Харуки Мураками

Карнавал

Будет несправедливо, если скажу, что она — самая уродливая женщина из всех моих прежних и нынешних знакомых. Наверняка, должны быть лица и непригляднее. Однако, пожалуй, ничто не помешает назвать ее самой уродливой из тех, кто хоть как-то связан с моей жизнью, пустил корни в почву моей памяти. Конечно, слово «уродливая» можно заменить эвфемизмом «некрасивая» — он не так оттолкнет читателей, особенно женщин. Однако все же наберусь смелости и буду использовать это бесхитростное, грубоватое слово. Так мне будет проще отразить ее человеческую сущность.

Я буду называть ее Ф*. Настоящее имя по некоторым причинам публиковать здесь неуместно. К слову, оно никак не связано ни с Ф, ни с *.

Ф* вполне может прочесть этот рассказ. Она часто говорила, что ее интересуют только ныне живущие писательницы, но как знать — может увидеть и этот мой текст. А если прочтет его — должна догадаться, что речь здесь о ней. Однако саму ее вряд ли обидят мои слова, что она-де «самая уродливая женщина из всех моих знакомых». Наоборот, пожалуй, даже позабавят. Сама она лучше прочих сознавала, что лицом отнюдь не удалась, и я вовсе не преувеличиваю, называя ее уродливой, — ей даже нравилось пользоваться этим как преимуществом.

Такие примеры, насколько я понимаю, в обществе крайне редки. Уродливых женщин, осознающих собственное уродство, не так уж и много. А чтобы откровенно принимать этот факт и даже выискивать в своем уродстве маленькие прелести… нельзя сказать, что таких нет вовсе, но их меньшинство. И в этом смысле — да, она и вправду была необычной. И необычность эта привлекала к ней не только меня, но и многих других. Так магнит притягивает к себе всякий металл — в том числе и самый разный лом.

Разговор об уродстве — это разговор и о красоте.

Я лично знаю и несколько красивых женщин. Все признают их красоту и провожают очарованными взглядами. Однако никто из этих красавиц — ну, по крайней мере, многие, — насколько я вижу, не получают безоговорочного удовольствия от собственной красоты. Мне это кажется очень странным. Красивые от рождения женщины постоянно вызывают интерес у мужчин, другие женщины им завидуют, они избалованы. Получают горы дорогих подарков, кавалеров сами себе выбирают. Так почему ж не выглядят они счастливыми, а порой и вовсе унылы?

Если приглядеться, большинство моих знакомых красавиц недовольны своими некрасивыми местами (а в теле любого человека непременно где-нибудь что-то такое да найдется). Такие места их раздражают. Недовольство и раздражение не дают им покоя. Любой незначительный изъян, пустячное повреждение — и они не находят себе места, а порой даже страдают. Ну а как тут не страдать? Большие пальцы ног крупноваты, к тому же ногти странно изогнуты, а левый и правый соски — разного размера. Одна моя очень красивая знакомая вбила себе в голову, что у нее очень длинные мочки ушей, а потому всегда старалась скрыть их прической. По мне, так все равно, длиннее мочка уха или короче (знакомая лишь раз показала мне свои уши, но мочки выглядели нисколько не крупнее обычных). А может, за выражением «длина мочки уха» кроется некий иной смысл?

Разве в сравнении с красавицами те женщины, кто по-своему наслаждается отсутствием красоты или даже собственным уродством, наоборот, не счастливы? У любой красавицы где-нибудь скрыто уродливое место — так же и у любой уродины есть место красивое. И эти, в отличие от красавиц, похоже, наслаждаются такими местами, совершенно не стесняясь. В этом нет ни подмены, ни метафоры.

Не взыщите за банальность, но все в том мире, где мы живем, может вдруг в корне поменяться от того, как на это взглянуть. Смотря как ложатся световые лучи, тень становится светом, а свет — тенью. Позитив превращается в негатив и наоборот. Мне сложно судить, в этом ли суть мироздания или же это просто обман зрения. Так или иначе, будем считать, что Ф* умело играла световыми лучами.

С Ф* меня познакомил один мой приятель. Было мне тогда чуть за пятьдесят, а ей, полагаю, лет на десять меньше. Однако возраст не имел для нее значения. Внешность затмевала почти все прочие ее личные качества. Возраст, рост, форма и размер груди как бы меркли перед ее отсутствием красоты. В расчет не брались также ни форма ногтей на больших пальцах ног, ни длина мочки ушей.

