Харуки Мураками

Чарли Паркер играет боссанову

Птица вернулся!

Как же прекрасно это звучит! Да, тот самый Птица вернулся на своих ма́стерских крыльях! Во всех уголках планеты — от Новосибирска до Тимбукту — люди, устремив взор к небу, ликуют при виде тени легендарной птицы. И мир опять переполнен новым солнечным светом.

1963 год. Прошло немало лет с тех пор, как в последний раз упоминалось имя Чарли Паркера по прозвищу Птица. Где он и чем занимается теперь? Любители джаза по всему миру перешептывались об этом. Нет, он не умер. Нет подтверждений его кончины. Кто-то может возразить: «Как и подтверждений того, что он жив».

Последнее, что слышали о нем: будто он перебрался в поместье своей патронессы — графини Ники — и борется там с недугом. О том, что Птица — конченый наркоман, знает любой поклонник джаза. Героин, этот белоснежный смертоносный порошок. Мало того, по слухам, у Птицы была тяжелая форма воспаления легких, патология других внутренних органов, он страдал от диабета и в завершение всего — душевным расстройством. Даже если бы он, к счастью, и выжил после всего этого — походил бы на развалину и вряд ли мог держать в руках инструмент. Вот так Птица пропал с глаз людей и стал красивой легендой джазовой сцены. Произошло это в 1955-м или около того.

И вот, спустя восемь лет, летом 1963-го Чарли Паркер опять взял свой альт-саксофон и вернулся в студию в пригороде Нью-Йорка, чтобы записать новый альбом, который будет называться «Чарли Паркер играет боссанову».

Можете поверить в такое?

Советую верить. Во всяком случае, так оно все и было.

Так начинался текст, который я написал в студенчестве. Первая в моей жизни публикация, за которую я получил пустячный, но все же гонорар.

Разумеется, пластинки «Чарли Паркер играет боссанову» не существует. Чарли Паркер скончался 12 марта 1955 года, а взлет боссановы в Штатах — усилиями Стэна Геца и других — пришелся на 1962-й. Однако я предположил: вдруг Птица дотянул бы до 60-х, проникся боссановой и начал ее исполнять… — и написал рецензию на вымышленный альбом.

Редактор университетского литературного альманаха, ничего не подозревая, посчитал, что альбом существует, и без всякой задней мысли поместил статью в колонку музыкальных рецензий. В журнал статью отправил мой приятель — его младший брат, — приписав: «Чувак прикольно пишет. Лови его статью. Что скажешь? Сгодится?» (Альманах перестал издаваться после четырех номеров, мой текст поместили в третий.)

Я написал статью так, словно ценная запись Чарли Паркера увидела свет благодаря тому, что в хранилище фирмы грамзаписи случайно обнаружили магнитную ленту. Хвалить себя неловко, но я считаю, что текст получился правдоподобным в мелочах, а написан со страстью. Под конец я и сам был готов поверить, что пластинка и впрямь существует.

Журнал напечатали, и на мою статью посыпались отклики. Само по себе это скромное университетское издание, на публикации в таких обычно никто не реагирует. Однако на свете, похоже, немало поклонников, почитающих Чарли Паркера как бога, и в редакцию прислали несколько возмущенных писем: дескать, «глупый розыгрыш» и «бессердечное святотатство». То ли у этих людей плохо с чувством юмора, то ли это у меня юмор какой-то извращенный, даже не знаю. Но были и такие читатели, кто приняли мою статью за чистую монету и отправились в магазин за пластинкой.

Главный редактор, конечно, высказал мне за то, что я его надул (хотя это не так — я лишь утаил подробности), но в душе и сам был рад, что статья вызвала реакцию, пусть даже по большей части и возмущенную. Это подтверждается тем, что он попросил показывать ему, что еще я напишу, будь то рецензия или рассказ. (Вот только сам журнал закрылся раньше.)

Вот что в моей рецензии было дальше:

…Чарли Паркер и Антониу Карлос Джобим — кто бы мог предположить, что они станут записываться вместе? Гитара — Джимми Рэйни, фортепиано — Джобим, бас — Джимми Гэррисон, ударные — Рой Хейнз. От одних только имен захватывает дух — это же мечта, а не ритм-секция! И, разумеется, альт-саксофон — Чарли Паркер по прозвищу Птица.

