Харуки Мураками

With The Beatles

С возрастом начинает казаться, будто я ничуть не состарился. Не в том смысле, что тот прежний я, юноша, вдруг незаметно стал человеком в годах. Меня удивляет другое: сам факт, что мои сверстники превратились в пожилых людей… В частности, некогда окружавшие меня бойкие красавицы — уже в том возрасте, когда пора иметь двух-трех внуков. От одной этой мысли меня переполняют весьма странные чувства, а порой становится и грустно. Хоть о собственном возрасте я не грущу совсем.

Грустно мне от того, что прежние девчонки состарились, поскольку вновь нужно признавать, что мои юношеские мечты утратили свою прежнюю силу. В том, что умирает мечта — в каком-то смысле печали больше, чем в смерти настоящего живого существа. Порой мне даже кажется, что это чересчур несправедливо.

Я и теперь хорошо помню одну девочку — вернее, женщину, которая прежде была юна. Но ее имени я не знаю. Разумеется, где она теперь и чем занимается — тоже. Знаю я о ней только то, что мы ходили в одну старшую школу повышенной ступени, были сверстниками (судя по цвету значка у нее на груди, мы учились в параллельных классах), и она, похоже, очень любила музыку «Битлз». Вот и все.

Случилось это в 1964 году, когда битломания ураганом пронеслась по всему миру. В первых числах сентября начался новый триместр, повседневная жизнь втекала в привычное русло. Девочка быстро шагала по школьному коридору — торопилась так, что юбка у нее трепетала. В том длинном мрачном коридоре старого здания школы мы с нею разминулись. Кроме нас, вокруг не было никого. Она бережно прижимала к груди пластинку — долгоиграющий диск «With the Beatles» с черно-белой фотографией четверки участников группы в полутени на конверте. Помню, какое впечатление тот конверт на меня тогда произвел. Если не ошибаюсь, то было не американское, не японское, а оригинальное английское издание. Почему-то это врезалось в память отчетливо.

Она была красивой девочкой. По крайней мере, тогда в моих глазах она выглядела прекрасной. Невысокая, черные как смоль волосы — длинные, ноги — стройные. И от нее замечательно пахло. (Хотя, возможно, аромат — просто мой домысел, аромата могло и не быть. Но мне, видимо, так показалось тогда: мы встретились, и от нее пахну́ло чем-то прекрасным.) Помню, как она очаровала меня — та красивая девочка, чьего имени я не знаю, девочка, прижимавшая к груди пластинку «With the Beatles».

У меня забилось сердце, сперло дыхание, все окружающие звуки стихли, будто я оказался на дне бассейна. Только где-то в глубине уха тихо звонил колокольчик, словно кто-то спешил мне сообщить нечто важное. Но все это длилось недолго — секунд десять-пятнадцать. Возникло стремительно, а когда я пришел в себя, все уже кончилось. И все важные сообщения, которые должны были до меня дойти, как и суть всех снов, потерялись где-то в лабиринте. Как и почти все важные события в жизни человека.

Мрачный школьный коридор, красивая девочка, развевающаяся юбка и «With the Beatles».

Ту девочку я больше никогда не видел. Мы не встретились ни разу за те несколько лет до окончания школы. Если вдуматься, это довольно странно. Я ходил в сравнительно крупную школу в горном районе Кобэ. В нашей параллели училось 650 человек (мы были так называемым поколением «бэби-бума» — в общем, народу хватало). Поэтому ученики чаще не знали друг друга ни по имени, ни в лицо. Но все равно трудно себе представить, что я больше ни разу не встретился с той красивой девочкой, хотя в школу ходил каждый день. Ведь я с тех пор каждый раз, оказавшись в том коридоре, смотрел по сторонам, надеясь ее увидеть.

Она что — исчезла как дым? Или просто привиделась мне в тот осенний день? Или в том мрачноватом школьном коридоре я мысленно приукрасил ту девочку, а после, когда видел реальную ее перед собой, не узнавал? (Сдается, из трех вариантов последний — наиболее вероятный.)

С тех пор у меня было несколько близких женщин. И при каждом новом знакомстве я, как мне кажется, инстинктивно хотел вновь пережить те же чувства, какие охватили меня в тот яркий миг при встрече в мрачном школьном коридоре осенью 1964 года. Когда учащенно и сухо забилось сердце, возникла тяжесть в груди, а где-то в глубине уха зазвенел колокольчик.

Иногда мне удавалось пережить это, но чаще — нет: к сожалению, колокольчик звенел недостаточно громко. Бывало и так, что чувство это, кажется — вот оно, рядом, но где-то за поворотом теряется из виду. Однако в любом случае возникавшее при этом ощущение стало для меня неким мерилом собственных стремлений.

И если в действительности мне такие ощущения не доставались, я старался воскресить у себя внутри память о прошлом. Поэтому воспоминание порой становилось для меня одним из самых важных мерил чувств и даже средством для дальнейшего существования. Оно было как теплый котенок, нежно посапывающий в просторном кармане пальто.

Поговорим о «Битлз».

Они стали необычайно популярными в мире за год до моей встречи с той девочкой. В апреле 1964-го захватили первые пять мест в американских хит-парадах. Разумеется, в мире поп-музыки никогда прежде ничего подобного не случалось.

1) Can’t Buy Me Love

2) Twist and Shout

3) She Loves You

4) I Want to Hold Your Hand

5) Please Please Me

Сингла «Can’t Buy Me Love» в США только по предварительным заказам продали два миллиона сто тысяч копий. Таким образом, еще до поступления в продажу пластинка стала «двойной платиновой».

В Японии популярность «Битлз», конечно, тоже была нешуточной. Из радиоприемников почти всегда можно было услышать хиты группы. Мне в то время нравились многие их песни, и я помнил наизусть все популярные хиты. Если нужно было спеть, мог и спеть. Тогда, делая дома уроки (или делая вид, будто их делаю), я почти не выключал радио.

Однако, если честно, страстным фанатом «Битлз» я так и не стал. Никогда не стремился слушать их сознательно. И без того, конечно, наслушался до чертиков, но то было всего лишь пассивное восприятие модной музыки, которая с легкостью миновала сознание: просто-напросто звуковой фон моей молодости, лившийся из маленького динамика транзисторного приемника «Панасоник». Так сказать, музыкальные обои.

Ни в старшей школе, ни уже студентом я не купил ни одной пластинки «Битлз». Тогда я был увлечен классикой и джазом и вдумчиво слушал главным образом только такую музыку. Накопив карманных денег, покупал джазовые пластинки, в джаз-барах заказывал композиции Майлза Дейвиса или Телониуса Монка, ходил на концерты классической музыки.