Я случайно встретил того своего знакомого на концерте в зале «Сантори»[1], в антракте. Они с Ф* пили вино в фойе. Главным номером вечера была симфония Малера (которая по номеру — признаться, забыл). А в первом отделении исполняли «Ромео и Джульетту» Прокофьева. Приятель представил меня Ф*, и все мы за вином поговорили о музыке Прокофьева. Как выяснилось, они столкнулись здесь же. Выходит, мы втроем пришли на концерт каждый сам по себе. Между теми, кто ходит на концерты в одиночку, обычно возникает нечто вроде солидарности.

При первом же взгляде на Ф* меня внутри передернуло: до чего же она уродлива! Однако женщина улыбалась и держалась с таким достоинством, что мне стало стыдно за свои мысли. И пока мы беседовали, я мало-помалу перестал замечать в ней уродство. Вообще не думал о ее внешности. Она оказалась хорошей собеседницей, говорила интересно и на любые темы, остро парировала и неплохо разбиралась в музыке. Когда прозвонили к началу второго отделения и мы расстались, я подумал: «Ей бы милое личико — или хотя бы лицо немного приятней, — какой бы она стала привлекательной!»

Позже я — весьма болезненно для себя — узнал, до чего легкомысленно заблуждался на ее счет. Потому что сила ее личности — ее чары, так сказать, способность притягивать к себе других — действенно проявлялась именно благодаря ее необычному лицу. Иными словами, особую динамику у Ф* порождала как раз эта существенная разница между ее изысканностью и уродливым обликом. Ф* осознавала эту силу и управляла ею.

Описать, в чем именно заключалось уродство ее лица, очень непросто. Невозможно передать читателю особость ее внешности, какими бы словами и в каких подробностях ни пытался я ее обрисовать. Одно могу сказать с уверенностью: функциональных отклонений в структуре ее лица я не приметил. Ни одного. Иначе говоря, дело было не в том, что здесь что-то «выглядит странно», а тут «немного подправить бы». Как таковых заметных изъянов нигде не было. Но в целом лицо производило впечатление органического уродства (словно при рождении Венеры, что само по себе уже странноватая метафора в этом контексте).

Это уродство в целом невозможно объяснить ни словами, ни логикой, но даже если удастся, большого смысла не будет. Мы можем здесь либо безусловно принять то, что видим перед собой, либо не принимать ничего вовсе. Похоже на войну, в которой не берут пленных.

Толстой в самом начале романа «Анна Каренина» писал: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Примерно то же можно сказать и о красоте или уродстве Ф*. Я считаю (и это сугубо мое личное мнение), что женщин в той или иной мере красивых можно объединить одним общим понятием «красота». Все они несут у себя на спинах по красивой обезьяне с золотистой шерстью. И пусть блеск или оттенок шерсти у обезьян немного различаются, все так при этом ослепительно, что выглядит примерно одинаково.

А вот уродливые женщины взгромоздили на свои спины особых обезьян, и каждая космата наособицу. У каждой обезьяны шерсть сваливается, линяет и пачкается неоднородно. Такие твари ничем особым не блещут и вряд ли могут нас ослепить.

Однако обезьяна на спине Ф* многолика, шерсть у нее одновременно разной расцветки, хоть и вовсе не глянцевая. Впечатление от этой обезьяны сильно разнилось в зависимости от угла зрения, погоды и направления ветра в тот день, даже от времени суток. Иными словами, облик Ф* стал результатом кристаллизации самых разнообразных элементов уродства, собранных в одном месте по некоей строгой системе и под воздействием особой силы. И обезьяна спокойно расположилась у Ф* на спине. Было ей там уютно и надежно, как будто в самом центре мира сошлись воедино все причины и следствия — и обнялись там.

В какой-то мере я сумел осознать это (даже пока не зная, как облечь это в слова) при нашей повторной встрече с Ф*. Чтобы принять ее уродство, требуется время, это я понимал. А также необходимы интуиция, философия и логика. Отчасти может пригодиться жизненный опыт. И, когда проводишь с ней какое-то время, постепенно вдруг начинаешь ощущать легкую гордость. За сам тот факт, что интуицией, философией, логикой и жизненным опытом не обделен.

Вновь мы встретились с Ф* тоже в концертном зале — правда, не таком большом, как «Сантори». На концерте французской скрипачки. Если не ошибаюсь, та исполняла скрипичные сонаты Франка и Дебюсси. Француженка была выдающейся скрипачкой, и те две сонаты украшали ее репертуар, но в тот вечер, признаться, она была не в ударе. Хотя две пьесы Крайслера, исполненные ею на бис, и прозвучали прелестно.