Перечислим композиции:

Сторона А

1) Corcovado

2) Once I Loved (O Amor em Paz)

3) Just Friends

4) Bye Bye, Blues (Chega de Saudade)

Сторона B

1) Out of Nowhere

2) How Insensitive (Insensatez)

3) Once Again (Outra Vez)

4) Dindi

Помимо «Just Friends» и «Out of Nowhere» — сплошь известные вещи Карлоса Джобима. И только эти две написаны не им, а взяты из раннего Паркера. Теперь, в ритме боссановы, эти прекрасные стандарты Птицы звучат совершенно по-новому (и, к слову, только на них Джобима заменяет разноплановый пианист-ветеран Хэнк Джоунз).

Ну что, любитель джаза, как вам новость о свежем альбоме «Чарли Паркер играет боссанову»? Наверняка первым делом вскрикнете от удивления. Затем вас разберет любопытство, начнут переполнять ожидания. Но вскоре начнут закрадываться опасения — так грозные мрачные тучи заволакивают горную гряду, только что, казалось бы, красиво очерченную ясным небом.

Погоди-ка! Ты утверждаешь, будто Птица — тот самый Чарли Паркер — играет боссанову? Он что, и впрямь хотел исполнить такую музыку? Или же, поддавшись на уговоры фирм грамзаписи, ударился в коммерцию и опустился до нынешних шлягеров? Даже если, предположим, он и впрямь захотел бы сыграть такую музыку, неужели стиль исполнения до корней волос пропитанного бибопом альт-саксофониста смог бы гармонировать с холодной латиноамериканской боссановой?

Оставим стили в покое: дело даже не в них. По силам ли Птице спустя восемь лет свободно управляться с инструментом, как в прежние времена? В состоянии ли он поддерживать свой настолько высокий уровень исполнительского мастерства и творческого мышления?

Признаться, я и сам примерно так же сомневался. Хотелось как можно скорее услышать эту музыку, но я вместе с тем опасался, что она меня разочарует. Однако теперь, с замиранием сердца прослушав пластинку несколько раз, хочу решительно заявить… Нет, даже не так — взобраться на высотное здание и прокричать во весь голос, чтобы разнеслось по всем улицам города: «Если вы любите джаз, если вам хоть немного нравится музыка вообще, вы должны — нет, просто обязаны — все отложить, чтобы услышать эту чарующую музыку, детище пылкого сердца и спокойного разума».

[…]

На этой пластинке вас прежде всего удивит неописуемо замечательное переплетение простого, без излишеств стиля игры Карлоса Джобима и безудержных, будто растекающихся витиеватых фраз Птицы. Вы можете усомниться, не слишком ли разные по качеству и направленности голоса Карлоса Джобима (здесь он не поет — я имею в виду голос инструмента) и Птицы? Да, конечно, их голоса во многом отличаются. Пожалуй, наоборот — труднее будет отыскать, чем они схожи. К тому же ни тот, ни другой даже не старается подстроить собственную музыку под музыку партнера. Однако именно эта дисгармония, диссонанс двух голосов и есть движущая сила для создания несравненно красивой музыки.

Прежде всего прислушайтесь к первой композиции на стороне А — «Corcovado». Птица в ней не вступает в самом начале, и мы можем услышать его саксофон только в завершающей фразе. Хорошо знакомую всем нам мелодию тихо исполняет на фортепиано Карлос Джобим. Ритм-секция просто молчит у него за спиной. Под эту мелодию мы представляем девочку, что сидит у окна и наслаждается видом вечернего города. Почти везде там берется по одной ноте, и только иногда тихонько добавляются простые аккорды. Как бы нежно подкладывая мягкую подушку девочке под плечи.

Заканчивается партия фортепиано — и следом тут же, будто слабая тень сумерек, скользящая в комнату сквозь щель между шторами, тихо вступает альт-саксофон Птицы. Глядь — а его звук уже повсюду. Бесшовные изящные фразы — будто прелестные воспоминания с утаенными именами, проникающие в ваши сны, — нежными отметинами оставляют на барханах вашей души причудливые узоры, и вы уповаете, чтобы они не исчезали никогда…

Оставшийся текст я опущу. Дальше продолжается описание, полное уместных завитушек. Но, полагаю, вы уже составили себе представление о музыке из того альбома. Конечно же, той записи не существует. Точнее, по идее, ее не должно существовать.

