Жан-Мишель Генассия

Земли обетованные

Jean-Michel Guenassia

LES TERRES PROMISES

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris, 2021

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© И. Я. Волевич, перевод (с. 7–288), 2022

© Ю. М. Рац, перевод (с. 289–574), 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство Иностранка®

* * *

Эта книга ни в чем не уступает “Клубу неисправимых оптимистов»: автор преподносит нам яркий роман, полный эмоций, жизни и обещаний.

Biblioteca

Над этой красочной фреской витает тень Дюма – о нем напоминают и живость стиля, и его гибкость, и отвага, с которой автор плетет и конструирует этот хорал.

Le Monde

* * *

Посвящается Элен Акслер

* * *

Самое главное в Земле обетованной – не земля, а обет.

* * *

Это история мира – жестокого мира, где дочери похожи на своих матерей, а сыновья на отцов.

* * *

Париж, июль 1964 года

Ненавижу свою мать. Может, зря я так говорю, но эта ненависть меня буквально захлестывает. Я бродил по пустой квартире, раздумывая, чем бы занять предстоящий нескончаемый день, и неожиданно совершил ошибку, открыв дверь комнаты Франка. Вот уже два года, как я туда не заходил; мой брат исчез в марте 1962 года, и с тех пор о нем ни слуху ни духу; мы даже не знаем, жив он или мертв. Ставни закрыты, на полу разбросаны картонные коробки, счета и накладные из магазина матери; четыре сложенных садовых кресла ждут незнамо чего; на письменном столе покрываются пылью стопка тарелок, держащая шаткое равновесие, супница и пара кофейных сервизов; на кровати горой рваные простыни, полотенца и груда одежды: пальто, блузки, свитера. Мать превратила комнату Франка в кладовую, годную лишь на то, чтобы сваливать в нее ненужное барахло: она никогда ничего не выбрасывает и не отдает другим, хранит неизвестно зачем – вдруг когда-нибудь пригодится. А ведь могла бы сообразить, что здесь не помойка, и оставить в неприкосновенности комнату родного сына в надежде на его скорое возвращение, но куда там – ее мысли занимает не квартира. Родители вечно не согласны с бунтарскими убеждениями своих детей, с их стремлением сбросить оковы старого мира и построить на его развалинах новый, где людям жилось бы хорошо; в лучшем случае они помалкивают и пережидают грозу, зная, что годы бунтарства рано или поздно минуют и жизнь снова войдет в мирную колею; именно так обычно поступают родители, разве нет? Иначе почти все семьи распадались бы. Но моя мать этого не стерпела и уперлась: ей были ненавистны коммунистические убеждения сына. Еще бы: такое преступное кощунство!

И она записала старшего сына в классовые враги, будто он, с его убеждениями идеалиста, метил лично в нее. Когда Франк дезертировал и вернулся из Алжира, ему пришлось скрываться, как прокаженному, но мать и пальцем не шевельнула, чтобы ему помочь, не пожалела, даже потребовала, чтобы он явился в полицию, и только отец помог ему, невзирая на риск. Мать этого не стерпела, и отец дорого заплатил за свое заступничество – она вышвырнула его из дому. То есть сознательно разрушила нашу семью. Вот почему я ее ненавижу – она навсегда разлучила нас друг с другом. И теперь мне чудится, что я стою в комнате покойника. Из-за этой мертвой тишины, унылого сумрака и кучи недвижных, ненужных вещей. Пыль и паутина скопились на полках с книгами по экономике, некоторые из них – на английском. А самую верхнюю полку занимают книги с карикатурами и подписями на русском языке – сначала Франк решил выучить его в пику матери, но в конечном счете страстно увлекся этим языком. А рядом не стоит, а лежит томик в веленевой обложке, с еще не обрезанными и не пронумерованными страницами, – «Путешественники на империале»[1]. Я дунул на обложку и, переждав, когда с нее слетит и уляжется пыль, открыл роман. На титульном листе была дарственная надпись – от руки, синими чернилами, и я тотчас узнал этот наклонный почерк: «С днем рождения, любимый мой! Тебе повезло: ты сможешь прочесть одну из самых прекрасных книг на свете. Ты просто не имеешь права не полюбить ее! Сесиль». В книге были разрезаны страницы одной только первой части. Наверно, Франк не успел прочесть остальное. Или не захотел. Но я возьму эту книгу и прочту ее до последней страницы. Потому что это Сесиль. И потому что мой брат – самый большой дурак на свете, вряд ли я еще когда-нибудь встречу такого идиота. Ну как он мог бросить Сесиль?! Просто не представляю! Этот ненормальный, видно, совсем не понимал своего счастья: его полюбила такая девушка – яркая, жизнерадостная, на редкость умная и проницательная, обожавшая литературу, рок-музыку и кино, она была готова отдать за него жизнь, – а он ввязался совсем в другую, непонятную историю и трусливо бросил Сесиль. С тех пор прошло уже два года, а я до сих пор не могу прийти в себя. Из-за матери я лишился брата, а из-за брата потерял Сесиль. Где она теперь? И почему заставляет страдать меня, хотя виновен Франк? Она перестала общаться с нами, как будто я тоже виноват в случившемся. Мы ведь были с ней так дружны, почему же она молчит? Она называла меня своим младшим братиком… Я открываю платяной шкаф. Вся одежда Франка на месте – сложена, как он всегда ее складывал. То есть небрежно, как попало. Ему было наплевать, в чем ходить, вполне хватало трех свитеров и нескольких рубашек. Он терпеть не мог выбирать подходящую. Однако под стопкой одежды я мигом заприметил одну из них – «шотландскую», в крупную красную клетку. Вынимаю ее, бережно расправляю. Эта рубашка – подарок Пьера, брата Сесиль и лучшего друга Франка; тот привез ее из поездки в Шотландию, незадолго до своей мобилизации. Знает ли Франк, что Пьера убили в Алжире, в перестрелке на тунисской границе, всего за несколько дней до объявления независимости? Вряд ли. Но страшная смерть брата и предательство Франка – слишком тяжелая ноша для Сесиль. Возьму-ка я эту рубашку себе – теперь она мне уже впору. Буду думать, что это подарок от Пьера. И от Франка.

У себя в кошельке я обнаружил свернутого вчетверо «бонапарта»[2] и не сразу вспомнил, что мне отдал его на сохранение Саша, перед тем как лечь в больницу «Кошен» на операцию по поводу сломанного носа. Это он из суеверия: у русских есть старинная примета – мол, будет повод вернуться из неизвестности, чтобы забрать свои денежки. К несчастью, в данном случае это не сработало. Саша сбежал из больницы и повесился в заднем помещении «Бальто», где собирались члены Клуба неисправимых оптимистов[3]. Меня его смерть как громом поразила, я не ожидал ничего подобного. Упрекаю себя в том, что не оказался рядом, – уж я смог бы убедить его не кончать с собой. В последнее время Саша походил на бомжа – изможденный, кожа да кости. Он долго надеялся, что брат протянет ему руку помощи, но Игорь был неумолим и отказывался простить Сашу – по его словам, убежденного коммуниста, который в СССР занимался тем, что убирал с фотографий лица «врагов народа» и таким образом уничтожил память о тысячах людей, живших на земле. Подумать только: я общался с ними много лет и понятия не имел, что они братья! В Клубе-то все это знали, но никто мне даже не намекнул, а сами они никогда не говорили о прошлом. Слишком уж тяжело им было переносить этот гнет. Их объединяло только одно – сознание, что они выжили, что им удалось спастись, уйти in extremis[4] от сталинского террора. Под конец от Саши осталась лишь тень. А я ничего не заметил, ничего не понял. Их схватки казались мне непонятной причудой. Какими-то несовременными. При встречах Саша всегда улыбался мне, пожимал руку, мы с ним гуляли в Люксембургском саду и говорили, говорили целыми часами. Увидев мои неумелые фотографии, он даже не усмехнулся, а дал мне много полезных советов; потом выбрал несколько негативов, отпечатал их и выставил в витрине магазина на улице Сен-Сюльпис, где работал лаборантом; словом, только он один мне и помог, а потом даже подарил на память свою «лейку». Я решил вернуть Саше ту купюру, которую он оставил у меня в нашу последнюю встречу, пошел в цветочный магазин на Сен-Сюльпис и попросил сделать букет на сто франков; хозяин составил роскошную, красочную композицию из георгинов и наперстянки. И я принес цветы на Монпарнасское кладбище, чтобы положить на могилу Саши. Я не сразу разыскал ее на еврейском участке, потому что могильная табличка упала. Я отчистил ее и воткнул на место, в землю. И долго стоял перед этим безымянным холмиком, молча благодаря Сашу за все, что он мне дал.

А теперь я каждое утро высматриваю почтальона. И как только вижу его вдали, бегу вниз. Я жду письма от Камиллы. Мне ее не хватает. Жутко не хватает. Кажется, будто мы в разлуке уже много лет, хотя она уехала всего неделю назад, – ей поневоле пришлось сопровождать родных, которые решили перебраться в Израиль. За несколько недель до выпускных экзаменов она предложила мне сбежать вдвоем, все равно куда, но я не осмелился на такой дерзкий поступок, не понял, что нужно срочно принять решение, что это единственная возможность не разлучаться. В общем, посчитал это чистым безумием – ну куда бежать, когда тебе всего семнадцать лет, все равно далеко не уйдешь. И теперь мне остается только ждать, когда Камилла пришлет весточку. Вот я и подстерегаю каждый день почтальона, – может, она все-таки напишет, пришлет свой адрес, и я поеду к ней. Но стоит мне подумать о том, сколько разных препятствий стоит на моем пути, как у меня опускаются руки. И остается только рассматривать фотографии, которые я сделал в Люксембургском саду, возле фонтана Медичи, тайком, – она не любила сниматься, и оттого эти фотографии, нечеткие из-за спешки, кажутся мне еще красивее.

Перед отъездом в Израиль Камилла подарила мне в залог любви книгу, которую читала в день нашей первой встречи, делая пометки на каждой странице. Она называется «Утро магов», с автографами Бержье и Павеля[5]. Вот теперь пора мне за нее приняться, восстановить благодаря этой книге разорванную связь с Камиллой, каждый день угадывать ее мысли, убеждения, мучившие ее вопросы. Хотя я довольно скептически отношусь к существованию внеземных цивилизаций и прочему эзотерическому бреду, сочиненному этой парочкой. Но сколько я ни обшаривал полку над своей кроватью, книги там не оказалось. Голову могу дать на отсечение, что ставил ее туда. Тщетно я искал ее по всей комнате, обшарил ящики, платяной шкаф, другие полки – «Утро…» исчезло, как сквозь землю провалилось. Мать посмотрела на меня как на ненормального и сказала: «Тебе, может, и невдомек, но у меня в магазине дел по горло, и мне некогда тратить время на твои глупости!» А Жюльетта, моя младшая сестренка, состроила радостную мину и спросила: «Ты что, фокусником теперь заделался?» Я ей нисколько не доверял – она уже много раз таскала у меня мультики без спроса – и поэтому, несмотря на ее протестующие вопли, устроил форменный обыск в ее комнате, но «Утра…» так и не нашел. Я был в полном отчаянии. У меня не просто украли книжку – у меня украли Камиллу.

Я все еще ждал от нее письма, но 17 июля, в пятницу, пришло другое послание, со штампом Министерства внутренних дел; его доставил курьер, мне предписывалось явиться на улицу Воклен по делу, касающемуся меня лично. Такие вызовы всегда пугают – сразу чувствуешь себя виноватым неизвестно в чем, и я позвонил туда с просьбой разъяснить причину. Мне ответили, что по телефону такую информацию не дают, но назначили прийти сразу после обеда. Там меня принял инспектор Дэлóм, тот самый, с которым я встречался на прошлой неделе, когда полиция обнаружила тело Саши, повесившегося в кабинете кафе «Бальто». Этот полицейский, моложавый на вид, лет тридцати, сообщил мне, что речь идет о чисто формальном расследовании по запросу парижской прокуратуры с целью выяснения обстоятельств Сашиной смерти; похоже, полицейскому не терпелось покончить с этим делом; он предложил мне «голуаз»[6], приоткрыл окно, затем проложил копиркой четыре листа бумаги со штампом прокуратуры, засунул их в пишущую машинку и отстучал мои показания двумя пальцами, не выпуская из зубов сигарету.

Выдержки из протокола допроса Мишеля Марини́

Из протокола допроса (далее: ПД).

ПД. Я посещаю этот шахматный клуб уже пять лет. И заметил, что Сашу Маркиша бойкотируют все члены этого клуба, но причина была мне неизвестна. Когда я на прошлой неделе узнал, что Саша – брат Игоря, завсегдатая клуба, меня это поразило. Я звал его только по имени, а фамилия мне была неизвестна. В моем присутствии ни тот ни другой не упоминали об их родстве. Вначале я больше дружил с Игорем, и он предостерегал меня насчет Саши, но без всяких объяснений. Потом я ближе сошелся с Сашей, а Игорь упрекал меня в этом, и мы с ним разошлись. Игорь относился к Саше с дикой ненавистью; трудно было даже представить, что они братья.

Саша, как и Игорь, бежал из СССР в начале пятидесятых годов, бросив там своих родственников; после этого ни тот ни другой не получали от них никаких известий. Там, в СССР, они оба были женаты. У Саши был сын, которому сейчас, наверно, лет тридцать; на момент его бегства из Ленинграда его вторая жена была беременна; но, вообще-то, он неохотно рассказывал о своей прошлой жизни. Что касается Игоря, то у него было двое детей – сын примерно моего возраста и дочь помладше.

Я узнал о прошлом Саши только неделю назад; до этого мне было неизвестно, чем он занимался в ленинградском КГБ; именно поэтому члены клуба и относились к нему так враждебно. Саша был необщительным, но при этом очень образованным человеком и с большим чувством юмора; кроме того, он здорово разбирался в фотографии и дал мне много ценных советов по поводу моих снимков.

Я был свидетелем частых ссор между Игорем и Сашей. Игорь не хотел, чтобы Саша посещал клуб, и два-три раза буквально вышвыривал его за дверь, но Саша упорно возвращался, ему было безразлично враждебное отношение окружающих.

Я присутствовал при их последней ссоре. Хотя, вообще-то, это была больше чем ссора: просто Игорь жестоко избил Сашу, нанося удары в лицо и в грудь, пока я его не оттащил. Честно говоря, мне даже пришлось стукнуть его самого, чтобы он перестал избивать брата. У Саши все лицо было в синяках, сломан нос, рассечена губа, но никто не пришел ему на помощь. Мне пришлось самому отвезти Сашу в больницу «Кошен», где его приняли.

Я находился в «Бальто» в тот день, когда хозяин отпер дверь клуба, куда он закрыл доступ пару дней назад, чтобы сделать там кое-какой ремонт. Он распахнул дверь, мы увидели Сашу, висевшего в петле, и бросились ему на помощь, но поняли, что опоздали: тело уже было холодным, окоченевшим.

Не могу точно сказать, объясняются ли синяки на Сашином лице стычкой с Игорем двумя днями раньше или они появились потом.

Саша делился со мной своими тревогами: каморку под крышей, где он жил, несколько раз кто-то обыскивал, хотя там не было ничего ценного. Он постоянно чего-то боялся и все время твердил, что это не случайно.

Здесь инспектор Дэлом оторвался от пишущей машинки, заглянул в блокнот на спиральке, где выписал свои вопросы, и, поколебавшись, задал следующий.

ПД. Саша потерял свой бумажник. Когда мы приехали в больницу, он попросил меня сказать, что мы незнакомы, и я не стал ему перечить.

У меня самоубийство Саши не вызывает никаких сомнений. Хочу добавить еще одно: Саша как-то признался мне, что тяжело болен.

Выйдя из комиссариата, я снова начал думать о письме Саши, в котором он мне признавался, что хочет покончить с собой; на его похоронах я передал это письмо Игорю – пускай сам отдаст в полицию. В СССР Саша был искуснейшим мастером-ретушером, он убирал с фотографий лица тысяч мужчин и женщин – так называемых врагов народа, – которым не полагалось фигурировать нигде после того, как их уничтожили физически. И выполнял свою мерзкую работу с мастерством и вдохновением подлинного художника.

Но с течением времени этому человеку – сотруднику секретной службы – вконец опротивело абсурдное существование, состоявшее из доносов, арестов и лжи; он задыхался от угрызений совести, от сожалений о содеянном и поэтому спас жизнь своему брату Игорю, которому грозил арест, предупредив его анонимным звонком, а затем и сам ухитрился сбежать в Финляндию, прихватив с собой документальные доказательства бесчисленных преступлений партии, убившей десятки тысяч невинных людей. Весь остаток жизни он нес тяжкое бремя своих ошибок, и никто его не простил, не подал ему руки – члены клуба просто отвернулись от него, очень довольные тем, что нашли кого-то похуже, чем они сами. В конечном счете я стал единственным его другом, но ведь я ничего не знал о его прежней деятельности. А что бы я сделал, узнав правду? Продолжал бы дружить с ним или, как другие, с презрением отвернулся бы от него? Нет, наверно, все-таки я не стал бы осуждать его так жестоко; мне трудно сказать, как сложилась бы моя жизнь, если бы я родился в 1910 году в Санкт-Петербурге и стал свидетелем самой великой революции в истории человечества, рождавшей надежду на социальную справедливость. Наверно, я верил бы в нее так же истово, как миллионы русских. И так же, как они, закрывал бы глаза на начавшиеся репрессии, на устранение врагов народа – ведь это был бой за самое справедливое дело на свете! И конечно, я помимо воли оказался бы вовлеченным в эту дьявольскую, нескончаемую пляску смерти, стал бы сообщником палачей или самим палачом. Ненависть, с которой Игорь и все остальные относились к Саше, была вполне понятна: сталинский террор убил не только миллионы невинных, но и саму идею коммунизма, навсегда сделав его символом самого страшного режима всех времен.

И вот это действительно простить невозможно.

Через две недели после похорон Саши я пришел на Монпарнасское кладбище, на его могилу. Все-таки, несмотря ни на что, он по-прежнему казался мне жертвой. Я никак не могу понять, почему неисчислимые злодеяния коммунизма считаются менее страшными, чем преступления фашизма, даром что первые были совершены во имя благородных идей, которым предстояло изменить судьбы человечества. Саша искренне верил, что эти идеи осчастливят весь мир, но стал заложником кошмарного режима, который сам же и помогал создавать.

Я-то знал его только как образованного, интеллигентного человека с уникальным даром, позволявшим ему превращать в шедевр даже самые посредственные мои снимки. Он умел создавать контрасты, которые начисто отсутствовали в моих негативах, трепетную игру света и тени, которая делала лица одухотворенными и создавала впечатление, будто я великий фотограф. Я его не корю, ведь все эти манипуляции он проделывал с самыми лучшими намерениями. Ему хотелось сохранить тетради со своими стихами, спасенные им от печей КГБ, и он выбрал меня, потому что среди всех его знакомых я был самым молодым и не имел никакого отношения к злодеяниям той эпохи – эдакий невинный барашек; вот почему он относился ко мне дружелюбно, а может, даже и с симпатией. Самой страшной пыткой для него было сознание, что он никогда не увидит жену и детей. Но сегодня я должен перевернуть страницу этой истории. Саша с Игорем уже не вовлекут меня в свои былые схватки; я не хочу нести ответственность за их прегрешения, заражаться их ненавистью. «Лейка», которую завещал мне Саша, лежит без дела – теперь мне некого фотографировать.

Близились каникулы; мать собиралась ехать со мной в Бретань в конце июля, оставив магазин электротоваров на своего брата Мориса, который обещал наведываться к нам на море по выходным. Впервые мне не терпелось покинуть Париж и вернуться к прежнему безмятежному существованию. Я должен был привести в порядок мысли и запрятать последние драматические события в самый дальний угол сознания, чтобы они перестали меня терзать.

Из лицея Генриха IV пришло письмо, уведомляющее о том, что зачислить меня во второй класс лицея[7] не представляется возможным ввиду моего личного дела и результатов экзаменов на аттестат с общей оценкой «удовлетворительно». Я решил оспорить это решение, обратившись к директору, но тот не принимал ни учеников, ни их родителей. Тогда я попытался объясниться с завучем Массоном, но он заявил, что не вправе оспаривать решение, принятое педсоветом. Конечно, мои годовые оценки нельзя было назвать блестящими, и напрасно я решил завязать с латынью при поступлении в лицей. Завуч советовал мне подать документы в Сорбонну, куда легче было попасть, но я так настаивал на своем, что он обещал все же поговорить с директором. И на следующее утро позвонил, чтобы сообщить хорошую новость: в первой декаде сентября мне разрешено сдать экзамен по латыни; согласно требованиям выпускного класса, нужно будет переводить с французского на латынь и с латыни на французский; если я получу хороший средний балл, то смогу пройти первый год обучения на подготовительных курсах для поступления в Эколь Нормаль[8].

– Да я никогда в жизни не смогу это одолеть!

– У вас есть два месяца, чтобы наверстать опоздание. Это будет нелегко, но удача целиком и полностью зависит от вас, а Эколь Нормаль – это путь к высшему успеху.

Я вытащил на свет божий старые учебники по латыни, полистал их, и мне показалось, что все не так уж и страшно; тогда я пошел и купил учебники выпускного класса плюс сборник ключей к упражнениям. А вечером радостно объявил эту прекрасную новость матери.

– Ты что, совсем спятил? Зачем тебе понадобилась латынь? Решил преподавать ее детишкам? Лучше бы готовился к поступлению в коммерческую школу.

– А что мне делать в коммерческой школе?

– Получать профессию. Чтобы со временем управлять нашим магазином и хорошо зарабатывать на жизнь.

Назавтра я встал с рассветом и разработал целую учебную программу, рассчитанную на шесть-семь часов ежедневных занятий, которые позволили бы мне за пару летних месяцев освоить язык Вергилия. Я дал себе неделю сроку на то, чтобы восстановить в памяти давно забытый кошмар – пять типов склонения существительных. Затем мне предстояло взяться за прочую мерзкую грамматику с ее неправильными глаголами, жутким синтаксисом и сложноподчиненными предложениями, от которых свихнуться можно, и все это нужно было ежедневно завершать переводом текста с латыни на французский, выбранного наугад в садистских экзаменационных перечнях. Словом, nulla dies sine linea[9].

Я давно уже забыл проклятое старинное правило, приводившее в ужас студентов, а именно: «Чтобы получить формы герундия, достаточно заменить флексию причастия настоящего времени в родительном падеже флексией герундия в том же падеже».

Когда я раскрыл латинскую грамматику на середине, мой энтузиазм мигом испарился: мне стало ясно, что я сильно переоценил свои возможности – для успешного результата требовалось вкалывать как минимум десять часов в день, включая выходные.

Я сидел и распевал во всю глотку: «Rosa, rosae, rosam»[10], как вдруг раздался телефонный звонок, и я с радостью услышал голос отца, веселый, как в доброе старое время. Он предложил мне встретиться в «Вулкане», рядом с площадью Контрэскарп: мол, у него есть для меня важная новость. Мы с ним не виделись уже два месяца. Когда я подгреб туда, отец пил аперитив у стойки и вел оживленную беседу с хозяином и двумя посетителями; на нем был светлый костюм в тонкую полоску, который делал его стройнее.

Он махнул мне, подзывая к стойке, представил своим друзьям и стал нахваливать мои способности, с гордостью заявив, что я блестяще сдал экзамены на степень бакалавра; хозяин начал меня поздравлять, хотя явно не помнил в лицо, даром что я довольно часто наведывался в его заведение. Потом мы все уселись за стол; мой отец прямо-таки сиял от радости.

– Со светильниками покончено, и я бросил Бар-ле-Дюк[11]. Теперь я затеял крупное дело, нечто грандиозное; вкалываю как сумасшедший и чувствую себя прекрасно!

Наверно, он понял, что я воспринял новость скептически, с грустноватой усмешкой подлил вина в бокалы и с минуту задумчиво молчал. Потом спросил:

– Я тебе рассказывал о Жорже Левене?

– Кажется, это кто-то из твоих друзей.

– Он не просто друг. Я, как тебе известно, всегда не очень-то ладил со своим родным братом; я его люблю, но мы не можем ужиться вместе. А вот Жорж – мой названый брат. Единственный человек на этой земле, кому я всецело доверяю. Мы познакомились в Померании, в концлагере для солдат и сержантов, самом паршивом из всех; четыре года валялись рядом на одном тюфяке. Жуткий лагерь: условия жизни невыносимые, дисциплина зверская, то и дело массовые казни и вдобавок эпидемии… Сначала мы спали в палатках, а холод был жуткий, люди умирали тысячами, малейшая простуда грозила роковыми последствиями, и это еще притом, что с нами обращались менее сурово, чем с поляками и русскими, вот там был настоящий ад. В нашем бараке образовалась небольшая группа парижан; мы поддерживали друг друга во время нескончаемых поверок, делились продуктами и куревом из посылок Красного Креста, а если кто-то окончательно выходил из строя, другие его ободряли, рассказывая о своей жизни в мирное время; нас спасли две вещи: во-первых, каждое утро, и в дождь и в снегопад, мы заставляли себя мыться, а во-вторых, решили смеяться, несмотря на все мучения, которым нас подвергали, – смех был нашим оружием, нашим способом сопротивления, доказательством, что они нас не одолеют; и мы подбадривали себя, как могли, даже самыми дурацкими шутками, ведь мы все были молоды, мне тогда только-только исполнилось двадцать три. Именно там я и развил свой талант звукоподражателя: каждый вечер декламировал ребятам басни Лафонтена голосами знаменитых актеров – то Фернанделя, то Жуве, то Арлетти – и, можешь мне поверить, пользовался большим успехом, мои слушатели помирали со смеху. Жорж был до войны аспирантом, он учился в инженерной школе, но не успел получить диплом – его призвали в армию. В лагере он переболел чуть ли не всеми болезнями; пару раз мы боялись, что он вот-вот загнется; его отправляли в лазарет, потом возвращали в барак, недолеченного, но все-таки живого. После Освобождения каждый из нас вернулся к прежней жизни, мы потеряли друг друга из виду, но дружбу нашу не забыли. Жорж родился в семье промышленников, на севере страны у них была прядильная фабрика. Три месяца назад мы случайно встретились в привокзальном буфете Нанси и, знаешь, как будто только вчера расстались – заговорились так, что пропустили свои поезда. В общем, слово за слово, мы оба поняли, что в нашей жизни настал поворотный момент, и решили стать компаньонами.