Я вышел на улицу и дожидался такси — и тут меня сзади окликнула Ф*. В тот день она была с подругой — худенькой невысокой красавицей. Сама Ф* достаточно высокого роста, немного ниже меня.

— Здесь в двух шагах есть одно неплохое местечко. Что скажете, если мы зайдем и выпьем немного вина? — спросила она.

Я согласился. Время не позднее, а у меня внутри оставался привкус разочарования от неполного погружения в музыку. Почему б не выпить с кем-нибудь бокал-другой вина и не поговорить о по-настоящему хорошей музыке.

Втроем мы расположились в маленьком бистро за углом, заказали вино и легкую закуску, но вскоре у красавицы-подруги зазвонил телефон, и она тут же распрощалась с нами. Ей сообщили из дому, что ее кошке плохо. И мы с Ф* остались вдвоем. Но меня это ничуть не разочаровало: к тому времени мне эта женщина уже стала интересна. Одевалась Ф* со вкусом и в тот день была в синем шелковом платье, по виду — очень дорогой марки. Украшения на ней тоже смотрелись идеально, простые, но броские. Тогда же я заметил на ее пальце обручальное кольцо.

Речь мы повели о концерте и сразу же сошлись во мнении, что скрипачка была не на высоте. Ей нездоровилось, она повредила себе палец? Или осталась недовольна гостиничным номером? Этого мы не знали. Однако, вероятно, что-то с ней было не так. Если часто ходишь на концерты, такое понимаешь интуитивно.

Затем мы разговорились о наших музыкальных предпочтениях. Оказалось, мы оба любим фортепиано. Разумеется, слушаем оперы, симфонии и камерные произведения, однако больше всего нам нравятся сольные фортепианные произведения. И даже любимые у нас, как ни странно, совпали. Ни ей, ни мне никак не удавалось бесконечно восторгаться музыкой Шопена: как ни верти, а ее совсем не хочется первым делом ставить по утрам. Сонаты Моцарта — красивые и чарующие, но, если честно, уже приелись. «Хорошо темперированный клавир» Баха — прекрасное произведение, но длинновато, в один присест не послушаешь, тут нужна хорошая подготовка. Фортепианные сонаты Бетховена порой режут слух своей излишней серьезностью, а интерпретировали их столько, как нам казалось, что уже хватит. Произведения Брамса иногда прямо в радость, но все время слушать их утомительно, а то и скучно. Музыка Дебюсси и Равеля не затронет душу, если не подобрать под нее время и обстановку.

Безукоризненно прекрасной, так сказать, безусловной фортепианной музыкой оказались несколько сонат Шуберта и произведения Шумана. Но если все же из них оставить только одно, что это будет?

— Только одно?

— Да, только одно, — повторила Ф*. — Что вы бы взяли с собой на необитаемый остров?

Вопрос не из простых. Мне потребовалось время, чтобы обдумать ответ как следует.

— «Карнавал» Шумана, — наконец решительно произнес я.

Ф* прищурилась и долго, пристально смотрела на меня. Затем положила на стол руки, сплела их и принялась хрустеть пальцами. Я насчитал десять щелчков. На этот хруст оборачивались все сидевшие за соседними столиками. Раздавался такой сухой пронзительный треск, будто о колено ломают багет трехдневной давности. Не всякий — без разницы, мужчина или женщина — способен делать это так громко. Как я потом выяснил, громко хрустеть так всеми пальцами было у нее непременной привычкой, если она волновалась и что-то предвкушала. Но тогда я этого не знал и решил, что она чем-то недовольна. Возможно, не следовало мне выбирать «Карнавал», но что уж тут… Мне давно нравится это произведение Шумана, и на меня можно сердиться, бросаться с кулаками, но лгать я не стану.

— Вы уверены, что именно «Карнавал»? Именно его из фортепианной музыки всех времен и народов вы возьмете на необитаемый остров? — спросила Ф*, нахмурившись и подняв длинный палец — словно бы стараясь в чем-то удостовериться.

После таких слов я и сам засомневался. Действительно ли я готов ради красивой фортепианной музыки Шумана, что сродни разноцветному калейдоскопу, но бессвязна, выходит за пределы человеческого разума, отказаться от «Гольдберг-вариаций» и «Хорошо темперированного клавира» Баха, от поздних сонат Бетховена и его героического и в то же время чарующего Третьего концерта?