Так что пластинку «битлов» — чтобы внимательно с ней ознакомиться — я впервые купил спустя многие годы и по случайному стечению обстоятельств. Но это уже другая история.

Может показаться странным, но от начала и до конца в альбом «With the Beatles» я впервые вник посередине четвертого десятка. Несмотря на незабываемую встречу с той девочкой, шагавшей по школьному коридору с прижатой к груди пластинкой, долгое время у меня совсем не возникало желание эту пластинку послушать. Не знаю, почему, но у меня не вызывало особого интереса, какая музыка нарезана на том виниловом диске.

И вот в свои тридцать пять или около того — уже не юноша и даже не молодой человек, — я впервые послушал альбом «With the Beatles». Мое первое впечатление? Я б не сказал, что это прекрасная музыка, от которой захватывает дух. Из четырнадцати треков, записанных на альбоме, шесть — каверы песен других исполнителей, а восемь оригинальных композиций «Битлз» за исключением «All My Loving» Пола Маккартни трудно назвать особо удачными, как мне кажется. Каверы «Please Mister Postman» «Марвелеттс» и «Roll Over Beethoven» Чака Берри — прекрасная работа, до сих пор слушаешь их и не перестаешь восхищаться, но они в конечном итоге все равно каверы. Хитовых синглов на пластинке нет, дерзость «битлов» в том, что они выпустили альбом полностью нового материала, заслуживает похвалы, но если говорить о самой музыке, то записанный чуть ли не экспромтом предыдущий дебютный «Please Please Me», на мой взгляд, выглядит куда свежее. Однако этот второй их альбом возглавил хит-парад в Великобритании и продолжал удерживать первую позицию двадцать одну (!) неделю. (В США содержание альбома по сравнению с британским изданием частично изменили, озаглавили его «Meet The Beatles», а дизайн конверта оставили почти без изменений.) Такому феноменальному успеху, я полагаю, способствовало то, что публика страстно ждала новых «вливаний» музыки «Битлз»: так пересекший пустыню странник жаждал бы напиться свежей воды. Ну и запоминающийся конверт с черно-белой фотографией четверки в полутени.

Меня же пленил облик той девочки, что бережно держала этот конверт. Не будь конверта, глядишь, и не возникло б ни очарования, ни пылкости. Конечно, есть еще и музыка, однако на самом деле там было нечто большее, а музыка заключалась в нем. Вот что в один миг ярко отпечаталось на фотобумаге моего сердца — состояние души, которое могло быть только там, в одно мгновенье в одном месте в одну эпоху.

Наиболее важное событие, произошедшее в следующем, 1965 году, — это не приказ президента Джонсона о начале бомбардировок, враз обостривший войну во Вьетнаме, и не обнаружение на острове Ириомотэ нового вида дикой кошки. В том году у меня появилась подружка — моя одноклассница на первом году обучения в старшей школе повышенной ступени. Тогда мы едва познакомились, а на втором году по случайному стечению обстоятельств начали встречаться.

Не поймите меня неправильно: я отнюдь не красавец, не звезда спорта, в школе ничем не выделялся. Не певец и не краснобай. Поэтому ни в школе, ни после нее вовсе не был избалован вниманием бесчисленных девушек. Конечно, гордиться тут особо нечем, однако лишь это я хоть с какой-то определенностью и могу утверждать о своей неопределенной во всем прочем жизни. Но все равно почти всегда и везде находилась женщина, у которой я — вот такой, как есть — вызывал интерес, и она со мной сближалась. Потом у меня бывала такая подруга каждый год и среди одноклассниц[1]. Если честно, понятия не имею, что их во мне привлекало или интересовало. Но как бы там ни было, с ними мне бывало по-своему прекрасно. С кем-то мы оставались добрыми друзьями, с кем-то складывались более близкие отношения. Она была как раз одной из таких, точнее — первой, с кем отношения сложились еще чуточку ближе.

Была она очаровательной невысокой девчонкой. Летом того года мы с нею раз в неделю устраивали свидания. Однажды я поцеловал ее в пухлые губы и прикоснулся к груди. Был на ней тогда белый сарафан, волосы пахли цитрусовым шампунем.

К музыке «Битлз» она относилась прохладно, джазом тоже не интересовалась. С удовольствием слушала оркестры Мантовани и Перси Фейта, Роджера Уильямза, Энди Уильямза, Нэта Кинга Коула — спокойную музыку для так называемого среднего класса (в те годы понятие «средний класс» не считалось оскорбительным). Теперь этот жанр называют «легкая музыка». В доме подруги было много таких пластинок. Когда я приходил к ней в гости, она ставила то, что ей нравилось, на проигрыватель — очень роскошный стереокомбайн в гостиной, — и мы целовались на диване. В тот день родители подруги куда-то уехали, и мы остались вдвоем. Что в такие минуты играло, мне было решительно безразлично.

Лето 1965-го я вспоминаю как белый сарафан, цитрусовый шампунь, прикосновение к лифчику с очень крепкой косточкой (лифчики тех времен — даже не нательное белье, а некое подобие неприступной крепости) и «Theme from “A Summer Place”» в плавном исполнении оркестра Перси Фейта. И даже теперь стоит мне услышать эту мелодию — в памяти возникает огромный мягкий диван.

К слову, наш с нею тогдашний классный руководитель через несколько лет (если не ошибаюсь, в 1968-м — когда еще убили Роберта Кеннеди) повесился у себя дома на балке. Преподавал он обществоведение. Говорят, причиной самоубийства стал идейный тупик.

Идейный тупик?

Да, во второй половине 60-х бывало и так, что люди накладывали на себя руки, оказавшись в идейном тупике. Пусть и не часто.

Как подумаешь, становится не по себе: пока мы с подругой в летний полдень неуклюже обнимались на диване под плавную музыку Перси Фейта, тот преподаватель обществоведения шаг за шагом приближался к роковому идейному тупику, иными словами — немому узлу из прочной веревки. Перед ним даже становится как-то неудобно. Из всех учителей, каких мне довелось повидать, он был одним из самых приличных. Получалось у него или нет — другое дело, но он старался относиться к ученикам своего класса по справедливости. Поговорить с ним мне ни разу не удалось, но таким вот я его и запомнил.

Как и предыдущий год, 1965-й стал Годом «Битлз». В январе «I Feel Fine», в марте «Eight Days a Week», в мае «Ticket to Ride», в сентябре «Help» и в октябре «Yesterday» блистали на верхней строчке американского хит-парада. Такое ощущение, что если не одна, то другая их мелодия звучала почти всегда. Музыка «Битлз» окружала нас повсюду, как тщательно наклеенные обои.