– Компаньонами чего?

– Ну… трудно объяснить, это дело пока еще только в проекте…

Отец говорил с вдохновенным видом человека, проникнутого неугасимой верой, – похоже, именно так первые христианские мученики встречали львов на аренах цирков. Я точно помню, чтó подумал в этот момент: интересно, в какую еще аферу он хочет ввязаться? Отец пообещал мне рассказать об их проекте подробнее, когда план обретет конкретные очертания, и мы с ним выпили в честь его возвращения в Париж и за устройство в квартире, которую он снял на площади Мобер.

– У меня много разных планов, – сказал он, – я буду руководить стройкой, а Жорж – финансировать предприятие и управлять им. Поверь мне, мы скоро прославимся. Только, ради бога, ни слова твоей матери!

Домик, снятый в Перрос-Гиреке, был слишком мал для нашей семьи; мы с кузенами спали на чердаке, на раскладушках; я ставил будильник на семь утра – они даже не слышали, как я вставал, – и шел прогуляться по пустынным ландам, а когда часам к девяти возвращался, они только-только продирали глаза. Им хотелось, чтобы я ходил с ними на пляж, но я собирал учебники, тетради и сбегал от них в бистро «Клартэ», где до самого вечера наслаждался уединением. Жизнь казалась мне вечной битвой, но моим главным противником была не латинская грамматика – ее-то я мало-помалу одолевал с упорством истинного римлянина. Мне было невдомек, что враг скрывается за приветливыми лицами коварных родичей, собиравшихся за семейным столом; в сравнении с моей матерью и ее братом Овидий и Цицерон, невзирая на их туманные пассажи, были мне преданными друзьями. В один прекрасный день дядя Морис спросил своим певучим алжирским говорком, к чему мне вся эта латынь:

– Мишель, объясни хоть раз внятно, зачем ты забиваешь себе голову этим мертвым языком? На что он сгодится? Уж не собираешься ли ты стать кюре?

И тут все они покатились со смеху, а я сбежал от них на чердак и начал осваивать неправильные формы превосходных степеней. Примерно через час появилась моя сестренка Жюльетта:

– Мишель, тебя папа спрашивает!

Я спустился в переднюю, прикрыл дверь в комнату, где родичи азартно сражались в «Монополию», и взял трубку. Отец впервые звонил мне лично:

– Ну, как там успехи у Юлия Цезаря?

– Господи, хоть ты-то от меня отстань!

– Я звоню потому, что сегодня днем встретил Сесиль на площади Бастилии. Вышел пообедать с нашим поставщиком, и на углу улицы Рокетт меня кто-то окликнул. Оборачиваюсь, вижу знакомое лицо, но не сразу вспомнил ее, все-таки два года прошло. Она совсем не изменилась – все те же коротко остриженные каштановые волосы и неприкаянный вид, как у бездомного мальчишки. Она сидела на террасе кафе, выглядела усталой. Мы выпили кофе, и она засыпала меня вопросами о Франке: неужели полиция все еще занимается его делом, есть ли у меня новости о нем? Но я не смог ей сказать ничего путного, кроме того, что твой брат бесследно исчез и нам осталось только надеяться, что мы увидимся с ним, если когда-нибудь его амнистируют. Чувствовалось, что она действительно любила Франка и, думаю, любит до сих пор.

– А где она живет?

– Вероятно, в Париже, но я не решился ее расспрашивать. Там, в кафе, она читала роман Арагона и делала пометки на страницах. Ой, чуть не забыл: она еще спросила о тебе.

– Спросила обо мне?!

– Да, и была очень рада, что ты сдал на бакалавра. Я сказал ей, что ты готовишься к экзамену по латыни и собираешься поступать в лицей, а она ответила, что ты правильно решил, так и нужно.

– Что же она делала все это время? И почему так вдруг исчезла?

– Ну, я не решился задавать ей такие нескромные вопросы. А потом к нам подошел официант, он назвал Сесиль по имени и сказал, что ее просят к телефону. Ах да, совсем забыл: она просила тебя поцеловать.

Почему Сесиль передала мне поцелуй после такого долгого молчания? Может, просто из вежливости, как бездумно чмокают кого-нибудь в щеку на прощанье? Или чисто по-дружески? Или в знак обещания скорой встречи? Увы, в данный момент я находился в пятистах с лишним километрах от Парижа, в этой богом забытой бретонской дыре, в ожидании сам не знаю чего. Я повесил трубку и прервал захватывающую партию в «Монополию», чтобы объявить матери новость: я возвращаюсь в Париж утренним поездом; здесь заниматься невозможно, я должен сосредоточиться, а их присутствие меня отвлекает. Мать слушала меня, считая и раскладывая по кучкам монопольные купюры.

– Даже речи быть не может, Мишель, ты будешь заниматься здесь.

– Нет, я уеду завтра утром и никто меня не удержит!

Дядя Морис выпрямился и сердито ткнул в меня пальцем:

– Не смей говорить с матерью таким тоном, иначе будешь иметь дело со мной!

Дядя побагровел, губы у него дрожали – казалось, он вот-вот бросится на меня, и я, решив избежать скандала, развернулся и пошел к себе на чердак.

На следующий день, с утра пораньше, пока все спали, я сложил в сумку свои манатки и без лишнего шума покинул дом. Мне удалось поймать автобус, идущий в Ланьон, а потом сесть в парижский поезд. Решение было принято: я должен разыскать Сесиль и поговорить с ней. Если она посещает это кафе на площади Бастилии, значит рано или поздно появится там, нужно только проявить терпение. Впервые за долгое время во мраке забрезжил просвет; я был твердо уверен, что скоро разыщу Сесиль и смогу восстановить оборвавшуюся дружбу; свежее дуновение надежды прогнало тяжкое ощущение потери. В течение этого нескончаемого пути в моей душе созрело еще одно решение. Я заранее знал, как на все это отреагирует мать с ее жестким характером: она никогда не простит мне неповиновения, расценит его как оскорбительный вызов; у нее все люди делились только на две категории – те, кто за нее, и те, кто против. Франк испытал на себе этот жестокий принцип: он рискнул объявить о своих политических убеждениях, и ему пришлось тут же покинуть наш дом; вот почему, дезертировав, брат обратился за помощью к отцу; он прекрасно знал, что мать ради него и пальцем не шевельнет – только посоветует сдаться полиции. Ровно в девятнадцать часов я позвонил в дверь отцовской квартиры; мне открыла молодая женщина.

– Извините, я, наверно, ошибся этажом – мне нужен месье Марини.

– Поль, это к тебе, – крикнула она, обернувшись в сторону комнат.

На ней был коричневый свитер с высоким воротом и плиссированная юбка того же цвета; золотисто-каштановые волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб; в глубине коридора показался мой отец в рубашке с закатанными рукавами.

– О господи, как ты здесь… Ну давай, входи.

Я шагнул вперед, девушка посторонилась, пропуская меня, и мы несколько секунд молча смотрели друг на друга.

– Мари, это Мишель… А это Мари, моя подруга.

Девушка кивнула и с улыбкой протянула мне руку:

– Ты мне не говорил, что твой сын выше тебя ростом.

– Ну… да, – с легким огорчением подтвердил отец. – Ладно, проходи, что же мы толчемся в передней.

Мы чинно расселись вокруг стола в комнате, отец вынул из буфета белое вино, черносмородиновый ликер и приготовил три кира[12]; Мари подала арахис, извинившись, что больше ничего нет. В соседней комнате – видимо, гостиной – были свалены коробки с вещами, некоторые из них уже открытые.

– Мы еще обустраиваемся, – пояснил отец. – А ты что же, прервал каникулы?

Я уклончиво объяснил свое бегство из Бретани, сказав, что общение с алжирскими Делоне, их неумеренная страсть к «Монополии» и прочим азартным играм несовместимы с моими занятиями.

– А почему же ты не поехал домой?

Деваться было некуда, мне пришлось броситься очертя голову в эту реку, хотя я был совсем не уверен, что доплыву до другого берега.

– Я больше не хочу жить с мамой, я ее просто не переношу, это настоящий жандарм в юбке.

– Н-да, нужно признать, что…

Мари одним глотком допила свой кир и решительно сказала:

– Вы можете остаться у нас, Мишель, мы как-нибудь устроимся. А вы меня не узнаете?

Нет, ее лицо – кстати, довольно миловидное – ни о чем мне не говорило. В тот вечер я внезапно повзрослел, обнаружив, что совершенно не знал своего отца, не знал, чем и как он живет, ибо в нашей прежней жизни родители изо всех сил пытались изобразить свой брак идеальным и благостным.

– Мари целых три месяца работала бухгалтером в нашем магазине, и, между нами говоря, это стало для меня таким счастьем, какого я доселе не знал в жизни. Но с твоей матерью сложно было поладить. Мари не захотела усугублять эту ситуацию и нашла работу в другом месте, но мы с ней продолжали встречаться, соблюдая крайнюю осторожность, так что никто ничего не заподозрил. Мы с твоей матерью давно уже не ладили, нас объединяли только дети. Ты первый человек, кому я это рассказываю; я очень рад, что могу тебе исповедаться, но все-таки рассчитываю на твою скромность. Я долго думал, что твоя мать использовала эту историю с твоим братом как предлог, чтобы выставить меня за дверь, но теперь понимаю, что и сам был частично виноват во всем этом; я ведь знал, что моя помощь Франку станет поводом для разрыва, для того, чтобы покончить с нашим давно уже изжившим себя браком. И вот мы с Мари стали жить вдвоем у нее, в Бар-ле-Дюк, но жизнь в глубинке идет как-то замедленно. И когда мой друг Жорж Левен предложил финансировать мой проект, мы решили вернуться в Париж. Только учти: все, что я тебе рассказываю, тайна за семью печатями!

Вот так и началась наша совместная жизнь. Отец открыл мне душу, как другу, и я уже забыл о том, что винил его в уходе из семьи, от нас, его детей. Мари сдвинула картонные коробки, за которыми обнаружилась кушетка, и я помог ей застелить ее.

– Я не стану обременять вас, Мари. Завтра я вернусь домой.

– Считайте, что вы здесь у себя дома. Просто нужно все расставить по местам, освободить письменный стол, и у вас будет своя комната.

На ужин отец приготовил pastasciutta[13] по своему рецепту и за столом изложил мне основные наметки своего проекта:

– Ты, наверно, считал наш магазин на Гобелен[14] огромным? Ну так слушай: тот, который мы откроем в Монтрёе[15], в здании бывшего завода, будет в пять раз больше; люди станут приезжать туда на метро или на машинах, чтобы купить не только телевизоры и электрооборудование, но также и мебель, и все прочее для обустройства дома. Наш основной принцип таков: все товары должны стоить гораздо дешевле, чем в других местах, и продаваться с годовой гарантией, так что покупатели могут быть спокойны; кроме того, мы развернем громкую рекламную кампанию. Наценки будут небольшими, но зато мы намерены закупать товар вагонами; как раз сейчас мы ведем переговоры с поставщиками, и они будут драться за наши заказы. Более того, мы собираемся продавать товары в кредит, с оплатой в три приема и с доставкой самое позднее на следующий день после оформления покупки. Конечно, поначалу все это очень сложно наладить, и старт будет нелегким; но на банки мы не рассчитываем – здесь в дело вступит Жорж: благодаря семейным связям у него надежные тылы. Ты понимаешь, у нас просто нет выбора, прогресс есть прогресс – одни люди смело идут вперед, другие топчутся на месте. С мелкой торговлей покончено. Мы осчастливим людей и вместе с тем получим солидный куш.

Наутро, когда я проснулся, в квартире никого не было. На кухонном столе отец оставил мне сто франков, связку ключей и нацарапанную второпях записку: «Уехали в Италию на встречу с поставщиками, вернемся в воскресенье, поздно вечером, не жди нас. Занимайся вовсю!»

Я неспешно, как турист, шагал от метро «Мобер» к площади Бастилии, словно впервые открывая для себя этот город, и только теперь осознал, что не создан для сельских радостей: мне нравилась эта парижская сутолока с ее гомоном, расторопными торговцами, людьми, бегущими за автобусами, спорщиками, во весь голос поносящими правительство; нравились террасы кафе, где яблоку негде упасть, раздраженные официанты, рекламные плакаты на каждом шагу и разноголосица гудящих автомобилей, зажатых между огромными мусоросборщиками.

Мой план был прост: дождаться появления Сесиль в том самом бистро, где кто-то звал ее к телефону; я верил в свою счастливую звезду. Итак, я расположился на террасе «Кадрана», откуда был хороший обзор всей площади Бастилии и отходивших от нее улиц Рокетт и Фобур-Сент-Антуан. Таким образом, я не мог не заметить Сесиль. С собой я прихватил учебные материалы – латинскую грамматику и справочники, но тут передо мной встала дилемма: если я уткнусь в книги и буду заниматься, то рискую упустить Сесиль. А если буду все время высматривать ее, то не очень-то продвинусь в занятиях.

– Что закажете?

Маленькая шустрая блондинка с челкой, падавшей на карие глаза, розовыми щечками и ямочкой на подбородке, принесла мне эспрессо, и я попытался расспросить ее как можно хитрее:

– Вы сегодня уже видели Сесиль?

Девушка озадаченно нахмурилась, припоминая:

– Не знаю я никакую Сесиль.

– Ну как же, она часто бывает здесь, она преподаватель.

Блондинка обратилась с этим вопросом к хозяину. Тот попросил описать Сесиль, и я показал ему фото, где она читала, сидя на бортике фонтана Медичи; увы, ее лицо было ему незнакомо так же, как другому официанту, игрокам в таро и клиентам у стойки бара.

– Ничего странного, – сказала девушка в утешение при виде моего разочарованного лица, – тут столько народу за день проходит. Она ваша подружка? Хорошенькая!

– Нет, так… приятельница.

Мне не хотелось говорить о Сесиль с официанткой, и я открыл учебник латинской грамматики, намереваясь освоить сложноподчиненные предложения, но она заглянула в книгу через мое плечо:

– Это что у вас такое?

– Латынь.

– Похоже, трудный язык. Вы хотите стать кюре?

– Да нет, просто у меня экзамен в сентябре.

– Экзамен на кого – на кюре?

– Я хочу изучать классическую литературу.

– Ну, слава богу, а то было бы жаль.

Тем, кому нужно заниматься в тишине и покое, я решительно не советую ходить для этого в «Кадран» на Бастилии: хозяин кафе проводил время за игрой в «421»[16] с завсегдатаями бара, которые шумно комментировали прыжки кубика и взывали к богу-покровителю игроков в кости (Гермесу, если не ошибаюсь), орали, смеялись, заключали пари на аперитив, окликали соседей по залу, игравших в таро, болтали с приятелями, которые подходили к ним на несколько минут, пока другие посетители сражались в пинбол. Время от времени я присоединялся к ним, чтобы развеяться, – на несколько минут, а то и дольше, не забывая при этом зорко поглядывать на улицу. Когда в зале не было клиентов, официантка подходила к нам и следила за игрой, комментируя ее с полным знанием дела и осыпая меня саркастическими насмешками, если я упускал шарик и не реагировал.

– Да, нечего сказать, скверный вы игрок.

– Просто у меня голова не тем занята.

– Меня зовут Луиза. Хотите, сыграем партию?

Она порылась в кармашке своего короткого черного фартучка, какие носят официанты, сунула в щель аппарата пару монет и набрала на счетчике две партии, спросив:

– Я начинаю?

Потом, не дожидаясь моего ответа, заняла игровую позицию, поставила шарик в ячейку и одним четким ударом запустила его на игровое поле. Уже через несколько секунд мне стало ясно, что Луиза – настоящая чемпионка. Клиенты покинули стойку и подошли к нам; все мы глядели разинув рот, как она ловко манипулирует шариком, направляя его куда нужно, то приостанавливая, то снова пуская в ход; казалось, девушка танцует в такт автомату, командует им без всякого усилия и нажима, зарабатывая все больше и больше очков и сводя с ума счетчик; не прошло и минуты, как она выиграла бесплатную партию. Потом, заблокировав шарик, поставила счетчик на супербонус, который также преспокойно выиграла; звякнул колокольчик – сигнал того, что она заработала две дополнительные партии. Так она и продолжала забавляться, пока из глубины зала не донесся голос клиента, который звал ее, спрашивая, есть ли в этом бистро официантка или он может налить себе сам.

Я вернулся на террасу, зорко вглядываясь в толпу на тротуаре и надеясь на чудо, но Сесиль так и не появилась; может, она вообще уехала куда-нибудь подальше от Парижа и вернется только к сентябрю? Но кто же мог ей звонить в это кафе? Я тщетно перебирал в уме все другие способы отыскать ее. К пяти вечера я вконец отсидел себе ноги, встал и отправился на разведку. В близлежащих дворах и тупиках работали мебельщики; я с некоторым колебанием предъявил им фото Сесиль, но мне и тут не повезло, они только обсмеяли меня. Я миновал метро «Федерб-Шалиньи», заплутал в уличном лабиринте, в конечном счете вышел к тюрьме Ла-Рокетт и вернулся обратно, на площадь Бастилии, как вдруг, стоя на перекрестке, услышал громкий оклик: «Эй, Мишель!» Развернувшись, я увидел Луизу в дверях кафе на улице Рокетт. «Ты что ж это сбежал, не попрощавшись? Пойдем, я тебя познакомлю с моими дружками!» – сказала она.

И внезапно мне почудилось, будто я очутился в каком-то фильме пятидесятых годов: передо мной был не то «Король креол»[17], не то еще какое-то старье с Элвисом, которого Луизины «дружки» копировали своими кожанами с клепками, подвернутыми джинсами или широченными «бананами». Мой заурядный прикид мог вызвать у них только презрительные усмешки и едкие реплики, но мне повезло: Луиза представила меня как человека, достойного ее компании; это был пропуск – необходимый, но недостаточный, и я был принят в компанию лишь после того, как преодолел барьер отчуждения, щедро угостив всех пивом. Но тут Луиза заметила, что я поглаживаю бортик настольного футбола, и предложила сыграть партию.

– А ты умеешь играть? – спросил меня Клод, высокий худой парень с пышными бачками, скрывающими пол-лица; я не сразу оценил его насмешливую улыбочку. Вообще-то, я не играл уже много месяцев; мы разбились на две команды, Луиза встала на мою сторону, позади меня, и по тому, как она командовала игроками, я сразу понял, что она привыкла ими руководить. Зрители обступили игровое поле, с удовольствием предвкушая, как крокодилы будут пожирать беззащитных ягнят. Клод, стоявший напротив меня, выбрал себе в напарники шофера-грузчика с могучими бицепсами, распиравшими короткие рукава его рубашки, на руке виднелась татуировка – парусники. Крепкий парень, но не слишком проворный; я легко обошел его и блокировал мяч, стараясь оценить силы Клода – тот реагировал моментально, но я сделал финт, и он, не успев развернуться, получил первый гол в свои ворота. Мы и виду не подали, что радуемся; так же забили следующие семь голов, что реально означало победу, и наконец я одним эффектным ударом завершил матч. Клод спас честь своей команды, забив последний гол с задней линии – это я дал маху, не прикрыв центр поля.

– Может, матч-реванш? А то мы начали, не разогревшись, – предложил Клод.

И, не дожидаясь ответа, сунул в щель монету. В стане противника наметились колебания, когда партнер предложил Клоду занять фланг. Но тот упрямо мотнул головой и… промахнулся – разгром последовал незамедлительно. Комментарии были излишни, мы одержали свою скромную победу и отказались играть с другими клиентами. Подойдя к стойке, мы допили пиво. Шофера-силача звали Рене, кулаки у него были мощные, как кувалды.

– Ты сегодня здорово играл, но ничего, мы это еще повторим. Ты чем занимаешься?

– Мишель у нас будет кюре, – ответила Луиза вместо меня, давясь хохотом.

– Я изучаю латынь.

– Изучаешь латынь? Это которая в церкви? – спросил Клод. – Я знаю одного кюре – симпатичный парень, гоняет на «нортоне»[18].

С этого дня я стал своим в этой бастильской компании, которая наделила меня прозвищем Монсеньор. Клоду и Рене нужно было ехать на Центральный рынок – по ночам они работали в седьмом павильоне, где разгружали ящики с овощами и фруктами.

– Мы редко видимся с Джимми, но если встретим, что ему сказать? – спросил Клод у Луизы.

– Да говори, что хочешь.

Когда они ушли, я решил порасспросить Луизу об этом Джимми, но вовремя прикусил язык – все-таки мы были не так уж близко знакомы.

Она сама заговорила о нем:

– Это мой бывший; ну, в общем, мы еще иногда встречаемся. Он не понимает некоторые вещи, думает, будто ему все дозволено, потому что он у меня первый… Скажи-ка, тебе сколько лет?

– А ты как думаешь?

– Ну… не знаю, ты выглядишь совсем мальчишкой.

– А тебе сколько?

– Двадцать два.

– А я чуть помоложе, вот и все.

Луиза недоверчиво посмотрела на меня, но я сделал непроницаемое лицо, и ей пришлось удовлетвориться моим ответом.

Тем не менее вид у нее был озадаченный; она искоса, вопросительно поглядывала на меня, а потом спросила:

– Я все-таки не поняла, чем ты занимаешься?

Мы с ней уселись на банкетку в глубине зала; по другую сторону прохода сидела пожилая пара и толковала о чем-то вполголоса. Луиза предложила мне «голуаз», я заказал два пива и объяснил ей ситуацию. Ну, во всяком случае, попытался объяснить. А она рассказала мне свою историю, и я понял, почему нам с ней так трудно понять друг друга: мы жили в совершенно разных мирах, и наши дороги пересеклись лишь благодаря стечению таких вот удивительных случайностей. Луиза была моей первой знакомой девушкой, которая, не стесняясь, откровенно рассказывала о себе, открывая душу кому попало. Обычно мы держим свои эмоции и настроения под замком, как драгоценности в ларце нашего хорошего воспитания, и оберегаем от них тех, кого любим, но в конечном счете эта деликатность отдаляет нас друг от друга. Мы ревностно храним свои тайны, ни с кем не откровенничаем, в общем, сами того не зная, разделяем убеждение Брассенса[19], что обнажать сердце так же постыдно, как задницу. Так вот, моя новая знакомая была напрочь лишена такой стыдливости, она раскрывалась сразу же, не колеблясь, как будто мы давным-давно знакомы.

Луиза родилась в предместье городка Труа, в семье рабочих трикотажной фабрики; когда она рассказывала о своем детстве, мне казалось, что Золя мог бы почерпнуть многие сюжеты своих романов именно в тех местах, в том городке, в том квартале, на ее улице и фабрике – даже и менять ничего не требовалось. Семеро братьев и сестер, грубый отец-пьяница, мать, задавленная работой. Сестры, рожавшие детей одного за другим; тупые, необразованные братья, не желавшие даже пальцем шевельнуть, чтобы помочь своим покорным женам управляться с домашними делами. В четырнадцать лет Луиза пошла подсобной рабочей на фабрику. Там нужно было беспрекословно подчиняться мастерам и по первому требованию переходить с одного рабочего места на другое, а она не желала терпеть ничьих оскорблений, дерзила начальству, смеялась над теми, кто считал ее бунтаркой, поклялась себе, что не повторит судьбу матери и сестер, спорила с отцом и братьями, и в четырнадцать лет потеряла девственность на пустыре за стадионом. А в шестнадцать уехала из родного города вместе с Джимми, несмотря на то что они поссорились, когда она переспала с его лучшим другом. Они сели в парижский поезд, и с тех пор девушка больше не виделась со своей семьей. Поначалу они с Джимми отлично ладили, в постели им было так хорошо, что они не вылезали из нее с пятницы до понедельника, но со временем он стал вести себя по-хамски, как ее старший брат, а она не выносила, когда ею помыкают. И не хотела жить по его правилам.

– С какой стати я должна была ему подчиняться?! Только потому, что я девчонка? Значит, он отстал от времени, забыл, что у нас на дворе тысяча девятьсот шестьдесят четвертый год, в общем, не на ту напал!

Вскоре после моего появления в отцовской квартире Мари поставила в спальне письменный стол, а потом даже спросила, нравится ли мне узор покрывала на кушетке и цвет оконных занавесок, которые она хотела повесить в комнате. Кроме того, она разобрала вещи в стоявших здесь коробках. Перетаскивая их вместе с отцом, я воспользовался отсутствием Мари, чтобы спросить его, не стесняю ли я их, – мне не хотелось обременять их своим присутствием.

– Ты никоим образом нам не мешаешь, а если бы хоть чем-то помешал, Мари обязательно сказала бы мне. Ну, как идут занятия, ты доволен своими успехами?

– Да не мешало бы заниматься побольше; очень надеюсь, что мне повезет на экзамене.

– А если провалишься, чем это тебе грозит?

– Подготовительный класс Эколь Нормаль – это, конечно, вершина успеха, но если я провалюсь, то смогу хотя бы записаться на факультет в Сорбонну.

– Ну, как бы то ни было, если тебе понадобится работа, имей в виду: мы нанимаем персонал!

