назад.

– А как насчет Дана Арбеля?

– В смысле, первого?

– Да.

– Давайте позовем его. Расскажем ему все. Попросим и его поучаствовать.

– Так сейчас вы уже хотите рассказать ему все?

– Чтобы распутать этот хаос! В этот раз мои слова не будут простым бессмысленным признанием.

– А что это нам даст?

– Вы поймете, почему это происходит! И сможете предотвратить это в дальнейшем! Может быть…

– Что – может быть?

– Может быть, вам удастся снова нас объединить, – ответил я. – Может, Грег Макнатайр все еще находится там, внутри, и, если вы объедините нас, он появится снова…

Стоун откинулся на спинку кресла и посмотрел на потолок. На его лысине мерцал свет, он закрыл глаза.

Мы трое смотрели на него, ожидая, что он скажет.

– У нас нет времени, – сказал он наконец, когда снова взглянул на меня, – слишком поздно.

– Куда мы торопимся? – спросил я.

Он разочарованно поджал губы и ответил:

– Вы в курсе, что я вас искал? Давно? Мы знали о загоравшихся браслетах. Это задокументировано. Был один зарегистрированный случай, Дана Арбеля, когда он еще был – когда вы еще были – ребенком. Есть записи, сделанные в тот день, когда вам пытались подобрать браслет. Я узнал об этом, когда был молодым исследователем, и захотел выяснить, что же там произошло. Внутренний механизм, который не дает совершиться обменам? Соматическая проблема? Психическая проблема? Может, это не проблема и Арбель – единственный, у кого все нормально, а все остальные – с изъяном? Может, это перегрузка и, если исследовать ее, мы узнаем что-нибудь о приступах? Но его данные было невозможно достать. Когда вас и вашего отца переселили в новое место, органы следили за тем, чтобы информации об этом нигде не было: то был способ вас защитить.

Потом, лет десять назад, произошел еще один похожий случай. В больницу в США попал кто-то, на ком загорались браслеты, когда его пытались обследовать. Мне сообщили об этом несколько дней спустя. Я нанял двоих местных людей, и мы с Дональдсоном обменялись с ними, чтобы застать пациента, с которым это произошло, до того как он выпишется. Мы опоздали на пять часов. Когда мы пытались выяснить подробности о вас, нам сказали, что это вопрос безопасности и им запрещено раскрывать ваше имя. Я размахивал перед ними всеми возможными удостоверениями, задействовал все свои связи, но это не помогло. Наконец нам пришлось подать прошение в «Уольдо», чтобы получить данные о вашей базе. Пока мы получили от «Уольдо» разрешение – два месяца спустя! – срок, на который мы арендовали два тела, истек. Пока мы нашли новые тела, пока снова туда добрались, вы уже уехали.

– Это не много бы изменило. Я уехал из того дома на следующий день после возвращения из больницы.

– Хм, – отозвался Стоун. – Жаль.

– Но почему сейчас слишком поздно?

– Потому что с тех пор мы переключились в исследовании на новые направления. Разные.

– И что?

– Мы кое-что открыли. Кое-что важное и тревожащее, чему мы должны уделить все наше внимание.

– То есть у вас для меня нет времени?

– Хуже того. Тот факт, что существует человек, который раздваивается, когда пытается обменяться, мы не принимали в расчет. Мы не сталкивались с этим явлением до сего дня. Вы первый – и, видимо, единственный.

– И в чем проблема?

– В факте вашего существования. Это делает наше положение очень-очень проблематичным. Главным образом во всем, что касается ближайшего будущего, – сказал Стоун.

– Не понимаю. Что это значит? – спросил я.

Стоун и Уильямсон переглянулись.

– Что? – спросил я снова.

Дональдсон кашлянул за моей спиной.

Я повернулся к нему, он наклонился ко мне, было видно, как под его рукавами поигрывают мышцы.

– Никому не хочется это говорить, значит придется сказать мне. Господин Арбель, если вы действительно тоже господин Арбель, существует немалая доля вероятности, что вы должны умереть, причем совсем скоро.

9

Я зашел в здание.

Шел я быстро, целеустремленно. Может быть, двигаясь так стремительно, я смогу принять всю эту историю. Может быть, если я буду идти так, словно у меня нет никаких сомнений, это движение проникнет внутрь и станет частью меня.

Я нажал на кнопку лифта, двери тут же открылись. Я вошел, двери закрылись, и я стал подниматься к точке невозврата.

Готов ли ты убить десять человек, чтобы спасти миллионы? А пятерых? А одного?

Нравственные дилеммы для начинающих. В нашей черно-белой культуре это максимальный уровень колебаний, который мы готовы себе представить. Герои наших фильмов сталкиваются с такими глупостями, только для того, чтобы решить, что они не готовы никого убивать, не приведи господь, – и сразу же находят путь обойти эту дилемму с помощью действий, которые оказываются очень эффектными, и единственное, что делает их возможными или даже последовательными, – это отличное планирование. Потому что упаси нас бог намекнуть, что жизнь отдельного человека не дорога и не уникальна. Ведь нет способа измерить ее цену, мы просто закрываем глаза и отмахиваемся от этого вопроса, вместо того чтобы рассмотреть его и ответить.

Конечно, я убил бы одного человека, чтобы спасти миллионы.

Конечно, всегда существует риск, что он такой исключительный и что без него нам всем лучше не жить. Может, он постиг, в чем смысл жизни, а я отниму его у человечества. Но знаете что? Вероятнее, что нет.

Нечего сомневаться.

Следующий вопрос.

Над дверью лифта одна цифра сменяет другую. Секунду назад было шесть черточек. Две справа, две слева, одна сверху и одна снизу. Ноль.

А сейчас четыре черточки плюнули на все и ушли, растворились, остались только две справа.

Первый этаж.

– Вы уверены? – спросил я.

– Я математик, – ответила Кармен Уильямсон. – На первый взгляд – и многие люди думают так же – у меня нет никакой связи с исследованиями, которые тут проводят. Тело и душа, биология, химия и философия. Я не имею к этому особого отношения. Но кое-что я открыла. Я открыла то, что может быть принципом вероятности, то, что нельзя игнорировать, и когда я показала это Джозефу, он понял, что эти вещи связаны. Я ищу модели. Ищу порядок в хаосе и пытаюсь его понять. Если построить правильную модель, иногда в хаосе можно найти логику, которой там на первый взгляд не видно. И модель, которую я нашла для приступов, показала, что их частота и концентрация возрастают и что скоро мы дойдем до вершины, до пика, до переходной точки, после которой все изменится.

Я растерянно почесал щеку:

– Боюсь, что мне нужно более подробное объяснение.

Хотите более подробное объяснение?

Ну, вот вам.

Объяснение примитивное, плоское, неточное. Но сейчас этого будет достаточно.

Представьте, что каждый раз, когда кто-нибудь обменивается, от него исходит слабое излучение. Небольшие волны, легкий энергетический выброс, который расширяется вокруг него концентрическими кругами и в конце концов утихает и исчезает. Если вы посмотрите на весь мир сверху, надев специальные очки – такие, в которых видно эту вибрацию после обменов, – мир будет выглядеть как тихое спокойное озеро, в которое кто-то бросил камешек тут, камешек там и еще камешек здесь. Постепенно озеро наполняется кругами, которые все расширяются и расширяются.

Назовем эти вибрации, которые исходят от каждого обменивающегося человека (или, если точнее, от каждой пары обменивающихся), полем Уильямсон. Это не настоящее название, но ведь Уильямсон заслуживает, чтобы это явление называлось в ее честь, правда? Тогда слушайте дальше – просто чтобы мы могли вам все объяснить. У поля Уильямсон есть определенная интенсивность, есть объем, скорость и всякие другие интересные физические свойства, которые невеждам вроде нас никогда не понять.

И еще у этих явлений есть последствия.

Второй этаж.

Обычно эти волны, которые образуются в озере, начинаются от места падения камня, и чем дальше они отходят, тем слабее и меньше становятся. Интенсивность поля Уильямсон тоже чем дальше, тем слабее, но затухание происходит гораздо медленнее. Поле Уильямсон, которое исходит от одного обмена, может огибать нас, распространять волны на расстояние до нескольких километров.

А что произойдет, если обменяются два человека, находящиеся довольно близко друг к другу? Их волны столкнутся где-то посередине, часть аннигилируется, часть сольется в общую, более мощную волну. Если вы бросите в озеро два камешка, то, когда их волны столкнутся, вы увидите одну высокую волну, которая разделится на две волны поменьше, и они разбегутся каждая в своем направлении.

Если вы посмотрите на озеро во время дождя, то увидите огромное множество мелких волн, которые образуются, соединяются и разделяются так, что невозможно за ними уследить.

Дальше это сравнение уже не работает.

Волны в озере – это всего лишь волны, они исчезнут, когда дождь закончится или камешки опустятся на дно. А когда волны полей Уильямсон встречаются и сливаются в одну, когда эта получившаяся волна достигает достаточной высоты, когда много волн сливаются в разных местах, на определенных расстояниях и с определенной скоростью (и выполняются еще всякие разные условия), – возникает нечто новое. Это маленькое извержение, которое превращается в новое поле Уильямсон. И если это извержение образуется в той точке, где находится человек, происходит то, что мы называем приступом, – спонтанный обмен.

Когда достаточное количество волн одновременно достигают нужной «высоты», они производят обмен. По крайней мере один из двух людей, переживших приступ, находился близко к этой точке. И новое поле, которое только что образовалось, соединяется с другими такими же – и начинается цепная реакция.

Третий этаж.

Нельзя сказать, что Уильямсон физически нашла такое поле. Она ничего не измеряла, не видела эти волны на самом деле. Но она открыла, что, если достаточно внимательно изучать обмены и приступы, можно прогнозировать статистическую вероятность приступа в определенном районе, в определенное время.

Она вывела формулу, благодаря которой сумела приблизительно вычислить будущие приступы. Работа шла не гладко. Если кто-нибудь близко совершал обмен, риск приступов изменялся. Он мог вырасти или снизиться – в зависимости от расстояния. Иногда волны, сталкиваясь, уничтожают друг друга, иногда состояние, которое в других обстоятельствах вызвало бы приступ, претерпевает изменения из-за других обменов. Тогда Уильямсон заявила о возможности прогнозировать. Формула работала, однако зависела от факторов, которыми никто не может управлять. На их основании невозможно ничего предсказать с достаточной точностью. Но она продолжала считать вероятности – и выяснила, что они растут.

Она увидела, как риски питают сами себя, как ее формула дает в результате все более и более крупные числа. Потому что люди – и их становилось все больше – бросали в озеро новые и новые камешки, все большее количество обменов делали волны выше и создавали обмены, которые, в свою очередь, порождали новые волны, большее количество приступов вызывало все более и более резкие колебания «поверхности воды». Вплоть до того, что тот, кто смотрел на озеро, на фоне полного хаоса начинал замечать на нем участки, в которых вода вдруг поднималась. За этим хаосом можно было наблюдать и даже довольно точно предсказывать его поведение. С течением времени этих участков становилось все больше и больше.

Четвертый этаж.

Происходило все больше случаев массовых обменов.

Уильямсон называла это «амплитудой, которая достигает порога приступов на уровне X». Когда амплитуда достигала трех баллов, она имела потенциал вызывать три приступа; когда она преодолевала отметку пятнадцати – она приводила к пятнадцати приступам одновременно в одной и той же местности; если она достигала двухсот тридцати восьми… Ну, вы поняли.