А если не звучала какая-нибудь песня «Битлз», наступал черед «Satisfaction» «Роллинг Стоунз», «Mr. Tambourine Man» «Бёрдз», «My Girl» «Темптейшнз», «You’ve Lost That Lovin’ Feelin’» «Райчес Бразерз» или «Help Me Rhonda» «Бич Бойз». Один за другим запускали в хит-парады свои синглы Дайана Росс и «Сьюпримз». В транзисторном радиоприемнике «Панасоник» у меня за спиной одна прекрасная, ласкающая слух мелодия сменяла другую. Для поп-музыки то был такой замечательный год, что дух захватывало.

Некоторые считают те годы, когда поп-музыка постепенно и естественно проникает в их сердца, самой счастливой порой в своей жизни. Наверное, так и есть. А может, и нет, и популярные песенки в конечном итоге — просто популярные песенки, а наша жизнь — не более чем просто приукрашенный расходный материал.

Дом подруги располагался неподалеку от моей любимой радиостанции в Кобэ. Если не ошибаюсь, ее отец занимался то ли экспортом, то ли импортом медицинского оборудования. Подробностей не знаю. Во всяком случае, он владел компанией, и компания, судя по всему, процветала. Дом у них стоял в сосновой роще на морском побережье. Я слышал, что раньше там была дача какого-то предпринимателя, а потом ее перестроили. Летний ветер с моря шелестел в сосновой роще. Слушать Theme from “A Summer Place” здесь — одно удовольствие.

Намного позже я случайно посмотрел ночью по телевизору американский фильм «Летнее место». Типичная голливудская картина о юношеской любви — в главных ролях Трой Донахью и Сандра Ди, хорошо поставленная драма по банальному сюжету. Фильм вышел в прокат в 1959-м. Мелодия к фильму, написанная Максом Стайнером, кавер-версию которой оркестр Перси Фейта сделал мировым хитом, и есть та самая Theme from “A Summer Place”. В фильме тоже есть сцены в сосновой роще на морском побережье, и деревья там тоже под звуки духовой секции оркестра мягко покачивает полуденный ветер. Пока я смотрел фильм, качающиеся на ветру прибрежные сосны казались мне метафорой бурного сексуального влечения здоровых молодых людей по всему миру. Однако это наверняка просто мое личное мнение, мой маленький бзик.

В фильме Троя Донахью и Сандру Ди уносит порывом такого сексуального влечения, отчего у них и возникают разного рода сложности в жизни. Сперва крупные заблуждения, затем не менее крупные примирения, все препятствия растворяются, словно туман, и в конце эти двое счастливо женятся. В голливудских фильмах тех лет счастливый конец означал в итоге свадьбу — по сути, создание условий для законных половых отношений. Но мы с моей тогдашней подругой, разумеется, так и не поженились. Мы были школьниками и всего лишь неуклюже обнимались на диване под мелодию из «Летнего места».

— Знаешь что? — тихонько произнесла она, будто в чем-то признаваясь. — Я очень ревнивая.

— Да ну? — ответил я.

— Просто хотела, чтобы ты это знал.

— Я понял.

— Ревнивым порой бывает тяжко.

Я молча гладил ее волосы. Но что это значит — «ревнивый», — откуда ревность приходит и что в результате приносит, я тогда совсем не понимал. Какая уж там ревность, разобраться бы в собственных чувствах…

К слову, Трой Донахью, эта молодая обаятельная кинозвезда начала 60-х, затем погряз в наркотиках и алкоголе, роли ему давать перестали, и одно время он опустился до того, что стал бездомным. Говорят, Сандра Ди тоже долгое время страдала от алкогольной зависимости. Донахью женился в 1964 году на популярной в то время актрисе Сюзанн Плешетт, но через 8 месяцев развелся; Ди вышла в 1960 году замуж за певца Бобби Дарина, а в 1967-м и ее брак развалился. Разумеется, все это не имеет совершенно никакого отношения к сюжету «Летнего места». Как и к нам с подругой.

У подруги моей были старший брат и младшая сестра. Сестра училась во втором классе средней школы[2] и была сантиметров на пять выше подруги. Как часто бывает у высоких девочек, особой красотой она похвастать не могла. Носила очки с толстенными стеклами. Но моя подруга очень любила свою младшую сестренку.

— Она учится хорошо, — говорила мне подруга. К слову, ее собственные успехи были всего лишь сносными. Пожалуй, как и у меня.

Как-то раз мы с подругой взяли ее сестру с собой в кино. Была у нас на то какая-то причина. Показывали «Звуки музыки». Зал был полон, и мы сидели где-то впереди, прямо перед широкоформатным вогнутым экраном, рассчитанным на пленку 70 мм. Помню, после сеанса у меня сильно болели глаза. Но подруге очень понравилась музыка из этого фильма, она даже купила пластинку с саундтреком и крутила ее снова и снова. Мне же больше нравилась чарующая версия «My Favourite Things» в исполнении Джона Колтрейна, но сообщать об этом подруге смысла не было, вот я ничего и не говорил.

Младшая сестра ее, насколько я понимал, никаких добрых чувств ко мне не питала. Когда мы с нею сталкивались, она смотрела на меня отсутствующе — так обычно разглядывают залежавшуюся в глубине холодильника вяленую рыбу: не испортилась ли? И от этого ее взгляда мне всякий раз становилось стыдно. Как будто она никогда не обращала внимания на мою наружность (пусть ничего выдающегося в ней и нет), а всматривалась прямиком в мое нутро. Я это чувствовал, наверное, потому, что моей душе на самом деле было за что стыдиться.

С ее братом я встретился намного позже. Был он на четыре года старше, и ему уже перевалило за двадцать. С братом она меня не знакомила и почти ничего о нем не рассказывала, а если почему-то всплывало его имя, ловко меняла тему разговора. Задним числом теперь кажется, что в этом было что-то ненатуральное. Но тогда я не обращал внимания: семья подруги меня особо не интересовала, а к ней самой меня тянуло совсем по иной причине.

С ее братом я познакомился ближе к зиме 1965-го. В то воскресенье я зашел за подругой. Свидания на свежем воздухе мы с нею устраивали под предлогом совместных занятий в библиотеке, поэтому в сумке через плечо я держал якобы нужное для учебы. Вроде примитивного алиби начинающего преступника.

Сколько я ни звонил тем утром в дверь, мне никто не открывал. Наконец раздались неторопливые шаги и дверь отворилась. Там стоял старший брат подруги.

