Харуки Мураками

Исповедь обезьяны из Синагавы

Пожилую обезьяну я встретил на источниках М*, что в префектуре Гумма. Лет пять назад случайно оказался в этом горном захолустье и переночевал в покосившейся от времени гостинице.

Помнится, я путешествовал куда глаза глядят, и, когда сошел с поезда в том курортном городке на водах, часы показывали восьмой час вечера. Осень близилась к концу, солнце давно село, и окрестности потонули в темно-синих сумерках, как это обычно бывает в горах. Дувший с вершин колючий ледяной ветер с шелестом гонял по дороге опавшие листья размером с ладонь.

Я брел по центру курортного городка, подыскивая, где бы заночевать, но тщетно: уважающие себя гостиницы после ужина постояльцев не принимают. Заглянул в пять-шесть мест, и ни в одном со мной церемониться не стали. Лишь на унылой окраине отыскался заезжий дом с источником, где можно было переночевать без ужина. Неказистое оказалось заведение — прямо-таки в стиле старинной «ночлежки с платой за дрова»[1]. Строение много повидало на своем веку, но заброшенным отнюдь не выглядело. К нему не раз что-то пристраивали, и эти заплаты нисколько не сочетались с самим зданием. Сомневаюсь, что оно б выдержало ближайшее землетрясение: оставалось только молиться, чтобы стихия не разыгралась в ближайшие дни.

Ужин не предоставлялся, однако завтрак накрывали, и плата за постой была скромной. Рядом со входом ютилась простенькая конторка, деньги вперед у меня принял лысый старик совсем без бровей, отчего большие глаза его, казалось, причудливо сверкали. На подушке возле старика крепко спала большая бурая кошка — тоже, похоже, преклонных лет. У кошки, видимо, что-то не так было с носом — она слишком громко храпела, и храп ее временами тревожно сбивался. В той гостинице все казалось обветшалым, уставшим и старомодным.

Как и все номера с татами, отведенная мне комната оказалась тесной, лампа под потолком — тусклой, пол несчастно поскрипывал при каждом шаге. Но выбирать не приходилось. Хорошо, что есть хоть какая-то крыша над головой да постель.

Номер не располагал к тому, чтобы сидеть в нем просто так, и я, оставив там свою единственную сумку, которую носил через плечо, отправился в город, где скромно поужинал в ближайшей лапшичной. Других открытых заведений я там попросту не приметил. Заказал несколько видов закуски к пиву, съел горячую собу. Обычная то была соба, не сказать, что очень вкусная, да и суп остыл, но выбирать опять-таки не приходилось. Куда лучше, чем ложиться спать натощак. После лапшичной я хотел было купить еще чего-нибудь съестного и виски, но не нашел ни одного магазина. После восьми вечера работало только несколько тиров. Делать нечего, я вернулся в гостиницу, переоделся в халат и пошел на нижний этаж принять о-фуро[2].

По сравнению с убогим зданием гостиницы и ее оборудованием горячий источник оказался на удивление прекрасным. Вода — насыщенного зеленого цвета, ее не разбавляли, запах серы — резкий, как нигде нынче, так что тело мое прогрелось до самого нутра.

Других постояльцев в источнике (а может, и во всей гостинице) не оказалось, поэтому я, не торопясь, наслаждаться купанием. Вскоре у меня зашумело в висках, я выбрался из воды, немного остыл, а потом опять залез в источник с мыслью: как хорошо, что я здесь остановился, можно расслабиться по-настоящему — это куда лучше, чем толпы туристов в крупных гостиницах.

Когда я отмокал в ванне в третий раз, загрохотала сдвигаемая дверь и вошла обезьяна. Тихо произнесла:

— Простите за беспокойство.

Признаться, до меня не сразу дошло, что это обезьяна. От насыщенной термальной воды голова была в тумане, к тому же говорящую обезьяну встретишь не часто, так что ее облик и осознание того, что передо мной животное, долго не могли слиться воедино. Некоторое время я отсутствующе следил сквозь клубы пара за действиями обезьяны.

Задвинув стеклянную дверь, она составила разбросанные по полу шайки в стопку, замерила большим термометром температуру воды. Вглядываясь в шкалу, прищурилась, будто бактериолог, который только что обнаружил новый болезнетворный штамм.

— Как вам вода? — спросила обезьяна.