Я не слушал все объяснения. Они говорили о различиях между линейным и экспоненциальным ростом, пытались объяснить мне свою теорию с помощью волновых функций, дуальных волновых и корпускулярных функций, суперпозиции и всяких таких вещей. Ладно, не важно.

Важно то, что они увидели, что с течением времени будет происходить все больше и больше приступов, а в определенных местах, там, где приступы удалось спрогнозировать заблаговременно из-за аномальной высоты этой «амплитуды», произойдут мегаприступы. Приступы с участием десятков, сотен и даже тысяч людей. И действительно, начали поступать такие известия. Иногда, когда прогнозировали мегаприступ, но потом о нем никто не сообщал, им приходилось исследовать и доказывать, что десятки людей в определенном районе действительно вместе пережили приступ. Власти стран, где случались приступы, предпочитали не сообщать об этом миру, и иногда люди не знали, что одновременно с ними приступ пережили и сосед сверху, и сосед напротив.

К группе Стоуна начали стекаться данные, и стало проясняться направление дальнейших исследований. Им нужно было только собрать достаточный массив информации, доказать свою теорию и представить ее властям. С предостережением.

Пятый этаж.

Полпути уже позади, но левая рука все еще подрагивает.

Тихо, левая рука, тихо. Веди себя хорошо.

У тебя не так уж много работы. Только поддержи правую руку. Вы делаете то, что нужно.

Работа заняла примерно полгода: благодаря правительственному исследовательскому гранту и помощи от фармацевтической компании, членом правления которой был Стоун, им удалось разработать прибор, определяющий часть параметров полей Уильямсон. Они назвали его Seizure field information gathering ball sensors[60]. Потом сократили название до Seizure Gathering Ball[61]. Они показали мне этот прибор. Похож на маленький металлический мячик-покемон, только без яркой детской раскраски. Они взяли старое изобретение Стоуна, которое позволяло опознавать обмены в режиме реального времени, увеличили его точность и диапазон действия.

Ученые стали летать по всему миру и устанавливать такие шарики в местах, где, по их модели, должен был произойти массовый приступ. Цель заключалась в том, чтобы точно измерить количество обменов, энергетический скачок, собрать надежные и точные данные, которые можно будет предъявить властям и предостеречь: это регион риска, здесь наблюдался скачок энергии; если ее значение достигнет вот этой отметки – жди беды.

Половина этих шариков не сработала, а данные второй половины немного отклонились от расчетов. Тогда они стали калибровать модель.

Ученые всегда оказывались где-то рядом с решением, им все время приходилось довольствоваться порядком величины, а не точным числом, но они приближались к разгадке.

Шестой этаж.

Прогнозирование – это статистическая процедура. Оно не поможет конкретным людям. Нельзя прийти в Бангладеш и рассказать местным жителям, что через две недели целый район возьмет и обменяется. Смысла в этом тоже нет. Если это произойдет – то произойдет, и никто не может с этим ничего сделать. А если этого не случится или случится по соседству, окажется, что панику сеяли напрасно.

Эта система начинает воздействовать сама на себя, образуя петлю. Действие все усиливается, пока однажды на графике на экране не появляется точка, на которую кто-то в остолбенении смотрит через очки, запускает вычисления снова и снова, потом вскакивает со стула и зовет начальника. В какой-то момент риск приблизится к ста процентам, а ареал действия станет таким огромным, что включит в себя весь мир.

Седьмой этаж.

Он все ближе.

«Большой обмен».

Все люди на планете одновременно обменяются с кем-нибудь еще – и мы не в силах это остановить, мы можем только постараться оценить, когда это произойдет.

Один большой всемирный приступ. Все одновременно обменяются. А что потом – непонятно.

Возможно, все успокоится, все люди сживутся со своими новыми телами, но более вероятно, что эти поля продолжат расти и подпитывать сами себя. И это будет повторяться. Может быть, раз в год, может быть, раз в неделю, может быть, раз в день. Начиная с того момента, когда мы ложимся спать, мы должны быть готовы утром проснуться в другом месте. Каждый раз, моргнув, мы можем увидеть другой пейзаж. После каждого нового знакомства мы можем потерять этого человека навсегда через час.

Как при этом можно сохранить цивилизацию? Кто будет возделывать землю? Кто будет управлять? Следить за порядком? Кто захочет и дальше выживать, если основным состоянием его жизни будет одиночество?

Откуда нам будет известно реальное значение слова «кто»?

Восьмой этаж.

Уильямсон заведует сбором данных и попытками вычислить временное окно, когда это все произойдет.

Стоун сотрудничает с министерствами здравоохранения и властями разных стран в надежде выстроить программу действий, которая поможет нам выжить после обмена.

Появятся безумные идеалисты, которых новое положение дел приведет в восторг. Больше нет бедных и богатых, близких к кормушке и далеких от нее, нет империй и нет бедных, раздираемых конфликтами стран. Нет «других», нет «там» и «здесь», нет различий. Все мы станем кочевниками, все – равными. Тело наконец-то станет второстепенным, душа – главным. Будет не важно, где ты находишься, в каком теле. Интересно, долго ли они так будут ликовать.

Необходимо подготовиться к тому, что наступит после. Стоун и другие аналитики по всему миру начали создавать инфраструктуру – водо- и энергоснабжение – в тех странах, где ее нет, писать оповещения, которые должны будут подготовить население к новому положению вещей и дадут ему инструкцию; начали разрабатывать системы, которые позволят в любой точке мира узнать, кто есть кто.

И тут приехал я.

Что же случится, если в мире, где все постоянно обмениваются и против этого ничего невозможно сделать, есть кто-то, кто не обменивается, а раздваивается?

У него не будет браслета, который поглотит энергию и загорится. Это будет происходить само собой. Каждый раз, когда случится очередной глобальный приступ, этот человек будет раздваиваться. Снова и снова. Вместо одного станут двое, вместо двоих – четверо, вместо четверых – восьмеро.

Да, это зависит от частоты глобальных приступов, которую пока еще нельзя предсказать, но через некоторое время на земле просто не останется никого другого. Например, если приступы будут происходить каждую неделю, то не пройдет и восьми месяцев, как все будут одним и тем же человеком.

Девятый этаж.

Нет, я не сдался без спора.

Я упорствовал, требовал себя обследовать, требовал показать мне данные. Хотел лично убедиться и развеять все свои сомнения. А убедившись, требовал, чтобы все, что касается Дана Арбеля, делалось издалека, так, чтобы он об этом не знал. Потому что никто не должен знать, что он – самая большая опасность для человечества.

Хватит того, что один из нас не будет спать по ночам. По крайней мере, другой не станет задаваться вопросом, что все это значит.

Не знаю, что произойдет после того, как мы достигнем этой точки, но ни одна модель не может нам пообещать, что обмены прекратятся. А если этого не произойдет – в конце концов все станут Данами Арбелями. Браслеты, которые загорались, оказывается, защищали меня, предотвращали раздвоение. Но когда это будет происходить само по себе, бесконтрольно, меня ничто не остановит.

Или нет. Это не нравственная дилемма.

Убить двоих ради спасения миллионов?

Да. Конечно да.

Нужно уничтожить Дана Арбеля.

Всех Данов Арбелей.

Хорошо, что их только двое.

Десятый этаж.

* * *

Она щелкает мышкой и стирает аккаунт, но за секунду до этого начинает сомневаться.

Сколько она уже на этом сайте? Почти два года? А сколько настоящих свиданий у нее было? Три.

Не так уж важна причина: потому ли, что она слишком привередливая, или потому, что ники вроде «Красавчик29» или «Шанс быть любимой30» ее уже совсем не привлекают, или просто потому, что круглые сутки она погружена в работу и каждая секунда, которую она посвящает играм с чувствами, означает, что – нет менее претенциозного способа сказать это – будущему человечества она посвятит на секунду меньше.

Несколько секунд она сидит, уставившись на экран, в голове нет мыслей. В углу окошка – эмблема сайта знакомств: рисунок из нескольких линий, почти детский – два человечка, держащиеся за руки. Она стирает свой логин – «Кармен36». В любом случае это уже не имеет особого значения. Ни один из этих сайтов не имеет значения. Они не помогут остановить обмен.

Она возвращается к своему столу, покрытому грудами бумаг. К бесплодным попыткам найти какой-нибудь факт, на который они до сих пор не обращали внимания – и который изменит все. Внутренний голос ей подсказывает, что они точно что-то упустили.

Шарики помогли. Постепенно их данные – и о местонахождении, и о времени – стали более точными. Последний массовый приступ они предсказали с ошибкой всего на девять дней.

И тем не менее разница между интенсивностью поля, которую замеряли шарики, и зафиксированными данными о количестве обменивающихся при каждом приступе настораживала.

Что-то тут не клеилось, а время шло.

У них был доступ почти ко всем мыслимым ресурсам.

После того как Стоун доказал политикам, что приближается «большой обмен», в распоряжении его группы оказался беспрецедентный бюджет. Делайте, что хотите, только разберитесь, найдите способ остановить это или, по крайней мере, сделать так, чтобы это не уничтожило весь род людской.

Это был секретный проект, и все их требования немедленно выполнялись. Они получали помощь от любой армии почти в любой точке земного шара, у них был доступ к любым ресурсам спецслужб, в том числе к системе, которая позволяла им бесконтактно управлять браслетами и обмениваться с кем угодно на Земле, с любым человеком – без его согласия. Определенные армейские подразделения пользовались этими системами, чтобы заставать противника врасплох (этому от них научились террористы – создали похожую систему, только свою: она была построена на взломанных браслетах и время от времени работала).

Доступ к системе был красивым жестом, но исследователи не придумали, как этим можно воспользоваться. Ключом к разгадке были данные. К тому же сами ученые предпочитали не обмениваться.

Она сидит за рабочим столом и что-то рисует на бумагах, лежащих вокруг нее. Цвет солнца в небе начинает меняться. Вот и подходит к концу еще один день, не принесший победы над приближающимся обменом.

Знакомый деликатный стук в дверь, входит Стоун.

– Как дела, Кармен? – спрашивает он. Стоун выглядит усталым, но все еще целеустремленным. Иногда она удивляется: откуда эта целеустремленность берется?

– У меня все нормально, – говорит она. – Пытаюсь построить новую модель.

– Я больше не пытаюсь убедить вас делать это на компьютере, – говорит Стоун.

– Мне нужны прежде всего идеи, – отвечает Кармен. – Компьютер не даст их.

Стоун садится перед ней.

– Как там со вбросом? – спрашивает он.

Она улыбается. Вброс.

Он пожимает плечами, устало, едва заметно улыбается в ответ.

– Я написала журналистке, – говорит она. – Завтра она придет.

– Прекрасно, – отвечает Стоун. Пресс-конференцию уже дважды откладывали. Стоун и Кармен знали, что приближаются к красной временной отметке, что больше нет смысла тянуть с публикацией. Они решили слить все самое главное в прессу – на случай, если кто-нибудь попытается снова отложить пресс-конференцию. Может быть, общественное давление ускорит процесс подготовки граждан к тому, что должно произойти, насколько вообще можно подготовиться к такому.

– Вам нужно поспать, – говорит Стоун. – Мы не сможем это остановить. В лучшем случае сумеем минимизировать ущерб. И вы нужны нам бодрой и в ясном уме, чтобы подсчитать временное окно, когда это произойдет. Не засиживайтесь тут до полуночи, ладно?

– Хорошо-хорошо, – отвечает она. – Я просто пытаюсь разобраться в этой аномалии.

– Если вы проспите хотя бы пять часов, я не против, – говорит Стоун и встает. – Спокойной ночи, Кармен. Увидимся завтра.