Ненадолго повисла гнетущая тишина. Ф*, будто проверяя, все ли в порядке у нее с руками, несколько раз крепко сжала кулаки. Затем произнесла:

— У вас прекрасный вкус. И я в восторге от вашего мужества. Пожалуй, поддержу вас… Я бы тоже выбрала «Карнавал» Шумана.

— Серьезно?

— Серьезно. И мне давно нравится это произведение. Сколько ни слушаю, оно, как ни странно, не приедается.

Мы еще сколько-то разговаривали о «Карнавале». Заказали бутылку пино-нуар, выпили ее. Вот так в тот вечер мы и подружились. Стали, так сказать, друзьями по «Карнавалу». Однако дружбе нашей суждено было продлиться лишь полгода…

Вдвоем с нею мы основали подобие личного клуба любителей «Карнавала». Никаких правил, по которым нас в нем должно было оставаться только двое, не существовало, но другие члены так и не появились. Попросту не нашлось больше никого, кто любил бы «Карнавал» Шумана так же, как мы.

С тех пор мы переслушали изрядное количество пластинок и компакт-дисков с записью «Карнавала». Стоило узнать, что кто-то где-то играет это произведение, — непременно шли вдвоем на концерт, чего бы нам это ни стоило. Если верить записям у меня в блокноте (а я оставлял подробные заметки о каждом исполнении), мы сходили на концерты трех пианистов, послушали в общей сложности сорок две пластинки и компакт-диска с записями «Карнавала». И, конечно, перемыли косточки каждому исполнителю. Немало пианистов разных времен и народов записывали «Карнавал», произведение популярное, но при этом мы заметили, что далеко не каждое исполнение можно счесть приемлемым.

Каким бы технически идеальным ни было исполнение, но, если техника хоть немного не совпадала с музыкой, все сводилось к путаным движеньям пальцев, и пропадала вся привлекательность. Настолько это непростое для исполнения произведение, что средние пианисты с ним попросту не справятся. Конкретных имен я называть не стану, но нередко даже признанные пианисты только портят его, исполняя без всякой изюминки. Такое впечатление, что многие держались от него на почтительном расстоянии. Например, Владимир Горовиц всю свою жизнь с удовольствием исполнял музыку Шумана, но почему-то не оставил ни одной достойной записи «Карнавала». То же самое можно сказать о Святославе Рихтере. И, думаю, вряд ли я один хочу когда-нибудь услышать «Карнавал» в исполнении Марты Аргерих.

К слову, современники Шумана не понимали всю прелесть его музыки. Ни Мендельсон, ни Шопен не ценили его фортепианные произведения. Даже его супруга Клара (известная в то время пианистка), преданно продолжавшая исполнять произведения мужа и после его кончины, в глубине души считала, что ему следовало бы сочинять классические оперы и симфонии, а не подобные причудливые опусы. Шуман не любил классические формы вроде сонат, и потому пьесы его зачастую превращались в довольно бессвязные фантазии. Он отошел от сложившихся классических форм и встал у истоков новой музыки романтизма, которая в глазах большинства современников выглядела лишь эксцентричными произведениями без определенной основы и содержания. В результате именно эта эксцентричность и стала мощной силой для продвижения романтической музыки.

В общем, где-то с полгода мы увлеченно слушали «Карнавал», когда только могли. Но не только его — иногда и Моцарта, и Брамса, но всякая наша встреча непременно заканчивалась тем, что мы внимательно слушали чье-либо исполнение «Карнавала», а затем обменивались впечатлениями. Обычно я выступал секретарем клуба и записывал резюме наших обсуждений. Ф* несколько раз бывала у меня, но куда чаще я наведывался к ней — а все потому, что она жила в центре города, а я на окраине. Когда мы прослушали все сорок два исполнения, «лучшим» для нее оказался Артуро Бенедетти Микеланджели (запись для фирмы «Angel»), у меня — Артур Рубинштейн (RCA). Мы скрупулезно оценивали каждый диск, но, конечно же, не придавали распределению мест особого значения. Для нас это было просто-напросто небольшим побочным развлечением. Гораздо важнее было вдумчиво беседовать о любимой музыке, ощущать, что мы просто без всякой цели делимся друг с дружкой своим воодушевлением.

Если часто встречаться с женщиной на десять лет младше, в обычной семье уже давно вспыхнула бы искра раздора, но моя жена насчет Ф* даже не беспокоилась. Что и говорить, ее безразличие вызывалось в первую очередь уродливым лицом той женщины. У жены не было ни малейших подозрений, что нас с Ф* может связывать нечто сексуальное. Жена, похоже, считала нас парочкой каких-то ботанов. Сама она классику особо не любила: концерты навевали на нее скуку. Ф* моя жена называла «твоя подружка». Иногда — с налетом иронии: «твоя прелестная подружка».