— Очень хороша, спасибо, — ответил я. Показалось, что в пару́ мой собственный голос прозвучал с густым бархатным отливом — и даже с некоторым мистическим оттенком, будто и не мой вовсе. Раздался он неким эхом прошлого, вернувшимся из глубины леса. Это эхо… нет, погодите, для начала откуда здесь обезьяна? И почему она говорит по-человечьи?

— Потереть вам спинку? — тихо спросила обезьяна. Такой чарующий голос, словно баритон в группе ду-уоп, никак не сочетался с ее внешним видом. Речь у нее была чистая и, если не открывать глаза, ничем не отличалась от речи обычного человека.

— Благодарю, — ответил я. Желанием, чтобы кто-то потер мне спину, я не горел, но побоялся: а вдруг обезьяна сочтет, будто я ею пренебрегаю, если откажусь. Скорее всего, предложила она от чистого сердца, и мне вовсе не хотелось ее обижать. Поэтому я медленно выбрался из ванны и присел на деревянную скамеечку, повернувшись к обезьяне спиной.

Обезьяна была без одежды. Ясное дело, одежду они обычно не носят, так что ничего странного тут нет. Обезьяна, как мне показалось, была немолода, шерсть у нее много где поседела. Принесла маленькое полотенце, намылила его и принялась ловко тереть мне спину.

— Заметно похолодало в последние дни, — произнесла она.

— Да уж.

— Еще немного, и всю округу заметет. Снега здесь выпадает столько, что еле успеваем его разгребать.

Повисла небольшая пауза, и я вклинился:

— Значит, можешь говорить по-человечьи?

— Да, — тут же ответила обезьяна. Наверняка у нее все время об этом спрашивают. — В детстве я жил у людей, постепенно выучился говорить. Довольно долго я прожил в Токио, в районе Синагава.

— И где именно?

— В квартале Годэн-яма.

— Хорошее место.

— Да, как вам, должно быть, известно, место очень удобное. Рядом парк Годэн-яма, где я мог наслаждаться природой.

Разговор на том прервался. Обезьяна продолжала усердно тереть мне спину (признаться, это было приятно), я же тем временем собирал в кучу мозги и приводил в порядок мысли. Обезьяна, выросшая на Синагаве? Парк Годэн-яма? Неужели обезьяна может научиться так бегло говорить? Но тем не менее передо мной бесспорно обезьяна, с самым что ни есть обезьяньим обликом.

— Я живу в районе Минато, — сказал я, понимая, что произнес бессмыслицу.

— Выходит, были почти соседями, — дружелюбно отозвалась обезьяна.

— Что за человек был твой хозяин на Синагаве?

— Учитель. Специалист по физике. Преподавал в университете Гакугэй.

— Интеллигенция.

— Верно. Больше всего на свете любил музыку — обожал Брукнера и Рихарда Штрауса. Поэтому и я полюбил такую музыку — приходилось слушать с детских лет. Впитывал, так сказать, сам того не сознавая.

— И что, тебе нравится Брукнер?

— Да, особенно Седьмая симфония. А третья ее часть всякий раз поднимает настроение.

— А я часто слушаю Девятую, — произнес я — и вновь невпопад.

— Да, это и вправду прелестная музыка, — сказала обезьяна.

— И что, преподаватель тот научил тебя говорить?

— Да. Детей у него не было. Я, можно сказать, был вместо них. В любую свободную минуту он меня обучал. Был очень терпелив, во всем уважал порядок, серьезный такой. Чуть ли не каждый день любил повторять: «Только через повторение верных фактов лежит путь к истинной мудрости». Супруга его была женщиной молчаливой, но очень доброй, хорошо ко мне относилась. Супруги дружные и, пусть неприлично рассказывать об этом посторонним, в ночных забавах своих весьма страстные.

— Вот как?

Вскоре обезьяна завершила мытье и учтиво склонила голову.

— На этом позвольте закончить.

— Большое спасибо, мне было очень приятно. Значит, работаешь в этой гостинице?

— Да, тружусь. На работу в большую приличную гостиницу обезьяну не возьмут. А тут всегда рук не хватает, поэтому берут хоть обезьяну, хоть кого, был бы от этого прок. К тому же, раз я обезьяна, зарплата у меня минимальная, а работать можно лишь там, где не попадаешься на глаза постояльцам. Убираюсь, присматриваю за фуро. Да и кто не удивится, если обезьяна станет подавать им чай? А на кухне я не отвечаю санитарным нормам…

— И давно ты здесь?