Я был в полном восхищении от нового магазина, обширного, как зал ожидания на вокзале; повсюду трудились десятки рабочих, преображая бывший завод запчастей в торговое пространство; правда, здесь возникла неожиданная проблема – два соседних цеха были расположены на разных уровнях, один выше другого на целых десять сантиметров, что мешало сделать ровным пол торгового зала на первом этаже площадью в три тысячи двести квадратных метров, – пришлось строить между ними ступеньку. Отец тотчас же решил эту задачу, начертив на плане линию границы между отделами мебели и электротоваров. Мы с ним пошли в ближайшее бистро выпить кофе, отец спросил, может ли он чем-нибудь мне помочь, и вынул бумажник, но я ему сказал: «Мне не нужны деньги, у меня еще есть».

Тогда он извлек оттуда прозрачный пластиковый пакетик, в котором лежал клевер-четырехлистник[20], и показал его мне:

– Смотри: это мой талисман, я ношу его с собой уже двадцать пять лет, со времен концлагеря. В первый день там стоял такой мороз, что никто не решился высунуть нос из барака, и только я один вышел, разделся до пояса и стал мыться под краном; вода была ледяная, но я себя пересилил. Потом стал вытираться, случайно глянул вниз и увидел этот клевер. Просто невероятно – он словно поджидал меня там; казалось, это судьба мне дружески подмигнула, дала знак, что побережет меня, что нельзя отчаиваться, что я когда-нибудь вернусь в Париж, а пока нужно бороться с унынием и жестоким обращением. Я подобрал этот четырехлистник и бережно уложил в бумажник; ребята все, как один, мечтали иметь такой же, искали вокруг умывальника и на остальной территории лагеря, но так и не нашли. Этот клевер оберегал меня всю войну – я выжил, вернулся к твоей матери, и что бы она там ни говорила, а жизнь у нас была хорошая. Так вот: сегодня я передаю его тебе – теперь ты в нем нуждаешься больше, чем я.

И он протянул мне пакетик.

– Благодаря ему ты успешно сдашь экзамен.

– Ты и вправду в это веришь?

– Послушай меня, парень: удача так просто не приходит, ее нужно слегка подтолкнуть, и в нее нужно поверить. Вот подумай сам: отчего одни люди удачливы, а другие нет?

Я взял у него прозрачный пакетик, сунул его в свой кошелек и внезапно почувствовал глубокую убежденность в том, что этот талисман непременно поможет мне разыскать Сесиль. Верить недостаточно, нужно еще хотеть верить.

* * *

Луиза жила в крошечной темной двухкомнатной квартирке окнами во двор, на третьем этаже ветхого дома по улице Амло, напротив Зимнего цирка[21]. Временами из цирка доносилось рычание или мычание зверей, запахи хищников или конюшни, так что в сумерках чудилось, будто ты оказался где-нибудь на краю света. Именно сюда Луиза затащила меня в первый же вечер, не заботясь о том, «что скажут люди»; именно здесь, в ее тесной спаленке, на ее узкой кровати, она научила меня тому, чего я не знал, тому, что любовь может быть праздником, что мы способны открыть для себя этот рай на двоих. У нее был нежный голос и какие-то странно сияющие глаза, она нашептывала незнакомые слова, увлекая в свое царство; она заснула, обнимая меня, а я совсем потерял голову в ее объятиях.

Солнце просвечивало сквозь занавески; я не сразу осознал, где нахожусь. Луиза лежала с приоткрытым ртом и улыбалась, не поднимая век, ее плечо было белым и шелковистым, она повернулась к стене, и я, кажется, задремал.

А когда открыл глаза, ее уже не было рядом, мои часы показывали час дня, а Луиза варила кофе в кухоньке, рядом со спальней. Увидев меня, она замерла и прошептала: «Добрый день!» Мы молча позавтракали; она накинула белую нейлоновую рубашку, слишком просторную для нее. Потом, поколебавшись, спросила:

– Ты читать любишь?

– Да, очень. А тебе какая книга понравилась из тех, что ты недавно читала?

– Я ни одной книжки пока не прочитала – во всяком случае, целиком. У нас дома книг не читали, только газеты, да и то от случая к случаю, вот радио – его слушали. А если бы я захотела читать книжки, то с какой бы мне начать?

– Ну… трудно сказать.

– А та девушка, которую ты ждал, – Сесиль, что ли, – это твоя подружка?

– Нет, она была подругой моего брата, но у них там много чего случилось.

– А у тебя нет подружки?

– Была одна, но ей пришлось уехать вместе с родственниками в Израиль. В общем, это длинная история.

Луиза устроила мне форменный допрос по поводу Франка и Сесиль, потом потребовала, чтобы я подробно рассказал о Камилле, но я отвечал уклончиво. Она села ко мне на колени, поцеловала и потащила обратно в постель, и мы уже почти разделись, как вдруг кто-то позвонил в дверь.

– Господи, кто еще там пожаловал? – спросила она, торопливо застегивая рубашку. И пошла открывать. – Джимми! Вот молодец, что зашел!

Я едва успел одеться. Джимми выглядел немногим старше Луизы; он был одет в светлую замшевую куртку, белую майку, джинсы и – что меня удивило – носил кожаные перчатки, которые так и не снял; на глаза ему падала волнистая прядь, которую он небрежно откидывал назад, а из уголка рта свисала незажженная американская сигарета. Луиза познакомила нас, но он едва удостоил меня взглядом.

– Я собиралась сварить еще кофе, – сказала Луиза, – ты будешь?

Она поставила на огонь кофейник, вынула чистую чашку. Я протянул Джимми спичечный коробок, но он мотнул головой:

– Не надо, я бросаю курить – из-за голоса.

Луиза разлила кофе по чашкам.

– Я встретил Жанно сегодня утром, – сказал Джимми. – Он согласен продать свой мотоцикл.

– Потрясно! – воскликнула Луиза. – Сколько он за него хочет?

– Ну, в том виде, в каком он сейчас, дорого Жанно не запросит.

– Ты ему сказал, что я получу права через три недели?

– Лучше ты сама с ним договаривайся.

– Это приятель, у которого есть «Роял-Энфилд 350»[22], – объяснила мне Луиза, дуя на дымящийся кофе. – Но он во что-то там врезался, повредил вилку переднего колеса, а чинить не хочет, хотя это сущие пустяки. Если он запросит подходящую цену, я его куплю.

Бросив недопитый кофе, Луиза схватила куртку и направилась к двери, а мы за ней. Внизу Джимми потер руки в перчатках, взялся за руль своего мотоцикла – «Пежо-356» стального цвета – и аккуратно вывел его с тротуара на мостовую; Луиза села сзади, он в два приема запустил мотор, она крепко обняла его за талию, они помчались в сторону бульвара Бомарше, и я вскоре потерял их из виду.

Как ни странно, я не обиделся на Луизу за то, что она меня вот так бросила, да и на Джимми тоже. Тогда я еще не знал, что нам предстоит вместе пережить странную историю, а если бы предвидел, чем она закончится, то, наверно, не пытался бы опять встретиться с Луизой; в общем, назавтра я снова пришел в «Кадран» на площади Бастилии, хотя уже не очень-то понимал, что мне там нужно – найти Сесиль или снова повидать Луизу. Наверно, и то и другое. Но Луизу я в кафе не застал, у нее был выходной. Я расположился за тем же столиком, что и вчера, вынул латинскую грамматику и, находясь в бодром расположении духа, взялся за отложительные глаголы.

При этом я регулярно отрывался от учебника в слабой надежде увидеть на улице Сесиль.

Два часа спустя отложительные глаголы были побеждены.

В общем, день прошел мирно, если не считать короткого набега в область соотносительных наречий; правда, их окончательное покорение я отложил до лучших времен. Я довольно быстро приобрел статус завсегдатая кафе, однако мои расспросы по поводу Сесиль с показом ее фотографий не дали никаких результатов. Да и успехи в латыни были мизерными, зато я уже прилично освоил пинбол: даже выигрывал бесплатные партии и завел новых приятелей.

Asinus asinum fricat[23].

В конце дня я наведался к Луизе домой, но никого не застал. Однако, выйдя из подъезда, я увидел Джимми, который причалил к тротуару и остановился, не выключая мотор.

– Ты видел Луизу? – спросил он, дергая за перчатки, но не снимая их.

– Я звонил в дверь, но ее нет дома.

Наверно, по моему лицу Джимми понял, что я не вру; он расслабился, опустил руки и вздохнул.

– Это тебя прозвали Монсеньором? Тут Клод и Рене рассказывали мне про дружка Луизы, который убойно играет в настольный футбол, зубрит латынь и похож на кюре, – это ты и есть?

– Я не похож на кюре!

– Так ты Луизин дружок или нет?

Он выглядел таким убитым, что я предпочел промолчать и предложил ему выпить кофе; он кивнул, аккуратно поставил свой мотоцикл на тротуар, и мы с ним расположились на террасе бистро с видом на бульвар. У Джимми была одна общая с Луизой черта характера: он охотно рассказывал про свои жизненные проблемы.

И его главной жизненной проблемой была как раз Луиза.

Они родились в одном квартале предместья Труа, выросли в тени трикотажных фабрик, и, что бы Луиза ни говорила сегодня, работа была там не такой уж каторжной. Их дома стояли рядышком. И Луиза, сколько он себя помнил, занимала главное место в его жизни, гоняла на велике вместе с парнями постарше и была единственной девчонкой в их компании; ей позволялось играть с ними в футбол, она выбирала себе то одну, то другую команду, смотря по настроению, и гордилась тем, что целовалась с ними со всеми, притом что все как один ее уважали. Джимми был ее первой любовью, и считалось, что они рано или поздно поженятся и заживут точно так же, как их сестры и братья, но Луиза по каким-то причинам – он так и не понял почему – категорически не желала заводить семью, да и характер у нее был вздорный, вечно она ворчала и ругалась со всеми подряд. После одной особенно жестокой ссоры с отцом, эхо которой разнеслось по всему предместью, она решила покинуть Труа. Джимми согласился следовать за ней, иначе она грозилась уехать без него. В Париже они сразу же нашли работу – он на Центральном рынке, она в кафе, официанткой, сняли квартирку в Жуэнвиле и зажили, как в раю. Но у Луизы были какие-то странные представления о независимости, точно у парня, только она была еще строптивей. Два года назад она вдруг связалась с одним греком и уехала с ним на две недели в Салоники, потом вернулась как ни в чем не бывало и поселилась в нынешней квартире на улице Амло; они снова были вместе, но теперь каждый из них жил, как хотел.

– Вот ты у нас ученый, так скажи мне, что ты об этом думаешь?

– Не знаю… сложно все это.

* * *

Сесиль понятия не имела, где разыскивать Франка. Может, на юге? Или на востоке? Желание все бросить и ехать на поиски то и дело захлестывало ее днем, будило по ночам, мешало спокойно спать. На уроках она иногда прерывала объяснения, застывала у доски с мелом в руке и внезапно выходила из класса. Правда, всего на несколько секунд.

Ученики покорно сносили это: мрачный взгляд Сесиль пугал их, и они старались не злить ее. Если бы они знали, какая паника одолевает их учительницу, какой ужас леденит ее сердце, устроили бы ей «веселую» жизнь. Но непроницаемое лицо Сесиль не выдавало ее чувств.

Сесиль любила тишину, которая воцарялась в классе, когда она туда входила. В тот день она положила на стол свой ранец, повесила плащ на крючок за дверью, обвела взглядом учеников и перед тем, как заговорить, выдержала короткую паузу:

– Садитесь. Если помните, я вас предупреждала, что сегодня вы будете письменно отвечать на вопросы по «Ифигении» Расина[24]. Приготовьте тетради.

В классе стояла тишина – ни шепотков, ни замечаний. Сесиль написала на доске вопросы:

1) Кто является истинным героем «Ифигении»?

2) Как вы понимаете слова «поклонение богам»?

И она обернулась к классу:

– Имеется в виду: как это можно рассматривать в наше время?

И написала последний вопрос:

3) Убедительны ли причины, выдвинутые Агамемноном?

– В вашем распоряжении сорок минут. Разумеется, вы должны подробно обосновать свои ответы. Меня интересует не повторение курса, а ваше личное мнение.

Расин, как и Арагон, был ее любимым автором – его пьесы идеально укладывались в бурные события современности, и она особенно выделяла «Ифигению». Ее восхищала эта девушка, которая с такой готовностью жертвовала собою ради счастья ахейцев. Сесиль удалось передать эту любовь своим ученикам. На ее уроках царила мертвая тишина, и ей никогда не приходилось повышать голос: дети усердно записывали ее слова, склонившись над тетрадями. В своем следующем курсе литературы она собиралась рассказать им о Брисеиде[25], чтобы сравнить ее самопожертвование с таким же поступком Ифигении. Сесиль часто спрашивала себя: почему ни один классический автор не отразил историю сложной – и гораздо более современной – любви Ахилла и Брисеиды?

И какой была бы любовь без самопожертвования?

Сесиль всегда заканчивала рассказ перед самым звонком. Ей даже не требовалось смотреть на часы, она укладывалась минута в минуту. Дав задание к следующему уроку, она спрашивала: «Вопросы есть?» И ждала три секунды. Вопросов никогда не было. И тут раздавался звонок. Сесиль складывала свои бумаги и шла в другой класс, где давала ученикам другие темы. В учительской она встречалась с коллегами и молча, кивком, здоровалась. Преподаватели считали ее в лучшем случае рассеянной, а в худшем – высокомерной. Среди них был Бернар, учитель физики и химии[26]. Классный препод – так о нем говорили дети. Он часто делился с ней своими соображениями о педагогике, о пользе практических работ или обеспокоенностью по поводу учеников, живущих в неблагополучных семьях. Ратовал за скорейшее упразднение Лагарда и Мишара[27]. Словом, болтал обо всем на свете, лишь бы заполнить паузы; а ей было плевать на его разговоры. В прошлом году она имела глупость принять приглашение Бернара выпить с ним кофе. Это был ее первый день работы в школе. И только позже она поняла, почему он привлек ее внимание: Бернар чем-то напоминал Франка. Слегка. Разумеется, только внешне. И теперь, за отсутствием реального Франка, у нее имелся его двойник; он помогал ей представлять, какой была бы их жизнь с Франком, если бы… Бернар вовсе не вызывал у нее отвращения. По субботам он приглашал ее поужинать с ним, по воскресеньям – погулять в лесу, на неделе – сходить в кино. Он умело вел дискуссии, читал биографии великих людей и эссе, пел басовые партии в джазовом ансамбле, выступал в ДКМ[28] и в церквях, был полон энергии, собирался купить «Рено-4» и поехать с ней куда-нибудь на каникулы. У него были симпатичные приятели – группа преподавателей из лицея Ренси; они ходили друг к другу в гости. И Сесиль подумала: «А может, это он? Не оставаться же мне старой девой, я вовсе не обязана изображать мученицу». Бернар стал для нее надеждой – увы, бесплодной. Чистейшая иллюзия, моя дорогая! Сесиль не следовало сравнивать Бернара с Франком, его нужно было принимать таким, как есть, иначе говоря, вовсе не плохим. Но тут она вспоминала о Франке, о его пылкой страсти. После него все другое становилось невозможным, выглядело жалким эрзацем любви. Сесиль понадобился целый год, чтобы понять: в ее жизни нет места двоим мужчинам. И Бернар… господи, хоть бы он больше молчал, по крайней мере!

Единственным местом, где Сесиль расслаблялась, было Шароннское кладбище[29]; только здесь, пройдя за его решетчатую ограду, она чувствовала облегчение, забывала о жизненных тяготах. Она ездила туда каждый день. Ну, почти каждый. Даже если шел дождь или снег. Ее утешало это мирное место – здесь ей казалось, что Париж где-то далеко. Получив извещение о гибели брата, Сесиль несколько месяцев прожила в Страсбурге, у своего дяди с материнской стороны, единственного оставшегося у нее родственника; она могла бы поселиться там навсегда, но тогда была бы далеко от Пьера, и вернулась, чтобы он не чувствовал себя забытым на этом кладбище. Где они теперь – его бесчисленные приятели, где подружки, которые висли у него на шее? Пьер, роковой покоритель сердец, с его «сатанинским» смехом, мечтавший гильотинировать всех буржуа, кюре и банкиров, не признававший триединства брака, закона и наживы; Пьер, такой живой даже под этим могильным камнем; брат, которого ей так не хватало, который дал убить себя в Алжире всего за четыре дня до прекращения огня; солдат, наспех погребенный на военном участке кладбища…

Кто теперь помнил о нем? Сесиль клала на его могилу букетик анемонов, присаживалась на соседнюю плиту, закрывала глаза. И к ней возвращались воспоминания о былых счастливых днях. Пьер и Франк, неразлучные друзья. И она между ними. Все исчезло, она осталась в одиночестве. С призраками ушедших. Сесиль думала: «Почему я не умерла вместе с ними?» Она больше никого не впускала в свою жизнь. Даже Анну – меньше всего Анну. Свою маленькую дочку, которая ничего не говорила; которая, наверно, спрашивала себя, что же она такого сделала, раз никто ее не любит; которая давно поняла, что мать не хочет ее слышать. И поэтому девочка молчала. Но не спускала с матери глаз.

* * *

Над городом нависли грузные, мутно-серые облака; холод внезапно вернулся в этот мартовский месяц 1962 года, и все улицы заволок тоскливый полумрак. Жеральдина плакала, но это было незаметно, потому что лил дождь. Никто не обращал внимания на невзрачную молодую женщину со светлыми волосами, стянутыми в хвост под резинку; она медленно шла по улице, откинув голову, не обращая внимания на ливень. Каждый шаг при грузном животе беременной женщины стоил ей неимоверных усилий. Она направлялась в начало улицы Гобелен, толкая перед собой новенькую детскую коляску – пустую, в еще не снятой прозрачной целлофановой упаковке. Остановившись у магазина хозтоваров, она купила бутылку уайт-спирита и сунула ее в сетку под коляской. Продавщица задержала взгляд на женщине и спросила, не нужно ли ей чем-нибудь помочь, но Жеральдина мотнула головой и пошла дальше. Она прерывисто дышала, ее лицо осунулось; вытерев лоб рукавом, она одернула свой слишком короткий плащ, подняла воротник, нерешительно помедлила у перекрестка и свернула к площади Италии. Она шагала как сомнамбула, не обращая внимания на ярко освещенные витрины магазинов, на афиши кинотеатров, и только время от времени приостанавливалась, чтобы перевести дух. Потом перешла проспект Сен-Мишель на красный свет, не обращая внимания на машины, тормозившие, чтобы ее пропустить.

Когда Жеральдина вошла в сквер на авеню Шуази, где мальчишки играли в футбол, бегая по лужам, дождь уже прекратился. Она села на мокрую скамью и застыла, позабыв о времени и упершись взглядом в коляску; редкие женщины, пробегавшие мимо, не обращали на нее внимания, они спешили домой. Так Жеральдина просидела, не двигаясь, сорок восемь минут, успев вспомнить все, ну или почти все, потому что вспомнить все было невозможно. Она уже не владела собой, плакала, всхлипывала, отдавалась своему горю – единственной реальной вещи на этой земле, за которую еще могла как-то держаться. Открыв сумку из дешевой искусственной кожи, она вынула блокнот на спиральке, шариковую ручку, что-то яростно писала несколько минут, потом вырвала исписанный листок, сунула его в бумажник, а блокнот швырнула в коляску. Нагнувшись, достала бутылку с уайт-спиритом, отвинтила крышечку и облила коляску внутри и снаружи. Потом лихорадочно пошарила в сумке, нашла спичечный коробок, зажгла спичку и бросила ее в коляску, которая тут же вспыхнула. Яркое оранжевое пламя озарило бледное искаженное лицо Жеральдины; она встала и ушла, не оглянувшись.

* * *

Я редко видел отца и Мари – они работали как каторжные, вставали, пока я спал, приходили домой поздно вечером, поужинав где-то в городе, и мы общались в основном записками, оставляя их на кухонном столе. Чтобы хоть как-то помочь, я взял на себя закупку продуктов.

Судя по обрывкам разговоров, долетавшим до меня по мере продвижения их проекта, дело оказалось не просто сложным, а крайне сложным; они посвящали все свое время разрешению множества коварных административных проблем, трудновыполнимых технических задач и разработке нового принципа торговли, как неопределенного, так и рискованного. А поскольку они никогда еще не занимались созданием такого грандиозного предприятия, то постоянно совершали ошибки, двигались вслепую, на ходу корректировали или изобретали правила своей новой профессии, но все-таки мало-помалу начинали видеть свет в конце туннеля и планировали открыть магазин в начале ноября.

Как-то раз в воскресенье вечером они вернулись до того измученные, что Мари чуть не заснула в ванне, а отец без сил рухнул в кресло. Мари предложила пойти куда-нибудь и как следует поужинать, но был конец августа, многие рестораны закрылись, и мы с трудом нашли только один действующий, напротив Политехнической школы. Меня позабавил этот знак судьбы, которая привела нас в место, где я встретился с Франком, когда он дезертировал. Отец намекнул Мари, что у моего брата были проблемы, не уточнив, какие именно, и мы с ней начали дружно уговаривать его все рассказать; он долго упирался, заставляя просить себя, но все-таки заговорил:

– Франк всегда был безупречно честным человеком, идеалистом, мечтавшим создать лучший мир и помочь всем обездоленным. Его не интересовали деньги и успех; однажды я спросил его, что он собирается сделать в жизни, и он ответил: революцию. Когда он получил свой диплом по экономике, я надеялся, что он наконец образумится, найдет хорошую работу и прекрасно заживет, но он объявил, что изучал экономику лишь для того, что изменить мир. В детстве он любил играть в рыцаря Баярда[30] – всегда защищал слабых перед преподавателями, даже перед полицейскими, если те допускали какую-то несправедливость, притом спокойно, но твердо, ни в чем не уступая; он был прирожденным покровителем обиженных, пламенным и упорным.

В концлагере у меня было двое таких же принципиальных друзей, и обоих убили, как собак; я рассказал Франку эту историю, и знаете, что он мне ответил? Что они были правы, ведь они погибли за свои убеждения. Я твердил ему: перестань бороться за других, они сами и пальцем не шевельнут, чтобы защитить тебя. Я надеялся, что, когда он возмужает, эта дурь у него пройдет и он станет либо судьей, либо полицейским, но он стал коммунистом, и разубеждать его было бесполезно, он твердо стоял на своем и, как только ему исполнился двадцать один год, даже не стал дожидаться официального призыва, а пошел в армию добровольцем, чтобы уехать в Алжир. Он был не из тех, кто сглаживает углы, – делил мир только на черное и белое. У его матери точно такой же характер, только убеждения у них диаметрально противоположные, так что взрыв был неизбежен.

Но тут я его прервал:

– Когда он вернулся в Париж, ты же ему помог, дал денег, но мама устроила жуткий скандал, а потом он исчез. Так куда же он делся? Теперь-то ты можешь мне сказать!

– У Франка было много приятелей, но ни один из них не захотел ему помочь. Я обратился к своему знакомому технику, которому полностью доверял, и он нашел нужное решение: Франк должен был уехать в Роттердам и наняться на немецкий сухогруз, который доставлял сельскохозяйственное оборудование в Каракас и Аргентину. Я сам отвез его на машине в Голландию. И с тех пор ничего о нем не знаю. Когда мы с ним туда ехали, он с восторгом говорил о Кубе, и меня ничуть не удивило бы, если бы он оказался именно там.

– Рано или поздно война в Алжире кончится, – сказала Мари. – Все говорят, что тогда дезертирам объявят амнистию и он сможет вернуться.

– Проблема не в том, что Франк дезертир, – объяснил отец, – а в его безумном поступке: он убил офицера при неясных обстоятельствах; я узнал это от человека, имевшего допуск к досье, и, судя по всему, дело очень скверное. Так что Франку амнистия не светит.

– А та история, которую он рассказал Сесиль, – спросил я, – ну, про беременную алжирку, – это правда?

– Откуда я знаю? Он мог выдумать что угодно.

– Но ведь они с Сесиль договорились бежать вместе, а Франк уехал, не предупредив ее; так он все же нашел ту алжирку или нет?

– Он должен был забрать Сесиль на Порт-де-Пантен, но в последний момент передумал, ничем это не объяснив.

Мы долго сидели молча, погруженные каждый в свои мысли. Потом я сказал:

– Ты должен был отдать этот клевер Франку, он нуждался в нем больше, чем я.

– Отдать ему… Да я бы рад, но, знаешь, счастливый клевер-четырехлистник – и марксизм… Я же тебе говорил: удача приходит лишь к тем, кто в нее верит.

* * *

В том марте 1962 года Сесиль должна была встретиться с Франком около полудня в бистро на Пантенской площади, чтобы уехать вместе с ним на машине в Роттердам; там они собирались сесть на сухогруз, идущий в Венесуэлу. Сесиль без малейших колебаний расставалась с парижской жизнью, решив последовать за беглецом, которого разыскивала французская полиция; она была готова к трудной жизни, полной превратностей, но позволявшей ей осуществить свою мечту. Шло время, а девушка все ждала Франка, сидя в кафе и высматривая его в окно; она боролась с подступавшим отчаянием, отказываясь поверить в очевидное. Потом вышла и поехала на конспиративную квартиру в Кашане[31], где скрывался Франк, но его не было и там, он бесследно исчез. Напрасно Сесиль надеялась, что от счастья ее отделяют какие-нибудь несколько мгновений, а за ними последует долгая жизнь, полная блаженства. Жизнь с тем единственным человеком, который завладел всеми ее мыслями, которого она любила до безумия.