С мужем Ф* я не встречался (детей у нее не было). Возможно, так просто совпадало, что при моих посещениях мужа ее дома не бывало, — или же она специально выбирала время, когда его нет, чтобы позвать меня к себе. А может, муж просто подолгу где-то работал, поди пойми. Вообще-то, к слову, я не был уверен, имелся ли он у нее вообще, потому что она не рассказывала о нем совсем ничего. И, насколько я помню, в доме у нее почти не было признаков и следов мужчины. При этом сама она говорила, что замужем, а на безымянном пальце левой руки у нее ослепительно поблескивало золотое кольцо.

О своем прошлом Ф* тоже не упоминала ни словом. Ни откуда она родом, ни в какой семье воспитывалась, ни где училась, ни кем работала. Стоило мне поинтересоваться чем-нибудь личным, как она отговаривалась лишь уклончивыми намеками или же просто улыбалась в ответ. Знал я лишь то, что занимается она чем-то очень специальным (причем не в крупной компании) и живет вполне богато. У нее просторная квартира в роскошном доме в квартале Дайкан-яма, утопающем в зелени, ездит она на седане «БМВ» последней модели. В гостиной дорогая аудиоаппаратура: предусилитель и компакт-диск-плейер «Accuphase» с хай-тековыми колонками «Linn». Одета она бывала всегда красиво и опрятно. Хоть я и не разбираюсь толком в женской одежде, но даже мне было понятно, что вся одежда у нее от первоклассных кутюрье и стоит немало.

В разговорах о музыке она бывала весьма красноречива. Слушая мелодию, улавливала нюансы, которые могла описать быстро и толково. Музыкальные познания у нее были глубоки и обширны. Однако во всем остальном она оставалась загадкой: никогда не открывалась, как я ни пытался ее разговорить.

Однажды она завела разговор о Шумане.

— Шуман, как и Шуберт, в молодости заразился сифилисом, толком не вылечился, и в голове у него со временем стали усиливаться отклонения. К тому же у него изначально имелась предрасположенность к шизофрении. В жизни он страдал от навязчивых слуховых галлюцинаций, а когда тело начинало трясти — не мог остановиться. Кроме того, считал себя одержимым бесами: буквально верил, что они существуют. Когда такая жизнь в нескончаемом кошмаре стала ему невмоготу, он попытался покончить с собой, бросился в Рейн. И вот так сумасбродные мысли и окружающая действительность перемешивались у него внутри. «Карнавал» — раннее его сочинение, поэтому бесы здесь еще не напроказили. Действие пьесы происходит во время карнавала, повсюду яркие маски. Но это не просто веселый карнавал — в музыке один за другим появляются персонажи, которые вскоре должны стать чудовищами. Как будто представляясь публике перед спектаклем, все они появляются в веселых масках, а вокруг дует зловещий ветер скверной ранней весны. Всем раздают кровоточащее мясо: карнавал — благодарное прощание с плотью, впереди Пост. Вот такая это музыка.

— Поэтому исполнитель должен музыкальными средствами выразить не только маски участников, но и те лица, что под ними, так? — уточнил я.

Она кивнула.

— Именно. И я считаю, что, если не удается такое выразить, нет никакого смысла и браться за это произведение. «Карнавал» — в каком-то смысле кульминация веселья, но, если угодно, как раз в этот миг и проступают лица бесов, обитающих в глубине души. Звуки веселья выманивают их из мрака. — Она умолкла, затем продолжила: — Так или иначе, мы все живем с масками на лицах. Обходиться без маски в этом жестоком мире, увы, невозможно. Под маской дьявола может скрываться лицо ангела, под маской ангела — дьявол. А так, чтобы один без другого, не бывает. Таковы мы сами, таков «Карнавал». И Шуман сумел одновременно разглядеть эти разные слои — и личины, и настоящие лица людей. Все из-за того, что у него самого душа дала глубокую трещину. Потому что он жил, зажатый в удушливом зазоре между маской и своим истинным я.

Возможно, она хотела на самом деле сказать: «Уродливая маска и красивое лицо, красивая маска и уродливое лицо». Мне тогда так показалось. Вероятно, она говорила о чем-то своем.

— Наверняка у некоторых маска так прилипает к лицу, что не отодрать, — сказал я.

— Да — пожалуй, есть и такие, — тихо ответила она и слабо улыбнулась. — Но даже если маска прилипнет навсегда, под ней все равно останется то же настоящее лицо.