— Около трех лет.

— Но до того, как тут осесть, жизнь, видимо, потрепала? — поинтересовался я.

Обезьяна отрывисто кивнула.

— Всякое бывало.

Я немного помялся, но все-таки спросил:

— А можешь хоть немного рассказать о себе?

Подумав, обезьяна согласилась:

— Ладно. Хотя моя история вряд ли оправдает ваши ожидания. Я заканчиваю работу в десять, а потом могу зайти к вам в номер. Устроит?

— Конечно. И буду признателен, если прихватишь пива.

— Слушаюсь. Значит, хорошо охлажденное пиво. «Саппоро» подойдет?

— Пусть будет «Саппоро». Сам-то пиво пьешь?

— Да, спасибо, немного пригублю.

— Тогда две большие бутылки.

— Слушаюсь. Если не ошибаюсь, вы остановились в номере «Скалистое взморье» на втором этаже?

— Так и есть, — ответил я.

— Однако вам не кажется странным номер «Скалистое взморье» в гостинице среди гор? Хе-хе… — Обезьяна забавно хмыкнула. Как смеется обезьяна, я видел впервые в жизни, но обезьяны, вероятно, и смеются, и плачут. Умеют же они разговаривать…

— Кстати, имя-то у тебя есть? — поинтересовался я.

— Как такового нет, но все зовут меня «обезьяной из Синагавы».

Сдвинув стеклянную дверь, обезьяна вышла, после чего отвесила мне учтивый поклон и неспешно затворила дверь.

В начале одиннадцатого ко мне в номер «Скалистое взморье» явилась обезьяна с двумя бутылками пива на подносе. (Как и она, я не мог взять в толк, откуда такое название: действительно, как между собой связаны скалистое взморье и убогая комнатка, больше похожая на чулан?) Помимо бутылок пива на подносе были открывашка, два бокала, пакетики сушеного кальмара и рисовых крекеров с арахисом. А обезьяна толковая, соображает, подумал я.

Теперь она была в одежде — плотной рубашке с длинными рукавами и надписью «I♥NY» на груди и серых трикотажных рейтузах. Скорее всего, кто-то подарил ей то, из чего выросли дети.

Стола в комнате не было, и мы уселись на тонкие подушки спинами к стене. Обезьяна откупорила пиво и разлила по бокалам. Мы молча чокнулись.

— Благодарю за угощение, — произнесла обезьяна и со вкусом глотнула холодное пиво. Я тоже отпил. Признаться, странное это ощущение: сидя бок о бок с обезьяной, пить с нею пиво. Но к такому, видимо, привыкаешь.

— Все-таки пиво после работы ни с чем не сравнится, — произнесла обезьяна, вытирая рот шерстистой тыльной стороной ладони. — Как обезьяне случай неспешно попить вот так пива мне выпадает нечасто.

— Прямо здесь и живешь?

— Да, стелю себе матрас на чердаке. Иногда мыши бегают, так что покоя совсем нет, но я же макак, поэтому уже спасибо за кров и трехразовое питание. Условия не райские, но все-таки…

Обезьяна допила бокал, и я подлил еще.

— Большое спасибо, — вежливо поблагодарила она.

— Тебе приходилось жить не с людьми, а с товарищами… в смысле, с другими обезьянами? — поинтересовался я. Мне многое хотелось у нее узнать.

— Да, несколько раз, — ответила она, чуть помрачнев. Морщины в уголках глаз у нее стали глубже, будто сложились гармошкой. — Однажды вышло так, что меня прогнали из Синагавы и насильно отвезли в горы Такасаки. Первое время казалось, что я заживу там спокойно, но не тут-то было. Как ни верти, а меня воспитали люди, университетский профессор с супругой. И с другими обезьянами, хоть они мне и собратья, у меня не возникло духовной связи. Общение у нас не задалось, разговаривать с ними особо не о чем. Они все издевались и подтрунивали надо мной, придирались к моему произношению. Самки при виде меня хихикали. А обезьяны очень чутко реагируют, если что-то не так. Для них мои поступки выглядели комично или вызывали неприязнь и раздражение. Мне такая жизнь стала невмоготу, и однажды я покинул стаю. Превратился в «одинокого волка».

— Несладко приходилось?