Франк рванулся вперед, чтобы успеть проскочить в открывшуюся дверцу турникета на станции «Корвизар» до того, как она захлопнется. Если бы он не спешил встретиться с Сесиль, если бы шел спокойно, металлическая створка задержала бы его. Два дня спустя Мишель передал девушке прощальное письмо Франка – тот сообщал ей, что уезжает один, расстается с ней, чтобы встретиться со своей алжирской подругой, которая ждет ребенка. У Сесиль остановилось сердце, подкосились ноги, она едва не потеряла сознание. Позже она думала: «Жаль, что я не умерла в тот момент». Но могла ли она знать, что на самом деле ее судьбу перевернуло невероятное, ужасное происшествие, задевшее ее рикошетом, – просто ей было не суждено избежать его: бывают такие роковые случайности, которые обрекают невинных на адские муки. Франк не лгал Сесиль, он был ей предан и, назначая встречу, готовился бежать вместе с ней. Он выехал из Кашана в девять утра и прошел пешком до метро «Площадь Италии», чтобы в одиннадцать часов встретиться на станции «Вольтер» с отцом, который должен был отвезти их обоих в Голландию.

В коридоре метро Франк услышал лязг металлической дверцы, и ему удалось проскочить в нее, пока она не закрылась. Проскочить из чистого озорства – он не особенно спешил, наоборот, успевал на место встречи с отцом раньше назначенного часа. Пройдя в конец перрона линии «Этуаль – Насьон», он услышал нараставший гул поезда в туннеле. Рядом с ним стояла молодая женщина, на которую он даже не обратил внимания, – ничем не примечательная, среднего роста, лет двадцати пяти, с карими глазами и светлыми волосами, стянутыми в хвост, одетая в юбку, серый свитер под горло и бежевый плащ, не сходившийся впереди из-за большого живота, явно на последних днях беременности. Она вдруг уронила свою сумку из черной искусственной кожи, и это привлекло внимание Франка. Он уже нагнулся и поднял сумку, как вдруг молодая женщина шагнула вперед и бросилась под поезд, влетевший на станцию. Передний вагон накрыл ее и с глухим шумом подмял под колеса. Вопли испуганных пассажиров эхом отдались от сводов, состав резко затормозил, доехав до середины перрона, и находившиеся в нем люди попа́дали друг на друга. Завыла сирена. Дежурный по перрону выскочил из своей будки без кителя, в одной рубашке, и закричал, яростно расталкивая толпу и приказывая всем отойти от края платформы; еще двое мужчин, раскинув руки, стали оттеснять людей подальше от поезда. Машинист, вышедший из кабины, был бледен как смерть; он стоял, вцепившись в дверную ручку, на грани обморока. Дежурный вернулся в свою будку, чтобы сообщить о случившемся по телефону. Началась толкучка, пассажиры спешили уйти с перрона. Франк медленно продвигался вместе с ними, прерывисто дыша и прижимая к груди поднятую женскую сумку. Бросив взгляд на поезд, он увидел забрызганную кровью переднюю часть кабины; тело женщины находилось под ней, в углублении между рельсами, и Франк с ужасом заметил оторванную ступню, с которой слетела туфля. Подошел дежурный, и Франк протянул ему сумку.

– Это ее сумка, – пробормотал он.

Тот взял сумку, открыл, вынул коричневый бумажник и листок, вырванный из блокнота на спиральке. Попытался прочитать запись, близоруко сощурившись, потом сказал: «Не разберу без очков». Франк взял листок, исписанный наклонным дрожащим почерком, и медленно прочел:

Для меня все кончено, не нужно было ждать так долго, но я не вижу никакого выхода, сил больше не осталось, я долго надеялась, что он изменится, протянет мне руку, ждала от него хоть какого-то знака, жеста, убеждала себя, что он не способен меня бросить, зная, что я жду от него ребенка, но он не хочет и слышать обо мне, а я так верила ему, что же мне оставалось, как не верить?! На что похожа такая жизнь? К чему она мне? Без него, без всякой помощи, я не смогу справиться. Я так одинока, мне не страшно умереть, единственное, чего я боюсь, – это остаться в живых. Ухожу без всякого сожаления. Меня печалит лишь одно: я никогда не узнаю, кто это был, мальчик или девочка…

Франк еще раз пробежал письмо глазами и содрогнулся, как будто оно предназначалось ему. Решение было принято мгновенно – окончательное и бесповоротное. Именно в эту секунду Сесиль навсегда потеряла Франка.

* * *

Джимми уже несколько месяцев вкалывал на Центральном рынке, когда молодая кудрявая женщина обратилась к нему в метро с вопросом, не хочет ли он сняться в кино. Работа несложная и хорошо оплачивается. Ну кто бы отказался от такого предложения?! Женщина подыскивала парней, похожих на рокеров. И Джимми начал сниматься в фильме, где, кроме него, была еще целая куча статистов; на площадке царила сумасшедшая неразбериха; режиссер – похоже, знаменитый – орал на всех подряд, но Джимми ему приглянулся, и он дал ему более выигрышную роль, чем остальным, в сцене драки. Джимми это здорово удивило: драка была фальшивая, все они махали кулаками и корчились от боли только для виду; это в кино зрителям кажется, будто схватка длится целый час, а на самом деле – всего один миг: получил кулаком в нос, сдачи не даешь и сваливаешь. Джимми подружился с другими актерами, они свели его со своим агентом, и тот стал давать ему эпизодические роли. Теперь Джимми получал за один съемочный день больше, чем за месяц на Центральном рынке, и, главное, без особых усилий.

Так он актерствовал уже пять лет; вначале ему казалось, что Луиза будет восхищаться тем, какой он стал знаменитый, с какими звездами кино водит дружбу, но с ней этот номер не прошел. К несчастью, Джимми был занят на съемках не каждый день, а когда он не работал, то скучал; и вообще, ему хотелось получить роль со словами, с разными там чувствами и переживаниями, а ему пока предлагали только эпизоды в массовке, где он изображал жуликов, солдат или приятелей главных героев – в общем, бессловесных участников потасовок и прочих трюков. Джимми пробовался на говорящие роли, но его не брали, и он не понимал почему; агент объяснял это тем, что у него неважная дикция.

– Ты так думаешь?

– Может, если поучиться в театральной школе…

– Слушай, мне двадцать три года, скоро уже двадцать четыре, я слишком стар, чтобы учиться; и потом, учеба не оставит мне времени для съемок. Я вообще работаю по наитию, как Джеймс Дин[32].

Я, конечно, слышал об этом актере, знал его в лицо, знал про его молниеносную карьеру, но никогда не видел ни одного фильма с ним.

– Не может быть! – изумленно воскликнул Джимми. – Да это же самый великий актер всех времен, остальные ему и в подметки не годятся.

И я вдруг увидел то, чего прежде не замечал и что теперь мне бросилось в глаза: Джимми подражал своему кумиру – та же прическа, тот же прикид, те же перчатки; он копировал его во всем, вплоть до мелочей, вплоть до высокомерной улыбки и оценивающего взгляда, от которого таяли девушки; он рассказал мне о нем массу всякого такого, чего я до сих пор не знал. Оказывается, у Джеймса Дина было золотое сердце; правда, характер не сахар, зато в жизни он всегда оставался самим собой, а на съемках полностью перевоплощался в каждого из своих героев. Когда он погиб, о нем ходили всякие подлые сплетни, но это вранье, он вовсе не был гомиком, да и зачем, когда перед ним все девушки падали штабелями; даже Натали Вуд, Элизабет Тейлор и Урсула Андресс – и те были от него без ума.

Потом Джимми спросил, чем я занят в данный момент, я ответил, что ничем, он глянул на часы и сказал: «А ну, поехали!» Я понятия не имел, куда он хочет меня везти, но сел на заднее сиденье, и Джимми рванул с места. Мне пришлось ухватиться за его пояс, он на полном ходу лавировал между машинами, а на бульваре Сен-Мартен еще и прибавил скорость, чтобы не стоять на светофоре.

Мы за рекордно короткое время доехали до Триумфальной арки, и Джимми затормозил перед кинотеатром, где шла ретроспектива фильмов его кумира. Он назвал кассиршу по имени, спросил, как поживает ее дочка, потом дружески поздоровался с контролером, который похлопал его по плечу и успокоил, сказав: «Не спеши, Билл, фильм начнется только через две минуты». В зале Джимми расцеловался с билетершей по имени Беа. Всем им он представлял меня как приятеля, который никогда не видел на экране Джеймса Дина; услышав это, они прыскали со смеху. Мы уселись в середине второго ряда, а перед этим Джимми еще успел пожать руки парочке пенсионеров, сидевших в четвертом. Шел фильм «Гигант»[33] – конечно, в оригинальной версии; мы смотрели на экран не отрываясь, но мне он показался так себе, чересчур затянутый и многословный, со всеми стандартными клише Голливуда и невыносимо бравурной музыкой. Потом Джимми спросил, как мне понравилось; я признал, что Джеймс Дин играет удивительно искренне и сильно; правда, на мой взгляд, его образ был единственным достоинством этого слишком пафосного фильма.

– А я его обожаю, – заявил он, – сегодня я смотрел его в двадцать седьмой раз.

В антракте мы вышли из зала и увидели, что многие зрители берут билеты на следующий сеанс; я хотел заплатить, но Джимми не позволил – он был здесь как у себя дома. В холле он купил два лимонных эскимо для Беа, с которой, видно, был на короткой ноге, а на улице поболтал с несколькими знакомыми; один из них спросил, будет ли он сниматься в следующем фильме Карне[34], и Джимми ответил, что пока еще не решил окончательно.

Мы вернулись в зал; все места уже были заняты, и стояла благоговейная тишина, прямо как в церкви. Начался другой фильм с Дином – «Бунтарь без причины»[35]; он шел два часа, и я все это время сидел буквально околдованный, забыв обо всем на свете, даже о том, где я нахожусь. Когда на экране появилось слово «Конец», я не сразу пришел в себя, не сразу осознал, что видел не просто потрясающего актера, а человека, который сломал стереотипы обычного психологического фильма, полностью перевоплотившись в своего героя; только теперь я понял, почему Джеймс Дин с его врожденным, звериным чутьем, весь состоявший из самых неожиданных отклонений от нормы и слабостей, занимает такое уникальное место в кинематографе, почему его почитают богом – или, лучше сказать, братом – все, кто ему поклонялся.

Конечно, внезапная гибель Дина также способствовала его легенде; он навсегда сохранил для вечности все обаяние своих двадцати четырех лет. Покидая зал, зрители говорили себе: этот парень жив, он – это я, а я – это он. Мне даже не пришлось благодарить Джимми за этот царский подарок. С того дня Джеймс Дин навсегда связал нас – мы стали друзьями и часто ездили в тот кинотеатр, чтобы снова и снова смотреть полюбившиеся нам фильмы; пару раз туда приходила и Луиза, она сидела между нами и так же восхищалась Дином, с той лишь разницей, что предпочитала ему шоколадное эскимо.

Но регулярно она там не бывала.

В тот вечер, когда я впервые смотрел «Бунтаря без причины», Джимми отвез меня домой на своем мотоцикле. Париж принадлежал нам, мы еще с час беседовали возле моего дома, потом он предложил выпить напоследок в кафешке на площади Мобер и там попросил официанта оставить на столе бутылку виски; мы снова и снова говорили о кино, и выяснилось, что Джимми не знает о Синематеке на улице Ульм; тогда я предложил сводить его туда. Поговорили мы и о Луизе, о ее болтливости, заразительном смехе, кипучей энергии. Джимми поведал мне кое-что, чего я не знал; по его словам, она гулена, каких мало: может протанцевать всю ночь напролет, а утром преспокойно выйти на работу; а еще она частенько наведывается в бистро на площади Клиши, где кучкуются любители пинбола, и подбивает их сыграть с ней партию, на которую ставится немало денег, но сама пари не заключает – это делают ее хитрые приятели, которые ставят на нее против доверчивых простаков, воображающих, что ничего не стоит обыграть женщину. Они-то и платят ей комиссионные, когда она выигрывает. Джимми сказал, что не раз предостерегал Луизу, – ведь не все ее противники так уж наивны.

В общем, Джимми подвез меня к дому, но в тот момент, когда я уже открывал дверь, он догнал меня и сказал: «Хочу тебе сознаться в одной вещи, только дай слово, что никому не проговоришься; об этом мало кто знает, но ты – совсем другое дело. Так вот, вообще-то, меня зовут Патрик, а Джимми – мой сценический псевдоним». С этими словами он сел на мотоцикл и помчался в сторону бульвара Сен-Жермен.

На следующее утро, придя в «Кадран» на Бастилии, я увидел на своем столике табличку «Занято», поставленную Луизой; таким образом, я смог расположиться на своем наблюдательном пункте.

– Ну, как кино – понравилось? – спросила она, принеся мне кофе.

– Потрясный фильм!

– Тогда тебе полагается круассан за счет заведения.

– Слушай, я тут кое-что тебе принес.

Я вынул из сумки слегка потрепанную книжку и вручил ей. Луиза недоверчиво взглянула на заглавие «Здравствуй, грусть!»[36] и сказала:

– Н-ну, надеюсь, это не слишком грустная история, а то я и читать не стану.

– Знаешь, романы, в которых совсем нет грусти, не так уж интересны; только прошу тебя, верни книжку, когда прочтешь, – она мне дорога, потому что благодаря ей я познакомился с одной… с одним очень близким человеком.

– С той, что уехала в Израиль, или с той, которую ты ищешь?

– С той, что уехала.

– Значит, ты все еще влюблен в нее?

– Давай так: ты сначала прочти книжку, а потом, если захочешь, мы об этом поговорим.

Никогда и никому не давайте читать свои книги. Никогда. Ни в коем случае. Особенно если книжка вам дорога, потому что тогда вы ее уж точно не получите: шансы на возврат обратно пропорциональны качеству романа. Как правило, это приводит к тому, что друзья, вообразив, что они его прочли, и забыв, что книга им не принадлежит, отдают ее другим.

Мой совет: давайте им только скверные романы, те, которые вам до смерти надоели, – во-первых, это разгрузит вашу библиотеку, а во-вторых, поможет понять, у кого хороший вкус, а у кого нет, чтобы не иметь дела с последними.

Как вы уже, наверно, поняли, это короткое отступление говорит о том, что книгу мне так и не вернули.

А мне очень хотелось бы ее перечитать.

Однажды вечером Луиза пожаловалась на зубную боль; она никогда еще не имела дела с дантистами и заранее паниковала при мысли о зловещей бормашине; я попытался ее успокоить, предложив услуги моего врача, самого что ни на есть безобидного. Достав бумажник, я вынул адресную книжку, чтобы дать Луизе его телефон, но забыл положить бумажник обратно в карман куртки. Посреди ночи Луиза, измученная зубной болью, бесцеремонно растолкала меня с криком: «Так тебе всего семнадцать лет!» Она яростно размахивала моим удостоверением личности, то ли перепуганная, то ли разгневанная – поди пойми, когда тебя так внезапно будят. Я не мог сообразить, что ее так взбудоражило – тот факт, что я несовершеннолетний и буду несовершеннолетним еще три с лишним года, или страх, что ее обвинят в совращении малолетнего. Напрасно я пытался ее урезонить, заверяя, что никакого риска нет, что я не намерен на нее жаловаться, что у моих родителей хватает других забот и это им безразлично.

– Я никогда в жизни не связывалась с такими молокососами, разве только в пятнадцать лет, когда Джимми было шестнадцать, но это совсем другое дело!

– Слушай, я выгляжу старше своего возраста. Все зависит от тебя: если ты никому не проговоришься, даже Джимми, это останется между нами. Идет?

Луиза призадумалась; я увидел, что она колеблется, испугался, что она сейчас выставит меня за дверь, но она только пожала плечами и бросила:

– Ладно уж… черт с тобой…

В конечном счете Луиза успокоилась, и мы зажили этой немного странной жизнью, где каждый делал все, что ему угодно, не задаваясь никакими экзистенциальными вопросами. А когда хотели быть вместе – были вместе. Меня спасло то, что я оказался для Луизы чем-то новым, еще не виданным – я стал первым ее парнем, у которого не было мотоцикла и с которым она могла порассуждать о жизни, а уж Луизу хлебом не корми, а дай порассуждать. Тут ей удержу не было. Она пользовалась мной как словарем, задавала тысячи вопросов, которые ей и в голову не пришло бы задавать Джимми или другим своим приятелям, а когда я не находил ответа, думала, что мое молчание объясняется какими-то скрытыми причинами, и мне приходилось успокаивать ее, поспешно изыскивая и выдавая нужное решение. Бо́льшую часть дня я проводил в «Кадране», пытался заниматься, болтал с моими новыми дружками, позабыв, с какой целью прихожу сюда; Луиза подзуживала меня сыграть с ней в пинбол и никогда не проигрывала. Бывало, в конце дня она поспешно уходила, послав мне издали воздушный поцелуй, – наверно, шла играть в то самое бистро на площади Клиши, чтобы вытянуть денежки из неопытных партнеров, но я не доискивался, так ли это; или же встречалась с одним из своих бесчисленных дружков; что ж, это была ее жизнь, а Луиза не относилась к тем, кто допускает туда посторонних. Может, это и есть любовь – такие границы, мудреные или не очень, между одним человеком и всеми другими.

Вскоре Луиза попросила выходной, чтобы сдать экзамен на право вождения мотоцикла, и накануне этого дня, уже собираясь уйти из «Кадрана», пригласила меня поужинать у нее дома. Она приготовила один из своих знаменитых воздушных омлетов, который ей особенно удавался, – с сыром «фурм», и мы провели шикарный вечер; она расспрашивала меня о семье, о Франке и Сесиль, и я впервые решился рассказать ей о Клубе, о моих потерянных друзьях, о Саше.

Но как рассказывать о Саше?

Я вдруг осознал, насколько трудно отобразить реальность, – кажется, будто приближаешься к ней; хочешь, чтобы слова соответствовали всему пережитому; стремишься точно воссоздать чей-то портрет, но чем больше стараешься, тем больше твой рассказ напоминает абстрактный рисунок, и возникает неприятное ощущение, что ты исказил правду, что ты бессилен восстановить прошлое. Когда Луиза, выслушав мои старательные объяснения, заключила: «В общем, одно слово – коммуняки!» – я понял, что мне никогда не удастся приобщить ее к тому, что я пережил, и попытался сменить тему:

– А ты никогда не рассказываешь о своей родне.

– Да она того не стóит. Самый прекрасный день моей жизни в отчем доме был тот, когда я оттуда свалила…

На следующее утро Луиза вышла, чтобы купить круассаны к завтраку, чего с ней никогда не бывало. А когда мы сели за стол, попросила меня поехать с ней: она боялась экзамена, а еще больше – экзаменатора. И призналась: «Когда я сдавала на права в прошлый раз, он меня засыпал – сказал, что женщины, сидя за рулем, никогда не включают поворотник». Мы поехали на метро до станции «Вольтер»; Луиза вытащила сборник правил дорожного движения, начала лихорадочно листать его, призналась, что до сих пор не успела с ними ознакомиться, и даже порывалась вернуться домой. Мы ждали на площади; вскоре к дверям мэрии Одиннадцатого округа подкатил мотоцикл с коляской; водитель слез, держа в руке розовый листок, а человек, сидевший в коляске, зна́ком подозвал к себе Луизу. Она села на мотоцикл и тронулась с места на малой скорости, не забыв взмахнуть левой рукой, чтобы обозначить поворот. Минут через пятнадцать она приехала назад, довольно эффектно развернулась у мэрии и заглушила мотор. Экзаменатор что-то нацарапал у себя в блокноте и вручил ей зеленый листок; Луиза повысила голос, яростно замахала руками, обозвала его старым дураком, скомкала листок и швырнула ему в лицо. Потом сошла с мотоцикла и двинулась прочь, да так стремительно, что мне пришлось бежать за ней следом, и я нагнал ее только в коридоре метро; она была красная, как рак, и взглянула на меня так изумленно, словно забыла о моем существовании. «Ты подумай, он меня зарезал, потому что я застряла на светофоре! Этот кретин посмел сказать, что женщины не способны водить мотоцикл и что на поезде ездить удобнее, особенно всей семьей!» Мне хотелось ответить, что его шутка вполне к месту – по крайней мере, в отношении поездов, – но Луиза была просто вне себя, и я благоразумно смолчал.

Несколько дней спустя ей позвонил в «Кадран» владелец поврежденного мотоцикла и сказал, что у него нарисовался другой покупатель и он дает ей на решение только сутки, не больше. Луиза весь день размышляла над этой дилеммой вслух, прикидывая, блефует ли Жанно (что было бы неудивительно, с одной стороны), или у него и вправду есть реальный покупатель (что тоже было бы неудивительно, но с другой стороны). Она советовалась с клиентами, не слушала никого из них, то и дело меняла свои намерения, переходя от колебаний и скептицизма к утверждению, что она никогда не простит себе, если откажется от покупки, и объясняя это так: «Он, конечно, поломан, но если бы ты его видел, ты тоже не смог бы отказаться».

Я заметил Луизе, что эта покупка кажется мне преждевременной, поскольку она запорола экзамен на права, но она ответила, что одно другому не мешает – рано или поздно права она все равно получит. С Джимми проконсультироваться было невозможно – он работал на Булонской студии, на съемках полицейской комедии, где получил роль незадачливого злоумышленника – впервые в жизни «говорящую», – и зубрил текст день и ночь, чтобы не провалиться.

Но Луиза сказала:

– Да бог с ним, с Джимми, вопрос в другом – покупать или нет?

После долгих мучительных терзаний Луиза решила дело, разыграв его в орлянку; мы столпились вокруг нее, она достала из кармана монетку в двадцать сантимов, не объявив нам, какая сторона что значит, подбросила ее, заставив покрутиться в воздухе, поймала на лету, припечатала к тыльной стороне левой руки, накрыла правой, потом медленно отвела ее в сторону:

– Решка! Значит, решено: покупаю!

Она тут же позвонила владельцу мотоцикла, назначила встречу на сегодняшний вечер и попросила меня пойти с ней. Мы сходили на почту, Луиза собралась было снять со своей сберкнижки все деньги, потом опомнилась и сняла только часть. Пока мы ехали в метро, я пытался ее отговорить:

– Ты все-таки поостерегись…

– Да ладно тебе, я же прекрасно знаю Жанно, мы с ним когда-то мы были приятелями.

Встреча с Жанно произошла в кафе Венсеннского замка; сперва он угостил нас выпивкой, затем подвел к своему «роял-энфилду», который начистил до блеска; на бензобаке виднелась вмятина, – видимо, мотоцикл упал на крутом вираже; вилка переднего колеса была слегка погнута, но в общем на нем вполне можно было ездить.

Мотор завелся с пол-оборота, выпустив клубы черного дыма. Луиза села, нажала на стартер, и мотоцикл с ревом покатил на малой скорости в сторону леса. Жанно явно нервничал, тревожно поглядывал в ту сторону, куда она уехала, и облегченно вздохнул только минут десять спустя, когда увидел, что мотоцикл возвращается, целый и невредимый.

– Ну, что скажешь? Зверь-машина!

– Да, неплохая, только вот при торможении ее почему-то тянет влево.

– Так поэтому я и отдаю так дешево.

– Жанно, это слишком дорого, у меня нет таких денег.

Не стану вдаваться в их нескончаемую дискуссию, пересыпанную техническими терминами; скажу только, что между участниками наметились серьезные расхождения по поводу цены. Луиза ее не оспаривала, просто упорно твердила, что не в состоянии заплатить такую сумму, и просила скинуть тридцать процентов с учетом ремонта, которого требовал мотоцикл. А Жанно кричал, что зря его не предупредили, он не стал бы и ввязываться в такое дело. И каждый из них брал меня в свидетели своих чистых намерений. Луиза перечислила все недостатки мотоцикла: скорости переключаются туговато, масло подтекает на головке цилиндра, отсутствует задний номерной знак, видимо, потерян при какой-то аварии. На это Жанно нечего было возразить, а тут еще Луиза вынула из внутреннего кармана куртки толстую пачку стофранковых купюр и, не сходя с седла, демонстративно начала их пересчитывать. В конечном счете после долгих переговоров, во имя дружбы, как давней, так и взаимной, которую оба несколько раз торжественно подтвердили, и в память о приятных, пережитых вместе моментах, Жанно принял условия Луизы. Да и то лишь потому, что это она, сказал он. И они ударили по рукам. Жанно сунул пачку денег в брючный карман, трижды поцеловал Луизу, пожал мне руку и направился к метро.

– Видал, как я его уболтала?

– Знаешь, я не уверен, что ты совершила удачную сделку.

Луиза пожала плечами, села на мотоцикл и завела мотор:

– Давай садись, не ночевать же тут.

– Луиза, ты не можешь вести мотоцикл, у тебя же прав нет!

– Но мы только доедем до дома, и все.

Я сел сзади, мы отъехали на малой скорости и, на наше счастье, не встретили по пути ни одного полицейского. Луиза аккуратно вела мотоцикл, вежливо уступала дорогу, старательно соблюдала прочие дорожные правила, стояла на светофорах, включала сигнальные огни, учтиво пропускала пешеходов, но стоило ей сбросить скорость до пятидесяти, как машину все-таки заносило влево и она издавала адский рев. Покупку этого «зверя» целую неделю бурно обсуждали в «Кадране» на Бастилии. Я был на стороне жалкого меньшинства (а на самом деле единственным его представителем), которое утверждало, что после ремонта мотоцикл будет стоить как новенький. Подавляющее большинство клиентов заявило, что Монсеньор ни черта не смыслит в технике и лучше бы ему сидеть и зубрить свою латынь, чем покупать по такой цене «Роял-Энфилд-350», прослуживший восемь лет; в его нынешнем состоянии он протянет не больше года.