– Спокойной ночи.

А ведь она собирается остаться здесь до поздней ночи. И завтра, и послезавтра. Он знает это, и она тоже, но они говорят все, что положено сказать, чтобы быть хорошим руководителем и дисциплинированной исследовательницей. Поспит она уже после обмена. Сейчас ей нужно попробовать разобраться, что тут происходит. В любом случае дома ее никто не ждет. И даже если бы был такой человек, который встречал бы ее, обнимал ее, когда она входит в квартиру, засыпал бы с ней в обнимку, говорил бы ей…

О, вау!

– Что? – спрашивает Стоун. Он стоит на пороге и смотрит на нее, и она понимает, что, видимо, сказала это вслух.

Ее мозг кипит. Неужели? Неужели это оно?

– Садитесь, садитесь, – говорит она ему. И начинает искать что-то среди бумаг на столе. – Сядьте на секунду!

Нет-нет. Верификация этой теории займет недели. Но ведь это возможно, в смысле, может быть, что…

– Касание, – говорит она наконец.

– Касание? – переспрашивает Стоун.

Она встает с кресла и начинает ходить по комнате из угла в угол.

– Вы видели этот сюжет в новостях две недели назад? О супругах, которые пошли спать, а утром встали, обменявшись? Они оказались в теле друг друга. Видели?

– Я слышал об этом, – отвечает Стоун. – Каждые несколько месяцев в новостях появляется похожий сюжет. Пара близких людей переживает приступ, они обмениваются. Журналисты в восторге. Такой трогательный человечный сюжет.

– Какова, на ваш взгляд, вероятность, что это может произойти? – спрашивает она.

– Очень низкая, – говорит Стоун. – Как у выигрыша в лотерею. Но обо всех тех людях, которые в лотерею не выигрывают, никто не рассказывает. Как и обо всех людях, которые обменялись в ходе приступа с совершенно чужими людьми.

– И тем не менее, – говорит она. – В численном выражении – какова вероятность, что это произойдет?

– Понятия не имею.

– Когда-то я хотела это посчитать, – говорит она. – Вначале я обратила внимание, что таких рассказов слишком много. Парочка идет по парку – и обменивается, мать и дочь обмениваются между собой, муж обменивается с любовницей, двое друзей идут гулять и возвращаются, обменявшись телами. Я хотела подсчитать, какова в точности вероятность такого события, но, когда пришли действительно важные модели и данные, я отложила этот замысел.

– А что случилось теперь?

Она поднимает листок, на котором что-то нарисовала в последние несколько минут. Схематично начерченные человечки, как на том сайте знакомств, стоят рядом и держатся за руки.

Она показывает на этих человечков:

– Касание. Что, если во время приступа ты касаешься кого-то другого? Что, если вы оба переживаете приступ, держась за руки, или лежа в обнимку в постели, или даже во время драки? Что, если именно в случае касания люди обмениваются не с кем-нибудь совершенно случайным, а с тем, кого касались?

– Доказать это будет непросто, – отвечает Стоун.

– Подумайте об этой аномалии. Почему нам сообщают о меньшем количестве случаев, чем считывают шарики? Потому что определенный процент людей касались друг друга во время приступа. Каждому из них хватило пары секунд, чтобы понять, что перед ним – он сам, они просто тут же обменялись обратно – и все. Они не сообщают об этом, потому что уже нашли того, с кем обменялись, и решили проблему сами. Все это время мы рассматривали только тех, кто сообщил нам об обмене, но незафиксированные случаи важны не меньше. Если мы соберем сведения о таких случаях в ареалах массовых приступов – вот увидите, мы узнаем, что это родственники, пары, друзья или просто люди, которые случайно касались друг друга, когда произошел приступ.

– Могу только повторить: доказать это будет очень трудно, – сказал Стоун. – Прежде всего нам нужно будет получить все эти данные. А их нет ни в одной базе. Власти не могут собрать сведения о тех, кто не сообщил о приступе. Кроме того, чтобы доказать это, нам нужен еще один массовый приступ, а вы знаете, что следующий такой приступ, последний перед «большим обменом», если вообще мы все правильно рассчитали, произойдет слишком скоро. Уже поздно, мы ничего не изменим.

Она задумывается.

– Это может многое изменить для Дана, – говорит она.

– Для Дана?

– Да.

– Который раздваивается?

– Да. Ему не придется совершать самоубийство перед «большим обменом», как мы ему все время твердим. Подумайте, как ужасна эта мысль. А надо ему всего лишь подержать за руку второго Дана – и все, больше они никому не угрожают.

– Если вся эта теория касаний действительно верна. Слишком много весит это «если».

– Точно.

– Мы не успеем ничего доказать к сроку. Что прикажете делать? Попросить его обменяться с самим собой, коснувшись другого Дана? Это ничего не даст. Мы не знаем, сработает ли это. Это должен быть естественный приступ.

– Тогда возьмем его с собой в Лондон? К следующему массовому приступу?

– И будем рисковать тем, что вместо двоих у нас станет четверо Данов? – спрашивает Стоун. – А что, если один из четверых решит, что ему умирать не хочется, убежит и останется в живых до обмена?

– Нужно, по крайней мере, рассказать ему, – говорит она. – Он имеет право знать.

Стоун отрицательно машет рукой:

– Это в любом случае уже не принципиально.

– Почему?

– Потому что как раз сейчас второго Дана ликвидирует киллер.

Она посмотрела на него, не веря.

– Вы смеетесь, – сказала она. – Разве мы можем опуститься до этого? Скажите, что вы пошутили.

Стоун становится еще серьезнее:

– Вы думаете, мне этого хотелось? У нас нет выбора. Есть один Дан, который знает обо всем и, на наше счастье, готов нам помочь. А если второй, когда мы расскажем ему, сбежит?

– Это один и тот же человек, так что логично предположить, что их реакция…

– Ничего не логично. У них был совсем разный жизненный опыт. Они относятся ко всему по-разному, и их реакции тоже могут быть разными.

– Но как можно их физически уничтожить?

– Ну, честное слово, Кармен, на войне как на войне, – отвечает Стоун. – Мы получили разрешение от всех, включая юридических советников, министра обороны и кого угодно еще. Этот киллер – фрилансер, который регулярно сотрудничает с властями, даже если не всегда об этом знает. Даже сам Дан – наш Дан – дал на это согласие. Он подумал, что лучше сделать это чисто.

– Он подумал – или мы навязали ему такую точку зрения? Почему он сам не расскажет все своему двойнику?

– А вдруг второй Дан предпочтет не знать? Может быть, первому Дану было очень больно и он не хочет причинять такую же боль второму себе? Это не значит, что мы убийцы. Мы не более чем элитное подразделение, которое ликвидирует террориста, находящегося в розыске. В эти минуты профессионал поджидает Дана дома. Он сделает это быстро, максимально безболезненно. Он один из лучших, говорят.

– Этот Дан ничего не знает! Он ничего не сделал!

– Но он представляет опасность, – говорит Стоун и смотрит на часы. – Может быть, все уже позади. Если нет, то через несколько минут – точно. Даже если мы могли бы доказать вашу теорию касаний – а мы этого не сможем, – сомневаюсь, что нам разрешили бы оставить Дана и Дана в живых. В таких делах нельзя рисковать. – Он снова повернулся к двери. – Но вы, если хотите, можете рассказать об этом завтра журналистке. От этого вреда не будет. Пусть люди держатся за руки во время «большого обмена», может, это им поможет.

– Джозеф, мы собираемся убить невиновного человека просто так, – говорит она ему.

– Не просто так, – устало отвечает он. – Мы не можем все остановить только потому, что у вас появилась теория, которую невозможно доказать.

– Тогда давайте думать, как ее можно доказать!

– Я уже сказал вам, это все уже не принципиально, в любом случае сейчас остался только один Дан. – Он выходит, оставляя ее в гневе, она стоит посреди комнаты.

Она тяжело садится на стул за свой рабочий стол.

Голос Стоуна – голос логики, но эта логика холодная, практичная, лишенная сострадания. Неужели действительно ничем не поможешь? Ее задача – спасать людей. Неужели она может только сидеть сложа руки и верить, что в убийстве первого Дана она не виновата?

Скорее всего, правда, что точно доказать ее теорию в ближайшие сроки не получится. Однако эта теория пришла ей в голову только пять минут назад! А если завтра доказательство найдется? Если завтра они обнаружат еще один массовый приступ, может, менее масштабный, может, происходящий поближе, перед следующим приступом в Лондоне, и с его помощью смогут доказать, что Дан и Дан не представляют опасности?

Кто-то сейчас ликвидирует – какой красивый синоним к слову «убивает» – Дана. Дан ей понравился – по крайней мере, тот, с которым она общалась. Она видит, как он терзается мыслью, что представляет угрозу обществу, как он готов уйти со сцены, если до того момента, когда произойдет «большой обмен», не найдется другого решения. Она отметила его сдержанный тонкий юмор, спокойствие, с которым он все принимает, легкость, с которой ему удается скрывать свой ужас. Он заслуживает того, чтобы продолжать жить. Он один из тех, для кого она работает, – так же как и все остальные.

Что ж, настало время воспользоваться этой системой.

Нас оценивают не по тому, насколько мы замечаем изъяны и сердимся из-за них, а по тому, сколько мы готовы вложить, чтобы исправить положение.

Где же он, черт возьми, живет? Она выводит компьютер из спящего режима и быстро что-то набирает. Возможно, она еще не опоздала. Она имеет право, по крайней мере, предупредить его, дать ему возможность выбора. Нет, не право, а обязанность.

Она читает адрес на экране, переписывает его и закрывает окно. Потом заходит в систему министерства обороны и вводит адрес Дана.

Система совершает поиск по району и показывает ей карту, на которой можно увидеть все браслеты, которые сейчас находятся в районе этого дома и включены. Один из них – ровно в том же здании. Она выбирает его и вводит номер своего браслета и пароль, который ей дали, чтобы можно было пользоваться системой.

Она собирается обменяться с тем, кто носит этот браслет. Согласие второй стороны получать не нужно, она просто обменяется, как боец антитеррористического спецназа, которого обменивают, чтобы он уничтожил угрозу; как агент «Моссада», который перемещается в чужое тело, убивает – и исчезает. И тогда она побежит к Дану Арбелю и предупредит его. Объяснит ему, сделает так, чтобы он успел скрыться, даст ему шанс, которого он заслуживает.

Второй стороне это покажется просто приступом. Она просто подумает, что…

Она встает, запирает дверь, гасит свет.

Человек, который переместится в ее тело, несколько секунд не сможет понять, что к чему. Пусть остается здесь, в комнате.

Ей нужно всего-навсего полминуты. Ну, может быть, минута. Не нужно, чтобы ее тело ходило по коридорам и спрашивало у всех, что случилось. Она обменяется, предупредит и вернется. И никто не узнает, что это было.

Она берет ключ, берет со стола рулон скотча, отрывает кусочек и приклеивает ключ к одному из стеллажей, снизу. Пусть остается в комнате – и все. Всего на минуту, больше не нужно.

Она снова садится за стол и глубоко вздыхает. На экране мигает точка – местонахождение браслета, к которому она собирается переместиться.

Нажимает на кнопку своего браслета.

Она поднимает глаза. Она в теле другой женщины, заходящее за окном солнце заливает светом комнату.

На нее смотрит молодой мужчина. Не то задумчиво, не то влюбленно, не то подозрительно.

– Дан? – спрашивает она.

Он похож на свою фотографию, которая у них есть.