Ростом немного выше меня, скорее полноват, но не настолько, чтобы свисали складки, а такой как бы временной полнотой, как будто спортсмен почему-то долго не тренировался — вот и набрал немного лишнего веса. В плечах он был широк, но шея — длинная и тонкая. Волосы всклокочены, будто он только что проснулся. Жесткие, они торчали бойкими рожками, и мне показалось, что ему уже две недели как невредно было бы постричься. Одет он был в темно-синий свитер с отвисшим круглым воротом и серые трико по щиколотку. Выглядел полной противоположностью моей подруге, которая всегда бывала аккуратно причесана и опрятна.

Он стоял и смотрел на меня прищурившись, будто ему слепило глаза. Весь вообще походил он на линялого зверя, который наконец-то выполз из берлоги на свет.

— Ты, как я понимаю, — приятель Саёко? — спросил он, пока я молчал. Затем откашлялся. Голос у него был еще сонным, но, как мне показалось, в нем звучало любопытство.

— Да, — ответил я и представился. — Мы условились, что я зайду за ней в одиннадцать.

— Саёко сейчас… нет дома… — произнес он.

— Как нет? — переспросил я за ним.

— Куда-то ушла, наверное. Но дома ее нет — это точно.

— Но мы же договаривались, что я зайду за ней сегодня в одиннадцать.

— Да ладно? — отозвался брат и кинул взгляд на стену сбоку, будто хотел посмотреть на часы. Но часов там почему-то не оказалось — просто белая штукатурка. Делать ничего не оставалось, и он вновь посмотрел на меня. — Может, и так, но ее нет дома.

Я не знал, как мне быть. Похоже, брат тоже не мог сообразить, что делать дальше. Неторопливо зевнув, почесал в затылке. Что бы ни делал он, все выходило флегматично.

— Дома сейчас, похоже, вообще никого, — проговорил он. — Я только что встал. Будто все куда-то ушли, только я не знаю куда.

Я молчал.

— Папаня, наверное, на гольф поехал. Сестры ушли гулять. А вот что матери нет дома — это уже странно. Обычно такого не бывает.

Я снова промолчал: это ж не моя семья.

— Но если вы договаривались, Саёко вернется, — сказал брат. — Заходи, подождешь.

— Не хотелось бы мешать. Я прогуляюсь по округе, вернусь позже, — сказал я.

— Никому ты не помешаешь, — твердо ответил брат. — Опять же в дверь звонить станешь. А мне опять идти открывать… Поэтому лучше заходи и располагайся.

Делать нечего — я вошел, и брат проводил меня в гостиную. В ту самую комнату с диваном, на котором мы с подругой развлекались летом. Я сел на этот диван, а брат подруги устроился в кресле напротив. И опять неспешно зевнул.

— Ты же приятель Саёко? — переспросил он, будто стараясь в чем-то удостовериться.

— Да, — еще раз ответил я.

— Но не Юко, так?

Я покачал головой. Юко — это младшая сестра, дылда.

— И как с ней встречаться? Интересно? — с любопытством спросил брат.

Я не знал, что ответить, и потому промолчал. Однако он продолжал глядеть мне прямо в лицо и ждать ответа.

— Думаю, приятно, — ответил я, наконец-то подобрав подходящее слово.

— Приятно, но не интересно?

— Нет, я не о том… — начал было я, но так и не смог договорить.

— Да ладно, — сказал брат. — Приятно, интересно — большой разницы нет. Кстати, ты завтракал?

— Да.

— Я тосты собираюсь пожарить? Будешь?

— Нет, спасибо, — ответил я.

— Точно?

— Точно.

— А кофе?

— Не нужно.

Конечно, от кофе я б не отказался, но сближаться с семьей подруги — к тому же в ее отсутствие — мне не хотелось.

Ничего больше не сказав, брат встал и вышел из комнаты. Наверное, пошел на кухню готовить себе завтрак. Вскоре из глубины дома послышался глухой стук кружек и тарелок. Я сидел на диване и, положив ладони на колени, как примерный, тихонько дожидался возвращения подруги. Часы показывали четверть двенадцатого.

Точно ли мы договаривались на этот день? Сколько ни напрягал я память — понимал, что ошибки тут быть не могло: я обещал зайти за ней сюда сегодня в одиннадцать. Условились мы накануне вечером по телефону, а она не из тех, кто безответственно забывает обещания. Да тут еще и вся семья куда-то подевалась, воскресным утром в доме остался один брат, что и впрямь само по себе странно.

Озадаченный всем этим, я просто сидел и молча ждал, а время тянулось очень медленно. Из кухни иногда доносились какие-нибудь звуки: то открывали кран, то что-то мешали ложечкой, то открывали дверцу посудного шкафа, то закрывали ее. Похоже, брат подруги не мог ничего делать без грохота. При этом никаких звуков ниоткуда больше я не слышал. Не дул ветер, не лаяли собаки. Как невидимая грязь, тишина постепенно забивалась мне в уши. Мне даже пришлось несколько раз сглотнуть.

А еще хотелось послушать музыку. Хоть «Theme from “A Summer Place”», хоть «Edelweiss», хоть «Moon River», что угодно. Тут не до выбора, лишь бы хоть что-нибудь звучало. Но притрагиваться к стереосистеме в чужом доме я не решился. Осмотрелся, не найдется ли чего-нибудь почитать, но ни газет, ни журналов нигде не приметил. Тогда я залез к себе в сумку — но именно в тот день положить в нее книгу я забыл. Обычно там всегда лежал хотя бы один начатый покетбук.

Единственным пригодным для чтения предметом в ней была «Вспомогательная хрестоматия современного японского языка». Делать нечего, я вынул эту книгу и начал перелистывать. Не скажу, что я читаю книги систематически, словно какой-нибудь библиофил, но и без напечатанного текста толком жить не могу. У меня не получается просто спокойно сидеть, ничего не делая: мне бывает необходимо выполнять какие-то действия — листать страницы, прислушиваться к музыке. Если нет книги — беру в руки любое печатное издание, будь то телефонный справочник или инструкция к утюгу с паром. В сравнении с таким «Вспомогательная хрестоматия современного японского языка» — просто великолепное чтиво.

Открывая книгу наугад, я просматривал рассказы и сопроводительные заметки. Попалось несколько произведений иностранных авторов, но в остальном в хрестоматии были представлены известные сочинения современных японских писателей и великих авторов новейшего времени[3]: Рюноскэ Акутагава, Дзюнъитиро Танидзаки, Кобо Абэ. После каждого произведения — большинство, за исключением короткой прозы, печаталось в отрывках — следовало несколько проверочных вопросов, и многие не несли в себе ни малейшего смысла. Бессмысленный — это такой вопрос, на который трудно (или вообще невозможно) верно или неверно ответить. Не уверен, что с ними справились бы и сами составители.