— Только никто не сможет его увидеть.

Она покачала головой:

— Должен быть тот, кому видно. Он непременно где-то есть.

— Однако разглядевший это Роберт Шуман в итоге счастья так и не обрел. Из-за сифилиса, бесов и шизофрении.

— Зато оставил по себе великолепную музыку. Он написал такие прекрасные произведения, какие были б не под силу другим, — сказала она и громко, звонко захрустела пальцами, одним за другим. — Из-за сифилиса, бесов и шизофрении. А счастье — всегда понятие относительное, разве нет?

— Возможно, — ответил я.

— Владимир Горовиц как-то записал для радио сонату Шумана фа-минор, — сказала она. — Знаете ту историю?

— Нет, впервые слышу, — ответил я. Третья соната Шумана — пожалуй, весьма непростое произведение и для исполнителей, и для слушателей.

— Когда же услышал запись по радио — жутко расстроился и схватился за голову, до того ужасным показалось ему собственное исполнение.

Ф* некоторое время вращала в руке бокал с недопитым красным вином и пристально смотрела на него. А затем промолвила:

— Горовиц тогда сказал: «Шуман был сумасшедшим, а я все испортил!» Великолепно, правда?

— Несомненно, — согласился я.

Я считал ее в некотором смысле очаровательной женщиной, хотя о близости с ней даже не думал. Поэтому жена моя была права. Но близости между нами не было не потому, что она уродлива. Само уродство ее вряд ли послужило бы помехой. Я не переспал с ней — точнее, в действительности у меня не могло возникнуть такого желания — даже не из-за красоты или уродливости маски, а, скорее, потому, что я боялся увидеть то, что за нею скрывается. Будь то морда демона или же лик ангела…

Настал октябрь, и какое-то время от Ф* ничего не было слышно. Я купил два новых (и вполне занимательных) компакт-диска с «Карнавалом» и, надеясь послушать их с Ф*, несколько раз звонил ей на мобильный, но там включался автоответчик. Даже писал ей пару раз по электронной почте, но так и не дождался ответа. Прошло несколько осенних недель, миновал октябрь. В ноябре люди стали одеваться теплее. Такой длительный перерыв в наших отношениях случился впервые. Может, Ф* уехала в длительное путешествие? Или приболела?

Первой ее по телевизору увидела моя жена. Я работал у себя в кабинете.

— Не знаю, что там, но твою подружку, кажется, показывают в новостях, — сказала жена. Если вдуматься, она ни разу не назвала Ф* по имени — только «твоя подружка». Я подошел к телевизору, но там уже шел репортаж о детеныше панды.

Дождавшись полудня, я посмотрел следующий выпуск новостей. Ф* показали в четвертом сюжете. Она выходила из здания, напоминающего управление полиции, спускалась по лестнице и собиралась сесть в черный микроавтобус. Телекамеры засняли, как неспешно она преодолевает это небольшое расстояние. Вне всяких сомнений — Ф*. Ее лицо я узнал безошибочно. Судя по всему, она была в наручниках: руки держала впереди, поверх — перекинутое темное пальто. По бокам ее поддерживали две женщины-полицейские. Но голову она все равно держала высоко, губы плотно сжаты, взгляд не опускала и смотрела прямо перед собой как ни в чем не бывало. Но в глазах невозможно было ничего прочесть, как у рыбы. Волосы немного растрепались, но в остальном выглядела она как обычно. Однако в ее лице на телеэкране недоставало чего-то такого, что раньше придавало ей некую живость. Либо же Ф* нарочно упрятала это под маску.

Дикторша назвала имя Ф* и рассказала о причине ее ареста: соучастие в крупной афере. Как удалось выяснить, главный подозреваемый — ее муж, которого арестовали на днях. Показали запись ареста мужа. Тут-то я впервые увидел его лицо — и просто обалдел, до чего симпатичный это мужчина. Лицо — будто у профессиональной фотомодели. Сообщили, что он младше Ф* на шесть лет.

Разумеется, ее замужество с симпатичным мужчиной помладше никак меня не шокировало. Таких пар, где супруги друг дружке не пара, полным-полно. У меня самого есть несколько подобных знакомых. Но, живо представив себе, как они живут под одной крышей, в той шикарной квартире на Дайкан-яма, обычной супружеской жизнью, я все же не мог не изумиться. Думаю, отнюдь не я один, увидев эту пару в новостях, поразился жуткой разнице в их внешностях, но мне перед экраном телевизора стало даже физически неприятно, и вся кожа у меня болезненно зазудела. Было в этом нечто нездоровое — словно бы на меня навалились беспомощность и бессилие. Как будто жертвой причудливой аферы стал я сам.