Она уверена, что это он. Гора с плеч: он еще жив. В этом теле ей холодно. Она делает один-два шага по направлению к нему, это проносится у нее в подсознании за миллионные доли секунды:

рождение сильный свет голод плач объятие попытаться идти упасть идти и все же музыка бег детский сад портфель дружба уроки игры красота чисел одна вместе учиться любить одна плач страх поцелуй

бежать страсть лекции поцелуй разбитое сердце исследовать поездки эксперимент

модели поездки объятие надежда любовь желание пробежка по утрам открытие

дышать одна вместе бежать открывать мечтать все

И она снова спрашивает:

– Дан?

И тут

10

Десятый этаж.

Я здесь, потому что мне позвонил Стоун.

Голос у него был сдавленный. Поначалу он говорил рублеными предложениями.

Кармен не стало. Ее убил киллер, которого мы наняли, чтобы он убрал Арбеля, сказал он. Никто из нас не хотел пачкать руки в крови. Мы взяли самого лучшего профессионала, которого порекомендовал «Моссад». Фрилансера, который должен был сделать это чисто и гладко, не оставив следов. Никто не должен был даже обнаружить труп – вплоть до «большого обмена».

Но этот придурок промахнулся. Выстрелил не в того, в кого надо было.

И теперь Дан Арбель находится в доме Уильямсон с какой-то женщиной. Которая непостижимым образом обменялась с Уильямсон за секунду до ликвидации.

Думаете, они знали? Думаете, что он намеренно воспользовался Уильямсон как щитом?

Нет. Думаю, что это просто стечение обстоятельств.

Да ладно, Стоун, какое там стечение обстоятельств, сказал я. Я никогда в них не верил – и нет причины начинать верить в них сейчас.

Я сказал им, что пошлю им человека, который будет их охранять, сказал Стоун. Они думают, что их кто-то преследует.

Они, в сущности, правы.

Я пошлю к ним Дональдсона.

Нет, сказал я. Я сам пойду.

Десятый этаж.

Двери лифта открылись. Я вышел и медленно направился к двери квартиры Кармен.

Мы были знакомы совсем недолго, но мне ее уже не хватало.

Теперь будет гораздо труднее точно рассчитать временное окно. У нас есть оценка, ее хватит, чтобы обратиться к миру, но мы думали, что еще за неделю-две сможем рассчитать точнее. Без Уильямсон это будет трудно. Мне она нравилась. Очень. Что-то в ней было.

Свою новость Стоун собирается преподнести на пресс-конференции. Он расскажет, что произойдет, покажет графики, даст всем, кому надо, с серьезными лицами выступить и объявит, когда примерно, по их мнению, случится «большой обмен».

Я вынул из кармана пистолет.

Этот пистолет две недели назад я достал из ячейки Дана Арбеля, вместе с магазинами, пожелтевшей книгой и несколькими купюрами, связанными черной резинкой.

Все это я взял с собой. Уже не знаю почему. Я был в гневе, когда и эта ячейка открылась тем же самым кодом: она подтвердила то, что я и так уже понял о нем, то есть о себе. И когда я увидел пистолет – я взял его. Может быть, потому, что чувствовал, что он принадлежит и мне. Не думаю, что сейчас стоит затевать дискуссию о разделе имущества. Я просто взял, и все, о’кей?

Я стоял под дверью квартиры, принадлежавшей женщине, которую я не знал еще несколько недель назад, и собирался войти и ликвидировать, в сущности, самого себя. Кто-то должен это сделать, и хотя я не хотел делать это сам, но позволить сделать это другому я хотел еще меньше.

Я был против того, чтобы нанимать опытного наемного убийцу, фрилансера. Я думал, что будет правильнее, если я посмотрю самому себе в глаза, может быть, даже извинюсь. Но они убедили меня, что так будет быстро и безболезненно. Поди знай, куда попадешь, если у тебя дрогнет рука, поди знай, не струсишь ли в последний момент. Обратиться к киллеру – это правильный путь.

Ладно, вот мы увидели, куда этот правильный путь вас завел. И теперь сделаем все по-моему. Прямо, по-родственному, лицом к лицу.

Я постучал в дверь. Трижды.

Тук-тук-тук.

За дверью кто-то крикнул: «Минуту!»[62]

Прошло несколько секунд в напряжении. Моя рука покрывалась потом, сжимая пистолет.

– Кто там? – спросил кто-то изнутри.

– Иоганн Себастьян Бах, – ответил я. Это был пароль, о котором Стоун с ними договорился. Пароль был так себе. Мне всегда больше нравился «Моцарт».

– О’кей, – сказал он. Я услышал какие-то шорохи. Что-то тут не так.

– Дан? Дан Арбель? – спросил я.

– Сейчас, – отозвался Дан из-за двери. – Только… подождите секундочку.

Воздух в коридоре застоялся, давил. Весь пол – от стены до стены, как в гостинице, – покрывал ковролин. Видны были бойкие пылинки, пересекавшие солнечный луч, который пробивался сквозь дверной глазок и находил вечный покой на этом уродском ковролине. Я завороженно уставился на этот тонкий лучик, как ребенок, который следит глазами за частичками солнечного луча, просачивающегося в щель между занавесками утром, когда не надо идти в школу.

Я снова постучал. Давайте уже покончим с этим, честное слово.

– Минуту! – крикнул он.

Что-то не так. За дверью продолжали шептаться. Я сделал небольшой шаг назад, поднял руку, прицелился чуть ниже глазка, чуть ниже мерцающего луча.

– Иду! – крикнул я по ту сторону двери.

Я не хочу, не хочу смотреть ему в лицо.

Подожду, пока луч исчезнет: пусть он посмотрит на меня в глазок – и я изрешечу пулями эту тонкую деревянную дверь, пусть пули сделают работу за меня. И все.

Луч света исчез.

Пылинки стали невидимыми.

Я закрыл глаза и нажал на спуск, а потом снова, и снова, и снова. Четыре раза. На четвертый раз я даже приоткрыл глаза, чтобы убедиться, что все еще стреляю в нужном направлении.

За дверью началась суматоха. И тогда я услышал крик: «В спальню!»

Я сразу понял: ни в него, ни в нее я не попал. Если один кричит, а другой может за ним бежать, значит оба целы.

Я стрелял снова и снова. Мне нужно попасть в квартиру. Я стал колотить в дверь, отбежал назад, к стене напротив, и с силой навалился на дверь. Нельзя допустить, чтобы они сбежали. Если я упущу их сейчас, он «размножится» и заменит собой всех. Ох, какая глупость. Сколько идиотских ошибок мы сделали, когда планировали свои действия.

Я снова и снова колотил в дверь – и наконец вынес ее к чертям.

Он стоял с другой стороны, застыл на бегу, смотрел на меня широко распахнутыми глазами.

Да уж, я неплохо вырос.

Последний раз, когда я видел самого себя, было десять лет назад – и то издали. Теперь мне впервые выпала возможность посмотреть на себя вблизи. Что-то среднее между плейбоем с неряшливой прической и ботаном, который слишком много времени уделяет фитнесу. Да, все это я заметил украдкой за секунду, бросив один взгляд на мужчину, которым мог бы быть. Я не сильно удивился. Я знаю этого юношу немалую часть жизни, и по одной позе, в которой он застыл, я мог сказать, какие дороги он выбирал всякий раз, оказываясь на перекрестке.

Я поднял руку и навел на него пистолет.

И не смог решиться.

Только на секунду, лишь в течение одного кратчайшего мига у меня промелькнула мысль, что, возможно, есть и другой путь, что, может быть, можно найти какое-то другое решение проблемы, что мне жаль своего красивого лица, что я хотел бы посидеть с собой, выпить пива и узнать, что тогда произошло, как прошла моя юность и что я думаю о жизни, что так нечестно, и что если мы поговорим, то он предложит какую-нибудь идею, которая не пришла в голову ни мне, ни кому бы то ни было другому, и что, может быть, сейчас я совершаю ошибку всей моей двойной жизни.

Да, я знаю, это не одна мысль, но не будем придираться.

Рука, в которой я держал пистолет, сама собой опустилась. И тогда появилась вторая мысль, которая до сих пор терпеливо ждала своей очереди в сторонке: «Что, правда? Именно сейчас ты решил обо всем этом подумать?»

Я быстро вдохнул, выдохнул через сжатые губы, снова поднял пистолет. Но за эту секунду нерешительности мне уже пришлось заплатить цену. Он бежал, а в меня полетела мягкая коричневая подушка.

Приговор был вынесен, а все, что случилось дальше, оказалось лишь следствием, движением по дороге, которая была проложена в тот момент, когда я заколебался.

То, как я бежал за ним в спальню, как колотил в ее дверь, как вломился в комнату, которая к тому моменту была уже пуста, как увидел открытое окно и кинулся вниз по лестнице, как пытался понять, куда они сбежали. Я бежал быстро, целеустремленно и обдуманно, глаза у меня были сфокусированы, как у охотника, суставы двигались, как смазанный механизм, весь я был устремлен к цели, как ястреб, завидевший добычу. Но я знал, что в этот день задуманного уже не случится.

Я позвонил Стоуну.

Подробностей о том, что произошло, рассказывать не стал, только сказал, что им удалось сбежать. Ему было достаточно услышать мой голос, чтобы не задавать лишних вопросов. У него тоже был не ахти какой день. Я предложил, чтобы он подключил своих знакомых из «Моссада», ЦРУ или какой-нибудь еще спецслужбы. Пусть включают свои спутниковые камеры, сейсмодатчики, камеры слежения в торговых центрах, термостаты в кондитерских печах – да что угодно.

Я сунул пистолет за пояс брюк. Представьте себе, что бы чувствовали вы, после того как убежали от себя.

Остаток дня я провел, бесцельно шатаясь по улицам.

Возвращаться в свою каморку в хостеле не хотелось, ходить по лабораториям и кабинетам университета – тоже. Я стал бродить из одного живописного кафе в другое, боясь, что мне снова позвонят.

Отчасти я хотел, чтобы телефон зазвонил и кто-нибудь – видимо, Стоун – сказал мне, что его нашли и проблема решена. Но в то же время я понимал, что как только это произойдет, мои дни будут сочтены. Пока он в живых, нет смысла избавляться от меня. Один или двое – не такая уж большая разница. А как только его не станет, придет моя очередь.

Так что я, может быть, провожу свой последний день на земле, гуляя по красивым иерусалимским кафе. Есть способы провести свой последний день и похуже.

Ночью я сидел в Парке чудовища[63] и смотрел на небо, на котором светилось куда меньше звезд, чем я надеялся увидеть.

Если бы во время обмена, когда я пытаюсь раздвоиться, браслет не сгорал от чрезмерной нагрузки, все прояснилось бы еще в той каморке, где я сидел на высоком стуле перед рыжим техником.

Что, если бы мои браслеты не сгорали?

Что, если бы я не охладил тогда браслет для того, чтобы обменяться?

Да что там далеко ходить… Что, если бы в мире не было этих дебильных браслетов?

Давайте признаемся себе. Идея обменов провалилась. Убегая от себя в другое место, мы оказываемся там вместе с собой. Настоящие царапины находятся под кожей, наши мысли продолжают бежать теми же опостылевшими маршрутами, в каком бы мозгу они ни находились. Невозможно бороться со своими демонами, не повернувшись к ним лицом и не посмотрев на них при солнечном свете. В идеальном теле инструктора по плаванию, внутри геймерши, жующей жвачку, смотря на жизнь глазами страшно тощего французского художника, в теле бородатого бомжа – одни и те же мысли приводят тебя в те же места, перед тобой всплывают одни и те же тени прошлого, в самые опасные моменты тебя подстерегают одни и те же тихие страхи, таящиеся по углам комнаты.