Взять, к примеру, вопрос «Какова позиция автора в отношении войны, описанной в этом произведении?» — или «Когда автор таким образом описывает фазы луны, какую символическую нагрузку это несет?». Такое вот. На эти вопросы можно при желании ответить как угодно. Описание лунных фаз — это описание лунных фаз, и никакой символической нагрузки они в себе не несут. Если так ответишь, вряд ли кто-то сможет утверждать, что ты ошибся. Разумеется, относительно разумных ответов существует сколько угодно, вот только польза от их относительной разумности при изучении литературы оставляет почву для сомнений.

Однако, даже убивая время, я старался найти в уме ответы на подобные вопросы. И часто в голове у меня, где мозг изо дня в день напряженно развивался, стремясь к ментальной независимости, почему-то всплывали ответы, которые хоть и не были относительно разумны, но и ошибочными их ни в коем случае нельзя было считать. Возможно, все дело было в том, что академически в школе я отнюдь не блистал.

Тем временем в гостиную вернулся брат подруги. Волосы у него по-прежнему торчали во все стороны, однако глаза уже сонными не выглядели. Из-за того, что позавтракал? В руке он держал кружку кофе, большую и белую, с германским бипланом времен Первой мировой войны — у таких перед кокпитом два пулемета. Наверное, его личная кружка — я не мог представить, чтоб из такой пила моя подруга.

— Правда не хочешь кофе? — спросил он.

Я покачал головой:

— Нет, благодарю. Правда.

На грудь его свитера местами налипли хлебные крошки, на колени его трико — тоже. Наверное, он очень проголодался, и крошки летели во все стороны, пока он жевал тост. Я представил, как и это могло действовать на нервы моей подруге, всегда такой опрятной. Мне тоже нравилось выглядеть прилично, в этом наши с ней взгляды совпадали.

Брат посмотрел на стену — на сей раз часы там висели. Стрелки показывали примерно половину двенадцатого.

— Что, еще не вернулась? Ну дает. Где и чем это она занимается? — произнес брат.

На этот счет у меня тоже не было мнения.

— Что читаешь? — спросил он, показав на книгу у меня в руках.

— «Вспомогательную хрестоматию современного японского языка».

— Н-да-а, — слегка нахмурившись, протянул он. — И как, интересно?

— Не очень, но больше ничего нет.

— А ну-ка, покажи?

Я передал ему книгу через низкий столик. Не выпуская кружку из левой руки, он взял книгу правой. Не прольет ли он кофе на обложку? Казалось, это вот-вот случится, но нет. Брат с грохотом поставил кружку на стеклянную столешницу, взял книгу обеими руками и принялся листать.

— И что ты там сейчас читал?

— «Зубчатые колеса» Акутагавы. В этой книге они не полностью, только часть.

Он слегка задумался.

— Нет, «Зубчатые колеса» не приходилось. Когда-то читал его «В стране водяных». «Зубчатые колеса» — по-моему, очень мрачная книжка, верно?

— Да. Он написал ее перед самой смертью.

— Акутагава же покончил с собой?

— Да, — ответил я, — отравился. В предисловии говорится, что рассказ опубликован в 1927 году после смерти автора. Его можно считать предсмертной запиской.

— Н-да, — сказал брат моей подруги. — Можешь мне немного почитать?

Я с удивлением посмотрел на него.

— Почитать вслух?

— Да. Мне с детства нравилось, когда мне читают. Сам я читаю неважно.

— Я так вслух-то… не очень.

— Какая разница? Читай, как можешь, главное, вслух. И ничего не пропускай. Все равно нам обоим делать больше нечего.

— История там весьма унылая, — сказал я.

— Иногда полезно такое послушать. Как говорится, клин клином вышибают.

Он вернул мне книгу, взял в руку кружку с германскими крестами на биплане, отпил кофе и, поудобней устроившись в кресле, весь обратился в слух.

Так тем воскресным утром мне пришлось прочесть вслух брату моей подруги рассказ из сборника Рюноскэ Акутагавы «Зубчатые колеса». А что мне было делать? Но я все равно старался читать с выражением. Прочел только последний рассказ «Аэроплан». Еще в хрестоматии напечатали «Красный свет», но я прочел только «Аэроплан». Страниц восемь, а последняя строка такая: «Неужели не найдется никого, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю?»[4]. Написав ее, Акутагава покончил с собой.

Я прочел эту последнюю строку, но домой никто все еще не вернулся. Телефон не звонил, вороны не каркали. Вокруг стояла полная тишина. Лучи осеннего солнца через тюль заливали гостиную ярким светом. И только время — медленно, однако неумолимо — двигалось вперед. Брат моей подруги, будто наслаждаясь отголосками рассказа, прочитанного для него одного, сидел, скрестив руки, с закрытыми глазами.

Писать дальше у меня нет сил. Жить в таком душевном состоянии — невыразимая мука! Неужели не найдется никого, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю?

Нравится такая проза или нет, но произведение было явно не самым подходящим для чтения вслух воскресным утром. Я закрыл книгу и посмотрел на часы. Стрелки едва перевалили двенадцать.

— Скорее всего, мы друг дружку не поняли. Я, пожалуй, пойду, — сказал я и привстал с дивана. С детских лет мать внушала мне, что беспокоить людей в обеденный час нельзя[5]. И это понимание крепко засело у меня в голове, как рефлекторная привычка.

— Раз уж пришел, может, подождешь еще полчасика? — предложил брат. — Не вернется минут через тридцать — тогда и пойдешь, чего уж.

В его словах был смысл, и я снова опустился на диван и положил ладони на колени.

— А ты хорошо читаешь, — сказал брат чуть ли не восхищенно. — Тебе никто об этом не говорил?

Я покачал головой: никто никогда не называл меня умелым чтецом.

— Если не понимаешь суть, читать, как ты, не получится. Особенно мне понравилось в конце.

— Вот как… — ни к месту вставил я и ощутил, как щеки у меня порозовели. Приятного мало, если тебя хвалят ни за что. Однако все вело к тому, что еще с полчаса мне предстоит служить собеседником брату моей подруги. Ему явно просто хотелось с кем-то поболтать.

Сложив перед собой руки, как будто молился, он вдруг спросил:

— Не сочти за странный вопрос, но у тебя не бывало так, чтобы память прерывалась?

— Память?

— Да. В том смысле, что совершенно не можешь вспомнить, где был и что делал в какой-то промежуток времени.