Но была еще одна проблема, пугавшая одного меня: теперь Луиза ездила на работу на мотоцикле и на нем же возвращалась домой; правда, водила она осторожно, но все-таки без прав, и стоило ей кого-нибудь зацепить или попасться жандармам во время неожиданной проверки, как все было бы кончено.

Она же упрямо твердила, что это самая идеальная ситуация для того, чтобы научиться соблюдать осторожность и приобрести навыки вождения, – а там уж она блестяще сдаст экзамен на права. После этой знаменитой покупки мы провели ночь вместе. Утром я отказался ехать с ней на мотоцикле, и мы чуть не рассорились; я пошел в кафе пешком, но на следующий день все-таки уступил, ведь она была старше, а я не хотел показаться занудой; сел сзади, обхватил ее за талию и тут же забыл, что у нее нет водительских прав.

Как же это было здорово – гонять по Парижу, пустынному, почти без машин по случаю летних отпусков; мы ездили по безлюдным бульварам, устраивали пикники в Венсенском лесу, встречали других мотоциклистов, с которыми Луиза обсуждала всякие технические проблемы; она выглядела на своем «коне» самой счастливой женщиной на свете. Иногда Луиза исчезала в конце рабочего дня, помахав мне на прощанье, – то ли ехала на площадь Клиши поиграть в пинбол, то ли еще куда-то. Тогда я шел к ней, на улицу Амло, и ночевал там один, а если замечал перед домом мотоцикл Джимми рядом с ее собственным, отправлялся к отцу, на улицу Мобер.

Меня это ничуть не задевало, мы жили, как жилось, вот и все.

* * *

Франк никогда не расценивал свой выбор между Джамилей и Сесиль, с которой он порвал, как банальную измену; он считал его логическим следствием своих политических убеждений, ибо для него коммунизм был неразрывно связан с моралью. Что такое эксплуатация человека человеком, как не аморальная ситуация, абсолютное зло, которое мог победить только приход коммунизма?! Взять хоть Троцкого – именно это он утверждал в своей главной книге![37] Их мораль и наша. А если существовала коммунистическая мораль, значит была также и этика, основанная на чувстве долга, альтруизме, самоотречении, преданности делу революции. Вот почему там, в метро, на окровавленном перроне, Франк в один миг отверг Сесиль – теперь его «долгом» стала Джамиля.

Разумеется, вернувшись в Париж в марте 1962 года, он разыскал Сесиль. Думая о той пропасти, что разделяла его чувства и его марксистские убеждения, он спрашивал себя: как можно побороть любовь к Сесиль? И это непреложно доказывало, что преданность социализму будет постоянным, ежеминутным сражением – особенно сражением с самим собой. Франк принадлежал к исчезающему виду человечества: он истово верил в марксистские идеалы, был твердо убежден, что это единственно правильный путь к изменению мира, к лучшей жизни пролетариата; что только коммунизм сможет покончить с угнетением народа, с несправедливым устройством капиталистического общества и что есть только одна сильная политическая партия с ее незыблемыми принципами, способная обеспечить торжество добра. Он был твердо убежден, что коллективное начало должно главенствовать над личными чувствами и порой необходимо прибегать к жестоким методам во имя освобождения угнетенных масс. Это было непреложно, как божественный закон. И бесполезно было спорить с ним, приводить аргументы, объяснять, что эта доктрина не оправдала себя, что она вылилась в череду кровавых, драматических провалов, – Франк даже не пожимал плечами, он просто не слушал. Это его не касалось. Никаких сделок с совестью, никаких уступок. Даже тот факт, что товарищи отшатнулись от него, как от зачумленного, когда он нуждался в их помощи, ни на йоту не изменил его убежденности в том, что партия всегда права; проблема была в нем самом: окажись он по другую сторону баррикады, он действовал бы точно так же фанатично. Преходящие настроения, личные обстоятельства не должны мешать коренным решениям; настоящий коммунист не имеет права требовать для себя послаблений, это неприемлемо, несовместимо с коммунистическими принципами, – утверждал он; вполне естественно, что товарищи оттолкнули его, даже собирались донести на него в полицию. Франк даже не думал осуждать их за это. (На самом деле руководство ячейки приняло решение не выдавать его полиции вовсе не из товарищеского сочувствия, как он считал, а просто из нежелания впутывать партию в новое неприятное и неудобное дело перед грядущими выборами.) Франк был искренним. Бесконечно, прискорбно искренним. Его тяготило еще одно – образ той неизвестной, что бросилась под поезд на станции «Корвизар». Он до сих пор вспоминал, как женщина с огромным животом рванулась вперед, и в ушах у него стоял глухой удар столкновения ее тела с вагоном. Теперь, завидев на улице беременную женщину, Франк с невольной тревогой провожал ее взглядом, сжимался и закрывал глаза.

* * *

Джимми пригласил нас на просмотр нового фильма, в котором снимался целый год; он сиял от радости, знакомил нас с другими актерами; к сожалению, при монтаже его роль свели к минимуму, от нее остались только три эпизода, из которых один был немой, во втором ему на голову обрушивали стол в разгар драки в бистро, а в третьем он получал удар кулаком в лицо от Лино Вентуры, которому угрожал «береттой»[38]. Джимми был доволен результатом: главное, его увидел зритель. Он многого ожидал от фильма Булонской студии, в котором, по его словам, сыграл гораздо более сложную роль. А еще ему предложили роль некоего коварного англичанина в телесериале «Тьерри-Сорвиголова»[39], но его агент не советовал ему соглашаться – на ТВ платили сущие гроши.

Мы отлично провели вечер, порядком выпили, Джимми вливал в себя сангрию так щедро, что почти в одиночку осушил всю чашу. Мы познакомились с целой кучей людей, но мне было трудновато общаться с техниками, дружками Джимми, который шутки ради наврал им, что я готовлюсь к экзамену, собираясь стать кюре. И все они начали ржать. Тогда я объявил:

– Напрасно вы думаете, что латынь – мертвый язык, это всеобщее заблуждение, он развивается точно так же, как все другие, он даже более современен, и вот вам пример: мини-юбка на латыни – tunicula minima, а телевизионная серия – fabula televisifica.

Потом мы с Луизой уехали на мотоцикле. Несмотря на поздний час, было тепло; Луиза пересекла по диагонали пустынный перекресток на площади Звезды, помчалась по Елисейским Полям, и вот тут, уж не знаю, какая муха ее укусила, – а может, сказалось действие вкуснейшей выпитой сангрии, или расслабляющей жары этого летнего вечера, или счастья, от которого мы одурели, – что бы это ни было, но Луиза вдруг начала выписывать сумасшедшие зигзаги на проезжей части, которую, видимо, приняла за слаломную трассу. Таким аллюром мы промчались до проспекта Франклина Рузвельта. За нами было довольно мало машин, если не считать «рено-дофин» цвета слоновой кости, который вилял во все стороны, видимо, в шутку, и сигналил почем зря, вызывая у нас дикий хохот. Но когда он поравнялся с нами, я с ужасом обнаружил, что это полицейская машина, а сидящий в ней усатый тип, похожий на Шери-Биби[40], грозно жестикулирует, приказывая нам остановиться. Я хлопнул Луизу по плечу, с криком: «Это легавые!» Она зыркнула направо, резко свернула налево и помчалась в обратную сторону, тогда как полицейской машине пришлось ехать до самого перекрестка.

Через какое-то время Луиза свернула направо, а оттуда еще на какую-то улицу; за нами никто не гнался. Подъехав к дому, она озабоченно взглянула на меня и сказала: «Главное, никому ни слова!» Мы поднялись к ней, она налила в две рюмки кальвадос и залпом выпила свою порцию. Посреди ночи Луиза разбудила меня: она сидела на краю постели, в панике: что́, если нагрянет полиция, ее арестуют, заломят руки за спину, наденут наручники… Я долго пытался ее успокоить, но никакие доводы не действовали.

– Как ты думаешь, меня посадят в тюрьму?

– Да они не смогут тебя найти, ведь на твоем мотоцикле нет заднего номерного знака, но, может, объявят приметы – белокурых девушек на мотоциклах не так уж много.

– Мне повезло потому, что ты был со мной. Скажи, Мишель, ты не можешь дать мне тот счастливый клевер, который тебе подарил отец? Ну, хотя бы на время…

Она выглядела как девчонка, которая тонет и знает, что сейчас пойдет ко дну. Я достал свой бумажник, вынул прозрачный пакетик с клевером и протянул ей; она взяла его, но я удержал ее руку и сказал:

– Я тебе его не дарю, а одалживаю, с одним условием: ты мне обещаешь не садиться на мотоцикл до тех пор, пока не получишь права.

– Да-да, обещаю!

Я отпустил ее руку, и она прижала клевер к сердцу:

– Спасибо тебе, Мишель, спасибо!

* * *

Почти все психологи считают, что наилучший способ решить проблему – это взять ее с боя, вовремя «вскрыть нарыв», хотя на самом деле лучше всего просто жить так, словно ее и нет вовсе, дать ей избыть себя и навсегда похоронить в памяти. Я, например, большой мастак по части уклонения от конфликтов – прежде всего потому, что редко удается спокойно обсудить их с противной стороной. Задние мысли и застарелые обиды мешают объясниться, доказать, что ты питаешь только благие намерения, что обе стороны по-своему не правы; вместо этого люди увязают в неразрешимых спорах, и в результате виноватым всегда оказывается тот, кто меньше всего виновен. Недаром же существует поговорка: «Лучше всего скрыть пыль неприязни под ковром забвения». То есть постараться забыть все раздоры. Тем более что вина, которую признали, прощается крайне редко.

Я надеялся, что йодистый бретонский ветер и частые прогулки по мокрым таможенным тропам смягчат крутой нрав матери. Убеждал себя, что горький урок наших былых размолвок побудит ее измениться, умерит непреклонность; из-за своих нелепых принципов она рассорилась со старшим сыном, и я был уверен, что ей не захочется после нашей глупой стычки потерять еще и младшего. Отец связался с матерью и передал мне содержание их разговора: он уведомил ее, что я хочу жить с ним, и предложил уступить ему права опекунства как разведенному супругу. Его удивила реакция матери: она не вскипела, не осыпала его ругательствами, только помолчала, потом бросила: «Ах вот как?» – и повесила трубку.

Со дня моего внезапного бегства из Бретани я не показывался ей на глаза, побаиваясь нашей встречи. Мать вернулась в Париж после 15 августа, и я стал ждать вестей. Но позвонила мне не она, а моя младшая сестренка Жюльетта; она хотела узнать, что у меня нового, готов ли я к экзамену и хорошо ли мне живется у отца.

Я позвонил матери в магазин, она долго не брала трубку, а взяв, объявила, что ведет переговоры с поставщиком и занята по горло, так что лучше мне прийти домой в любой вечер, когда будет удобно.

На следующий день я позвонил в дверь. Мать открыла, не выказала ни удивления, ни недовольства при виде меня, поцеловала и спросила, как мои дела; я ответил, что пришел за вещами.

– Бери все, что считаешь нужным. Вообще-то, если ты не собираешься возвращаться, я бы сделала из твоей комнаты гостевую – надеюсь, ты не против.

Я вошел к себе, набил два большие сумки одеждой, книгами и пластинками, взял «лейку» и объективы Саши. Потом зашел в кухню, где мать готовила ужин; она не спросила меня, как продвигается подготовка к экзамену, а продолжала старательно чистить морковь, как будто это было самое важное занятие на свете.

– Ну, я пошел, – сказал я. – Все нужное я сейчас забрать не могу, ты сложи мои вещи где-нибудь в углу, я после заеду за ними.

– Говорят, твой отец затеял строительство какого-то грандиозного магазина…

Я ушел, не ответив. Своими действиями я презрел основной закон выживания, который мой дед с материнской стороны оглашал по любому поводу: в семье Делоне охотятся всей сворой. Но я сделал выбор, презрев это фамильное правило единения; хуже того, предал эту семью, предпочтя ей отца.

И потому отныне стал для матери всего лишь одним из Марини.

* * *

Люди, близко знавшие Франка, – Сесиль, Мишель или его отец Поль – думали, что он принял свое решение внезапно, необдуманно, что это был один из тех импульсивных поступков, которые совершаются в бурном водовороте современной жизни и о которых позже горько сожалеют. На самом деле таких якобы необдуманных решений никогда не бывает. У них есть скрытые причины, которые внезапно взмывают из глубины, как гейзер, а потом рано или поздно изживают себя. Или не изживают. Выбор Франка сформировался в его мозгу к тому моменту, когда созрели его политические убеждения; он стал для него очевидностью, выражением самых заветных мыслей, и поэтому юноша смотрел на Джамилю не только как на женщину, которую страстно полюбил (и которой попутно сделал ребенка), – в тот период она казалась ему воплощением всего, во что он истово веровал, чему мечтал посвятить всю свою жизнь. Он выбрал Джамилю и покинул Сесиль именно потому, что твердо решил стать настоящим коммунистом, никогда не изменять своим убеждениям и своей морали.

Можно только дивиться тому, как выковывалось это пламенное стремление к самопожертвованию, которое Франк собирался сделать своим оружием, – и это в те времена, когда подавляющее большинство молодых людей его поколения стремилось к материальному благополучию и освоению профессии, которая помогла бы им добиться высокого статуса, занять престижное место в обществе и создать семью с полным набором положенных благ: дом, дети, машина, оплаченные отпуска и солидная пенсия в старости.

Задолго до того, как Франк открыл для себя все достоинства марксизма, в компании со своим альтер эго Пьером, братом Сесиль, и проникся восхищением к Сен-Жюсту[41] – по его мнению, идеальному революционеру, готовому пожертвовать собой для счастья человечества, – он увлекался отцом Фуко[42]. Это была не просто юношеская экзальтация: доктрина Фуко стала для него подлинным откровением. Он на всю жизнь сохранил в душе благоговейный восторг перед человеком такой необычной судьбы, полумонахом-полусолдатом, овеянным благодатью, который посвятил жизнь великому делу, а именно упорному поиску Истины, презрев все личное, все блага меркантильного общества и сделав веру единственным своим оружием, способным изменить мир к лучшему.

Дедушка Делоне подарил Франку по случаю первого причастия биографию Фуко, написанную Рене Базеном[43], и она стала для подростка настоящим потрясением. Франк долгие годы читал и перечитывал эту книгу, стараясь уподобить себя ее одинокому, непобедимому герою; он ценил в ней все и в первую очередь доказательство правильности жизненного выбора, братского сочувствия к туарегам[44]. В те годы Поль, отец Франка, с неодобрением относился к тому, что его сын так усердно посещает церковь Сент-Этьен-дю-Мон, поет в церковном хоре и восторженно говорит о надежде на лучшую жизнь, которую нужно дать людям; он боялся, что Франк готовится в священники, и не понимал, что тот просто воодушевлен посланием, заложенным в книге Базена. Франка интересовали не молитвы, не смирение, не любовь к ближнему как к самому себе, а возможность действовать, сражаться за наступление справедливости на земле. А вскоре он поступил в лицей Генриха Четвертого, познакомился с Пьером, и тогда его увлечение религией растаяло, как сон.

* * *

Луиза сидела на краешке кровати, придвинувшись к лампе, с которой она сняла абажур, чтобы было светлее; каждый вечер она читала «Здравствуй, грусть!» – медленно, словно расшифровывая неведомый язык; я подозревал, что она каждый раз начинает книгу с первой страницы, так как не видел, чтобы она пользовалась закладкой; она читала роман так прилежно, словно хотела проникнуться каждым его словом и тем, что крылось между строк, а иногда на несколько минут отрывалась от книги, закрывала глаза или просто сидела неподвижно, молча, перед тем как вернуться к чтению. Я лежал рядом, облокотившись на подушку, внимательно следил за этим процессом и почти всегда мог угадать по ее шевелившимся губам, какое место она читает в данный момент. Луиза читала минут двадцать, одолевая пять-шесть страниц, потом поднимала голову, глубоко вздыхала, откидывала назад светлые волосы и, оставив роман на прикроватной тумбочке, ложилась рядом со мной.

Но вот настал вечер, когда она добралась до последней страницы.

Я ждал, что Луиза выскажет свое мнение, но она не произнесла ни слова, поцеловала меня, и нам стало не до литературы. На следующее утро за завтраком, пока мы сидели перед кофеваркой в ожидании кофе, я спросил:

– Ну что, прочла?

Луиза состроила пренебрежительную гримасу.

– Ерунда полная, герои все какие-то нежизненные, нелепые; мне казалось, что я смотрю на мартышек в золотой клетке. Я-то взялась за этот роман, потому что ты его так расхваливал; все ждала: вот-вот случится что-то интересное, а там одно и то же, мутотень какая-то; папаша – полное ничтожество, вылитый нувориш, дочка – вообще пустышка безмозглая, надутая индюшка, изрекает одни банальности, потому что сказать нечего. В общем, типичная буржуазка, так и хочется ей крикнуть: «Эй, ты, иди-ка, поработай, сделай что-нибудь полезное и перестань созерцать собственный пуп!»

Кофе наконец сварился, и мы позавтракали.

* * *

Я занялся латынью с удвоенным старанием, делая переводы, штудируя наиболее сложные темы, полные всяких ловушек и темных мест, и пытаясь поставить себя в условия сдачи экзамена; увы, для этого мне следовало жить у отца, то есть теперь как бы у себя дома, а не просиживать целые дни в «Кадране» в нелепой надежде увидеть Сесиль, которая наверняка в это время года жарилась где-нибудь на солнышке. Я твердо решил больше не играть ни в пинбол, ни в настольный футбол, ни в таро или в «421»; в общем, более или менее держал себя в руках, в отличие от Луизы, которая очень скоро начисто забыла о своем обещании: вовсю гоняла на мотоцикле, бросала его прямо на разделительной полосе, потом снова садилась на мотоцикл и отъезжала, красуясь перед толпой клиентов и дружков. Однажды утром она вошла в кафе, прихрамывая, и рассказала, что устроила в лесопарке гонки с приятелями и упала, пытаясь объехать собаку; больше всего ее огорчили не ссадины на руках и подбородке, не разбитое колено, а то, что помялся бензобак и покоробилось крыло ее драгоценного «роял-энфилда».

– Только не говори мне ничего, Мишель!

– Ну, ты уже совершеннолетняя, это твое лицо и твой мотоцикл. Просто на твоем месте я бы купил шлем.

– Да ну его, это не обязательно!

Однако после полудня боль в колене усилилась, и хозяин кафе велел Луизе ехать в больницу Сент-Антуан, чтобы сделать рентген. Луиза спросила меня, могу ли я ее сопровождать.

– У меня экзамен через две недели, я сейчас корплю над Горацием.

Луиза вернулась в конце дня; перелома не обнаружили, врач выдал ей бюллетень на неделю, но ей пришлось выйти на работу – нужны были деньги на ремонт мотоцикла.

– Слушай, Мишель: когда я вышла из больницы, то увидела Сесиль.

Я вскочил, схватил ее за руку:

– Ты уверена?

– Так мне показалось.

Я вынул из сумки три фотографии Сесиль, снова показал их ей.

– Да, это точно она… ну или кто-то похожий на нее как две капли воды. Ты мне не говорил, что она высокого роста.

– Высокая и худощавая. Где ты ее видела?

– Я вышла из больницы и села в автобус, там была куча народу, а она прошла мимо, и я еще подумала: вроде бы я знаю эту девушку. Стала припоминать, где же я могла ее раньше видеть, и вдруг меня осенило: да это же Сесиль! И вот еще что: она везла коляску, а в ней был ребенок.

– Коляску… с ребенком! Кто это был – мальчик или девочка? Какого возраста?

Я мгновенно преобразился в инспектора полиции, который с пристрастием допрашивает подозреваемого, заставляя его раз за разом описывать сцену преступления. Луизу рассердила моя настойчивость; да она и не могла мне рассказать подробности, поскольку на углу улицы Монтрёй потеряла Сесиль из виду.

Начиная с этого дня я непрерывно бродил вокруг Сент-Антуанской больницы каждое утро и почти каждый день после обеда, постепенно расширяя зону поисков до четырехугольника, от Бастилии до площади Наций с одной стороны и от мэрии Одиннадцатого округа до Лионского вокзала – с другой; я прочесывал всю эту огромную зону, полную скверов и потайных проходов, и с испугом обнаруживал по пути огромное количество женщин с детскими колясками или с детьми на руках. Но начинал я свои поиски с самой больницы, хотя она оказывала все виды помощи, кроме одной – педиатрической; тем не менее я упорно бродил взад-вперед по улице Монтрёй и прилегающим переулкам, время от времени присаживаясь на скамейку, чтобы перевести дух. За это время я перезнакомился с целой кучей консьержей, главным образом в этом квартале, но никто из них не приметил «кузину», чей след я потерял с тех пор, как она родила ребенка. Я тщетно предъявлял им всем фотографию. Никогда в жизни я еще не ходил по городу с такими нулевыми результатами. Но в начале сентября, когда кончились каникулы, я бросил это занятие, потому что был совершенно деморализован, а на горизонте уже маячил зловещий день моего экзамена.

Это только усугубляло уныние от распроклятой латыни вообще и от третьего вида спряжения неравносложных существительных[45] в частности, которые отняли у меня все моральные и физические силы. Когда я рассказал Луизе о бесплодных поисках Сесиль и о своем страхе никогда ее больше не увидеть, Луиза совершила поступок, который меня глубоко растрогал: она вернулся мне клевер-четырехлистник. Сначала я не хотел его брать, но она твердо стояла на своем:

– Тебе он нужнее, чем мне, – я же сейчас не езжу на мотоцикле. Если бы он тогда лежал у тебя в кармане, ты нашел бы Сесиль; ведь я ее увидела только потому, что он был при мне. Это знак судьбы, разве нет? Он принесет тебе удачу. С этим клевером ты ее найдешь.

Я решил соблюсти обычай, рекомендующий воздержаться накануне экзамена от занятий, алкогольных напитков, ночных кабаре и сильных ощущений; вместо этого следовало расслабиться и дать отдых голове – например, сходить в кино, желательно на комедию, чтобы избавиться от тягостных мыслей, а потом лечь спать пораньше и наутро встать свеженьким и готовым к битве. Мне очень хотелось разделить эти последние часы с друзьями, и я пригласил в кино Луизу и Джимми, благо тот, к счастью, был свободен, – мы ведь так редко ходили куда-нибудь вместе. Обычая ради мне следовало повести их на последний фильм с Луи де Фюнесом[46], но я давно уже хотел посмотреть картину «Жюль и Джим»[47] и потому убедил себя, что это драматическая комедия. Увы, картина оказалась просто драматической.

Луизе хотелось поужинать вместе с нами в пиццерии около Аустерлицкого вокзала, которую ей кто-то ужасно расхваливал, но я так настаивал на фильме, что мы все же пошли в кинотеатр на бульваре Сен-Мишель. А уж после фильма зашли в кафе на площади Сорбонны, чтобы выпить по рюмочке. Джимми с его барскими замашками, как всегда, велел официанту оставить бутылку виски у нас на столе; мы с ним были в полном восторге от фильма, даже притом, что конец нас слегка разочаровал. Луиза слушала молча, не вмешиваясь, а Джимми рассыпался в похвалах Жанне Моро[48], с которой пару раз встречался на съемках и которую считал очень симпатичной, – она даже вспомнила его имя, хотя у Малля[49] он снялся всего лишь в одном эпизоде; он восхищался ее хрипловатым голосом, неуверенными жестами, удивленным взглядом. Мы разобрали по косточкам некоторые сцены из фильма, сравнивая их с сегодняшней ситуацией. Люди ведь редко смотрят кино ради него самого: они примеривают его к себе, ищут в героях самих себя.

– Луиза, а ты что скажешь? – спросил я через какое-то время, удивленный ее молчанием.

Она медленно допила свое пиво, поставила кружку, мрачно глядя на нас обоих, и слизнула пену с верхней губы.

– Никогда в жизни еще не смотрела такой дурацкий фильм!

– Почему дурацкий? – удивился Джимми. – Прекрасная картина!

– Да я вот слушаю вас и удивляюсь: чего это вы квохчете от восторга над этой дрянью?

– Это фильм о независимости людей, состоящих в браке; о том, что они должны уважать друг друга…

– Да ну?! Я смотрю, тебе немного надо. Этот фильм снимал тип, который показывает не просто свободную женщину, а такую свободную, о какой мечтают все мужики, – безмозглую, шалопутную, малахольную, – в общем, психопатку, да и только.

– Но ведь она действительно сначала любит Жюля, а потом Джима, – возразил Джимми, – и при этом там нет никакой ревности.

– Верно, ревностью там и не пахнет, а знаешь почему? Да потому что между ними нет любви, им на нее плевать, они просто хотят приятно провести время, а вообще, ты ошибаешься: Джим-то как раз ревнует, да и Катрин тоже. Оба парня – просто-напросто жалкие мещане, для них женщина – предмет удовольствия, другими словами, супруга. Джим бросает Катрин, потому что хочет детей. И потом: там идет речь только о чувствах Жюля и Джима, но ни разу – о чувствах Катрин; вон даже в названии фильма только они двое, и все.

– Зато в нем чувствуется дух свободы, вызов старым устоям, уж этого-то ты не можешь отрицать, – настаивал Джимми.

– Да это все обманка, пыль в глаза, лишь бы выглядело красиво; маскировка, чтобы прикрыть свое убожество; Катрин изображает эдакую отвязную хозяйку жизни, а мужики якобы свободны от предрассудков, ну прямо анархисты, но это все одна видимость, а на самом деле они слабаки, они ее попросту используют, а она неспособна измениться, она в плену у своих побуждений, загнана в тупик. И вдобавок извращенка: не влюбленная женщина, а какая-то религиозная фанатичка.

– Ты ничего не поняла – она искренне любит их обоих бескорыстной любовью, – возразил Джимми.