Те, кто ненавидит себя, будут и дальше себя ненавидеть, а те, кто любит, – будут и дальше любить.

На самом деле от всех этих обменов больше всего выиграли тела. У них появился шанс достаться кому-нибудь, кто будет за ними лучше ухаживать, они получают бонус в виде разных точек зрения, в них по-разному ходят, сидят, стоят. Мышцы привыкают к новым движениям, скелет – к новым позам, и все это – не сходя с места; в тело перемещаются новые души: они меняются и раскрывают перед телом огромный спектр возможностей восприятия.

А души? Души остаются заточены сами в себе, они преследуют сами себя, в каком бы теле ни оказались. В этом мире нельзя убежать по-настоящему, можно только приспособиться. Это единственный путь к победе.

Когда появились обмены, людям казалось, что новая технология принесла с собой ответ на какой-то важный вопрос. Но то, что душа смогла смотреть на мир из разных пар глаз, не позволило этой душе понять себя лучше. Она по-прежнему оставалась закрытым черным ящиком, способном теперь переместиться из тела в тело.

Папа не любил браслетов. Мы частенько твердим о важности того, что внутри, говорил он, и это правда. Но кто мы есть – это не только внутреннее дело. Тело – тоже важно. Оно заставляет нас сократиться до определенного места и времени, и это нельзя не учитывать.

Ты еще увидишь, говорил он, люди будут как одержимые перемещаться, будут искать тело, которое им подойдет, вместо того чтобы понять, что их тело – часть их сущности.

Он говорил все это до того, как мы выяснили, что я не способен обмениваться. Иногда я спрашивал себя, что он думал по этому поводу: стал ли для него этот факт облегчением? Думал ли он, что так мне будет проще понять, кто я на самом деле?

В конце концов, все неуклюжие попытки понять, кто в чьем теле: в старике перед тобой – молодой человек? в улыбчивой женщине – разбитое сердце? за человеком с мягким взглядом скрывается опасный безумец? в парализованном теле – мятущаяся душа? в тонких пальцах – бушующая страсть? под грудой мышц – парящий дух поэта? – так вот, все эти попытки – всего лишь отдаленные последствия нашего желания узнать самого себя, снять с себя все внешние слои. Эта проблема существовала всегда и всегда будет существовать: как узнать себя среди всех образов, которые ты примеряешь, быть в этом уверенным, знать, что это значит?

А что теперь? Теперь надо просто хорошенько перетасовать карты и раздать их заново.

«Большой обмен» – это та цена, которую мы платим за попытку взломать себя и прорваться снаружи внутрь, вместо того чтобы двигаться изнутри наружу.

В конце концов я вернулся в свою каморку в хостеле и пошел спать. К вечеру для меня прояснилось одно: в следующий раз, когда я буду стоять с оружием перед дверью, за которой будет находиться Дан Арбель, меня уже ничто не остановит.

11

Я стоял с оружием перед дверью, за которой находился Дан Арбель, и не мог решиться.

Раннее утро. Я ехал в университет. Мне нужно было с кем-нибудь поговорить, увидеть живые лица, услышать голоса, посоветоваться, посоветовать, что-нибудь да сделать. Верхняя половина песочных часов уже почти опустела. Пресс-конференция Стоуна должна была начаться совсем скоро. Он точно будет рад любой помощи, особенно сейчас, когда не стало Кармен.

Я позвонил ему с дороги, чтобы сообщить, что еду, и спросить, как у него дела.

Когда он ответил, голос у него был четкий и почти спокойный.

– Он тут. В моем офисе, – сказал он и дал отбой.

Я стоял посреди улицы с телефоном в руке и смотрел в никуда.

Что теперь делать? – спросила душа.

Тело не отвечало. Оно просто пустилось бежать.

А что, собственно, он там делает? – спросила душа. – С какой стати он пришел именно к Стоуну? Может, он все понял. Может, он знает. И если это так, то вообще не нужно драться. Встретимся, поговорим, подумаем, может, у него появится идея, как остановить обмен. Поди знай.

Как ты наивна, – сказало тело. Оно заставило все мышцы быстро работать, бежать вдоль улицы, нога подгоняла ногу, руки двигались в том же темпе, шея слегка наклонена вперед. Тело чувствовало, как лоб покрывается капельками пота.

Он – не я, – говорила душа, – это другой человек.

Я думал, что имею право стрелять в него, потому что он – это я, потому что я могу принимать на себя ответственность за себя, чтобы спасти всех, но сейчас я не могу ответить, точно ли это я. Ведь с тех пор, как мы расщепились, произошло столько всего. Мы наверняка думаем по-разному, у нас разные представления о мире, мы выбирали разные вещи. Мы не один и тот же человек. Достаточно один раз повернуть на перекрестке в разные стороны – и вот мы уже разные люди.

Мое тело мчалось дальше вперед, легкие пылали. Тело не желало слушать болтовню души, рука потянулась назад и вытащила пистолет.

Что ты делаешь? – спросила душа.

Тело не ответило.

Ты слушаешь меня вообще? – спросила душа.

Я находился уже в университете, мы бежали к офису Стоуна.

Послушай меня! Послушай! – взывала душа. – Нельзя просто взять и застрелить его! Что, если они заблуждаются? Что, если этого не произойдет? Почему я должна платить эту цену? Почему именно я? Всю жизнь я ходила по свету, не имея никакого отношения к тем, кто перескакивает из тела в тело. Я никогда не привязывалась ни к кому из них по-настоящему. Тебе, может, это и удавалось, но мне – нет. Может, сейчас наконец настало мое время? Может, теперь все примут меня, полюбят меня, все в конце концов станут версией меня?

Тело вошло в корпус. Вызвало лифт, потом передумало и бросилось подниматься по лестнице. Ноги торопились, бежали вперед и вверх, преодолевая зараз по две ступеньки, ноздри раздувались, пытаясь дать телу необходимое количество кислорода, веки моргали, чтобы в глаза не попадал пот.

Представь себе мир, в котором все как я, – сказала душа. – Ну, насколько страшно это может быть? Почему нужно считать, что все человечество погибнет? У всех одни и те же взгляды, все согласны друг с другом, и, если откровенно, я не самый ужасный человек. Правда?

Тело открыло дверь на этаж, на котором находился офис Стоуна, и побежало к нему. Нет такого понятия – «все», когда все – это один и тот же человек, – сказало тело, – и если что-то я поняло из миллионов лет эволюции, – добавило оно на бегу, – то это что для выживания необходимо разнообразие.

Я не хочу умирать, – сказала душа, – неужели это так трудно понять? И еще я не хочу убивать. А тем более его.

Тело остановилось перед дверью офиса. Оно попыталось успокоить дыхание – и постучало в дверь. Один раз, два, три. Остановись, – сказала душа, а тело сделало шаг назад, подняло руку, в которой держало пистолет, а потом вторую, которая поддерживала первую руку снизу, прицелилось и ждало, пока дверь откроется.

Остановись, остановись, – кричала душа.

Хватит, хватит, – сказало усталое тело. – Ты много кричала, много думала. Нельзя все менять в последний момент.

Я не хочу этого делать, – сказала душа.

Я тоже не хочу, – сказало тело, – я дрожу, я устало, мои ладони покрыты потом. Но это нужно сделать.

Давай, по крайней мере, сойдемся на том, что с ним надо поговорить, – сказала душа. – Давай договоримся не стрелять, если нам не угрожает опасность прямо сейчас, ладно?

Это ничего не изменит, – сказало тело.

Он имеет право знать, – сказала душа. – Ты не знаешь его, а я – знаю. Он поймет. И он вправе знать.

Ладно, – сказало тело, все еще не убирая палец со спускового крючка, но понизив голос, – попробуем.

Дверь открылась.

Рука протянута вперед, пистолет на взводе.

С той стороны двери был Дан, он вытянул руку вперед, держа пистолет. Склонил голову, смотрел на меня через прицел.

Никаких объяснений не будет. Мы не станем вести переговоры.

Спасибо за это путешествие, – сказала душа. – Ты было супер.

И тебе спасибо, – ответило тело, – ты классная. Я бы не смогло это сделать, если бы тебя со мной не было.

И мы нажали на спуск.

Эпилог

Мы устойчивые.

Так, по крайней мере, они нас называют.

Мы не поправляем их.

Ведь людям нужна надежда, правда?

Как-то вечером – я был в деревянном доме, – после ужина, у меня чудовищно разболелась голова. Вдруг я понял, как мало овощей и фруктов я ел, как мало воды выпил за весь день. Голова раскалывалась, как с похмелья после тысячи рюмок текилы. Я не мог ничего делать, только лежал на кровати. Даже подумал о больнице.

Когда боль отступила, я решил встать, попить воды, съесть крекер или что-нибудь такое, прийти в себя. И в тот момент, когда я слегка приподнялся на постели, я почувствовал, как все во мне дрожит, – и оказался в другом месте, более холодном, сидя на чем-то жестком.

Несколько секунд экзистенциального головокружения. Конечно, я читал о приступах. Знал, что первый приступ может совершенно сбить с толку и даже быть опасным. И поскольку я был уверен, что не способен даже обмениваться обычным способом, открытие, что я пережил приступ, стало для меня немалым шоком. Я оказался в теле потрепанного голодного бомжа, на углу улицы какого-то незнакомого города, мне было холодно. Где-то там, в доме, точного местоположения которого я тоже не знал, наверное, сидел этот бомж – и радовался, как ему повезло. Первая ночь в моем третьем теле прошла отстойно со всех точек зрения, но парадоксальным образом я был очень рад.

Тот факт, что у меня был приступ, вдруг позволил мне почувствовать себя нормальным. Возможно, обмен, который перенес меня в деревянный дом, что-то высвободил, подумал я. Возможно, тот простой факт, что мое изначальное тело соизволило отпустить душу один раз, сделал ее свободной навсегда.

Я не знал, где я, что я буду есть утром, в ближайшее время мне было негде раздобыть браслет, чтобы проверить мои предположения, – но все это было не важно. Я заснул, одетый в тряпье, на потертой картонке, укрытый вонючими одеялами, а мимо меня пробегали люди, которые спешили по своим делам, и рассекали холодный воздух, клубившийся вокруг.

Через некоторое время я привык к своему новому быту.

В первые дни я изучал улицы, на которых теперь жил, знакомился с другими нищими, которые делили эти улицы со мной (и узнавал, где пролегают четкие границы между территориями, на которых каждый из нас имеет право работать, то есть просить милостыню), и с волонтерами, которые время от времени приносили нам горячую еду. Я не знал, как меня зовут, поэтому придумал себе имя (Джек), несколько раз менял его (Хулио, Антонио, Майкл, Джо Кон Ю, Пикколо) и в конце концов остановился на том, что лучше всего подходило (стал снова Джеком).

Только потом я начал обдумывать свое возвращение в деревянный дом: как раздобыть браслет, как выяснить номер, по которому нужно отправить вызов, как убедить вторую сторону обменяться – человеку ведь явно не захочется возвращаться к своей прежней жизни. Но с течением времени я понимал, что и мне не особенно хочется назад. Наконец-то я обрел настоящую свободу. Я мог считать себя кем угодно, чувствовал себя нормальным человеком, частью определенной группы людей, которые, может, не были самыми красивыми и преуспевающими на свете, но жизнь их научила смирению, а еще у них было большое сердце. Некоторые оказались невероятно умны, были лучшими собеседниками, с увлекательными историями и чувством юмора, которое отшлифовал холодный ветер.