— Да уж… Помощи ждать не от кого. Нужно самому отыскивать себе пропитание. Но, с какой стороны ни взгляни, самое мучительное — дефицит общения. Не поговоришь ни с обезьянами, ни с людьми, одиночество невыносимо. Конечно, в горах Такасаки бывает много людей, но не мог же я ни с того ни с сего заговорить с первым встречным. Это бы вызвало дикую панику. Так я и стал одиночкой, не прибившись ни к обществу людей, ни к обществу обезьян. Ни то ни сё. Временами приходилось очень тяжко.

— И Брукнера не послушаешь…

— Ох, а с тем миром вообще ничего общего, — ответила обезьяна из Синагавы и вновь отхлебнула пива.

Я внимательно следил за ее лицом. Само по себе оно было красным от природы — и от пива краснее не становилось. Наверное, обезьяна умеет пить — а может, у них от спиртного просто лица не краснеют.

— Но больше всего терзали мою душу отношения с женщинами.

— Вот как? — удивился я. — Отношения с женщинами? В каком это смысле?

— Говоря попросту, самки обезьян меня нисколько не возбуждают. Случаев мне выпадало предостаточно, но, если честно, я так и не собрался с духом.

— Партнерши-самки, выходит, не пробудили желания, хоть сам ты — обезьяна?

— Именно. Пусть мне и неловко в этом признаваться, с какого-то времени я стал испытывать чувства лишь к человеческим женщинам.

Я молча допил то, что было у меня в бокале. Затем открыл пакет с рисовыми крекерами и арахисом и зачерпнул горсть.

— Вообще-то неловко это может быть.

— Да, на самом деле это очень неловко, ведь у меня обезьянье тело. Как можно ожидать, что человеческая женщина откликнется на мои потребности? Да и генетически это неверный шаг.

Я молча ждал продолжения. Обезьяна тщательно почесала за ухом, потом заговорила вновь:

— Поэтому, чтобы давать выход неутоленным чувствам, я вынужден был применять другой способ, мой собственный.

— Другой способ? Это какой же?

Морщина между обезьяньими бровями углубилась, а красное лицо, как мне показалось, чуть помрачнело.

— Вы не поверите, — ответила обезьяна. — Точнее, вряд ли поверите: но с некоторых пор я начал похищать имена женщин, которые мне нравились[3].

— Похищать имена?

— Да. Не знаю почему, но у меня с рождения имелась такая особая способность. Стоит захотеть — и я могу похитить и присвоить чье-нибудь имя.

В моей голове вновь завихрилось смятение.

— Ничего не понимаю, — сказал я. — Ты похищаешь чье-то имя, и этот кто-то своего имени полностью лишается?

— Нет, такого, чтобы человек лишился имени полностью, не бывает. Я похищаю лишь частицу имени, кусочек. Случается так, что имя становится легче по весу, уменьшается его толщина. Например, стоит солнцу спрятаться за тучку — и на столько же блекнет на земле человеческая тень. Бывает так, что человек сам никак не замечает этой потери, а просто ощущает некую странность.

— Но ведь есть и такие, кто замечает это сразу? Что часть их собственного имени похищена?

— Да, конечно, есть и такие — скажем, порой не могут вспомнить свое имя. Можете себе представить, насколько это неудобно и хлопотно. Бывает, свое имя перестают считать своим и в результате иногда случается нечто вроде кризиса самоопределения. И в таком виноват один я — это же я похитил имя того человека. Мне правда бывает стыдно, меня терзают муки совести. Однако понимая, что так делать нельзя, я не могу не воровать. Я не оправдываюсь — делать это мне велит допамин. Как будто голос звучит: «Ну что, давай, кради имя! По закону ты чист».

Скрестив руки на груди, я некоторое время смотрел на обезьяну. Допамин? Наконец, я промолвил:

— Выходит, ты похищаешь имена только женщин, которых любишь или хочешь?

— Именно. Не намерен я бесчинствовать и воровать имена всех подряд без разбору.

— И сколько имен ты уже похитил?

Скроив очень серьезную гримасу, обезьяна принялась считать, загибая пальцы. При этом она что-то бубнила себе под нос. Затем подняла взгляд и сказала:

— Всего семь человек. Я похитил имена семи женщин.

Навскидку трудно оценить, много это или мало. Тогда я спросил у обезьяны:

— И как ты это делаешь, можешь объяснить?