– Странное у тебя понятие о любви! Она так «любит» Джима, что загоняет машину в реку, не оставив ему никаких шансов на спасение. Это, по-твоему, любовь – обречь любимого человека на смерть? Да еще на такую жуткую смерть. Для меня любовь – это жизнь, это радость. Я теперь буду бояться тебя.

– Да ты ни хрена не понимаешь! – заорал Джимми. – И меня это ничуть не удивляет.

– Ах вот как? Почему же?

С этого момента застольная дискуссия переросла в скандал: скрытые обиды, забытые воспоминания, жгучие оскорбления вырвались из закоулков памяти на свет божий, и они начали швырять их друг другу в лицо. Мы неспособны общаться мирно, преодолевать боль застарелых ран – в какой-то момент хочется разорвать другого на куски, раздавить его, выжить самому и победить. Луиза обозвала Джимми продажной шкурой и двурушником; Джимми взбесился и отплатил ей совсем уж крутым ругательством, выразив им всю злость, накопившуюся за долгие годы. Луиза даже не сразу осознала услышанное; потом у нее затряслись губы:

– Ты меня обозвал шлюхой?

Я попытался спасти нашу погибающую дружбу.

– Давайте не будем ругаться из-за фильма, – вмешался я. – Мы же просто хотели развлечься, провести вместе вечерок, и вообще, каждый имеет право свободно высказывать свое мнение.

– Ага, вот и наш кюре открыл рот! Да что он понимает в свободе – этот буржуйчик, вы только посмотрите на него – такой довольный, будто сидит за рулем «ситроена»!

– Да ты хоть понимаешь, чтó он тебе говорит, этот кюре?!

Джимми швырнул на стойку несколько купюр и ушел первым, толкнув меня на ходу, только его и видели. Луиза, даже не удостоив меня взглядом, распахнула дверь кафе и удалилась, тяжело припадая на больную ногу.

Вот тем и кончилась наша встреча. Соблюли обычай, нечего сказать…

Часы показывали без двадцати двенадцать, я был измотан вконец, а мне следовало хоть немного поспать, чтобы сохранить какой-нибудь шанс на успешную сдачу экзамена, который начинался завтра в восемь утра. Тщетно я пытался вспомнить, с какого момента наш разговор пошел вразнос, тщетно раздумывал над тем, положит ли он конец нашей дружбе или это просто незначительный эпизод. Погруженный в эти мысли, я шагал по улице Шампольона, как вдруг меня кто-то окликнул по имени. Я обернулся: прислонившись к железной двери служебного входа какого-то кинотеатрика, стоял Вернер и курил сигарету; он подошел ко мне.

– Рад встрече, Мишель. Как поживаешь?

– И я рад; я иду домой, у меня завтра экзамен, нужно поспать хоть немного, а то вечер был… довольно бурный. Зато ты, я смотрю, в хорошей форме.

– О, я не молодею, но, по крайней мере, смотрю хорошее кино. На следующей неделе здесь будет ретроспектива фильмов Элиа Казана[50] – если захочешь посмотреть какой-нибудь из них или все подряд, только скажи мне, я тебя проведу бесплатно.

Вернер жил во Франции уже больше двадцати лет – он поклялся никогда не возвращаться на родину, но так и не отделался от своего жесткого рейнского акцента, который навлек на него много неприятностей после Освобождения. В тот период ненависть к бошам переросла в коллективное помешательство, так что вся работа Вернера в Сопротивлении, его позиция немца-антифашиста не перевесили «вражеский говор». Он разрешил эту проблему, подыскав себе работу киномеханика, где можно было молчать и где он мог свободно удовлетворять свою страсть к кинематографу, вволю наслаждаясь любимыми фильмами. Вернер был самым близким другом Игоря, который вы́ходил его после того, как французы жестоко избили этого «боша» и бросили его, сочтя мертвым; впоследствии они вдвоем открыли шахматный клуб на площади Данфер-Рошро.

– А что это ты такой хмурый, Мишель?

– Да вот… сегодня мы с приятелем-актером посмотрели «Жюль и Джим», а потом поспорили, но не с ним, а с его подружкой, то есть она и моя подружка тоже, и наш разговор кончился скандалом.

– А ведь фильм-то хороший, – сказал Вернер и вопросительно взглянул на меня: – Ты уже в курсе насчет Игоря?

– А что с ним?

– Его арестовали, он в тюрьме.

* * *

Тогда, в марте 1962 года, когда они ехали в Голландию, Франк по дороге ни разу не раскрыл рта. Поль тщетно пытался завести разговор – сын не отвечал и только смолил сигарету за сигаретой, все еще не опомнившись от шока, от своего решения расстаться с Сесиль и уехать на поиски Джамили. И только когда машина пересекла бельгийскую границу, он слегка расслабился и во время остановки, пока они пили кофе с молоком, спросил у отца, почему тот ему помогает, и добавил:

– Ты ведь здорово рискуешь из-за меня.

– Ну, вот появятся у тебя свои дети, тогда поймешь.

Поль не всегда говорил правду. Если нужно было, он приукрашивал ответ – таково было главное правило торговли, в которой он собаку съел, хотя сроду этому не учился. Для него цель всегда оправдывала средства. Он, конечно, любил и Мишеля, и Жюльетту, но еще сильнее любил Франка; старший сын занимал особое место в его сердце. Однако, будучи прекрасным продавцом, Поль был не силен в самоанализе; он никогда не доискивался побудительных причин своих поступков.

Что сделал, то сделал, вот и все.

Это началось с рождением Франка. До войны папаша Делоне, хозяин процветающей мастерской, взял на работу Поля, молодого слесаря-оцинковщика, а тому приглянулась Элен, дочь хозяина; он приударил за ней, не думая о последствиях, и она по уши влюбилась в этого парня – он был такой говорун, такой франт, да еще и забавник, она смеялась до упаду, когда он изображал Габена или Жуве[51]. Когда началась война, Элен с ужасом обнаружила, что беременна. А Поля мобилизовали, он провел четыре с половиной года в Померанском лагере для военнопленных и только по возвращении в Париж узнал, что у него есть сын. Их встреча с Элен была не очень-то радостной – страсть улетучилась, Элен уже не была влюблена в Поля, да и тот не жаждал стать ее мужем, если бы не Франк. Вот Франк и решил все дело: его родители сознавали свою ответственность и все-таки поженились, хотя мысль о законном браке совсем их не прельщала. Элен понимала, что деваться ей некуда, но никогда не питала горячей любви к этому ребенку, принудившему ее к исполнению долга. Ну а потом родился Мишель, за ним Жюльетта. Поль показал себя прекрасным коммерсантом, в его руках предприятие тестя процветало. Он ясно видел, что Элен не занимается Франком, обходится с ним строже, чем с младшими детьми, и старался компенсировать сыну недостаток материнской любви, заботясь о нем больше, чем о них, чтобы мальчик не чувствовал себя обойденным. Когда Франк воображал себя монахом-героем, Поль говорил жене: ничего, это скоро пройдет; когда же тот вступил в Союз студентов-коммунистов, уверял ее, что это просто издержки возраста. Но в тот период противостояние матери и сына стало особенно острым – она была против коммунистов.

Элен вообще отличалась крайней прямолинейностью; у нее было три основных жизненных принципа, за которые она истово держалась. Во-первых, она буквально боготворила Шарля де Голля, «потому что он дважды спас Францию», и всех, кто осмеливался критиковать ее кумира, называла «дураками безмозглыми» и считала врагами; исключение она делала только для своего брата Мориса, который не стесняясь критиковал алжирскую политику Генерала. Но Мориса извиняло то, что он женился на «черноногой»[52] и проживал в Алжире, поэтому Элен прощала брату его убеждения, как простила бы отсталому ребенку.

Вторым ее принципом была приверженность семье – «без семьи мы были бы никем, даже хуже животных». В этом пункте она была неумолима, не допускала никаких исключений и поэтому терпела брак Мориса, ибо семья, по ее убеждению, была тем цементом, что сплачивает людей, укрепляет их солидарность и помогает выстоять против опасностей целого мира. Горе тому, кто забудет или нарушит этот закон! Ну а в-третьих, Элен, как истинная дочь буржуазного класса, получившая католическое воспитание, свято чтила инициативу и частную собственность, которые считала базовыми принципами благополучного существования общества. Ей предстояло унаследовать (как можно позднее, надеялась она) половину вполне солидного состояния отца, который ненавидел и проклинал «этих большевиков»; она целиком и полностью разделяла его ненависть; то было инстинктивное, врожденное чувство, которое богачи питают к пролетариям – «голодранцам, мечтающим обобрать порядочных людей». В результате члены этого семейства относились к Полю крайне неодобрительно: его брат Батист и Энцо, его отец, были железнодорожниками и членами ВКТ[53], так что отношения между двумя семьями не сложились, и на самого Поля смотрели как на волка – «красного» волка, коварно проникшего в их мирную овчарню. Вот почему Элен сочла смертельным оскорблением тот факт, что ее родной сын перешел во вражеский лагерь; она не находила этому прощения, считала чудовищным предательством. Франк не только испортил ей жизнь – он предал ее семью и сословие, предал Генерала. На самом деле Элен мыслила точно так же, как марксисты, только на свой лад: она инстинктивно чувствовала, что классовому врагу ни в чем нельзя уступать.

Для нее это был вопрос жизни и смерти.

В марте 1959 года, когда Франк учился на втором курсе школы экономики, произошел инцидент, перевесивший по своему значению все предыдущие. Во время семейного ужина он объявил, что в июле хочет отправиться в СССР; месячная ознакомительная поездка была организована студенческим профсоюзом и почти полностью финансировалась компартией. В комнате воцарилась тягостная тишина, предвещавшая грозу. Элен положила вилку.

– Если это шутка, то я нахожу ее не смешной.

– Мы летим в Москву, пробудем там неделю, оттуда поедем в Ленинград, потом еще неделю поживем в колхозе и закончим поездку в Одессе и в Крыму. Полной программы пока еще нет, но все это будет очень здорово.

– Ты что – рехнулся?

– Погоди, Элен, нужно разобраться, – сказал Поль, не особо надеясь, что удастся смягчить жену, – может, для Франка это просто удобный случай совершить интересное путешествие.

– Тем более что это мне почти ничего не будет стоить, – бросил Франк.

– Даже речи быть не может! – отрезала Элен. – Нет и нет!

– А я все равно поеду, – сердито возразил Франк.

– Хочу тебе напомнить, что ты еще несовершеннолетний. И решение остается за мной, нравится тебе это или нет. А я никогда не дам разрешения на поездку туда. Не хватало еще, чтобы я помогла тебе стать коммунистом.

– Да я уже коммунист, поняла? И ты не помешаешь мне туда поехать!

– Нет, помешаю! Ты никуда не поедешь. А будешь упорствовать, я обращусь в полицию.

Поль хорошо знал Элен. Знал, что спорить с ней бесполезно: в этом вопросе она не пойдет на компромисс, ни за что не уступит. Он попытался урезонить Франка, но тот ушел, хлопнув дверью. Проблема поездки в СССР несколько недель обсуждалась всей семьей. Франк бушевал, угрожал, требовал, но Элен твердо стояла на своем, не давала сыну ни паспорта, ни разрешения на поездку, и ему поневоле пришлось отказаться от этого путешествия в Страну Советов. Отношения с матерью совсем разладились, Франк не упускал случая спровоцировать ссору, упрекал также отца, который его не поддержал и тем самым предал свое пролетарское происхождение. Пьер и прочие друзья Франка уехали без него и, вернувшись, долго, восторженно вспоминали это путешествие, усугубляя его гнев. Он целых полгода не разговаривал с матерью и отказался провести с родителями лето на курорте Перрос-Гирек, которым восхищалась Элен.

А потом нашел коварный способ отомстить ей.

Раз ему запретили поездку в СССР, он решил выучить русский язык, записался на бесплатные языковые курсы, организуемые партией в каникулы, и начал заниматься с яростным ожесточением, в пику несправедливым родителям. Он демонстративно носил с собой по дому учебник русского языка, не расставаясь с ним ни на минуту, выкладывал его на стол во время семейных трапез, открывал за завтраком и, не отвечая на утреннее приветствие матери, бормотал непонятные русские фразы; кроме того, он покупал русские книги в магазине на улице Монтань-Сент-Женевьев, где мог побеседовать на языке Горького с русскими, пусть даже те были «белыми» и антикоммунистами. Франк вкладывал всю душу в изучение этого языка, ведь это был единственный способ выразить поддержку партии, которой он отдал свое сердце. Он попытался было привлечь к занятиям Сесиль, убеждая ее в политическом значении этого поступка, но та отказалась – ей хватало и своей работы.

Зато она страстно полюбила «Анну Каренину». Возможно, ей казалось, что трагическая судьба этой женщины, безуспешно искавшей выход своим чувствам, перекликается с ее собственным уделом, и она уподобляла себя героине романа. Они с Франком часто спорили по этому поводу. Тот считал Каренину всего лишь взбалмошной, скучающей аристократкой, «глупой гусыней», как он ее аттестовал, чье самоубийство называл бессмысленным и необъяснимым, тогда как Сесиль видела в Анне жертву общества, сводившего роль женщины к материнским и супружеским обязанностям. Она совершила ошибку, пытаясь переубедить Франка и не понимая, что с ним бесполезно говорить о политике; он пришел в ярость и обозвал роман самой глупой книгой во всей русской литературе.

Первого января 1963 года Сесиль родила дочь; во время родов с ней рядом не было никого из близких, даже матери, и после долгих родовых мук она отомстила за себя, назвав девочку Анной – именем женщины, которую Франк так презирал.

* * *

Нам пришлось дожидаться конца сеанса, и мы смотрели «Умберто Д.»[54] до последнего кадра, сидя в проекционной будке. Сам Вернер видел этот фильм десятки раз, и это ему не надоедало, он говорил, что герой похож на его отца. Затем он перемотал пленку и запер будку на ключ. Я бросил взгляд на часы: восемь вечера. Мы прошли по улице Шампольона и сели в кафе напротив музея Клюни, чтобы пропустить по бокалу вина.

Об аресте Игоря Вернеру сообщил его хозяин, Виктор Володин: когда Игорь не явился на работу (он был ночным таксистом), Виктор решил, что тот заболел, чего с ним ни разу не случалось за всю восьмилетнюю службу. Когда Игорь не пришел и на третий день, Виктор наведался к нему домой, и консьерж сообщил ему, что полиция арестовала этого жильца и устроила обыск в его квартире. И тщетно Вернер пытался что-либо разузнать: у него не было никакой возможности выяснить, в чем обвиняют Игоря, а сам факт, что какой-то немец интересуется арестом какого-то русского, казался французским полицейским крайне подозрительным. Виктор Володин посоветовал ему обратиться к мэтру Руссо, специалисту по каверзным делам, но тот ушел в отпуск. Я рассказал Вернеру о допросе, который мне учинили в начале июля, но он ответил, что считать Игоря виновником смерти Саши просто нелепо:

– Саша покончил с собой, это общеизвестно! Не будем забывать, что мы все-таки живем в стране здравомыслящих людей. Или они просто рехнулись. Es ist extravagant! Как это будет по-французски?

– Так же и будет – экстравагантно.

Мы долго перебирали всевозможные причины, по которым Игоря могли арестовать, и пришли только к одному выводу: причина должна была быть веской, даже очень веской.

В два часа ночи хозяин кафе выставил нас за дверь, и мы еще постояли на улице, обсуждая эту тему; в какой-то момент я поднял голову и увидел, что стрелки часов Сорбонны стоят на цифре 3; тогда я сказал Вернеру, что мне надо пойти поспать – утром у меня экзамен по латыни. Ложась в постель, я снова подумал об Игоре, – наверно, он чувствует себя одиноким, все его бросили, хорошо бы передать ему мой «счастливый» клевер, сейчас он ему нужнее, чем мне.

Я закрыл глаза, но сон все не шел: стрелки будильника доползли до четырех, потом до пяти часов; похоже было, что мне не удастся прийти на экзамен со свежей головой. Но я крупно ошибся.

Когда я открыл глаза, на улице давно рассвело, небо сияло голубизной, и я не сразу понял, что не слышал звона будильника, а он показывал уже четверть одиннадцатого, и я, застыв от ужаса, только твердил: «Не может быть, это мне снится!» Сердце у меня бешено колотилось, я понимал, что бежать в лицей уже слишком поздно: сейчас письменный экзамен наверняка подходит к концу. Это была катастрофа. В таком отчаянном положении мне только и оставалось, что снова лечь в постель; я и лег, подложив руки под голову, и вдруг подумал: а что такого, жизнь-то ведь продолжается, я могу дышать, могу двигаться, и вообще, миллиарды людей на земле живут себе припеваючи, без всякой Эколь Нормаль.

Теперь нужно было только найти запасной выход, знаменитый план Б или В.

И убедительное объяснение.

Я никак не мог объявить родителям, что пропустил экзамен, не услышав коварный будильник, и решил отвечать на их расспросы уклончиво. Но мне даже не пришлось врать. Никто из родных не поинтересовался результатами экзамена: отец и Мари работали как сумасшедшие, с матерью я вообще не виделся. Поэтому как-то раз я просто объявил им всем, что записался в Сорбонну на филологический факультет[55]. Отец бросил в ответ:

– Ну и хорошо.

Мать:

– Ну и ладно.

De profundis…[56]

* * *

В общем-то, я сделал, сам того не желая, удачный выбор: филологический факультет был оазисом спокойствия, я мог заниматься там чем угодно, не отвлекаясь на изучаемые предметы; преподаватели читали свои лекции вполголоса, стараясь не будить студентов; практические занятия и семинары напоминали дом отдыха, а лиценциат[57] казался детской игрой.

Настоящей проблемой был сейчас Игорь.

Однажды утром Вернер назначил мне встречу на улице Бак, у адвоката Руссо. Мы целый час просидели в приемной, заставленной китайской лакированной мебелью и увешанной шпалерами восемнадцатого века. Наконец дверь кабинета открылась, вышел человек лет пятидесяти, полнотелый, с волнистыми серебрящимися волосами, в элегантном сером костюме в тонкую полоску; он подошел и обменялся с нами рукопожатием:

– Тысяча извинений, господа, сегодня днем я выступаю в суде присяжных, и мне нужно было уточнить некоторые важные факты.

Он ввел нас в просторную комнату, где дюжина двухметровых резных слоновьих бивней и прочие африканские охотничьи трофеи чередовались с зубами нарвалов.

Письменный стол четырехметровой длины, с инкрустациями, был завален штабелями папок. Мы буквально утонули в глубоких вольтеровских креслах. Адвокат сверился с ежедневником, озабоченно глянул на часы и сказал с широкой приветливой улыбкой:

– Слушаю вас, господа.

– Мы пришли по делу Игоря Маркиша.

– Ах да.

Он снял трубку и грозно сказал: «Зайдите!»

Несколько минут мы сидели молча; мэтр Руссо смотрел поверх наших голов, все с той же обаятельной улыбкой. В дверь постучали, вошел человек лет тридцати, в клетчатом костюмчике, с тетрадью в руке, и присел на стул сбоку от стола.

– Итак, Жильбер, как обстоит дело?

Жильбер – раз уж его так звали – раскрыл свою тетрадь:

– Я начал с ордера: Игорь Маркиш содержится в тюрьме Сантэ по ордеру на арест, выданному судьей Фонтеном; обвиняется в убийстве своего брата Саши Маркиша.

– Ах вот что – убийство брата?! Это интересно, – ответил Руссо все с той же широкой улыбкой.

– Но он не убивал его! – воскликнул Вернер. – Саша повесился, это самоубийство!

– Я переговорил с судьей Фонтеном, – продолжал Жильбер, – но он не разрешил мне ознакомиться с делом, поскольку не получил целеуказательного письма, только выдал временный пропуск для свидания с Игорем Маркишем, и я съездил в Сантэ.

– Значит, досье вы так и не видели? – спросил Вернер.

– Да, это невозможно, к нему допускается только официально назначенный адвокат, – объяснил мэтр Руссо. – Как только судья получит соответствующее уведомление, а вы внесете залог в двадцать тысяч франков, мы сможем ознакомиться с его делом.

– Двадцать миллионов?![58] – ахнул Вернер.

– Это же цена «ДС-девятнадцать»![59] – воскликнул я.

– А вы понимаете, что речь идет о крайне важном деле, которое будет рассматривать суд присяжных, и что ваш друг рискует всем – иначе говоря, своей головой?

– Это невозможно! – крикнул Вернер.

– Но благодарите бога: я согласен вам помочь. Как только вы внесете залог моей секретарше, мы сможем начать работать.

Вернер встал, адвокат тоже, а я порылся в своем бумажнике и попросил:

– Вы не можете передать этот клевер Игорю, когда увидите его? Это талисман, он приносит удачу.

Мэтр Руссо изумленно взглянул на меня:

– Здесь категорически запрещается передавать что-либо задержанным.

Мы выбрались на улицу Бак, слегка оглоушенные; нас просто убила эта угроза суда с сомнительным исходом и астрономическая сумма залога.

– Да нет, он просто пользуется нашим невежеством, – сказал я. – Давай поищем другого адвоката.

– Игоря нужно спасать, – возразил Вернер. – Я возьму деньги из своих сбережений – откладывал на старость, но ничего, я еще молодой.

– Я ничем не смогу тебе помочь, у меня нет ни гроша. Слушай, а что, если попросить у членов Клуба? Ради Игоря они наверняка раскошелятся.

– Ты думаешь? Да нет, они ничего не дадут.

Мы долго шагали молча, понурившись. Дойдя до перекрестка с бульваром Сен-Мишель, Вернер попрощался – ему нужно было идти назад, на работу, – но, сделав несколько шагов, вдруг вернулся ко мне:

– Совсем забыл: твой экзамен прошел благополучно?

Франк добрался до испанского порта Ла-Корунья и потратил целый месяц на то, чтобы пересечь Испанию и Марокко под видом туриста-интеллектуала, направляющегося в Танжер, якобы для встречи со своими американскими друзьями. Он приехал в Ужду[60] в понедельник, 7 мая 1962 года, взволнованный сознанием, что следует путем своего кумира Фуко, когда тот покинул армию и, прибыв из Алжира в Марокко, предпринял опасное путешествие во времена священной войны. Будущий монах прошел через этот пограничный город, выдавая себя за нищего раввина, поскольку страна была закрыта для христиан; отважному путешественнику предстояло открыть для себя края, куда доселе не ступала нога француза; так начался его путь к вере.

Франк успел подробно ознакомиться с Уждой и ее окрестностями. В Зуггале[61] границу охраняла французская армия; досмотр проводился постоянно, очередь автомобилей, покидавших Марокко, растянулась на километр, хотя солдаты обыскивали их кое-как, наскоро. Франк, стоявший за стеной, заметил, что парашютисты внимательно изучают удостоверения личности у тех, кто направляется в Алжир. Он знал, что его разыскивает французская полиция, и не стал рисковать, боясь, что его задержат. Потом добрался до Саидьи, убедился, что ситуация там спокойная, но пограничный пост закрыт. Вернувшись в Ужду, он остановился в скромной гостинице «Палас-отель» и, выглядывая из окна номера, смотрел на Алжир – страну своих надежд. Как ни парадоксально, Франку пришлось побывать по обе стороны этой войны – сперва как солдату французской армии, обязанному защищать эту территорию против ее восставшего народа, когда ему пришлось стрелять в феллахов; это привело его в ужас и побудило перейти на сторону врагов Франции, а следовательно, стать предателем в глазах большинства соотечественников. И вот теперь он вернулся в эту страну – разоренную, сотрясаемую конвульсиями, – которую полюбил так, словно родился здесь, хотя и не мог не чувствовать себя виновным перед своими. Днем он слонялся по городским базарам в поисках сведений или возможностей перейти границу. Как-то раз один официант-марокканец намекнул ему, что может договориться со своим знакомым – французским курьером, – но Франк все же побоялся ввязываться в это сомнительное дело.

Бродя по базару Эль-Джезаль, он обнаружил необыкновенную лавку, где торговали подержанными книгами; они лежали там шаткими стопками высотой в два-три метра, сложенные как попало, в основном по размеру – самые толстые внизу. Франк познакомился с хозяином – Хабибом, которому, судя по всему, хотелось не столько продавать книги, сколько читать их: войдя в лавку, Франк оторвал его от изучения трактата по астрономии. Увидев, что посетитель застыл в восхищении перед этой пещерой Али-Бабы, хозяин подумал: похоже, этот француз пришел не продать книги, а купить. Франк спросил, нет ли у него, случайно, биографии Фуко, написанной Рене Базеном.

– Конечно, есть, друг мой. Только вот знать бы, где она? Может, где-то здесь, на этой свалке, может, в кладовой, а может, у меня дома. Один экземпляр я продал года четыре назад директору почты, но у меня остался еще второй, я уверен, что его не покупали. Надо бы посмотреть в списке продаж. Вот уже много лет я каждое утро говорю себе: хорошо бы его обновить на случай, если клиент спросит что-то определенное, но у меня не хватит на это времени и сил, я ведь совсем немолод, и жить мне осталось не так уж много. Ты можешь зайти ко мне на следующей неделе? Или, если хочешь, поройся тут сам, но это уж на свой страх и риск.

Хабиб покупал библиотеки целиком, не раздумывая; например, именно так он приобрел за бесценок три тысячи романов у одного жителя Орана, преподавателя лицея Ламорисьер, чей фургон с книгами намертво застрял перед воротами Баб эль-Хемиса[62]; он предложил ему сто франков за все.

Преподаватель, потрясенный этой низкой ценой, попытался торговаться, но Хабиб твердо стоял на своем – он знал, что тот никак не сможет увезти столько книг в Испанию, куда направлялся.