Когда пришла группа волонтеров по возвращению в общество, возвращаться мне уже расхотелось.

То была группа идейных студентов: они ходили по улицам, собирали бомжей и помогали им вернуться к нормальной жизни. При поддержке некоего анонимного филантропа они сняли дом из нескольких квартир, разместили там бездомных счастливчиков и стали им помогать. Сделали им медстраховку, купили одежду, выправили документы (паспорт, страховое свидетельство и так далее), отправили их на вечерние курсы, устроили на работу. Это была не самая продуманная на свете кампания, статистика успеха не особенно впечатляла, но что есть, то есть: через два года после того, как на улице ко мне подошел студент с длинными волосами, нагнулся и спросил, как меня зовут, я был кассиром в супермаркете, каждый месяц получал зарплату и прилично одевался.

У бомжа, в теле которого я очутился, не было причин возвращаться в свое прежнее тело, но и у меня уже не было особой мотивации стремиться в прошлое. Я был свободен, здоров, меня все устраивало. Оказалось, что я умею меняться, могу снова встать на ноги. Узнать, что ты способен на перемены, иногда важнее, чем то, в чем, собственно, заключается изменение.

На второй день в супермаркете я познакомился с Джулией. Она работала в мясном отделе, я – на кассе. Я не верю и никогда не верил в любовь с первого взгляда, но если есть что-то, что люди, запутавшись, по ошибке называют «любовью с первого взгляда», то с нами произошло именно это. Мы смотрели друг на друга, улыбались, потом стали вести краткие разговоры, потом – долгие разговоры, а они уже перешли в отношения – глубокие, простые, хорошие.

Мы поженились меньше чем через год. Вели тихую приятную жизнь. Работали, ели, пили, любили друг друга, были всем довольны. Я перестал каждые два дня спрашивать себя: «Достаточно ли я счастлив? Достаточно ли я счастлив?» Я просто жил. Я рассказал ей все о себе, она рассказала мне все о себе. Она всегда смеялась и говорила, что я уравновешиваю ее скучную жизнь своей невероятной жизненной историей. Денег у нас было не много, но того, что было, хватало на маленький домик с палисадником в симпатичном районе и на побитую жизнью машину. Мы не обменивались. Я попробовал обменяться через несколько месяцев после того, как начал работать в супермаркете. Браслет сгорел, как и все его предшественники. Оказалось, что это мне по-прежнему недоступно. Но у меня была нормальная жизнь, и я был по уши влюблен в Джулию, так что я не стал особенно зацикливаться на этом, ведь я больше не был одинок: одна женщина приняла меня таким, какой я есть. Джулия не любила обмениваться. Ну и вот, мы просто оставались собой.

Во время медового месяца мы устроили себе долгое путешествие от океана до океана на той самой старой машине, которая порой ломалась под нами, – я решил снова посмотреть на деревянный дом. За эти годы я постарался узнать все, что мог, о базах «Уольдо». Я помнил расплывчатую карту в брошюрах для клиентов, и по вечерам, когда Джулия лежала рядом со мной в кровати и читала, я рассматривал карты. В общих чертах я помнил, как выглядел ближайший населенный пункт, помнил, что там была больница. По крайней мере, до приступа, который переместил меня в мое нынешнее тело, я никогда не выходил за пределы базы и не видел этого городка, что осложняло дело, но все же как-то мне удалось определить, где приблизительно находился дом.

Так что во время нашего путешествия я решил проехать и по той местности, зайти посмотреть, живет ли еще там бомж, а если нет, может быть, вернулся изначальный обладатель этого тела? Я хотел поговорить с ним, спросить, как у него дела, или просто сказать спасибо. Да и любопытно было. Как ни крути – часть моего прошлого.

Дом я нашел.

До сих пор помню, как той ночью я стоял перед домом. Джулия ждала меня в машине на шоссе, а я стоял под луной, чуть не улыбаясь, и смотрел на место, куда меня переместил обмен после того, что случилось с моим отцом. Час был поздний – мы собирались приехать туда ранним вечером, но заблудились по дороге, ведь местности мы толком не знали, – и мой изначальный план постучать в дверь, представиться и побеседовать с тем, кто там жил, в этот час осуществить уже было никак нельзя.

Но угловым зрением я заметил в окне наверху какое-то движение. Я осторожно поднял взгляд и на мгновение увидел свое прежнее лицо. Он не спал, он увидел меня, а когда прошло немного времени, но ничего не случилось, я вдруг понял, что он предпочитает не вступать со мной ни в какой контакт.

Если это был тот самый бомж, то он наверняка узнал во мне себя и предпочитал, чтобы я его не видел. Если это был сотрудник «Уольдо», возможно, ему было запрещено со мной разговаривать. А если это был кто-то еще, кто оказался на этой базе после обмена, тот, кто сюда убежал, – только тогда я подумал об этой возможности, – он мог до смерти испугаться, просто увидев меня там.

С моей стороны было наивно думать, что я смогу поговорить с нынешним жильцом, кем бы он ни оказался.

Я вернулся к Джулии в машину, сказал ей, что закрыл гештальт, и мы уехали оттуда, не собираясь никогда возвращаться.

Наша тихая хорошая жизнь продолжалась бы дальше, если бы не «большой обмен», естественно.

Мы с Джулией вместе смотрели пресс-конференцию, на которой объявили, что приближается глобальный приступ. После этого, как и все, у кого была такая возможность, мы пытались как можно лучше подготовиться. Выучили номера своих банковских счетов, условились, где и когда мы попытаемся встретиться, если окажемся разлучены, записались во всякие государственные базы данных, которые были призваны помочь людям, как только приступ произойдет.

Через неделю после этого сообщения мы устроили импровизированную небольшую прощальную вечеринку в своем садике. Сидели с бокалами вина в руках и рассказывали, что нам друг в друге нравится. Как хорошо, что мы успели. Слишком сильно мы не горевали. Никто не остается вместе навсегда. Когда наша история началась, мы знали, что любовь только добавляет жизни риска. Если не хотите бояться потерять – не любите. Ведь по меньшей мере один из вас рано или поздно переживет потерю.

Мы сидели, наслаждались каждым мгновением. А что будет завтра – то будет завтра.

И назавтра, за три недели до первых дней «большого обмена», это случилось.

Ученые, которые рассчитали временной промежуток, когда, скорее всего, произойдет обмен, собрали всю информацию, которую могли, о приступах по всему миру, но были белые пятна, которые исказили их вычисления. Северная Корея до последнего отказывалась предоставлять данные, приступы, которые происходили на определенных военных объектах, не фиксировались, и немалое количество обменов осталось не задокументировано вовсе. В конце концов выяснилось, что даже приступ, мелькнувший где-нибудь в лесах Амазонки, может повлиять на бурю приступов, которая через несколько лет грянет во всем мире. Когда это случилось, все понимали, что происходит, и все же буря застала нас врасплох.

Но обменялась только Джулия. Я остался.

Снова я был чужим, снова что-то во мне не работало.

Но это было самой маленькой проблемой.

После «большого обмена» – первого из них, когда все перемешались, было еще несколько. Приступ за приступом, поначалу раз в несколько минут, потом – в несколько часов, потом – дней, недель и месяцев. Как будто «большой обмен» был вершиной, за которой, как при землетрясениях, были второстепенные приступы-толчки, все реже и слабее. Все меньше и меньше людей обменивались, они находились все дальше друг от друга. Но первые приступы были катастрофическими, да и последующие дни, когда глобальные приступы слегка утихли, были не менее ужасными.

Человечество выжило, но цивилизация исчезла. Не вся инфраструктура была готова к «большому обмену», и надежды на многие участки оказались тщетными. Люди брали штурмом и грабили склады с едой, электросети и средства связи проработали несколько часов – и рухнули. Города оказались затоплены, системы охлаждения ядерных реакторов перестали работать, электростанции остановились, все погрузилось в хаос. Миллионы животных, которых удерживали за заборами, вырвались на свободу, голодные; вода затопила в городах железнодорожные туннели и часть улиц. Семьи разбились вдребезги, осколки разлетелись по всему миру. Целые общества, города, страны, все возможные виды объединения людей – все исчезло. Люди непроизвольно перемещались из тела в тело – и понимали, что они одни в этом мире, где каждый старается ухватить, сколько сможет, в мире, где ничего нельзя организовать, где нет смысла ничего планировать на завтра и даже на минуту вперед.

Поскольку пожарных теперь не было, по всему миру бушевали пожары от молний, они стирали с лица земли целые районы. Поскольку не стало муниципальных властей и служб вывоза мусора, почти все водоемы быстро загрязнились. Об интернете, телефоне, топливе можно было забыть. Поскольку не было полиции и даже государства, все общество погрузилось в хаос.

Некоторое время все враждовали со всеми. Я сказал бы, что человек был человеку волком, но волк, в отличие от нас, не поддается панике, не утрачивает способность доверять, надежду, жалость, не пребывает в вечном страхе будущего и в вечном трауре по прошлому.

Все боялись. Все, кроме нас. Кроме устойчивых.

Когда тебя уносит бурей, ты держишься за все, что можно. Когда приступы утихли, когда промежуток времени, на который люди задерживались в каждом теле, удлинился, люди начали сбиваться в группки. Поначалу казалось, что смысла в этом нет. Группы разваливались и создавались снова, меняли форму и содержание, но потом выяснилось, что есть люди, которые не обмениваются даже во время больших приступов. Эти люди оставались в собственных телах. Их прозвали «устойчивыми».

Как вокруг тоненькой палочки наматывается и налипает клубок сахарной ваты, так вокруг нас собирались люди и образовывались группы, для них мы были своего рода якорем. Состав группы менялся: время от времени кто-нибудь обменивался, на встречи и собрания не всегда приходили одни и те же люди, но во главе группы стоял один и тот же человек. После того как все погрузилось в хаос, мы были теми, в ком можно было черпать уверенность, и так, против воли, я стал предводителем своей группы.

Единственная хорошая вещь, которую принесли с собой очень частые поначалу приступы, – это открытие, что люди, которые касались во время приступа, обменивались друг с другом.

С течением времени этот факт стал ясен и лучше известен по всему миру. Группы, которые это выяснили, поспешили разбиться на пары. Так устойчивость возрастала.

Этот потоп мы тоже пережили, разбившись на пары.

Когда моя группа, в которой было человек пятьдесят, не больше, начала строить себе постоянное жилье недалеко от одной из окрестных больших рек, вся работа делалась в парах. От ситуации, когда у каждого человека было одно тело, потом – ни одного, мы перешли к ситуации, когда у каждого оказалось, по сути, два тела. Как сиамские близнецы, все в нашей деревне ходили, взявшись за руки, спали, взявшись за руки, ссорились и орали друг на друга, крепко держа друг друга за руки, потому что выжить можно было только так.

Все, кроме меня, естественно. У меня была привилегия – личное пространство. Вот они, преимущества власти.

Сколько таких групп было в мире? Трудно сказать. Каждая из них собиралась вокруг одного устойчивого человека – такие люди стали против воли вожаками. Я считал их братьями, людьми, которых я не знал – и которые были как я. Которые выяснили, что больше не могут обмениваться и у них не осталось другого выбора, кроме как собирать вокруг себя выживших и вместе с ними начинать отстраивать мир заново. Многие из них снова заселили уже существовавшие районы в разрушенных городах по всему миру, некоторым даже удалось создать свои небольшие цивилизации. Например, найти плотину, которая не обрушилась, в которой турбины по-прежнему могли вырабатывать ток, найти здания, в которых еще не взорвались трубы. В какой-то момент мы наладили связь.