Оставим на время события тех дней и перенесемся дальше.

Я совершенно не помнил, что студентом написал такой текст. Жизнь моя неожиданно наполнилась разными событиями, на фоне которых вымышленная рецензия выглядела ребячеством, безответственной веселой шуткой. Но лет через пятнадцать тот текст вернулся ко мне в совершенно неожиданном виде. Будто запущенный бумеранг, о котором давно позабыли, прилетел назад и тем самым застал всех врасплох.

По работе я приехал в Нью-Йорк, в свободное время пошел прогуляться по городу и заглянул в небольшой магазин подержанных пластинок на Восточной 14-й улице. Там, в разделе Чарли Паркера я обнаружил пластинку «Charlie Parker Plays Bossa Nova». Похоже на бутлег, частное издание. На белом конверте — ни картинок, ни фотографий, только название, отпечатанное аляповатым шрифтом. На обратной стороне — список исполнителей и композиций. Как ни странно, и то, и другое — точь-в-точь, как я указал в своей студенческой рецензии. Вплоть до участия Хэнка Джоунза на двух композициях вместо Карлоса Джобима.

Я как взял ту пластинку в руки — так и замер, лишившись дара речи. Словно парализовало некую частичку где-то в глубине моего тела. Я снова оглянулся по сторонам. Это правда Нью-Йорк? Да, я в его деловом районе, в магазинчике подержанных пластинок. Меня не поглотил мир иллюзий. И я не вижу сон наяву.

Я достал пластинку из конверта. На белом яблоке — названия альбома и композиций. Логотипа фирмы грамзаписи нет. Я посмотрел дорожки на виниле: на обеих сторонах, как и положено, нарезано по четыре трека. Спросил продавца — молодого длинноволосого парня, — можно ли проверить звучание пластинки, но тот покачал головой:

— Вертушка сломана, так что никак. Извините.

На пластинке значился ценник — 35 долларов. Я не знал, как поступить, но в итоге вышел оттуда без покупки. Наверняка же это чей-то глупый розыгрыш. Какой-нибудь коллекционер взял и состряпал ту вымышленную пластинку, что я некогда описал. Взял какую-то другую с четырьмя треками на сторону, отмочил яблоко и посадил на клей новое, самодельное. Нужно быть дураком, чтобы выложить за такую подделку 35 баксов.

В испанском ресторане неподалеку от гостиницы я выпил пива и скромно поужинал. А когда после этого принялся бесцельно бродить по соседним кварталам, вдруг пожалел, что не купил ту пластинку. Пусть это бессмысленная подделка, пусть за нее заломили высокую цену, я должен ее заполучить. Как необычный сувенир, оставшийся на память от крутых поворотов моей судьбы. И я тут же снова направился на Восточную 14-ю. Шел быстро, но магазин уже закрылся. На прикрепленной к жалюзи табличке значились часы работы: по рабочим дням открыто с 11.30 до 7.30 вечера.

Назавтра я еще раз заглянул в тот магазинчик еще до полудня. За кассой сидел лысоватый мужчина средних лет в потрепанном свитере с вырезом и за кружкой кофе просматривал спортивный раздел газеты. Кофе, похоже, он только что приготовил в кофе-машине, и по магазину витал едва различимый нежный аромат. Магазин только что открылся, и других посетителей, кроме меня, еще не было. Из маленьких колонок под потолком звучала старая мелодия Фэроу Сэндерза. Мужчина, судя по всему, был владельцем магазина.

Я поискал пластинку в разделе Чарли Паркера, но тщетно. Вчера я точно ставил ее на место. Делать нечего — я прошерстил все ящики в секции джаза. Быть может, она затесалась куда-то еще. Но сколько б я ни искал, пластинка так и не нашлась. Неужели ее продали за те считаные минуты, пока меня не было? Я подошел к кассе и обратился к мужчине:

— Я ищу одну пластинку джаза — присмотрел ее здесь вчера.

— Какую? — спросил тот, не отрываясь от «Нью-Йорк Таймз».

— «Charlie Parker Plays Bossa Nova», — сказал я.