Я покачал головой:

— По-моему, не бывало.

— И ты помнишь все, что с тобой происходило, четко, все по порядку?

— В общем-то, да. Если что-то было недавно, наверное, я почти все могу вспомнить.

— Н-да, — вымолвил он и поскреб в затылке. Затем произнес: — По идее, так и должно быть.

Я молча ждал, что он скажет еще.

— Признаться, со мной несколько раз бывало так, что память куда-то улетучивалась. Например, пропадет вдруг часа в три, очнулся — а на часах уже семь. Где был и что делал эти четыре часа, никак не вспомнить. Причем, ничего особенного при этом не происходит: головой не ударялся, не напивался в стельку. Просто живешь себе, живешь, а память ни с того ни с сего щелк — и пропала. И нипочем не угадаешь, когда это произойдет в следующий раз и сколько часов или дней продлится.

— Вот оно что… — вставил я.

— Вот представь, записал ты на магнитофон симфонию Моцарта. Поставил затем послушать, а примерно с середины второй части до середины третьей никакого звука нет, весь пропал. Примерно так. Причем, звук пропал — это не значит, что там звучит тишина, музыка просто перепрыгивает. Вроде как сегодня — это сегодня, а завтра — уже послезавтра. Понимаешь?

— В общем-то, да, — неуверенно ответил я.

— Если б речь шла только о музыке, то да — это неудобно, хотя в целом терпимо, особого вреда нет. А если такое происходит в жизни, хлопот не оберешься. Я понятно говорю?

Я кивнул.

— Как будто слетал на обратную сторону Луны и вернулся с пустыми руками.

Я кивнул еще раз, хотя смысла этого сравнения не понял.

— Это генетическое заболевание. Таких явных случаев, как мой, немного: с этим рождается один человек на несколько десятков тысяч. Но и те друг от друга отличаются. В пятнадцать лет я попал в университетскую больницу на консультацию к врачу-психиатру, мать водила. Как полагается, у болезни есть название. Правда, такое длинное, что звучит, как оскорбление. Его я забыл сразу, еще тогда. Кто-то же придумывает такие названия, а?

Он ненадолго умолк, но вскоре опять продолжил:

— Короче говоря, при этом заболевании нарушается конфигурация памяти. Кусок памяти, словно часть симфонии Моцарта, забрасывается по ошибке в другой выдвижной ящик. И там, не в том ящике, найти ее крайне сложно, практически невозможно. Примерно так мне это объяснили. Нарушение не сказать что серьезное, жизни оно не угрожает, да с ума от него не сойдешь, но в жизни с ним бывает неудобно. Мне прописали какие-то лекарства, но разве они помогут? Так, пью каждый день для очистки совести.

Брат моей подруги на этом умолк и уставился прямо на меня, как бы проверяя, понял я его или нет. Так заглядывают с улицы в окно. Затем он добавил:

— В последнее время у меня это бывает раз-два в год. Вроде и не часто, но дело ж не в количестве — беда в том, что это расстройство и вправду мешает в повседневной жизни. Хоть и редко, но терять память и не знать, когда это может произойти, человеку тяжело. Ты же меня понял, да?

— Да, — быстро ответил я, хотя с трудом поспевал за его необычной исповедью-скороговоркой.

— Например, прервется у меня память, а я вдруг возьму молоток да и размозжу голову какому-нибудь гаду. Тут же не отделаешься причитаниями вроде «ах, что же он наделал?», верно?

— Наверное.

— Конечно же, потащат в полицию, а там вряд ли поверят, скажи я, что, дескать, «ничего не помню».

Я кивнул.

— Признаться, есть несколько таких типов, кто меня бесит. Один из них — папаша. Но когда я в сознании, бить папашу по голове молотком, конечно, нельзя. Тормоза у меня еще действуют. А вот что я могу наделать в беспамятстве — сам не знаю.

Я не стал ничего ему на это говорить, только слегка наклонил голову вбок.

— Врач говорил, что такой опасности нет. В смысле, когда пропадает память, никто в меня не вселяется, вроде раздвоения личности на доктора Джекилла и мистера Хайда. Я остаюсь собой. И даже пока я в беспамятстве, я — это я сам и веду себя обычно, как всегда. Просто запись перескакивает со второй части сразу на третью. Поэтому вряд ли случится так, что я за это время схвачу молоток и ударю кого-нибудь по голове. В основном-то я веду себя благоразумно, стараюсь всегда контролировать свои действия. Так что Моцарт на Стравинского вдруг не сменится, так и останется Моцартом. Просто одна его часть попадет не в тот ящик.

Он умолк и опять сделал глоток из кружки с бипланом. Я жалел, что не попросил у него кофе.

— Но это все, в конечном счете, — то, что врач говорит. А вот можно ли ему доверять — кто его знает? В школе я боялся, что и сам не замечу, как заеду молотком по голове кому-нибудь из одноклассников. В старших классах разве себя толком понимают? Тогда живешь будто в канализационном коллекторе. Да еще и с амнезией некстати — вот как, скажи, со всем этим быть? А?

Я молча кивнул. Пожалуй, он прав.

— Одно за другим — так вот я и почти перестал ходить в школу, — продолжал старший брат моей подруги. — Чем больше я обо всем этом думал, тем страшнее становилось за себя, и я совсем забросил учебу. Мать объяснила преподавателю, какие у меня особые обстоятельства, и школа в виде исключения выдала мне аттестат, хоть я и почти не посещал занятия. Наверняка им не терпелось избавиться от такого хлопотного ученика. Но в институт я поступать не стал. Нельзя сказать, что я учился плохо, поэтому смог бы при желании куда-нибудь поступить. Просто пока не уверен, справлюсь ли в одиночку вне дома. Вот я с тех пор и бездельничаю, в лучшем случае — гуляю вокруг дома с собакой. А так на улицу ни ногой. Но в последнее время, мне кажется, этот страх почти прошел. Еще немного успокоюсь — и, пожалуй, в какой-нибудь институт поступлю…

На этом он умолк. Я тоже молчал, не зная, что на все это сказать такого, чтоб оказалось к месту. Теперь я понимал, почему подруга никогда не упоминала о старшем брате.

Он произнес:

— Спасибо, что почитал. «Зубчатые колеса» мне понравились. Мрак, конечно, а написано сильно. Ты правда кофе не хочешь? А то я быстро.

— Нет, правда не нужно. Я, наверное, уже пойду.

Он опять посмотрел на стенные часы.

— Подожди до половины первого. Если никто не вернется, тогда и пойдешь. Я буду на втором этаже, поэтому дверь закроешь сам, а насчет меня не беспокойся.