– Да и то, друг мой, я оказываю тебе услугу, – сказал он бедняге, – просто потому, что ты ученый человек; мне книги на французском языке и так девать некуда. Здешний народ читает мало. За исключением меня.

В конечном счете преподаватель согласился на эти жалкие условия, как соглашались и все другие. Хабиб был доволен: теперь у него образовался целый склад книг, хватит на век, а то и на два. Он, конечно, думал о своем сыне и внуке: если на то будет воля Аллаха, они станут книготорговцами, как и он. В результате из-за этих случайных приобретений – а как не соблазниться такими случайностями?! – он не мог и шагу ступить в своей лавке, хотя она была самой большой из всех. Больше всего Франка удивляло то, что после закрытия базара Хабиб оставлял стопки книг прямо на улице и никто ни разу не польстился ни на одну из них. Старик без конца возносил хвалу Аллаху за честность обитателей этого города. Открыв утром лавку, он ставил свой стул с плетеным сиденьем на сквозняке, чтобы насладиться прохладой, и выбирал из кучи книг одну-две, а в непогожие дни даже три-четыре, чтобы изучить их – конечно, не подробно, а только «дабы почерпнуть самое ценное», как он выражался. У Хабиба был печальный, меланхоличный взор – кроме тех случаев, когда он находил книгу по своему вкусу и прочитывал ее от корки до корки; правда, такое случалось довольно редко, но если случалось, он забывал о своем возрасте, пожирал ее мгновенно, как подросток, и при этом сетовал, что ему всегда не хватает времени на чтение.

Франк очень скоро отказался от поисков книги Фуко; теперь он взял за привычку садиться против Хабиба на другой стул с плетеным сиденьем и читать первую попавшую книгу, взятую сверху, из стопки; иногда они обсуждали ту или иную из них, а некоторые Хабиб откладывал и уносил к себе домой. Скоро Франк сдружился с соседями старика: Рашид, торговец разноцветными пряностями, звавший всех мужчин «братец мой», коллекционировал мозаики из лепестков роз и орхидей и выглядел таким счастливым жизнелюбом, что Франк ему завидовал; сафьянщик, торговавший напротив, очень любил красивые книги об античных искусствах, а его сын Мулуд, мастер по выделке бумажников из тисненой кожи, обожал романы Сименона.

19 мая Франк сел в автобус, идущий в Ахфир[63], и, проехав вдоль границы, убедился, что все пути в Алжир закрыты. Шли дни, а он так и не находил решения; ситуация все больше осложнялась, машины французов, забитые мебелью и чемоданами, часами простаивали на пропускных пунктах, ожидая, когда поднимут шлагбаум; на марокканской стороне скопища мелких торговцев круглые сутки маялись на эспланаде, в жаре и пыли; этих тоже пропускали в час по чайной ложке.

Франк бесновался от нетерпения, сидя напротив Хабиба, потягивая мятный чай, подробно обсуждая достоинства той или иной книги с покупателями или с теми, кто заходил в лавку лишь для того, чтобы поболтать.

В один прекрасный день Франк проявил инициативу, которая привела в изумление окружающих: он решил составить инвентарный список всех книг Хабиба – список в шесть колонок, с подробными выходными данными, на двойных листах в клеточку, взятых из школьных тетрадей.

На американский манер.

Хабиб аккуратно пробивал эти листы старозаветным дыроколом и вставлял их в папку с подъемным рычажком, позаимствованную на складе французов, потом записывал названия и прочие сведения под диктовку Франка – красным фломастером для английских книг, синим для испанских и черным для французских. Первым делом Франк взялся разбирать книжный завал в углу лавки. За целый день им удалось одолеть всего два штабеля, и они слегка приуныли, поняв, что, если будут открывать каждую книгу, их ждет такая неподъемная работа, которая не под силу Хабибу.

А потом книги устроили им неожиданный сюрприз.

В одной из забытых стопок, подпиравшей потолок, Франк обнаружил под густым слоем пыли настоящее сокровище – не Базена, которого он все еще разыскивал, а новенькие книги по экономике, некоторые из них на английском; это были курсы эконометрии и управления предприятиями; Хабиб уже и не помнил, у какого руми[64] он их купил. Перелистывая эти книги, Франк, который успел получить перед мобилизацией степень лиценциата по экономике, находил в них знакомые темы, напоминавшие о счастливых годах и дружбе с Пьером. Он отложил для себя самые интересные тома, в частности настоящий раритет – Уильяма Филлипса[65] на английском языке, – который и принялся жадно читать, забыв об инвентаризации, что никак не удивило Хабиба, давно уже понявшего, что любое благое намерение заранее обречено.

* * *

Никто не застрахован от несчастного случая, невезения или какого-нибудь непоправимого поступка; вот так же никто не может поклясться утром, что к вечеру не окажется в тюрьме.

Или в сумасшедшем доме.

Когда кто-то забарабанил в дверь к Игорю в шесть часов утра, он подумал, что у мужа соседки снизу опять случился эпилептический припадок и несчастная женщина прибежала к нему за помощью. Врач – он всегда врач, даже если превратности судьбы ведут его по иным дорогам; Игорь освоил благородную профессию таксиста лишь потому, что его медицинский диплом не признавался во Франции. Соседи и друзья постоянно обращались к нему за помощью – эффективной и бесплатной. Мало того, он всегда предлагал им чашку чая, задавал множество вопросов, чтобы уяснить для себя причины болезни, ибо для нее, как он утверждал, всегда находится как минимум две.

Игорь прибегал к весьма странным терапевтическим методам лечения, принятым на его советской родине: когда не хватало медикаментов и их негде было достать, приходилось выпутываться как-то иначе, прибегать к испытанным «бабушкиным» средствам, которые спасали людей во время нескончаемой войны и свирепых русских морозов. И при этом – уточнял он, говоря со скептиками, – с момента приезда в Париж у него не было на совести ни одного скончавшегося по его вине пациента.

Бесцеремонно разбудив Игоря, полицейские произвели в его крошечной квартирке обыск, если можно так назвать устроенный ими разгром; изъяли различные документы, тут же, на месте, и опечатанные, а затем доставили арестованного в комиссариат Пантеона, где его подвергли допросу, который длился двое суток; и тщетно он повторял, раз за разом, до полного изнеможения, что не виновен в смерти Саши, что тот покончил жизнь самоубийством, что это общеизвестно, – полицейские, как будто оглохнув, упорно задавали одни и те же вопросы, и все начиналось сначала.

А именно с Ленинграда 1952 года.

И даже с довоенного времени. Но полицейские не слушали его ответов, путали «сложные» русские имена и фамилии, обвиняли его во лжи, заставляли снова и снова рассказывать историю взаимной ненависти братьев, и чем дальше назад уходил Игорь, чем подробнее объяснял причины своих разногласий с Сашей, тем глубже он рыл себе могилу.

Ибо зло – как и болезнь – никогда не имеет только одной причины.

Игорь вел себя так нелепо, так глупо, как может держаться только честный человек. Никто не объяснил ему, что правосудие не нуждается в правде. Даже во Франции. Инспектор полиции печатал на громоздкой серой машинке «Жапи» то, что следователю и хотелось услышать:

«Бумажник Саши, который вы нашли у меня в ящике стола, я обнаружил на полу в тот день, когда мы с ним подрались, – видимо, он его выронил. С тех пор я Сашу больше не видел. Мой брат был отвратительной личностью. В страшные годы чисток он вел себя мерзко, совершал жуткие поступки без малейших угрызений совести, предавал друзей, заставлял жен свидетельствовать против мужей, сыновей – против отцов, добился высокого звания в КГБ, уничтожал личные документы, подчищал групповые фотографии многих тысяч репрессированных, арестовывал и посылал на расстрел или в ГУЛАГ несметное количество невинных жертв и при этом считал себя идеалистом, готовым идти на все ради общего дела, обагрять руки чужой кровью во имя революции, тогда как и он и ему подобные были попросту сворой трусов на службе у своего вождя – маньяка и психопата. Саша не заслужил этой тихой смерти, он так и не раскаялся в своих преступлениях, так и не был судим за них, он спас свою шкуру в последний момент, не дожидаясь, пока бывшие друзья арестуют и осудят его, сбежал и стал тихо-мирно поживать в Париже, и я жалею только об одном – что не задушил его своими руками».

Измученный двухдневным допросом, Игорь подписал протокол, не читая. Его привезли во Дворец правосудия и посадили в камеру предварительного заключения – настоящее преддверие ада, – не убиравшуюся с самого конца войны, такую грязную и зловонную, что ею брезговали даже крысы и тараканы; облупившиеся стены, напоминавшие абстрактные картины, были испещрены царапинами, измазаны блевотиной, кровью, отпечатками пальцев, надписями – стертыми и покрытыми другими надписями, именами, фамилиями и датами – смехотворными памятками для будущих поколений арестантов; трудно было решиться лечь на бетонную приступку, черную от грязи, или справить нужду над смрадной дырой в полу. Игорь простоял на ногах шесть часов кряду, боясь сесть, прислушиваясь к звукам в коридоре; затем, преодолев отвращение, справил нужду над отверстием в полу и примостился на краешке соломенной подстилки, чтобы отдохнуть.

Судья Фонтен, выдавший ордер на арест, накануне уехал в отпуск, – таким образом, Игоря направили к дежурному следователю, который предъявил ему обвинение в убийстве и приказал отправить в тюрьму Сантэ. Много лет спустя Игорь все еще не мог забыть жуткое зловоние «предвариловки», даже поливая себя одеколоном.

Дверь камеры захлопнулась за ним, ключ дважды повернулся в скважине, и заключенный смог разглядеть свое новое обиталище. В отличие от вчерашней зловонной конуры это банальное помещение в десять квадратных метров показалось ему светлым и вполне пристойным. Он шагнул вперед и увидел человека лет сорока на вид, полного, с растрепанной шевелюрой; он сидел на койке у левой стены и читал. Увидев Игоря, он с трудом встал и, протянув ему руку, представился: «Меня зовут Даниэль». Хоть в этом бедняге Игорю повезло: он мог бы угодить в одну камеру с каким-нибудь мрачным брюзгой или психом. А Даниэль оказался вполне приятным соседом: указал ему свободную койку, одолжил мелочи, которых не хватает каждому новому заключенному, угостил сигаретой, спросил, за что его арестовали, и, увидев, что Игорь медлит с ответом, добавил, что он вовсе не должен говорить. Сам же объявил, что он убежденный анархист, бонвиван, а в душе – жулик.

– Вот именно в таком порядке, или, если угодно, в таком беспорядке. Хочу сразу предупредить: я ненавижу кюре, военных, сыщиков и буржуев. Правда, буржуек это не касается.

Затем Даниэль перечислил правила, которые следовало соблюдать заключенным, если они хотели, чтобы их пребывание в тюрьме было сносным:

– Никогда не пререкайся с тюремными сторожами – они могут сильно испортить тебе жизнь; на все отвечай: «Да, начальник», иди по коридору, заложив руки за спину, никогда не ложись спать раньше отбоя, аккуратно заправляй койку по утрам, убирай свою половину камеры. Во время прогулки избегай общения с сомнительными заключенными – я тебе подскажу с какими, – а если они сами к тебе прицепятся, опусти голову и подойди ко мне. Если охранник спросит твое имя, называй свой тюремный номер, ты должен знать его наизусть.

Сам Даниэль, судя по числу судимостей, украшавших его досье арестанта, ловкостью не отличался – их было около двадцати, не считая тех, что попали под амнистию, – но в свое оправдание он сказал, что начал совсем молодым, и добавил:

– Видишь ли, жизнь жулика похожа на айсберг: в его досье, дай бог, десятая часть содеянного.

Он прекрасно изучил характеры судей и знал, как с ними нужно говорить, чтобы избежать побоев: всегда признавать свою вину, никогда не спорить, истово клясться, что покончит с преступной жизнью, что предварительное заключение позволило ему осознать свою вину, а главное, преданно смотреть им в глаза и быть очень, очень вежливым.

– А я подумал, что ты анархист, – заметил Игорь.

– И еще какой! Я не признаю ни бога, ни хозяина. Только хозяек. Главное – держаться в тени, не подражать каким-нибудь там Аль Капоне, не стремиться разбогатеть. Мелкий жулик – мелкое наказание. Лично я специализируюсь на винных погребах. Конечно, нужно хоть немного разбираться в винах, но в этом, уж можешь мне поверить, я настоящий эксперт. И преспокойно перепродаю свою добычу местным рестораторам. Ясное дело, приходится много вертеться, постоянно менять кварталы, иначе будешь попадать к одному и тому же судье. В Марэ погреба сообщаются между собой, на западе города тоже все хорошо, в Версале – первоклассные бургундские вина, а вот в Нейи хозяева ресторанов – настоящие жмоты. Когда меня ловят, я убеждаю следователя, что страдаю наследственным алкоголизмом, погубившим моего отца и мать, разыгрываю целый спектакль, уверяю, что взломал дверь погреба лишь затем, чтобы выпить стаканчик. И уверяю, что это злой рок! Складываю руки, как для молитвы, словно на меня снизошла благодать, плачу горькими слезами, умоляю судью помочь мне победить мой порок, уверяю, что нуждаюсь в лечении, в медицинской помощи. Поскольку судьи и сами бывают выпивохами, мне назначают минимальное наказание. А вот в этот раз не повезло: меня заловил полицейский комиссар, который спустился в свой погреб за вином, а в моей корзине уже лежало два десятка его бутылок. Мало того, полицейские наведались ко мне домой и нашли четыреста бутылок самых отборных вин, а поскольку я безработный, трудновато было доказать, что я припас их для личных нужд. Так что теперь меня засадят надолго.

Игорь занял правую койку, разложил на свободной полке одежду, которую ему выдали в судебной канцелярии. Снаружи, за оконной решеткой, высилась тюремная стена, а поверх нее – желтые кроны каштанов вдоль бульвара Араго, качавшиеся на ветру.

– Ты ведь впервые в тюряге? – продолжал Даниэль. – Так вот, объясняю: здесь все продается. Если тебе что-нибудь нужно – мыло, зубная паста, печенье, шоколад, сигареты, – придется платить, ты же не хочешь умереть с голоду, а другого выхода нет. Казенная жрачка скверная, а то, что есть в тюремной лавке, стоит дорого. У тебя как с финансами?

– Немного было отложено, но сейчас почти ничего не осталось.

– В тюряге, если у тебя нет денег на лавку, ты – никто и звать никак. А с воли тебе могут подкинуть?

– Была у меня подруга, но мы расстались. Есть несколько друзей, но я не хочу втягивать их в эту историю.

Первую ночь Игорь провел без сна. Утром он чувствовал себя измученным, надеялся, что отоспится следующей ночью, но все было тщетно: он целыми часами лежал, вслушиваясь в звуки спящей тюрьмы и задремывая лишь на несколько минут. А когда наконец под утро проваливался в сон, ему снились кошмары, которые он никогда не мог вспомнить наяву – в памяти оставались только отчаянные вопли и мольбы. К нему вернулся старый, забытый демон, вернулся и снова терзал его. Он-то думал, что все забыто, но нет – страшный призрак продолжал его мучить. Даже этот арест, даже нынешнее обвинение и тюрьма были не так ужасны, как неумолчные, душераздирающие стоны, звучавшие у него в голове.

* * *

Я скучаю. Смертельно. Меня предупреждали, что на факультете придется выпутываться самостоятельно, но угнетает не это, а то, что на лекциях можно сдохнуть со скуки. Никто мне не говорил, что она – неотъемлемая часть обучения. Весь амфитеатр погружен в тяжелую летаргию. А человечек, сидящий на кафедре, читает свой основной курс в микрофон монотонным голосом, не поднимая головы, не прерываясь, – ну как можно говорить о таких увлекательных вещах, наводя при этом тоску на слушателей?! Как можно сделать скучным то, что на самом деле прекрасно?! В данный момент лектор убивает Сен-Симона[66]. И дело даже не в его монотонном голосе, а в убожестве его повествования. Для меня чтение – это сама жизнь, читать мне так же необходимо, как есть или дышать, а я изо дня в день присутствую на литературной мумификации, на похоронах литературы, устроенных этим могильщиком. Когда я пытаюсь обсудить это с моими товарищами по факультету, они флегматично пожимают плечами: деваться некуда, таков обязательный путь к диплому. Что ж, делать нечего – я поступаю так же, как они: сбегаю с лекций, посиживаю в бистро где-нибудь в окрестностях Сорбонны, завожу знакомства с девушками, играю в настольный футбол или пинбол, роюсь в старых книгах на лотках букинистов.

Еще три года, которые нужно как-то убить.

А что потом? Вкалывать тридцать пять лет в школе, отравляя, в свою очередь, жизнь ученикам? Никак не могу смириться с тем, что должен стать неудачником лишь потому, что не услышал звонок будильника. Может, лучше сделать вторую попытку – сдать латынь и поступить на подготовительное отделение? Или еще что-нибудь?

Да, точно.

Я пытаюсь разгадать тайну, скрытую в ряби воды фонтана Медичи[67]. Где сейчас Камилла? Лица девушек, с которыми я встречаюсь, тают в моей памяти, едва мы расстаемся; они мимолетны, как бабочки, а вот лицо Камиллы возвращается, словно волна, раз за разом набегающая на берег. Мне не хватает ее низкого голоса. Вспоминает ли она про нас? И почему не дает о себе знать? Мне не хочется думать, что она вычеркнула меня из своей жизни, ведь не мог же я так обманываться на ее счет. А что, если ее принудили к этому родственники? Может, стоило бы поехать к ней? Но где ее искать?

* * *

Именно благодаря той книге по экономике, которую жадно читал Франк, он и познакомился с Мимуном Хамади.

– Ого, книга Филлипса! – воскликнул тот, увидев черную обложку с желтыми буквами заголовка.

Он взял томик из рук Франка, вернул его к началу и стал бережно перелистывать, задерживаясь на страницах со сложными графиками и кривыми так, словно читал любовные стихотворения. Мимун Хамади – человек среднего роста, склонный к полноте, – к тридцати годам уже сильно облысел; узкие сощуренные глаза на очень смуглом лице придавали ему смеющийся вид, а изящные руки, мягкий голос и широкие плечи внушали почтение. Рашид из лавки напротив подбежал к нему, предлагая собственный стул: «Садись, брат мой, прошу тебя!» Хабиб спросил, не хочет ли он мятного чая, и поспешил в кафе на площади, чтобы заказать три чашки. Мимун уселся напротив Франка, все так же медленно листая книгу. Хабиб принес чашки на медном подносе, где лежали еще и круглые бисквиты, и почтительно предложил все это Мимуну. Тот вернул книгу Франку со словами:

– В этом городе немного людей, способных понимать Филлипса.

– Но это совсем нетрудно, – ответил Франк.

– И тем не менее кривую, показывающую соотношение уровня эволюции номинальных зарплат и уровня безработицы, не так-то легко объяснить.

– Но это же очевидно: чем больше безработица, тем ниже зарплаты.

– Именно поэтому нужно контролировать инфляцию: чем скорее она растет, тем больше растет безработица.

Беседа приняла научный характер, и Хабиб с Рашидом перестали хоть что-нибудь понимать в этой тарабарщине.

– Однако нет доказательств, что инфляция и безработица не могут иметь место одновременно, – предположил Мимун.

– А вот это возвращает нас к Кейнсу[68], который считает, что государство пытается сократить безработицу с помощью общественных расходов, рискуя при этом продлить и инфляцию и безработицу.

– По вашему мнению, все, что годится для Франции, Англии или США, может найти применение и в Магрибе?[69]

– Не вижу, по какой причине эти страны могли бы избежать закона Филлипса.

– Я смотрю, вы в этом разбираетесь – большая редкость для людей вашего возраста.

– Мне двадцать два года, я получил степень бакалавра в шестнадцать, а лиценциата – в двадцать, потом ушел в армию.

Мимун Хамади учился в Сорбонне, на факультете экономики, восемью годами раньше Франка, но у тех же профессоров, по тем же учебникам, вынес оттуда те же воспоминания и защитил в Алжире докторскую диссертацию на тему «Индустриализация и регулирование экономики развивающихся стран», основываясь на принципах Берни и Перру[70].

– Извините за любопытство: что вы делаете здесь, почитывая книги по экономике? В настоящее время все здешние французы озабочены только одним – как бы поскорей уехать в Европу.

– Я – совсем другое дело, мне нужно пробраться в Алжир.

Мимун заметил, что вокруг них собираются люди, и встал со словами: «Давайте пройдемся по холодку, здесь очень жарко». Они отправились в огромный парк Рене-Мэтр, где бассейны, пальмы, кипарисы и раскидистые бугенвиллеи с пурпурными цветами давали хоть немного прохлады, и побродили по аллеям, беседуя на ходу, как старые друзья, обо всем на свете. Вспомнили Люксембургский сад, киношки Латинского квартала, о котором тосковал Мимун, поговорили о Мильтоне Фридмане, который враждовал с Филлипсом, о контрэскарпе и уменьшении инфляции. Потом уселись на скамью перед главным бассейном, где плавали цветущие кувшинки и прыгали лягушки, и продолжили беседу, наслаждаясь благоуханным вечерним воздухом с примесью пряного аромата мяты на клумбах.

– Так почему же вы все-таки не переходите границу? – спросил Мимун.

И Франк неожиданно, словно ждал именно этого вопроса, рассказал ему свою историю. Мимун был из той категории людей, чей улыбчивый взгляд побуждает собеседника к откровенности, и Франк коротко описал ему свою жизнь, остановившись подробно только на последнем периоде, иначе ему пришлось бы поминать и Вторую мировую войну, и лагерь военнопленных, где сидел его отец, и отчаяние матери; правда, на это потребовалось бы не меньше двух-трех дней, а его собеседник вряд ли смог бы уделить ему столько внимания. Тем не менее Мимун слушал его с непритворным интересом и сочувствием.

– Сам не знаю, почему я вам все это рассказываю, – я никогда ни с кем об этом не говорил, – признался Франк.

– Что ж, когда-нибудь я тоже расскажу вам о своей жизни, – ответил Мимун.

Он проводил Франка до гостиницы. Когда тот поднялся в свой номер, Мимун попросил портье показать ему регистрационный журнал и переписал данные Франка в блокнот. Подозрительность была несвойственна Мимуну, но война внесла в его характер свои коррективы; он не мог позволить себе ни малейшего риска, и тот факт, что этот француз был прекрасным знатоком макроэкономики, не доказывал, что парень – не агент, намеренный внедриться в местную жизнь; он должен был проверить правдивость его рассказов. Несколько дней спустя Мамун получил из надежного источника подтверждение того, что Франк ему не лгал: он действительно сочувствовал ФНО[71], убил офицера при неясных обстоятельствах, пытаясь бежать вместе со своей алжирской подругой, а в настоящее время его разыскивает французская полиция. И Мимун сказал себе, что на этот раз ему повезло.

* * *

Недели тянулись нескончаемой чередой, вот уже и кончился сентябрь, а Игоря так никуда и не вызвали. Даниэль объяснил, что настал конец отпускного периода, судейские сейчас не в духе оттого, что приходится снова заниматься делами, подменять заболевших коллег, и лучше их пока не тревожить, иначе будет хуже. На прогулках во дворе Игорь свел знакомство с другими жертвами предварительного заключения и услышал нескончаемые жалобы: некоторые из них парились тут кто два, а кто и три года, попав под арест из-за сущих пустяков. И никто не знал, как ускорить решение своей проблемы.

– Это из-за судебных поручений! – объяснил Даниэль, преподавший Игорю законы судопроизводства. – Комиссия по судебным поручениям – основа правосудия, вот как, например, мука для теста; судьи эту комиссию очень любят и ссылаются на нее по любому поводу; полицейские спихивают дела друг на друга, комиссия подчиняется судьям, но те по горло завалены работой и поэтому разбираются только со срочными делами. А самое срочное дело – это последнее судебное поручение, которое отодвигает все остальные на задний план.

В середине октября дверь камеры открылась, и сторож выкрикнул: «Маркиш, к тебе адвокат, шевелись!» Войдя в крошечную прокуренную каморку, Игорь познакомился с мэтром Жильбером, сотрудником мэтра Руссо, слишком занятого, чтобы явиться лично. Впрочем, Игоря это не огорчило: мэтр Жильбер производил впечатление спокойного и компетентного человека. Он задал Игорю множество вопросов, некоторые – с подковыркой, сказал, что не понимает причины взаимной ненависти братьев, предположил, что для нее были другие, скрытые причины. Ответы он коротко записывал, потом сообщил, что в деле на Игоря нет ничего, кроме протокола, составленного во время его ареста, но ему придется запастись терпением в ожидании начала работы пресловутых комиссий по поручениям, тем более что мэтр Руссо славился своей неторопливостью в делах.

– И долго это продлится? – с тревогой спросил Игорь.

– Ну, месяцев шесть, если не больше.

Даниэль пришел в изумление, когда Игорь рассказал ему об этой встрече. Тот факт, что его сокамерник обратился к мэтру Руссо, одному из столпов парижского судопроизводства, доказывал, что он – хоть и не выглядел богачом – располагает значительными средствами; Игорь сразу вырос в его глазах. «При таком адвокате судья ничего не сможет сделать», – заключил он. Увы, на сей раз опыт обманул бывалого жулика: следователь по-прежнему вел себя так, словно Игорь нанял в защитники какого-то стажера. Прошло четыре месяца, мэтр Жильбер бесследно исчез, и тщетно Игорь писал отчаянные письма на волю – ему никто не отвечал. Однако в феврале мэтр Жильбер наконец появился… с плохими новостями:

– Полиция опросила многих свидетелей, они все единодушно свидетельствуют против вас, утверждают, что вы неоднократно угрожали брату убить его и что им приходилось разнимать вас, чтобы помешать расправе.