Мужчина отложил газету, снял очки в тонкой оправе и неспешно повернулся в мою сторону.

— Простите, как вы сказали?

Я повторил. Мужчина молча отхлебнул кофе и еле заметно покачал головой.

— Такой пластинки не существует.

— Разумеется, — сказал я.

— Если устроит «Перри Комо поет Джими Хендрикса», у нас есть.

— «Перри Комо поет…», — начал было я, но понял, что надо мной подтрунивают. Он из таких, кто острит, а сам даже не улыбнется.

— Но я действительно ее видел, — сказал я. — Подумал, что наверняка такое сделали шутки ради.

— Говорите, видели ее здесь?

— Да, вчера, ближе к вечеру, здесь, — сказал я и описал пластинку: какой конверт, какие композиции, ценник — 35 долларов.

— Вы явно что-то путаете. Такой пластинки у нас никогда не было. Джаз закупаю я сам, цену ставлю тоже. Увидел бы — и не хотел бы, да запомнил.

И он еще раз покачал головой, надел очки и вновь развернул спортивный раздел газеты, но вдруг, будто передумав, опять снял очки, прищурился и пристально посмотрел на меня. Затем сказал:

— Однако если вы когда-нибудь раздобудете эту пластинку, непременно дайте мне послушать, договорились?

И вот еще что было.

Случилось это намного позже (по правде говоря — совсем недавно). Чарли Паркер мне приснился. В том сне он исполнил для меня — меня одного — «Corcovado». Соло на альт-саксофоне, без ритм-секции.

Птица стоял посреди света — на длинной солнечной дорожке, и свет падал на него сквозь какую-то щель. Похоже, утренний — свежий, неподдельный, еще без чего бы то ни было лишнего. Лицо Птицы, обращенное ко мне, скрывала глубокая тень, но я сумел разглядеть, что был он в темном двубортном костюме и белой рубашке, в ярком галстуке. А вот альт-саксофон у него в руках был весь грязный, в пыли и ржавчине. Вместо сломанной кнопки он примотал клейкой лентой хлебало от чайной ложечки. Меня изумило это прискорбное зрелище: да пусть он хоть сам Птица — неужто возможно извлекать звуки из такого жалкого инструмента?

И вдруг я уловил невероятно крепкий аромат кофе. До чего же обворожителен это запах — свежесваренного, горячего, крепкого черного кофе. Ноздри у меня даже мелко задрожали от радости. Вся душа моя тянулась за этим запахом, но все ж я не спускал глаз с Птицы, стоявшего передо мной. Боялся, что он исчезнет, отведи я взгляд хоть на миг.

Не знаю почему, но я тогда понимал: это сон, и я в нем вижу Птицу. Иногда со мной такое бывает: видя сон, я уверен, что «это сон». Но в тот раз меня странно удивило, что во сне я могу столь явственно ощутить кофейный аромат.

Вскоре Птица приложился к мундштуку и, будто бы проверяя состояние трости, сосредоточенно попробовал взять ноту. Звук вскоре утих, и тогда Птица все так же внимательно тихо вызволил еще несколько других нот одну за другой. Звуки, повисев немного, мягко опускались наземь. А когда их совсем поглотила тишина, Птица выпустил в воздух череду куда более глубоких и звучных нот. Так началась «Corcovado».

Как можно описать эту музыку? То, что Птица играл во сне для меня одного, теперь кажется мне даже не потоком звуков, а некоей тотальной моментальной вспышкой. Я отчетливо помню, что эта музыка существовала, однако воспроизвести ее не могу. Как и отмотать время назад. Примерно так же невозможно объяснить на словах мандалу. Могу сказать лишь, что музыка эта проникала в меня до самой сердцевины, достигала глубины души. Если услышать такую, начнешь саму структуру собственного тела ощущать хоть немного, но иначе. И я верил, что такая музыка в мире существует взаправду.

— Когда я умер, мне было всего тридцать четыре, — произнес Птица, обращаясь ко мне. То есть, скорее всего — ко мне, потому что, кроме нас двоих, там никого не было.

Я толком и не знал, как откликнуться на его слова. Во сне очень сложно делать верные шаги. Поэтому я молча ждал, что он скажет дальше.