— Могу. В основном — силой воли. Сосредоточиваюсь, коплю психическую энергию. Но этого мало — мне нужно что-то материальное, с написанным именем этого человека. В идеале — удостоверение личности или водительские права, сойдут студенческий билет, медицинская страховка, паспорт. Еще именные жетоны могут сгодиться. В общем, необходимо заполучить конкретную вещь. Их я, как правило, ворую, иного не остается. Я же обезьяна, а проникать тайком в квартиры, где никого нет, мы умеем. Обшариваю все внутри, нахожу что-нибудь подходящее с именем и забираю с собой.

— Значит, ты похищаешь имена нужных тебе женщин при помощи предметов с их именами и силы воли?

— Вот именно. Долго и пристально всматриваюсь в написанное имя, собираю в одну точку все свои чувства и мысленно впитываю имя любимой. На это требуется много времени, расходуется немало и нравственных, и физических сил, но в итоге так или иначе все удается, и часть этой женщины становится частью меня. Вот так безопасно я и удовлетворяю свою влюбленность, которой иначе некуда деться.

— Без плотских утех?

Обезьяна уверенно кивнула.

— Я обезьяна, однако ничего неподобающего себе не позволяю. Мне вполне достаточно присвоить имя любимой женщины. Хоть это некое сексуальное извращение, но вместе с тем — и безгранично чистый платонический акт. И я могу просто тихо любить это имя, которое хранится в глубине моего сердца. Словно нежный ветерок, украдкой проносящийся над равниной.

— Да уж, — восторженно промолвил я. — В каком-то смысле это, пожалуй, можно назвать безупречной романтикой.

— В каком-то смысле это, пожалуй, и есть безупречный любовный роман. Однако, вместе с тем — и безупречное одиночество. Можно сказать, две стороны одной монеты. Они так плотно спаяны, что их вовек не разделить.

Наш разговор на этом иссяк. Дальше мы молча пили пиво, закусывали его сушеным кальмаром и рисовыми крекерами с арахисом.

— А теперь что ж, имена больше не крадешь? — спросил я.

Обезьяна кивнула. Затем вцепилась пальцами в жесткую шерсть у себя на руке, словно бы проверяя, и вправду ли она до сих пор обезьяна.

— Нет, больше не краду. Перебравшись сюда, я дал себе зарок навсегда порвать с дурным прошлым. И моя ничтожная обезьянья душа обрела наконец покой. Здесь я веду размеренную жизнь, однако бережно храню в сердце имена тех семи женщин, какие заполучил до сих пор.

— Это хорошо, — сказал я.

— Не сочтите за нахальство, но позвольте поделиться скромным суждением невежды о любви.

— Разумеется, — ответил я.

Обезьяна несколько раз моргнула. Ее длинные ресницы колыхнулись вверх-вниз, словно листья веерной пальмы от дуновения ветра. Затем обезьяна медленно сделала вдох — так глубоко вдыхает прыгун в длину перед разбегом.

— Я считаю, что любовь — топливо, необходимое нам для продолжения жизни. Любовь когда-нибудь да закончится — или же перестанет приносить плоды. Пусть она иссякнет, пусть утратит свою силу, но можно продолжать хранить память о тех, кого мы любили. Память, в свою очередь, станет для нас ценным источником тепла. Без него сердце человека — разумеется, и обезьяны тоже — превратится в заброшенную бесплодную пустыню, где свирепствует лютый холод. И тогда всему конец. Над этой равниной, лишенной солнечного света, не взрастут ни цветы спокойствия духа, ни деревья надежды. И я бережно храню вот в этом сердце… — обезьяна приложила ладонь к своей мохнатой груди, — …имена тех семи красавиц, которых любил прежде. Они для меня — такое топливо, мой собственный скудный источник тепла, что согревает меня холодными ночами, чтобы я смог прожить остаток своей жизни.

После этих слов обезьяна вновь хмыкнула и несколько раз качнула головой.

— Однако… эк меня занесло. «Судьба обезьяны». И смех, и грех. Хе-хе…

Когда мы допили вторую бутылку пива, часы показывали половину двенадцатого.

— Пора и честь знать, — сказала обезьяна. — Простите, я вас совсем заболтал. Настроение такое…

— Нет-нет, мы весьма занимательно побеседовали, — возразил я, хотя эпитет «занимательный» нельзя назвать уместным. Сам тот факт, что за пивом я беседую с обезьяной, — это же уму непостижимо. К тому же обезьяна эта любит Брукнера, а раньше под влиянием страсти (а то и любви) похищала имена человеческих женщин… это уже не просто «занимательно», а вообще невероятно. Но, чтоб лишний раз не будоражить обезьяну, я постарался выразиться как можно мягче.