Я кивнул.

— Значит, тебе интересно с Саёко? — еще раз спросил старший брат моей подруги.

Я кивнул.

— Интересно.

— А что интересно?

— В ней много неизвестного, — ответил я. По-моему, весьма правдиво.

— Да, — задумчиво произнес он, — так и есть. Пожалуй, ты прав. Она моя родная сестра, у нас общие гены, с рождения мы живем под одной крышей, а я по сей день многого в ней не понимаю. Что у таких, как она, внутри? Хорошо, если ты за меня это поймешь. Хотя наверняка внутри у нее кое-что лучше оставить как есть и даже не пытаться вникать.

С кофейной кружкой в руке старший брат моей подруги поднялся с кресла.

— Ладно, желаю удачи, — сказал он и, помахав мне свободной рукой, вышел из комнаты.

— Спасибо! — крикнул я ему вслед.

Стрелки часов перевалили половину первого, но домой так никто и не вернулся, поэтому я обулся в прихожей и вышел из дома. Миновал сосновую рощу, на станции сел в подошедшую электричку и вернулся домой. Осенний день был удивительно тих.

В третьем часу мне позвонила подруга.

— Мы же договаривались на следующее воскресенье! — сказала она.

Я вовсе не был в этом уверен, но раз она это утверждала, наверное, так и было. Выходит, я сам напутал по невнимательности и поехал встречаться с ней на неделю раньше. Пришлось кротко извиниться.

Только я решил не рассказывать, что беседовал с ее старшим братом, пока дожидался ее — хотя беседой это вряд ли можно назвать: я только слушал его монолог. Мне показалось, что лучше и не упоминать, как я читал ему вслух «Зубчатые колеса», как он поведал мне о своем недуге. К тому же у меня было некое предчувствие, что брат подруге и не рассказывал о том, что теряет память. А раз так, то с чего бы мне?

Со старшим братом моей подруги мы свиделись еще раз лет восемнадцать спустя, где-то в середине октября. Мне уже исполнилось тридцать пять, и мы с женой жили в Токио. Окончив местный университет, я обосновался в столице, ушел с головой в работу и в Кобэ почти не ездил.

Как-то под вечер я поднимался на Сибуе по склону — шел забрать из ремонта ручные часы. Шагал себе, о чем-то рассеянно думая, — как вдруг меня окликнул со спины мужчина, с которым мы разминулись.

— Простите, — сказал он. По интонации сразу стало понятно — человек из Кансая. Я обернулся: мужчина незнакомый, с виду чуть постарше меня и немного выше ростом. На нем был серый пиджак из плотного твида, кремовый кашемировый свитер с круглым вырезом и коричневые брюки. Коротко стриженный, крепко сложенный, как спортсмен, загорелый (похоже, на поле для гольфа). Черты лица грубоваты, но в целом человек вполне симпатичный — и явно безбедный. Пожалуй, и воспитан хорошо. — Не помню вас по имени, но это не вы когда-то ухаживали за моей младшей сестрой? — спросил он.

Я пригляделся к его лицу, но так и не вспомнил.

— Вашей младшей сестры?

— Саёко, — произнес он. — Кажется, вы вместе учились в старших классах.

И тут мне в глаза бросилось пятнышко томатного соуса на его кремовом свитере. Мужчина выглядел вполне опрятно, отчего пятно это и показалось мне таким неуместным. Вдруг меня осенило: это ведь тот сонный парень в темно-синем свитере с отвисшим круглым воротником и хлебными крошками на груди. Такие привычки и склонности со временем не отмирают.

— Вспомнил! — сказал я. — Вы брат Саёко. Мы виделись как-то раз у вас дома.

— Да, ты еще прочел мне тогда «Зубчатые колеса» Акутагавы.

Я рассмеялся.

— Однако как в такой толпе вам удалось меня узнать? Мы же встречались всего однажды, да и то давно.

— Не знаю, но я помню в лицо всех, с кем когда-либо виделся. У меня с детства отличная память на лица. Да и ты с тех пор почти не изменился.

— А вот вы изменились очень сильно, — сказал я. — Совсем другой человек.

— Много воды утекло, — улыбнувшись, ответил он. — Как тебе известно, одно время мне было очень непросто.

— А как поживает Саёко? — поинтересовался я.

Он как-то беспокойно отвел в сторону взгляд и размеренно и глубоко вздохнул, словно измерял плотность окружающего воздуха.

— Разговаривать в толпе на дороге как-то не хочется. Может, куда-нибудь зайдем? Если не торопишься, — произнес он. Я ответил, что срочных дел у меня нет.

— Саёко больше нет, — тихо произнес он. Мы сидели за пластмассовым столиком первой подвернувшейся кофейни.

— Больше нет?

— Умерла. Три года назад.

Я буквально онемел. Как будто язык во рту, разбухая, становится больше и больше, и я попытался было сглотнуть накопившуюся слюну, но толком так и не смог.

В последний раз мы с нею виделись, когда ей исполнилось двадцать. Получив накануне водительские права, она усадила меня в «тоёту-краун-хардтоп» (отцовскую) и повезла на самую вершину горы Рокко. Водила она еще неуверенно, но за рулем все равно казалась мне очень счастливой. Из радиоприемника, конечно же, лилась мелодия «Битлз», это я хорошо помню. «Hello Goodbye»: «Ты говоришь прощай, я говорю привет!» Если помните, их музыка окружала нас повсюду — ею, как обоями, было оклеено все.

У меня в голове не укладывалось, что она умерла, стала прахом, что нигде в этом мире ее больше нет. Какая-то нелепость.

— Умерла? Как? — спросил я этим своим пересохшим голосом.

— Покончила с собой, — ответил он, словно бы тщательно подбирая слова. — В двадцать шесть вышла замуж за коллегу по страховой компании, родила двоих детей, а потом свела счеты с жизнью. Ей было тридцать два.

— А как же дети?

Старший брат моей бывшей подруги кивнул:

— Остались старший мальчик и младшая девочка, их воспитывает ее супруг. Я тоже время от времени заглядываю проведать. Детишки славные.

Я все еще никак не мог поверить: моя бывшая подруга решает покончить с собой, оставив двоих маленьких детей.

— Но почему?

Он покачал головой:

— Никто не знает. В то время она совсем не выглядела обеспокоенной чем-то, не казалась подавленной. Ничем не болела, с мужем вроде не ссорилась, в детях души не чаяла. Никакой предсмертной записки она не оставила. Врач прописал ей снотворное, она его накопила, а потом выпила все таблетки сразу. Выходит, самоубийство планировала давно, чуть ли не полгода. Поэтому не похоже, чтобы ей это пришло в голову как-то вдруг.