Тем двоим предъявили обвинение в мошенничестве по управлению активами. Наскоро создав инвестиционную компанию, они под обещание высоких процентов собирали деньги у обычных граждан, а на самом деле управлять активами даже не собирались — только перемещали средства, залатывая бреши. Дураку ясно: сколько такой веревочке ни виться, а конец настанет. Я только не мог понять, с чего бы ей, вроде бы неглупой женщине и знатоку фортепианной музыки Шумана, впутываться в такую глупую аферу, ступать на тот путь, откуда нет возврата? Какие злые силы опутали ее и вовлекли в водоворот преступления? Это все из-за того красавчика, ее мужа? Может, в центре водоворота таится ее личный демон? Я не знал, что и думать.

Общая сумма ущерба превысила миллиард иен, большинство пострадавших — пожилые люди, живущие на пенсию. По телевизору показывали брошенных на произвол судьбы стариков, у которых подчистую отняли все их накопления на благополучную старость. Мне было безгранично жаль их, но вряд ли тут можно им чем-то помочь. В конечном счете, это заурядное мошенничество, но почему-то столько людей покупается на банальную ложь. Или же их притягивает как раз эта банальность? В этом мире жулики не переведутся никогда — как, впрочем, и простаки. Такова жизнь, как бы ни пытались телекомментаторы что-то объяснять или кого-то критиковать.

— И что будешь делать? — поинтересовалась жена, когда закончились новости.

— В смысле? А что тут поделаешь? — ответил я, выключая пультом телевизор.

— Но она же твоя подруга?

— Мы всего лишь время от времени встречались — да и говорили только о музыке. А больше я ничего не знаю.

— А об инвестициях разговор не заходил?

Я покачал головой. Со всей уверенностью можно было сказать лишь одно: в такое она б меня не впутала.

— Я ее совсем не знаю, но нипочем бы не подумала, что она способна на это, — произнесла жена. — Чужая душа потемки.

Не совсем так, вдруг подумалось мне. Ф* обладала некой силой притяжения, в ней — в ее своеобразном облике — таилась некая сила. Эта женщина умела западать в сердца людей. Та же сила пробудила к ней интерес и во мне. Стоит объединиться этой ее специфичной силе притяжения и неотразимой внешности ее молодого мужа — и может возникнуть гремучая смесь. А люди, вероятно, не в силах противиться этому уравнению зла вопреки всякой логике и здравому смыслу. Хотя мне уже никогда не узнать, что и при каких обстоятельствах свело этих двух непохожих людей вместе.

В телевизионных новостях еще несколько дней упоминали об этом происшествии, гоняя одни и те же кадры. Она все теми же рыбьими глазами смотрела вперед, а ее симпатичный моложавый муж поворачивал точеное лицо прямо в камеру. Уголки его тонких губ наверняка рефлекторно вздергивались. Так часто делают актеры кино — у них это, можно сказать, профессиональное, а потому выглядело так, будто, обращаясь к миру, он улыбается. Что-то в его лице отчасти напоминало хорошо сработанную маску. В общем, как бы то ни было, через неделю об этом случае почти забыли — по крайней мере, телекомпании весь интерес утратили. Я следил за этой историей по газетам и журналам, но и там вскоре все сошло на нет и пропало совершенно, будто поток воды в песок.

Так Ф* совершенно исчезла из поля моего зрения. Где она, я не знал. В изоляторе, в тюрьме ли — а может, внеся залог, вернулась домой, — мне абсолютно неизвестно. Статьи о суде над ней нигде не попадались, однако ее наверняка судили. За преступление в таких масштабах должны были дать определенный срок: во всяком случае, из газет и журналов я знал, что она не просто пособничала, а деятельно помогала мужу нарушать закон.

С тех пор прошло немало лет. Я все так же стараюсь не пропускать ни одного концерта, где исполняют «Карнавал» Шумана. И всякий раз старательно окидываю взглядом зрительный зал или ищу ее фигуру в фойе за бокалом вина в антракте. Хотя ни разу так и не увидел, меня не покидает чувство, что она вот-вот покажется где-нибудь в толпе.

Стоит выйти новому диску с записью «Карнавала», я покупаю его. И все так же выставляю ему баллы у себя в блокноте. Появилось много новых исполнений «Карнавала», но «лучшим» для меня по-прежнему остается Рубинштейн. Его фортепиано не сдирает маски с лиц — оно подобно ветерку, легко и нежно дует сквозь узкий зазор между маской и лицом.