Прощаясь, я протянул обезьяне купюру в тысячу иен — на чай.

— Это немного, но купи себе что-нибудь вкусненькое.

Обезьяна отказалась было, но я настаивал, и она сложила купюру и бережно сунула в карман рейтуз.

— Большое вам спасибо. Вы не только выслушали историю моей никчемной жизни и угостили меня пивом — так еще и любезно дали карманные деньги. Я вам глубоко признателен.

И, поставив на поднос пустые бутылки и бокалы, обезьяна удалилась.

Наутро я покинул гостиницу и сразу вернулся в Токио. Выписываясь, обезьяну я нигде не увидел. В конторе не было ни лысого, безбрового и оттого неприятного на вид старика, ни пожилой кошки с забитым носом. Полноватой неприветливой женщине средних лет я сказал, что вчера дополнительно заказывал пиво и хочу его оплатить, но та заявила, что никаких заказов они не принимали. И пиво у них только баночное, да к тому же — в автомате. Так что в бутылках ему взяться просто неоткуда.

Я опять слегка растерялся. Возникло полное ощущение того, что иллюзия и реальность как-то хаотично перемешались. Взаправду ли я пил накануне с обезьяной холодное пиво «Саппоро» и слушал ее рассказ?

Я было собрался спросить женщину про обезьяну, но передумал. Возможно, обезьяны и вовсе не существует — она лишь плод фантазии моей перегревшейся головы. Или же она мне долго и странно снилась наяву. А если так, то после моей фразы «У вас же работает в гостинице пожилая говорящая обезьяна?» может возникнуть недоразумение, хуже того — меня примут за сумасшедшего. К тому же гостиница вряд ли станет афишировать, что нанимает обезьян на работу: им не захочется, чтобы об этом узнали налоговые или санитарные власти (что вполне вероятно).

По дороге домой в поезде я мысленно возвращался к рассказу обезьяны и, насколько мог припомнить, заносил те или иные фразы в свой рабочий блокнот, чтобы, вернувшись в Токио, описать все в мельчайших подробностях.

Если обезьяна существовала на самом деле — а об этом я могу лишь гадать, — признаться, я не в состоянии доподлинно решить, насколько можно доверять тому, что́ она рассказала мне за пивом. Неужели такое возможно — присваивать похищенные женские имена? Неужели эта особая способность дарована лишь этой обезьяне из Синагавы? И кто может утверждать, что обезьяна не страдает мифоманией? Разумеется, раньше мне не доводилось слышать о патологически лгущих обезьянах. Но если обезьяна умеет складно говорить, в принципе, и привирать она тоже может.

По работе мне приходилось слышать от самых разных людей множество всевозможных историй, и я в целом могу отличить правдивые от тех, которым лучше не верить. Если слушать кого-то долго, такой вывод можно сделать интуитивно: собеседник (или собеседница) подает сигналы, делает намеки. Так вот, у меня не возникло ощущения, что обезьяна все это выдумала. Ее взгляд, выражение лица, то, как она временами задумывалась, как держала себя, ее паузы, жесты и сама манера говорить — что ни возьми, все было предельно естественным, без какого-либо намека на лицемерие. Но более всего подкупала мучительная прямота ее признания.

Завершив свое приятное путешествие, я вернулся в Токио, где с головой погрузился в привычную суету. Вроде и работы немного, но с годами отчего-то становишься постоянно чем-то занят, и течение времени постепенно ускоряется. В итоге про обезьяну из Синагавы я никому так и не рассказал да и писать о ней не стал: я считал, что вряд ли мне кто-то поверит. Снова все закончится тем, что мне скажут: «Опять сочиняешь?» Ничего не написал я, потому что понятия не имел, как мне выстроить повествование. Если писать всю правду, выйдет чересчур эксцентрично, и если не предъявить конкретные доказательства — иными словами, саму обезьяну, — никто попросту не поверит. Для художественной же прозы в этой истории невразумительны идея и мораль. Еще даже не сев за стол, я мог представить растерянное лицо редактора, когда он закончит читать еще не написанный рассказ, и его резонный вопрос: «Не хотелось бы спрашивать прямо, раз вы автор, — но в чем, собственно, логика этого сюжета?»