— Прикинь, как это — умереть в тридцать четыре, — продолжал Птица.

И я задумался, каково это — умирать в тридцать четыре года. Когда у меня все только начиналось.

— Верно, у меня тоже в тридцать четыре все только начиналось, — сказал Птица. — Можно сказать, я едва почувствовал вкус к жизни. Но вдруг очнулся, огляделся — а все уже кончилось. — И он слегка покачал головой. Его лицо по-прежнему оставалось целиком в тени, поэтому выражения на нем я не видел. Его грязный исцарапанный инструмент свисал с шеи на ремешке. — Смерть, понятно, всегда внезапна, — продолжал Птица. — Но вместе с тем она и жутко медлительна. Так же, как красивые фразы, что всплывают у тебя в голове. Вроде только глазом моргнешь — а все в то же время тянется и тянется. Как, скажем, от Восточного побережья до Западного — или даже как до бесконечности. И там понятие времени совсем теряется. В этом смысле, живя день за днем, я, наверное, был уже мертв. Однако даже если так, настоящая смерть — до бесконечности тяжкая штука. Живет себе существо, раз — и исчезает без остатка. Превращается в абсолютное ничто. В моем случае это существо — я сам.

Он опустил голову и некоторое время пристально смотрел на свой инструмент. Затем продолжил:

— Знаешь, о чем я думал, когда умер? — спросил Птица. — У меня в уме крутилась одна-единственная мелодия. Почему-то никак не шла из головы. Бывает же такое, когда что-нибудь прицепится. А тут — Первый концерт Бетховена для фортепьяно с оркестром, фрагмент третьей части. Вот.

И Птица тихонько напел. Я помнил эту мелодию. Соло на фортепиано.

— Из всего, что написал Бетховен, она самая свинговая, — сказал Птица. — Мне его Первый концерт всегда нравился, я его часто слушал, даже не помню, сколько раз. Был у меня на сингле Шнабеля. Странно же, нет? Умирает Чарли Паркер — и напевает себе под нос именно эту тему Бетховена. А потом темнота, будто опустился занавес.

И Птица тихонько хрипловато рассмеялся.

Я будто лишился дара речи. Да и что вообще я мог сказать о смерти Чарли Паркера?

— Как бы то ни было, нужно сказать тебе спасибо, — произнес Птица. — Ты дал мне вторую жизнь. Благодаря тебе я сыграл боссанову. Что ни говори, а для меня это было хорошее переживание. Будь я жив и случись такое на самом деле, я бы, конечно, радовался сильнее, но и после смерти это было весьма интересно. Я всегда любил новую музыку.

Значит, вы появились здесь и сейчас, чтобы сказать мне спасибо?

— Да, — ответил Птица, будто услышав голос моего сердца. — Я заглянул сюда, чтобы тебя поблагодарить. Спасибо тебе. За то, что слушаешь мою музыку…

Я кивнул. Наверное, стоило что-нибудь сказать в ответ, но я не смог подобрать подходящих слов.

— Говоришь, «Перри Комо поет Джими Хендрикса»? — пробормотал Птица, будто бы что-то припоминая, и хрипловато хихикнул.

И после этого исчез. Сначала у него пропал инструмент, затем — светивший откуда-то луч света. Последним не стало и самого Птицы.

Когда я проснулся, часы у изголовья показывали половину четвертого. Конечно, вокруг было еще темно. В комнате, конечно, и не пахло кофе — вообще ничем не пахло. Я сходил на кухню, выпил несколько стаканов холодной воды. Затем сел за обеденный стол и еще раз попытался хоть немного воспроизвести ту прекрасную музыку, которую Птица сыграл для меня — меня одного. Но, разумеется, не вспомнил ни единой фразы. Зато мне удалось воскресить в памяти то, что он мне говорил. Пока ничего не забылось, я взял ручку и как можно точнее записал всё в блокнот. Только это я и мог сделать ради этого сна. Да, Птица явился мне во сне, чтобы меня поблагодарить. За возможность сыграть боссанову, которую я когда-то ему подарил. И теперь он, прихватив тот инструмент, что попался под руку, сыграл мне «Corcovado».

Можете поверить в такое?

Советую верить. Во всяком случае, так оно все и было.

Content

Харуки Мураками

Чарли Паркер играет боссанову