Я долго молчал. Он тоже. Каждый думал о своем.

Вышло так, что в тот день в кафе гостиницы на горе Рокко мы с подругой расстались. В Токио я поступил в университет и там полюбил одну девушку. Стоило мне собраться с духом и признаться в этом подруге, как она, ничего не сказав мне, прихватила сумочку, встала и, не оборачиваясь, быстро ушла.

В тот день мне пришлось спускаться с горы на фуникулере. Она, очевидно, вернулась за рулем своей белой «тоёты-краун-хардтоп». Помню, в тот прекрасный солнечный день из окна фуникулера открывался превосходный вид на городские кварталы Кобэ. Очень красивый город, но я в нем уже чувствовал себя чужим.

Тогда мы с Саёко и виделись в последний раз. После она окончила институт, устроилась на работу в какую-то страховую компанию, вышла замуж за коллегу, родила двоих детей, а потом проглотила горсть снотворного.

Думаю, мы с ней, конечно, расстались бы рано или поздно. Но я все равно тепло вспоминаю те годы, что мы провели вместе. Она была моей первой подругой, она мне нравилась. От нее я впервые узнал, что такое вообще женское тело. Вместе мы с нею многое испытали. У нас была прекрасная пора — такое наверняка доступно только в юности.

И все же, как ни тяжко мне в этом признаваться, в конечном счете в тот особый колокольчик она не позвонила. Сколько б я ни прислушивался, в глубине уха у меня так и не раздался тот особый перезвон. Увы. А вот девушка, которую я встретил в Токио, в тот колокольчик позвонила вне всяких сомнений. Такое невозможно постичь, следуя доводам логики: оно либо само по себе происходит где-то в глубине сознания или души, либо не происходит вовсе. Как-то повлиять на это человек не в силах.

— Я ни разу не задумывался о том, — сказал старший брат моей бывшей подруги, — что Саёко может покончить с собой. Даже если бы все люди на свете взяли и разом лишили себя жизни, уж она-то непременно выжила бы. Выходит, я заблуждался. Никак не мог подумать, что она из тех, кому свойственны душевные муки и разочарование. Признаться, я считал ее легкомысленной. С детских лет особо не обращал на нее внимания, да и она, думаю, на меня тоже. Наверное, мы с ней были совсем разные… Проще мне было с младшей сестрой. Но теперь мне горько сознавать, что я поступал с ней скверно. Быть может, просто плохо ее знал, наверное, совсем не понимал ее. Видимо, был тогда слишком уж занят собой и в итоге не смог своими силами уберечь жизнь младшей сестры. Но хоть что-то я уж мог бы понять: что именно привело ее к смерти. Вот за все это мне теперь очень больно. Вспоминаю свою заносчивость, свое себялюбие — и в груди нестерпимо ноет.

Мне на это нечего было сказать. Скорее всего, я в ней тоже так ничего и не понял. Как и у него, моя голова была занята только мной.

Старший брат моей бывшей подруги сказал:

— Помнится, в «Зубчатых колесах», которые ты мне тогда прочел, была такая история: пилот постоянно дышит воздухом высот и постепенно перестает выносить наш земной воздух… «Летная болезнь» называется. Не знаю, существует такая или нет, но ту фразу я помню по сей день.

— А память у вас уже перестала улетучиваться? — спросил я, чтобы сменить тему и больше не говорить о Саёко.

— А, это… — Старший брат моей бывшей подруги слегка прищурился. — Странное дело, однажды внезапно пропало. Расстройство было генетическим, поэтому врач говорил, что со временем оно будет только прогрессировать и шансов на излечение у меня никаких. А оно вдруг возьми и пройди, как будто никогда и не бывало. Словно из меня выгнали злого духа.

— Рад это слышать, — сказал я. Я действительно был рад.

— Это произошло вскоре после того, как мы с тобой поговорили. Память потом я уже не терял. Постепенно я совсем успокоился, удачно поступил в неплохой институт, благополучно его окончил, после чего принял отцовское дело. Там, конечно, было несколько крутых поворотов, но теперь я живу как все.

— Рад слышать, — повторил я. — Значит, не пришлось бить отца молотком по голове?

— Ты тоже, я гляжу, всякую чепуху запоминаешь, — сказал он и громко рассмеялся. — Но вот поди ж ты — я нечасто приезжаю по делам в Токио, не странно ли, что в таком огромном городе мы с тобой столкнулись? Сдается мне, нас свела сама судьба.

— И то правда, — ответил я.

— Ну а ты чем занимаешься? Все это время жил в Токио?

— Я тут с тех пор, как закончил институт и сразу женился. Вообще я сейчас писатель.

— Писатель?

— Ну, вроде.

— Ничего себе! Ну еще бы, ты же так здорово читал вслух, — сказал он. — Да, и вот еще что… не сочти, что перекладываю этот груз на твои плечи, но мне кажется, что Саёко ты нравился больше прочих.

Я ничего ему не ответил. Да и старший брат моей бывшей подруги тоже больше ничего не сказал.

На том мы и расстались. Я пошел в мастерскую за своими часами, а старший брат моей бывшей подруги медленно спустился к станции Сибуя. Его спина в твидовом пиджаке затерялась в толпе.

Больше мы с ним не встречались. Случай свел нас всего дважды — в двух городах, что почти в шестистах километрах друг от друга, почти через двадцать лет. Посидели с ним за одним столом, попили кофе, поговорили о разном. Не просто поболтали о том о сем. Чувствовался в нашей беседе некий глубинный смысл того, что именуется жизнью. Но и то — не сам этот смысл, а всего лишь случайный намек. А больше ничего важного или естественного нас с ним и не связывало.

[Проверочный вопрос: На что же именно важное в жизни двух этих людей символически намекают две их встречи и беседы?]

Ту красивую девочку с пластинкой «With the Beatles» я тоже больше не встречал. Наверное, она так и шагает по мрачному школьному коридору в 1964-м, а юбка ее все так же трепещет. Девочке по-прежнему шестнадцать лет, и она все так же бережно прижимает к груди замечательный конверт с черно-белой фотографией Джона, Пола, Джорджа и Ринго в полутени, как самое важное в своей жизни.

Примечания

1

В японских школах принято каждый год переформировывать классы.

2

Т. е. ей было 14–15 лет.

3

Новейшее время в Японии — с 1868 года.

4

Здесь и далее перевод Н.И. Фельдман-Конрад.

5

В Японии принято обедать с 12 до 13 часов.

Content

Харуки Мураками

With The Beatles

Примечания