Логика сюжета? Хороший вопрос. Знать бы ее самому! Просто в одном городке префектуры Гумма есть говорящая обезьяна, которая в гостинице на горячем источнике трет спину посетителям, пьет холодное пиво, любит человеческих женщин, а раньше похищала их имена. В чем здесь логика сюжета, какой может быть поучительный вывод?

Пока то да сё, я стал забывать ту странную историю в курортном городке. Какой бы хорошей ни была у меня память, она бессильна перед течением времени.

С тех пор прошло пять лет, и вот теперь по прежним пометкам в блокноте я воссоздаю историю про обезьяну из Синагавы. А все из-за одного недавнего случая, который меня слегка насторожил. Если бы не он, глядишь, не было бы и этого рассказа.

Под вечер того дня у меня была назначена деловая встреча в кафе гостиницы на Акасаке. Мне предстояли переговоры с редакторессой туристического журнала. Ей, женщине весьма красивой, было около тридцати. Невысокого роста, с длинными волосами, нежной кожей и большими очаровательными глазами. При этом она была очень компетентным редактором. И еще не замужем. Нам с ней уже несколько раз приходилось работать вместе, так что я знал ее неплохо. И вот, обсудив дела, мы пили кофе и болтали о том о сем.

Зазвонил ее мобильный телефон, и она взглядом извинилась передо мной. Жестом я показал: пожалуйста, не стесняйтесь. Сперва она проверила входящий номер, затем ответила. Похоже, требовалось подтвердить какую-то бронь — то ли ресторана, то ли гостиницы, то ли авиарейса. Некоторое время она разговаривала, поглядывая в ежедневник, но вскоре смущенно взглянула на меня.

— Извините, — тихонько произнесла она, прикрыв микрофон рукой, — просьба нелепая, я знаю, но… напомните, как меня зовут?

Я обомлел на миг, но затем как ни в чем не бывало назвал ее фамилию и имя. Женщина, кивнув, передала их собеседнику. Затем отключилась и вновь попросила прощения.

— Извините меня, пожалуйста, — но я отчего-то не смогла быстро вспомнить свое имя. Мне так неловко…

— И часто с вами такое? — поинтересовался я.

Она замялась, как бы не зная, что ответить, но вскоре кивнула.

— Да, в последнее время — очень. Не могу вспомнить, и все тут. Будто провал памяти.

— А, например, день рождения, номер телефона, ПИН-коды тоже?

Она уверенно покачала головой:

— Нет, с этим все в порядке. Вообще-то память у меня хорошая. Могу назвать дни рождения всех подруг, ни разу не забыла ни одного имени. Вот только свое иногда вспомнить не могу. Ума не приложу, с чего бы. Минуты через две-три память постепенно возвращается, но этот временной пробел… С одной стороны неудобно, а с другой — как-то тревожно, что я перестаю быть собой.

Я молча кивнул.

— А вдруг это первые признаки ранней деменции?

Я вздохнул.

— В медицине я не разбираюсь… А кстати, как давно это у тебя? В смысле — состояние, когда не можешь вспомнить свое имя?

Сощурившись, она задумалась.

— Началось где-то с полгода назад. Как раз ездила любоваться сакурой — и забыла свое имя. То и был первый сигнал.

— Вопрос может показаться странным, но ты тогда ничего не теряла? Удостоверение личности, права, паспорт или страховку?

Она задумалась, покусывая тонкие губы, после чего:

— Да, примерно тогда же я потеряла права. В обеденный перерыв сидела в парке на лавке, а сумочку положила рядом. Достала помаду, накрасила губы, смотрю — а сумочки нет. И куда только могла подеваться? Я отвела от сумочки взгляд совсем на чуть-чуть, ничего не почувствовала, ничьих шагов не слышала. Огляделась — вокруг никого. Парк тихий, если бы кто подкрался, наверняка заметила бы.

Я молча ждал, что она скажет дальше.

— Но странное не только это. Ближе к вечеру позвонили из полиции и сказали, что моя сумочка нашлась. Валялась перед полицейским участком неподалеку от парка. В ней почти ничего не тронули, на месте были кошелек, кредитки, банковские карточки, мобильный телефон. Пропали только права. Причем, водительское удостоверение вынули из кошелька. Полицейский тоже недоумевал: быть такого не может, чтоб забрали права, но оставили деньги, да еще и подбросили сумочку прямо к полицейскому участку.