Связывались мы обычно по старинке: отправляли гонцов на лошадях или передавали сигналы азбукой Морзе. Браслетами никто уже не пользовался. Лично у меня в ящике, который я повсюду носил с собой, под замком лежали два браслета. Когда в какой-нибудь паре люди обменивались между собой и хотели обменяться обратно – только тогда я доставал браслеты, обменивал людей обратно и снова запирал браслеты в ящик. Мы хотели пользоваться этой технологией как можно меньше, но в то же время старались, чтобы люди по возможности оставались всегда в одном теле.

Кроме обычной связи с территориально близкими группами, у большинства групп были посланники. Это люди, которые вызывались быть одни, без пары, и иногда, когда происходили приступы, они обменивались с другим случайно выбранным посланником в другой точке Земли. Идея заключалась в том, чтобы позволить группам получать информацию и от более далеких групп. Так распространялись оригинальные идеи, иногда – хорошие или плохие новости, которые мы иначе не смогли бы узнать.

В тот день обменялся наш посланник.

Когда он пришел ко мне, как это всегда в таких случаях бывало, я ожидал услышать известия о той группе, из которой он прибыл. Но он сказал, что предводитель его группы передал мне через него личное сообщение. Мы отошли в сторонку, он взял палку и написал на земле цифры: «8573». Он посмотрел на меня, убедился, что я видел, что он написал, после чего стер цифры. «Он сказал, что вы поймете», – сказал он и ушел.

Поначалу я не понял, честно говоря. Мне потребовалось несколько часов. Но когда до меня дошло, когда я понял, в чем смысл, – дело было ночью, – я вскочил с постели и побежал к дому, в котором жил посланник.

Я разбудил его и попросил: «Я бы хотел, чтобы вы передавали это сообщение и дальше, всем группам, в которых окажетесь, понятно?»

Он кивнул и ответил: «Именно это он и говорил. Это не его собственное сообщение, он сам его от кого-то получил».

Не знаю, кто из нас первым понял и распространил это сообщение, но поскольку мы все мыслили похоже, то пришли к сходным выводам, и это известие распространилось как пожар.

На самом деле мы не устойчивые. Приступы влияли на нас, как и на всех остальных. Только остальные обменивались, а мы раздваивались. После «большого обмена» это происходило снова и снова, и таких, как мы, в мире появились тысячи – тысячи, вокруг которых могло группироваться человечество. И видимо, это происходит до сих пор. Мы продолжаем раздваиваться, потому что мы не имеем пары, не ходим ни с кем за ручку. А если мы начнем это делать, люди поймут, что мы на самом деле не устойчивые, группы распадутся – и снова все вернется к хаосу.

На следующий день после того, как я получил сообщение от посланника, я сел на лошадь и поскакал к другой группе, которая была ближе всех. Подошел к тому, на кого мне указали как на вождя, убедился, что мы одни, и спросил: «Дан?»

Теперь мы переселяемся. Движемся к одной из точек, в которой мы с Джулией договорились попытаться встретиться. Может быть, если она еще жива, мы там увидимся.

Мы не можем продолжать жить в маленьких группах. Наши сообщения несколько раз обошли соседние группы, и сейчас все группы в нашей местности собираются в одной точке, чтобы построить там город – большой город. Это происходит параллельно в разных концах мира. С точки зрения других людей, это просто следующий уровень, возрождение цивилизации, организация общества заново. С нашей точки зрения, этим дело не исчерпывается.

Ходят слухи, что устойчивые упустили свое. Что они совершили ошибку, когда каждый из них объединил свою группу с другой группой, лишь бы иметь возможность ходить, взявшись за руки с другим устойчивым. Их группы разваливались, утрачивали доверие к ним, иногда прибегали к насилию. Никто до сих пор не знает, что мы раздваиваемся. Большинство меня по всему миру молча сходятся во мнении, что об этом нельзя рассказывать. Но все мы движемся к одной и той же точке, руководимые общей идеей.

Мы подождем, пока не соберемся все вместе. Сейчас приступы происходят редко, но опасность, что мы будем раздваиваться и дальше, пока остальные люди не исчезнут, слишком велика.

Когда все группы сойдутся, они объединятся – и мы тоже. Может быть, мы расскажем им, а может – нет. Может, как-нибудь ночью мы все встанем, я весь встану, все мои копии – и тихо вместе выйду из города, рука об руку, в другое место. Мы организуем там свою группу, свои группы по всему миру.

По слухам, к точке сбора движутся более пятисот групп. Будет интересно увидеть так много таких, как я. А может, это окажется ужасно скучно. Пятьсот человек, которые все одинаковые. Мне предстоит узнать, кто я, по всем возможным признакам, и это будет нелегко.

Я отправляюсь в путь.

Скоро мы доберемся – и я приду, и я, и я, и я, и я тоже.

Я найду там себя.

Всех себя, которые есть на свете.

Примечания

1

Аллюзия на книгу Э. Гилберт «Ешь, молись, люби». – Примеч. перев.

2

Сабих – популярное блюдо израильского фастфуда: пита с начинкой из жареных баклажанов, других овощей, вареных яиц, тхины и прочих соусов. – Примеч. перев.

3

Луддиты – противники прогресса, вытесняющего из производства человеческий труд. Так в Англии в первой четверти XIX века называли выступающих против промышленной революции. – Примеч. ред.

4

Исайя (Ишайя´гу) Лейбович (1903–1994) – израильский ученый-химик, философ, политический мыслитель левого толка. – Примеч. перев.

5

А теперь – как было на самом деле: вначале они пытались отложить процесс регуляции, чтобы дать армии протестировать все имеющиеся приложения, но после того, как одной террористической организации удалось застать всех врасплох и спланировать теракт, взломав несколько браслетов и одновременно поменяв местами примерно двадцать ни в чем не повинных граждан, кто-то там наверху проснулся. – Примеч. авт.

6

Израильское правосудие относится к прецедентной (англосаксонской) системе права. – Примеч. перев.

7

Уроборос – свернувшаяся в кольцо змея или дракон, кусающая собственный хвост. – Примеч. ред.

8

«Квантовый скачок» (англ. «Quantum Leap») – американский научно-фантастический сериал, выходивший в 1989–1993 годах. – Примеч. перев.

9

Хаимкороль2 (англ.).

10

Главный герой предыдущего романа Й. Блума «Руководство к действию на ближайшие дни». – Примеч. перев.

11

Парафраз Быт. 25: 30: «Дай мне красного, этого красного». – Примеч. перев.

12

По правде говоря, мой единственный друг. – Примеч. авт.

13

Еккл. 1: 9. – Примеч. перев.

14

Шарон (Саронская долина) – район средиземноморского побережья Израиля к северу от Тель-Авива. – Примеч. перев.

15

А теперь по-честному: это она говорила обо всем этом настойчиво, пламенно, с глубоким внутренним убеждением. А я только подыгрывал, чтобы понравиться ей.

Большую часть того, что я тогда делал, я не стал бы делать, если бы не хотел кому-нибудь понравиться.

Если по-честному-2: ладно, если по правде, то и сейчас так же. – Примеч. авт.

16

Израильская тропа – пеший маршрут сложной траектории, пересекающий весь Израиль с севера на юг. Длина – ок. 1000 км. – Примеч. перев.

17

Аутентификация – процедура проверки подлинности. – Примеч. ред.

18

Нда, можно подумать, что я сам понимаю, о чем говорю. На самом деле мне знакомы всего три прецедентных решения. Два из них я уже упомянул, а третье – «Вудз против Кэмпбелла». Смысл третьего решения я не очень-то помню. Там речь о чем-то связанном с транспортом. – Примеч. авт.

19

И это мы еще не говорили о том, как, черт возьми, опознать умершего. В целом закон исходит из того, что, если кто-то хочет доказать, что умерший на самом деле не тот, кем его считают, именно на него ложится бремя доказательства, он должен найти тело, в котором находится этот мнимый покойник. – Примеч. авт.

20

Досл.: «За жизнь». Традиционный тост на иврите. – Примеч. перев.

21

Большое дело (англ. big deal).

22

Рамат-Ган – город в Израиле к востоку от Тель-Авива, часть городской агломерации Большой Тель-Авив. – Примеч. ред.

23

В Израиле служба в армии обязательна (для мужчин – 3 года, для женщин – 2). После службы молодые люди нередко отправляются путешествовать. – Примеч. перев.

24

Тель-Авив и Рамат-Ган примыкают друг к другу. Мэрия Тель-Авива находится на площади Рабина, Большая синагога – на улице Алленби, в получасе ходьбы от мэрии. – Примеч. перев.

25

Мисс, вы меня слышите? (англ.)

26

Мисс, вы попали в аварию. Вы помните, как вас зовут? Вы меня слышите, мисс? (англ.)

27

Твою мать! (англ.)

28

О боже, как это возможно? (англ.)

29

Бат-Ям – город на побережье Израиля, южная часть Большого Тель-Авива. – Примеч. перев.

30

«Знак четырех» – детективная повесть Артура Конан Дойла. – Примеч. ред.

31

А теперь та самая запретная мысль.

В сущности – блин, как мерзко было вспомнить об этом именно сейчас, – в сущности, она не ответила мне на вопрос, который я задал ей, чтобы убедиться, что она действительно Тамар: «Когда именно мы встретились впервые?» И в сущности, я до сих пор не до конца уверен, что это она.

Ладно, ладно, ладно. Молчи – и иди ищи такси. – Примеч. авт.

32

Бернард Херрман (1911–1975) – американский композитор, прославившийся саундтреками к триллерам Хичкока, в частности к фильму «Психо». – Примеч. ред.

33

Книга Робина Шарма (полное название – «Монах, который продал свой „феррари“: притча о том, как претворить в жизнь свои мечты и исполнить свое предназначение») – пособие по самосовершенствованию. – Примеч. перев.

34

Играть на публику, переигрывать (англ.).

35

Вот уже второй раз за два дня пули, выпущенные в меня, попадают в стену. Слух об «этом опасном человеке» скоро наверняка пойдет от стены к стене в городе. Берегитесь его. Там, где он находится, всегда случаются несчастья. Вы слышали о Шуки? Тому из-за него достались три пули. Этот человек опасен для любой живой стены. – Примеч. авт.

36

Xbox – домашняя игровая приставка. – Примеч. ред.

37

Боковой амиотрофический склероз – болезнь нервной системы, которая постепенно приводит к полному параличу тела и атрофии мышц. – Примеч. перев.

38

Искусственная вентиляция легких. – Примеч. ред.

39

Яркон – река в Тель-Авиве. – Примеч. ред.

40

Цитата из популярной израильской песни «Иногда я радуюсь…» Д. Бен Дор. – Примеч. перев.

41

Цитата из одноименной израильской эстрадной песни Ш. Ханоха. – Примеч. перев.

42

Это реально крутая штука, чувак (англ.).

43

Честное слово: если выяснится, что это Жак Ламонт, то я куплю ствол и кого-нибудь укокошу. Это моя жизнь, а не картинка Эшера. – Примеч. авт.

44

Международный конгресс-центр – один из главных конференц-центров и концертных залов в Израиле, находится недалеко от центра Иерусалима, напротив Центрального автовокзала. – Примеч. перев.

45

Так в тексте, хотя книга написана в 2016 году. – Примеч. перев.

46

Генерирующие приступы шарики (англ.).