Счастье — всегда понятие относительное, разве нет?

А вот вам история еще более давняя.

Однажды в студенчестве у меня случилось знакомство с одной девчонкой — не то чтобы уродиной, но и не красавицей. Пожалуй, можно сказать — совсем не красавицей. Один мой товарищ позвал меня на двойное свидание, и она пришла как пара для меня. Жила в том же общежитии, что и подружка моего приятеля, а училась на курс младше меня. Перекусив вчетвером, мы парами разошлись. Если не ошибаюсь, заканчивалась осень.

Мы с ней погуляли в парке, потом зашли в кафе, пили кофе и разговаривали. Была она низенькой, глаза маленькие. Мне показалось, что девушка она славная. Стесняясь, говорила тихо, но очень четко — наверняка у нее были хорошие связки. Рассказывала, что в институте занимается в секции тенниса. Родители теннис любили и с детства брали ее на корт. По всему видать — здоровая семья, да еще и наверняка дружная. Однако я в теннисе почти ничего не понимал и беседу поддержать не мог. Мне нравился джаз, а она о джазе почти ничего не знала. Мы с трудом подыскивали темы для разговора. Но при этом она все равно хотела послушать о джазе, и я рассказывал ей о Майлзе Дейвисе и Арте Пеппере, как я проникся джазом, что в нем интересного. Она увлеченно слушала — не знаю, правда, что при этом понимала. Затем я проводил ее до станции, и мы расстались.

Прощаясь, она дала мне номер телефона своего общежития. Написала на чистом листке из блокнота, аккуратно вырвала его и протянула мне. Но я ей так и не позвонил.

А через несколько дней опять встретил товарища, пригласившего меня на двойное свидание, и тот извинился. Вот что он сказал:

— Прости, что тебе досталась такая страшненькая. По правде говоря, я должен был познакомить тебя с красивой девчонкой, но у той накануне возникли какие-то срочные дела. Ничего не оставалось, как позвать вместо нее эту дурнушку — в общаге кроме нее никого не оказалось. Подруга тоже просила ее извинить. В следующий раз исправимся.

После таких извинений товарища я подумал было позвонить той девчонке. Она и впрямь не красавица — но и не какая-то там дурнушка. А между той и этой есть разница — пусть даже небольшая, но не хотелось мне оставлять все как есть. Для меня это, как бы тут получше выразиться, — очень важный вопрос. Вряд ли, конечно, она станет моей девушкой — но ведь можно еще раз встретиться и поговорить. Не знаю, о чем, но наверняка о чем-нибудь найдется. Хотя бы для того, чтобы не оставлять ее в памяти просто дурнушкой.

Однако я никак не мог отыскать листок с номером телефона. Помню только, что положил его в карман пальто, а там бумажка будто в воду канула. Похоже, я выбросил ее вместе с ненужными чеками. Скорее всего. В итоге я так никому и не позвонил. Спроси я ее номер у товарища — он наверняка дал бы, но я предвидел, как он на это отзовется, и не решился спросить.

Я давно забыл о том случае и совершенно не собирался вспоминать. Однако, рассказывая сейчас о Ф*, описывая ее облик, неожиданно припомнил события тех дней. Причем весьма явственно и подробно.

В свои двадцать, в конце осени я только раз сходил на свидание с девушкой неважной наружности. Мы гуляли в вечернем парке, пили кофе, я подробно объяснял ей, как прекрасно порой скрежещет альт-саксофон Арта Пеппера. Объяснял, что это не какой-то случайный сбой в исполнении, а важное для него проявление состояния души (да, я так тогда и сказал — «проявление состояния души»). А потом навсегда потерял записку с номером телефона, который она мне дала перед расставанием. Что и говорить, вечность — это очень долго.

Эти две истории — лишь пара незначительных событий из моей обыденной жизни. Сейчас они выглядят пустячными случайными эпизодами. Не произойди этого, вряд ли моя нынешняя жизнь как-то изменилась бы. Но воспоминания о них порой предстают передо мною — вероятно, преодолев очень длинный коридор, — чтобы с неожиданной силой разбередить мне душу. Словно ночной ветер сдирает листья с деревьев, плющит траву в поле, отчаянно бьется в двери домов… снова и снова в самом конце осени.

Примечания

1

Зал «Сантори» — концертный зал в токийском районе Акасака, считается одним из лучших в мире по своей акустике. Открыт в октябре 1986 г.

Content

Харуки Мураками

Карнавал

Примечания