Я тихонько вздохнул, но, разумеется, ничего не сказал.

— Было это в конце марта. Я сразу же поехала в центр по выдаче водительских прав Самэдзу, и там мне выдали новые. Все это было очень странно и непонятно, однако, к счастью, обошлось без особого ущерба. Наша компания недалеко от Самэдзу, так что я обернулась быстро.

— Самэдзу — это же в районе Синагава?

— Да, в квартале Хигаси-Ооэ. А наша компания — на Такэнаве, так что на такси это совсем рядом, — ответила она и с сомнением взглянула на меня. — Скажите, а то, что я забываю имя, и то, что у меня права украли, — оно между собой как-то связано?

Я быстро покачал головой. Не выкладывать же ей историю про обезьяну из Синагавы, правда? Допустим, расскажу, а женщина наверняка потребует объяснить, где ей найти эту обезьяну. А то и нагрянет в ту гостиницу, чтобы прижать обезьяну да расспросить с пристрастием.

— Нет, не думаю, — ответил я. — Мне это просто вдруг пришло в голову, вот и спросил. Раз уж речь у нас зашла об именах.

По взгляду женщины я понял, что мой ответ ее не убедил. Но, понимая всю опасность ситуации, я не мог не задать ей еще один вопрос:

— Кстати, тебе в последнее время нигде не попадались на глаза обезьяны?

— Обезьяны? — переспросила она. — В смысле, вроде макак?

— Да. Настоящие, живые…

Она покачала головой:

— Да нет, давненько уж не видела. Ни в зоопарке, нигде…

Выходит, обезьяна из Синагавы опять принялась за свое? Или же преступление совершила другая, которая ей только подражала? Какая-то обезьяна собезьянничала? Или же обезьяна тут вообще ни при чем?

Вовсе не хотелось мне думать, что обезьяна из Синагавы вновь принялась красть имена. Она же сама прямо говорила мне, что ей достаточно хранить в сердце имена тех семи красавиц, а остаток своих дней она желает провести спокойно и безмятежно в курортном городке префектуры Гумма. И мне казалось, что слова эти шли из самой глубины ее сердца. Но, возможно, обезьяна страдала застарелым психическим заболеванием, и его невозможно сдержать одним только разумом. Как знать, вдруг эта болезнь — как и допамин — давили на обезьяну, подталкивали ее красть? Заставили ее вернуться на Синагаву и вспомнить прежние порочные привычки.

Бессонными ночами меня и самого порой захлестывает бредовое желание попробовать это. Допустим, заполучу я бирку с именем или удостоверение любимой женщины, сосредоточусь хорошенько — и впитаю в себя ее имя, а тем самым смогу втайне обладать частичкой ее самой. Интересно, каково мне при этом будет? Хотя нет, ничего подобного не произойдет. Не такие у меня сноровистые руки — вряд ли я сумею украдкой похитить что-нибудь чужое. Пусть даже это что-то нематериально и кража его не преследуется по закону.

Безупречный любовный роман… и безупречное одиночество… С тех пор, слушая симфонии Брукнера, я размышляю о «судьбе» обезьяны из Синагавы. Представляю себе пожилую обезьяну: укутавшись в тонкое одеяло, она спит на чердаке захудалой гостиницы курортного городка. Вспоминаю сушеный кальмар и рисовые крекеры с арахисом, которыми мы закусывали пиво, прислонившись к стене.

С той красивой женщиной из туристического журнала я больше не виделся, а потому и не знаю, что сталось с ее именем. Хорошо, если не случилось ничего страшного, ведь сама она ни в чем не виновна. И пусть я был не прав, но рассказать ей историю обезьяны из Синагавы все-таки не смог.

Примечания

1

В Средние века — самый дешевый постой за пределами кварталов при станциях почтовой системы сообщений. Постояльцы спали в общей комнате, варили свой рис и вносили символическую (3 монеты) плату за дрова.

2

О-фуро — изначально традиционная японская ванна. Ныне термин стал нарицательным: так можно сказать и о ванне в обычной квартире, и обо всем помывочном комплексе с горячим источником в традиционной гостинице рёкан.

3

Этот рассказ — продолжение рассказа «Обезьяна из Синагавы» из сборника «Токийские легенды» (2005).

Content

Харуки Мураками

Исповедь обезьяны из Синагавы

Примечания