47

По замечанию автора, это название – отсылка к серии детских книг британского художника Мартина Хендфорда «Где Уолли?» («Where’s Wally?»). В США эта серия известна под несколько другим названием – «Где Уольдо?». – Примеч. перев.

48

Криптонит – вымышленное вещество из вселенной DC Comics, которое было единственной слабостью Супермена. – Примеч. перев.

49

Он обнял ее, его лицо было залито слезами.

– Почему ты не сказала? – шепотом повторял он. – Почему ты не сказала?

– Я хотела, чтобы ты любил меня такой, какая я есть, а не только мое тело, – прошептала она в ответ, медленно шевеля сухими губами.

– И все это время, – прошептал он, – все это время, что мы с тобой были в Париже, я не понимал, не понимал, почему ты вдруг стала такой, не понимал, почему ты теперь совсем другая.

– Это была не я. – Ее тело в его объятиях становилось все беспомощнее, кровь в висках стучала все слабее, жизнь уходила из нее. – Это была моя сводная сестра. Она всегда хотела, чтобы ты принадлежал ей.

– Но мы поженились, – прошептал он. – И теперь она – моя жена, а ты умрешь вот так, в ее теле. Это несправедливо, несправедливо.

– Жизнь несправедлива, любимый мой, – ответила она. – Пообещай, что не будешь мстить моей сестре за мою смерть. Люби ее, как любил бы меня.

– Я не готов так просто потерять тебя! – воскликнул он. Он снял свой браслет и стал застегивать его на ее бледном запястье.

– Что ты делаешь, любимый? – прошептала она.

– Я не допущу, чтобы ты осталась в этом умирающем теле, – прошептал он ей. – Ты должна обменяться.

– Но с кем? – прошептала она. – Сестра заблокировала номер моего браслета. И даже если бы она этого не сделала, я не смогла бы вынести ей смертный приговор только потому, что она забрала у меня тебя.

– Мы с тобой обменяемся, – прошептал он. – Моя жизнь – не жизнь, если тебя нет рядом.

– Нет, – ответила она, – этого не будет.

– Будет, и еще как! – воскликнул он, заливаясь слезами.

– Но это твой браслет, – сказала она. – Если он будет на моей руке, то как ты сможешь обменяться?

Он посмотрел на ее запястье глазами, полными слез.

– А-а, подожди секунду, – сказал он.

(Из романа Дианы Джеймс «Вечная любовь».) – Примеч. авт.

50

Поворотным моментом в отношении Верховного суда к проблеме стал иск против закона о региональном урегулировании. Закон гласил, что в Израиле браслеты будут допускать возможность обмена только с обладателями браслетов, номера которых внесены в государственную базу данных как номера, принадлежащие гражданам, и что каждый случай приема сигнала от номера, находящегося за пределами страны, потребует разрешения от МВД. Кроме того, закон требовал, чтобы продавались только браслеты, в которых отключена возможность «автоматического приема» – обмена, который происходит немедленно и не требует подтверждения второй стороны.

Закон стал предметом рассмотрения суда после теракта, осуществленного смертниками «Исламского джихада», когда четверо террористов обменялись с четверыми охранниками клуба, убили девятерых присутствующих и ранили тридцать шесть. Террористам удалось скрыться, обменявшись обратно, – они вернулись в свои тела, в Малайзию, а теракт спровоцировал широкое общественное обсуждение минимального уровня безопасности, который необходимо обеспечить при использовании браслетов, чтобы не допустить использования их в террористических целях.

В нашем иске против этого закона мы утверждали, что он нарушает права личности, в особенности – трудовые права. Многие израильтяне пользуются обменами с людьми, находящимися за границей, чтобы работать за рубежом, при этом физически их тела не покидают пределов Израиля. Кроме того, мы выразили суду свою обеспокоенность тем, что Израиль может стать изгоем в мировом сообществе, при этом эффективным средством борьбы с террором закон не станет.

И хотя рассмотрение нашего иска было отклонено, в том числе потому, что премьер-министр высказал намерение ограничить действие этого закона только браслетами тех, кто имеет оружие, и только в тех районах, которые будут определены Министерством обороны как «зоны риска»,  – нет сомнения, что начавшееся широкое общественное обсуждение оказалось частью тенденции, благодаря которой возникло  движение за создание новой инстанции по безопасности, которая будет заниматься имплементацией закона и защитой населения в том, что касается технологии браслетов и ее использования в террористических и уголовных целях, в том числе в «беловоротничковой преступности».

51

…И вот я увидел, что многие не только ошибаются и попадаются в эту ловушку сами, но и вводят в заблуждение и заставляют нарушить заповеди других, – это касается многочисленных порождений нового изобретения, обменов. И хотя многие знают, что поступки засчитываются тому, чья душа их совершила, а не тому, в чьем теле они были совершены, все равно говорят они: «Прощай, душа» – и думают в сердце своем, что тело вправе выступать за нее. И иных людей мучает совесть за те поступки, которых не было или которые были совершены не по их вине, и раскаиваются они в грехе, которого не совершали, или мучаются, что будто бы помешали идти слепому, только потому, что кто-то, находясь в их теле, повел себя безрассудно.

Даже тем, кто знает верный путь и держится его, стоит помнить, что есть немало исключений и законов, при соблюдении которых следует проявлять крайнюю осторожность из-за обменов, их последствий и последствий их последствий и человеку будет крайне трудно ничего не нарушить, если он не изучит эти заповеди заранее и основательно не подготовится – будь то проблема свидетельства, которая в обстоятельствах наших дней может вызвать многочисленные сомнения, когда речь идет о якобы точных свидетельствах, и в том, что касается объекта заповеди, и человека, соблюдающего ее, будь то проблема времени и места. Ибо кто поручится нам, что этот коэн – действительно коэн (ведь судья вправе руководствоваться только тем, что видят его глаза)? Точно ли тяжущиеся стороны являются именно тяжущимися сторонами? Точно ли подпись на брачном контракте принадлежит жениху? Что делать тому, кто обменялся в пятницу вечером путем приступа и попал туда, где уже наступила Суббота, или праздник? То же касается и многих других проблем. Многочисленны эти вопросы, и, когда их направили мне, сидел я, рассматривал их и углублялся в тему, чтобы не допустить заблуждения.

Увидел я, что, кроме многочисленных законов, эта проблема вызывает многие раздумья и многие люди попадают в эту ловушку и, вместо того чтобы видеть знаки, ибо душа стремится к правде и живет в нашем мире, погружаются в вопросы (обменивающийся  – это только низшая часть души или также и верхняя и связующий их дух и другие части души?) и приходят к выводам о бренности или к страху бренности или пытаются доказать знамениями, что и низшая часть души, Боже упаси, лишь материальна, и это приводит их и их ближних ко многим ошибкам, или же безосновательно строят они свои аргументы на способности человека возвысить низшую душу другого человека путем перемещения в его тело, что проистекает лишь из праздности и гордыни.

И потому собрал я все решения, которые нашел по этим темам, и добавил к ним, и осмелился уточнить некоторые вопросы сам, по изречениям – как старым, так и недавним, – по разговорам с мудрецами и дискуссиям с товарищами, усидчиво изучая букву за буквой, и собрать все мнения, высказанные прямо, и указания касательно всего, что в мире называется «свитчинг», или замена души в теле. Тот, кто хочет защитить себя от попадания в сомнительные ситуации, да воздержится от обменов, и так ведут себя многие – и за то обретают благословение, однако, поскольку невозможно полностью воздержаться от них и главным образом поскольку обмен сам по себе не запрещен даже мудрецами нашими, поскольку многие обмениваются по ошибке или вынужденно, препоясал я свои чресла, дабы проверить и изучить во всех подробностях то, как понимание обмена может помочь соблюдающим завет Его, а также все случаи, когда закон сформулирован в  общем виде, потом приводится его частный случай, потом он вновь повторяется в общем виде, и их галахические последствия. И представил я свои выводы величайшим мудрецам нашего поколения, и возложили они руки свои на написанное, и мою руку возложили и подкрепили меня, и с благодарностью напечатал я это, выводы мои перед вами, и надеюсь я, что не допустил ошибки и что не запретил вместо того, чтобы разрешить, и не разрешил вместо того, чтобы запретить, и только благо и правда выйдут из этого.

(Из вступления к книге респонсов «Душа человека» раввина Ицхака Мендла Брейтенберга, год 5765-й от Сотворения мира.)  – Примеч. авт.

52

Марк взглянул во тьму – и тьма взглянула на него в ответ.

Его преследуют, но он и не думает сдаваться. Там, в доме по другую сторону дороги, доктор Филиас садится ужинать с женой и сыном, и они не знают, что на самом деле это именно он. Проклят тот день, когда я посадил тебя в тюрьму, Филиас. Теперь ты гладишь по головке моего сына – моими руками, целуешь мою жену – моими губами, ходишь по моему дому – в моих тапках.

Но в эту игру могут играть обе стороны, Филиас. Я знаю этот дом лучше, чем ты.

Я знаю все его потайные уголки, знаю, где проломлен забор заднего двора, знаю, где на полу в кухне шатается плитка. Я знаю, какие двери скрипят, а какие открываются беззвучно.

Я могу оказаться у твоей кровати через считаные минуты, положить руку себе на шею – тебе на шею. Но я не стану этого делать. Это будет слишком просто, слишком быстро, слишком гуманно по отношению к тебе. Я собираюсь обрушить на тебя весь мир, воспользоваться телом, которое сейчас в моем распоряжении, чтобы сжечь все мосты вокруг тебя, разорвать вокруг тебя все связи, сделать все, чтобы ты никогда не смог причинить вреда никому больше.

Марк развернулся, прошел немного, и вдруг его ослепил свет фонарика.

– Кто там?

Черт. Джим. Я велел Джиму стеречь дом. Я заклинал его беречь Терезу и Шона. Я не хочу драться с тобой, Джим. Я правда не хочу драться с тобой.

(Из романа Кэндис Джонсон «Преступный обмен».) – Примеч. авт.

53

Джеймс Кэмерон действительно снял продолжение фильма Ридли Скотта «Чужой» под названием «Чужие» (1986). В оригинальной серии фильмов о Чужом «Чужой-2» отсутствует. – Примеч. перев.

54

«Безаппендицитного» (англ.).

55

«Time flies like the wind» («Время летит, как ветер»). Она не поняла, почему я усмехнулся. – Примеч. авт.

56

О боже. Какого черта? (англ.)

57

Резонер – второстепенный персонаж в пьесе, не участвовавший в основном действии, однако многословно оценивающий поступки главных героев с точки зрения морали. – Примеч. ред.

58

Тест Бекдел – тест на гендерную справедливость в художественных произведениях. Чтобы произведение «преодолело» установленный американской карикатуристкой Э. Бекдел порог, в нем должны быть по меньшей мере две героини-женщины, которые разговаривают между собой не только о мужчинах. – Примеч. перев.

59

Инфлюэнсер (от англ. influence – влияние) – как правило, блогер, чьи публикации в сети читает большое количество подписчиков.

60

Сенсорные шарики, собирающие информацию о полях приступов (англ.).

61

Собирающие приступы шарики (англ.).

62

Разумеется, это был не «кто-то». Это был я. Мой лучший друг и мой злейший враг. Но чтобы рассказ был понятен, сейчас будем называть его, без лишнего драматизма, в третьем лице. – Примеч. авт.

63

Парк в Иерусалиме, главную достопримечательность которого представляет собой большая детская горка в виде монстра. – Примеч. перев.

Content

Йоав Блум
Я всегда остаюсь собой

Часть первая

Часть вторая

Эпилог

Примечания