Мэтр Жильбер сверился со своими записями и продолжил:

– Мадлен Маркюзо, бывшая хозяйка «Бальто»; Патрик Боннэ, новый его владелец; Джеки, официант; Мишель Марини, клиент, – все они обвиняют вас в убийстве Саши.

– Нет! Только не Мишель!

– Увы, он дал самые точные показания.

Игоря пронзила жестокая боль, словно у него в груди что-то разорвалось; это ощущение больше не покидало его; с той минуты все изменилось. Доселе он сопротивлялся судьбе, надеясь, что показания свидетелей прольют свет на случившееся и его невиновность будет доказана. Вернувшись в камеру после встречи с мэтром Жильбером, Игорь рухнул на койку, не слушая Даниэля и не отвечая на его расспросы. С этого дня он замкнулся в молчании. И тщетно Даниэль твердил: «Я же тебе друг, ты можешь говорить со мной откровенно», Игорь молча сидел на койке, мотал головой, когда его звали на прогулку, и, похоже, наотрез отказался от борьбы, только неотрывно смотрел на верхушки деревьев за тюремной стеной, а питался лишь хлебом и сыром. Даниэль уговаривал его поесть как следует, уверяя, что хорошее питание лучше всего поддерживает дух, предлагал шоколад «Кохлер», купленный в тюремной лавочке, но Игорь никак не реагировал, и Даниэль съедал его порцию тюремной похлебки. Однажды ночью, когда в тюрьме настала какая-то странная тишина, Даниэль, спавший сном праведника, вдруг проснулся, навострил уши и услышал странные всхлипы, доносившиеся с койки напротив. Он нашарил спичечный коробок, чиркнул спичкой и, подняв ее повыше, увидел своего соседа, сидевшего на койке.

– Что с тобой, тебе плохо?

Игорь замотал головой.

Даниэль присел рядом с ним, положил руку ему на плечо.

– Переживаешь, что ли?

У Игоря тряслись губы. Даниэль зажег вторую спичку. Ее огонек колебался, отбрасывая на стены, словно забавы ради, причудливые тени.

– Я убил своего брата, – прошептал Игорь.

– Ты правду говоришь?

– Я убил Сашу. Это я виноват.

* * *

Мы сидели за столом, но еда на тарелках остывала: все были поглощены телерепортажем о перенесении праха Жана Мулена[72]; взволнованная речь Андре Мальро[73], такая же торжественная, как Пантеон, заполонила все пространство, и никто не осмелился бы критиковать пафос этого погребального напутствия – всем нам казалось, что мы переживаем исторический момент. В дверь позвонили, но ни отец, ни я даже не шелохнулись. Мари встала, пошла открывать и почти сразу же вернулась:

– Мишель, это к тебе.

В передней стояла Луиза.

– Ты что, обиделся?

Она смотрела на меня с загадочным видом, и я не знал, как реагировать. Луиза заправила за ухо светлую прядь и продолжала:

– Исчез куда-то и глаз не кажешь.

– У меня много занятий на факультете; кроме того, у моего друга серьезные неприятности, и я должен заботиться о нем.

– Но ты хоть не очень злопамятный? Потому что если бы люди дулись целый год после каждой размолвки, то, наверно, вообще не открывали бы рта.

В комнате продолжал витийствовать Мальро. А Луиза улыбалась так, будто мы расстались только вчера, и притом лучшими друзьями.

– Мишель, у меня серьезная проблема.

Я решил пропустить конец республиканской «мессы», мы пошли в бистро на площади Мобер, и Луиза заговорила только после того, как официант принес нам выпивку и удалился:

– Проблема в Джимми, его увезли в Сент-Анн[74].

Я остолбенел, подумал было, что это шутка. Дурацкая, конечно, но на такие шутки способна только Луиза.

– Он уже несколько раз впадал в алкогольную кому и всегда обещал пройти лечение, но продолжал пить и при этом врал, что в рот не берет спиртного, разве что чуточку. Ну а три дня назад впал в безумие, избил какого-то актера у себя дома, разгромил свою квартиру и потерял сознание.

– А я и не знал, что он так пьет.

– Да он всегда пил как лошадь, но все же владел собой, а вот последние несколько недель вливал в себя спиртное литрами и при этом ухитрялся не выглядеть пьяным.

А я-то ничего не замечал – то есть видел, конечно, что Джимми крепко закладывает, но когда он просил официанта оставить бутылку виски на столе, считал, что он просто выпендривается, подражая героям американских фильмов; мне и в голову не приходило, что это уже тревожный звонок.

– Ну и как он сейчас, получше?

– Да не знаю я – он не хочет меня видеть. Просил, чтобы ты пришел.

На следующий день я отправился в Сент-Анн. Проходя по улице Сантэ, я тщетно пытался найти логику в том, что двое моих единственных друзей оказались в заточении рядом, чуть ли не в нескольких метрах один от другого, – искал и не находил никакого объяснения этой дьявольской случайности.

В больнице я подошел к окошку регистратуры, потом мне пришлось долго ждать в холле, где стены красили последний раз, похоже, еще в Первую мировую. За два часа ожидания я насмотрелся больничной суеты, не внушавшей оптимизма: полицейские безуспешно пытались угомонить какого-то типа, который буянил и орал во все горло; одна женщина громко, истерически хохотала; другие больные – напротив, тихие и запуганные, таких тут было много, – покорно шли за санитарами в белых халатах, исчезая в недрах здания, как в туннеле. Один из интернов наконец объявил мне, что главврач разрешил выписать Джимми в первой половине дня и отвезти его домой на «скорой». Незадолго до полудня Джимми появился в вестибюле; я ожидал увидеть прибитого, бледного, запуганного субъекта – ничуть не бывало: он улыбался, был аккуратно причесан, выглядел бодрым, и только розовая ссадина на щеке напоминала о его злоключениях. Он пожал руку санитару и отказался от «скорой», сказав, что погода прекрасная и небольшая пешая прогулка будет ему полезней всего. Итак, мы пошли пешком, и я выбрал маршрут, позволявший избежать тюрьмы Сантэ по пути к Данфер-Рошро. Проходя мимо «Бальто», я по привычке заглянул внутрь, что было чистейшей глупостью: все, кого я любил, были оттуда изгнаны; Джекки суетился за стойкой, обслуживая незнакомых клиентов, и мне стало ясно, что ноги моей больше не будет в этом бистро.

На подходе к Люксембургскому саду Джимми остановился.

– Странно, Мишель, ты ни о чем меня не спрашиваешь.

Мы сели в зале кафе «Капулада» на бульваре Сен-Мишель, заказали два дежурных блюда и бутылку воды «Виши». Официант объявил нам, что здесь теперь американский ресторан, а не закусочная. Я ждал, когда Джимми заговорит: если ему захочется чем-то со мной поделиться, пускай сделает это сам, по своей инициативе. Он попробовал было цыпленка по-баскски, но тут же отставил тарелку:

– Слушай, мне необходимо выпить стаканчик-другой красного, а лучше и все три. У меня нутро горит, ты-то не знаешь, что это такое – пожар, который нужно чем-то залить. Но я решил, что с алкоголем покончено навсегда.

Наверно, он заметил мой скептический взгляд. И продолжал:

– Я ведь бросил курить из-за голоса, два года уже не брал в рот сигарету. И начиная с этого дня больше не прикоснусь к рюмке. В этом я поклялся себе, когда дошел до ручки там, в больнице, среди идиотов и психов. И твердо решил завязать, чтобы не кончить, как мой папаша или братец. Эти – там, в больнице, – хотели, чтобы я прошел курс лечебной терапии, но я в эту хрень не верю. Мне-то известно, почему я сорвался; раньше я мог контролировать себя и не доводить до такого состояния.

– Слушай, я, конечно, не специалист, но думаю, что в одиночку это почти невозможно – ты продержишься месяц, от силы два, а потом все начнется по новой. При первой же передряге… или при второй. Лучше пускай кто-нибудь тебе помогает. Ну что тебе стоит потратить на это часок-другой в неделю?!

Джимми угрожал не только наследственный алкоголизм – вдобавок он тяжело переживал свои профессиональные неудачи: кастинги, на которые он возлагал столько надежд, всегда оканчивались провалом; каждый раз выбирали не его, а другого, и он не мог понять почему. Недавно Джимми уверял, что скоро начнет сниматься в фильме Гранжье, с Габеном в главной роли; ему уже обещали там роль, но вместо него утвердили кого-то из его близких приятелей. Это привело его в бешенство, он выпил больше обычного, заявился к тому типу и набил ему морду. Джимми утверждал, что играет лучше, чем тот: сам Габен аплодировал ему на пробах, и вся съемочная группа тоже. К счастью, приятель не стал подавать на него жалобу. Но Джимми доставались только мелкие эпизодики – безымянные роли, без текста. Что ж, если кино его отвергает, он не станет портить себе жизнь и прозябать в ожидании ролей, которых никогда не получит. И Джимми, наплевав на советы своего агента, уверявшего, что настоящие актеры не унижаются до телевидения (ведь если их можно увидеть бесплатно, то зачем ходить в кино и платить за билеты?), решил согласиться на роль английского майора, которую ему предлагали в сериале «Тьерри-Сорвиголова». Это гарантировало целый год работы.

– Ну что ж, в конце концов, главное – сниматься и быть довольным тем, что делаешь, – сказал я.

– Мишель, мне плевать на кино и на телевидение, у меня другая проблема, притом важная, поэтому я и попросил тебя приехать.

И Джимми долго молчал, подыскивая слова.

– Это давняя проблема, и она заключается в Луизе. Я почти не спал в последние дни, у меня было время все обдумать, и я в конце концов понял, почему пью, не просыхая. Прежде у меня еще были сомнения, но сейчас я абсолютно уверен, даже к психоаналитику не ходи, что больше не переношу ее. Она вызывает у меня отвращение. Мы тысячу раз ругались с ней, потом мирились, обнимались, плакали, она твердила, что любит меня, что я мужчина ее жизни, но ты-то ее знаешь – мамзель требуется свобода, как будто при мне она несвободна; правда, это очень странная свобода – она выражается в том, что Луиза спит со всеми, кто ей приглянется, твердит, что я душу ее своими устаревшими принципами и мешаю реализовать себя; что мир изменился; что сегодня мужчины и женщины не привязаны друг к другу, как их родители; что случайные связи не имеют для нее никакого значения – это, мол, просто короткий приятный перепихон, и вообще я должен принимать ее такой, как есть. Она хочет, чтобы я согласился с ее дебильными принципами и считал все это нормальным, но я ведь не Джим и не Жиль, как в том фильме, плевать я хотел на этих долбаных слабаков! Словом, мое решение принято: я вычеркиваю ее из своей жизни, не хочу больше ее слышать, не желаю больше с ней спорить. Начиная с этого дня она может жить как угодно, меня это уже не колышет. Так вот: передай ей, что между нами все кончено, потому что, если я сам с ней увижусь, у меня ничего не выйдет, она заткнет мне рот своими идиотскими доводами, и я опять дам слабину, а меня все это уже заколебало. Я поклялся, что больше в рот не возьму спиртного, а для этого нужно только одно – никогда ее больше не видеть.

Джимми прикончил своего цыпленка по-баскски и попросил принести еще одну бутылку минералки.

– Мишель, я не спрашиваю, согласен ты со мной или нет, просто окажи мне эту услугу.

Я проводил его до самого дома, в конец улицы Сен-Мартен; из его окон открывался вид на сквер и башню Сен-Жак. Мне очень не хотелось ехать в «Кадран» на Бастилии и передавать там Луизе решение Джимми; я ей позвонил и назначил встречу на вечер, когда она отработает свою смену. Увидев меня, она подбежала и нетерпеливо спросила:

– Ну, говори, как он там?

Я находился в том же настроении, что и Джимми, и воображал, что сейчас начнутся крики и скрежет зубовный, что мне придется часами утешать Луизу, что это будет скорбная, душераздирающая сцена, но когда я объявил, что Джимми больше не желает терпеть ее образ жизни, что не хочет даже слышать о ней, она просто кивнула, заправила за ухо прядь, спадавшую на глаза, и ответила:

– Ладно, я поняла; надеюсь, он оклемается.

Вот и все.

Тем же вечером мы с Луизой помирились, и дальше наши ночи проходили как прежде. Может быть, разрыв с Джимми побудил Луизу изменить свое поведение, но мне показалось, что теперь она стала реже встречаться с другими, и мы почти все время проводили вдвоем. С Джимми я больше не виделся, с Луизой мы о нем не говорили, но что-то витало в воздухе между нами, и временами я чувствовал себя виноватым перед ним, однако в конце концов перестал об этом думать.

Одно несомненно: Жюль был счастливее без Джима.

Луиза не спорила, когда я делал какие-то замечания, – она призадумывалась и отвечала: да, верно. А дальше поступала как всегда. Например, я по-прежнему воевал с ней по поводу мотоцикла и отказывался садиться на него, поскольку она все еще ездила, не имея прав. В конце концов она призналась, что снова запорола экзамен, но сделала из этого вывод, что нет худа без добра. В отличие от своих дружков, которые, имея права, гоняли как ненормальные, подражая знаменитым гонщикам и расшибая то плечо, то колено, а то и расставаясь с жизнью, она теперь ездила так осторожно, что ничем не рисковала, и постовые даже заподозрить не могли, что у нее нет прав. Я испробовал все доводы, чтобы убедить ее бросить эту езду, приводя в пример некоторых своих друзей, которые стали инвалидами или вообще лежали на кладбище. Но Луиза смотрела на меня, как на дурачка, и отвечала:

– Умереть не страшно, главное – жить.

* * *

Однажды вечером, когда стояла удушливая жара, Мимун пришел в лавку Хабиба за Франком и пригласил его на ужин в ресторан-гриль, с тенистой террасой, выходившей в парк; там к нему относились с большим почтением. Франк заказал охлажденное вино «Пти-гри Булауан», Мимун – лимонад, и они выпили за здоровье друг друга, а также за скорейшее окончание войны. Пока Франк пытался расправиться с жестким броншетом[75], Мимун сидел молча, неподвижно. Потом спросил, пристально глядя ему в глаза:

– Как вы думаете, теория упреждений при установке цен на полезные ископаемые может быть полезна в новом Алжире?

– Теория Лукаса[76] пригодна только для экономики свободного рынка. Она будет неприложима к Алжиру, если он станет независимым, – для этого стране потребуется начать с нуля или почти с нуля, прибегнув для начала к более авторитарным методам управления. В настоящее время я принял бы скорее ту модель, которой руководствуется Югославия.

– Вы правы, это именно тот пример, которому нам нужно будет последовать в начале реформ. Такая система вполне перспективна, не правда ли?

Мимун налил себе воды и медленно осушил стакан.

– В нашу прошлую встречу я не очень понял, почему вы вернулись в Париж, встретились с вашей французской подругой, а потом передумали и снова приехали сюда. Почему вы не оставались здесь в ожидании провозглашения независимости и не разыскивали свою алжирскую возлюбленную? Я, конечно, не хочу быть нескромным…

Франк кивнул, допил свое вино.

– Я оказался в отчаянном положении – беглец, без гроша в кармане, без всяких контактов – и вернулся в Париж, чтобы повидаться с родными; кроме того, я разыскал Сесиль, и вдруг во мне проснулись прежние глубокие чувства, которые связывали нас; она замечательная женщина, я по-прежнему восхищаюсь ею, но я отнюдь не рыцарь в железных доспехах, а самый обычный человек со своими слабостями, и вот – как-то растерялся, она тоже, и я не посмел сказать ей правду. А потом, в метро, я стал свидетелем одного жуткого случая, вспомнил о Джамиле, о том, что она беременна, и спросил себя: а что ты вообще хочешь сделать со своей жизнью? И ответ оказался простым: жить с Джамилей и восстанавливать Алжир.

– Надеюсь, скоро вашим злоключениям придет конец.

– Я даже не знаю, где она сейчас. Нас разлучили так внезапно… Я сбежал, чтобы меня не схватили солдаты. А она… неужели ее арестовали? У меня нет никакой информации. Я знаю только ее фамилию – Бакуш, да и то не уверен, правильно ли она записана. Ее семья жила в Медеа или где-то по соседству; когда мы с Джамилей расстались, она была на пятом месяце беременности – значит, должна была родить в начале июля. Не думаю, что стоит разыскивать ее через родителей – она поссорилась с отцом. Когда стало известно, что она забеременела от француза, брат избил ее – родня и слышать не хотела о смешанном браке. И Джамиля решила «сжечь мосты», она сказала мне, что семья никогда ее не поймет. Вот почему я уверен, что она сейчас одна. Или, может, ее приютила кузина в столице. Словом, я практически ничего не знаю о ней и очень тревожусь.

– Да, эта война превратила нас в зверей; мы не были готовы сражаться со своими собратьями, и кто знает, как все обернется, когда война окончится. Лично я уже больше четырех лет не виделся с женой, ничего не знаю ни о ней, ни о своих детях. Живы ли они, здоровы ли? Неизвестно. Надеюсь только, что они живут у родных в окрестностях Константины. А мои дети… встреться я с ними на улице, я бы не узнал их. Когда человек решается посвятить жизнь делу освобождения, воевать за свою страну, ежедневно рискуя жизнью, он должен забыть о семье, а женщинам приходится быть сильными духом и заменять детям отцов. Но испытаниям нашим скоро наступит конец, мы воссоединимся с семьями и обретем былое достоинство. А пока, Франк, очень тебя прошу, давай перейдем на «ты».

* * *

Сесиль уже несколько лет занималась умственным тренингом. Она не нуждалась в психоаналитике, чтобы держать себя в форме. Шла по жизни, не прибегая к посторонней помощи. В одиночку преодолевала гору своего страдания, цепляясь за уступы голыми руками. Избрала для себя метод, который нельзя было назвать совершенным, ибо он не помогал прогнать или смягчить душевную боль, но хотя бы способствовал тому, что она сдерживала приступы терзавшей ее враждебности, раздражения и горечи; каждый такой день, когда ей удавалось взять дочь за руку, даже улыбнуться ей, был победой – скромной, конечно, не стоит преувеличивать, но все-таки победой для нее как для матери, и она довольствовалась этой no woman’s land[77] чувств.

Вот уже несколько лет, просыпаясь поутру, Сесиль твердила себе: «Я люблю Анну, я люблю свою дочь, я ее мать, у меня сейчас трудное время, но она – плоть от плоти моей, она не просила ее рожать, она не отвечает за своего отца, я должна ее любить».

Она старалась внушить себе это, переделывая на свой манер песню Брассенса: «Встаньте на колени, молитесь и просите; прикиньтесь, будто любите, и когда-нибудь полюбите»[78]. Сесиль следила за собой, одергивала и бранила себя, давала себе советы и устраивала мысленную порку – словом, урезонивала себя, урезонивала, урезонивала… С ощущением (не таким уж неприятным!), что подражает Ифигении, которая пожертвовала собой на благо ахейцам, или Энею, отринувшему любовь во имя своей судьбы.

Однако в глубине ее сердца жила упрямая сила, не позволявшая преодолеть себя, – сердце Сесиль оставалось каменным. Она вспоминала о безграничной нежности своей матери – та никогда не повышала голоса ни на нее, ни на ее брата Пьера, улыбалась, прижимала их к груди, называла тысячью ласковых прозвищ, и этот пример указывал Сесиль, как следует обращаться с ребенком; увы, она была неспособна проявить такую же нежность к своей дочери.

Что-то мешало ей, но что же?

Сесиль, конечно, следовало стыдиться того, что она не любит Анну, но ей не было стыдно, в этом-то и заключалась терзавшая ее проблема: она не находила в сердце ни намека на любовь к этой девочке и все время подбирала этому объяснения: Анна – дочь Франка, и одного этого уже достаточно, чтобы навсегда отвратить от нее Сесиль; сама девочка тоже ее не любит, ведь это невозможно – физически невозможно: дочь такого мерзавца наверняка унаследовала от него все самое плохое. Тем не менее Сесиль еще упорнее заставляла себя бороться с этой неприязнью: ведь если она оттолкнет от себя Анну, Франк может встать между ними, завоевать любовь дочери и разлучить их, – значит, нужно помешать ему, помешать сблизиться с Анной, нужно, чтобы он никогда не узнал о ее существовании. Но оттолкнуть Анну – значит оттолкнуть Франка. Что же делать?

Сесиль была одинока, безнадежно одинока, навсегда разлучена с обоими мужчинами ее жизни. Оставалась только Анна. Анна – и ее большие, по-собачьи тоскливые глаза, Анна – и ее молчание, Анна – ее дочь, ее враг, такая же неприступно-ледяная, как она сама, Анна, которая ее ненавидит – Сесиль была в этом уверена. Анна просто скрывает свои намерения – недаром же она дочь Франка. Анна, которая не говорит ни слова, Анна, которая не знает, что такое настоящая мать, и никогда не протягивает к ней руки. И Сесиль внезапно охватил панический страх, которого она так боялась; этот смертельный страх коварно пронизывал все ее тело и лишал воли; горькая дрожь предвещала неумолимое решение, – может быть, намерение раз и навсегда покончить со всем этим и обрести мир. Сесиль сделала глубокий вдох, стараясь унять охватившую ее лихорадку, и подумала: «Я просто обязана сделать все возможное для своей дочери, – она не заслужила такой матери, как я». Но можно ли своими силами выйти из этого состояния? Нет, в одиночку ей не справиться.

* * *

Как и планировалось, магазин в Монтрёе открылся накануне выходных, 11 ноября 1965 года, хотя клей полового покрытия и краска на стенах еще не совсем высохли, итальянские выставочные аппараты не все доставлены, множество мелких проблем не было урегулировано и такое же множество других возникло там, где их никто не предвидел. Мой отец переиначил на свой лад известное правило дорожного катка: сперва прокатим, потом посмотрим, что получилось. С тех пор как в Париже в конце девятнадцатого века появились большие магазины, здесь впервые открылся универмаг столь гигантских размеров; ни один из его предшественников не мог похвастаться таким богатым выбором электробытовых товаров, телевизоров и мебели. За две недели до назначенной даты стены метро были сплошь заклеены рекламой, возвещавшей открытие магазина и сулившей все на свете: дополнительную гарантию на товары, бесплатную установку и подключение аппаратуры, скидки от двадцати до тридцати процентов от цен конкурентов. Отец долго лелеял идею торжественного открытия магазина с участием звезд, но эту церемонию пришлось отменить из-за погоды, ограничившись шампанским, которым угостили только служащих и поставщиков.

В течение нескольких недель, предшествующих роковой дате, мой отец проводил в магазине круглые сутки, спал на раскладушке в помещении своего будущего кабинета, следил за ходом работ, подвозом товаров, организацией стоков, набором и обучением продавцов и решением тысяч других ежедневно возникавших проблем. Мари жила примерно в том же ритме, возвращаясь домой лишь для того, чтобы переодеться и взять чистую одежду для отца. Она рассказывала мне, как проходят их рабочие дни, беспокоилась за отца, считая, что он берет на себя слишком много лишних дел: самолично делает выкладку товара, помогает электрикам, малярам и столярам, подгоняет служащих на таможне, которые недостаточно быстро пропускают заграничные поставки.

– Хорошо бы тебе зайти туда как-нибудь на днях.

– Мари, я не смогу вам помогать.

– Да и не нужно, приезжай, просто чтобы поддержать отца, ему приятно будет тебя увидеть.

Я приехал на следующий день и застал отца в тот момент, когда он ругался с итальянским шофером из-за недостачи двух коробок с фенами и одной – с тостерами. Тут-то я и узнал, что он владеет итальянским. Отец удивленно взглянул на меня, вытер взмокший лоб.

– Мишель? Ты откуда взялся?

– Приехал тебя поддержать. Это потрясающе, и как вы столько успели?!

– Ох, молчи, это полная катастрофа, к открытию еще ничего не готово.

Мы с ним зашли выпить кофе в бистро на углу улицы – отец уже всех тут знал. Он заказал к кофе арманьяк, настоял, чтобы я тоже взял рюмочку, опрокинул свою и тут же заказал вторую; выглядел он неважно – осунувшийся, небритый, со стружками в волосах.

– Боюсь, мы никогда не кончим. Я еще не проверил и половины товаров; представляешь, они только что доставили нам телевизоры с английскими вилками; у нас не хватает четырех продавцов и трех специалистов по установке оборудования – в общем, я уже начинаю думать, что мы слишком размахнулись.

Я попытался его ободрить, приводя в пример общеизвестных людей, которым улыбнулась судьба, храбрецов, которые до последней минуты держались стойко и сегодня известны как богатые, прославленные личности.

– Спасибо за поддержку, но одной храбростью тут не обойдешься. Мне приходится воевать с городскими чиновниками, с банками, с бездельниками, рекламщиками и поставщиками – в таких условиях нас может спасти только чудо.

Я достал из бумажника клевер-четырехлистник, который он подарил мне для сдачи экзамена.

– Бери, он принесет тебе успех.

До сих пор клевер не очень-то помог мне в моих делах, но – кто знает? – удача может повернуться лицом к владельцу талисмана. Правда, сначала отец скептически поморщился, но потом все-таки взял клевер и с грустной улыбкой сунул в бумажник.

– Спасибо тебе, сын!

Мы так никогда и не узнали, что именно принесло успех – этот скромный цветочек или судьба, решившая нам улыбнуться, – но успех превзошел все ожидания, все надежды отца и его компаньона. В день открытия у дверей магазина выстроилась очередь; люди покупали, подписывали чеки, брали товары в кредит. Так было и в последующие дни и в последующие недели. Довольно скоро запасы телевизоров начали иссякать, за ними последовали стиральные машины. Отцу пришлось чуть ли не на коленях умолять своего итальянского поставщика, а потом еще и немецкого срочно доставить новые товары; при этом я обнаружил, что он кое-как владеет и языком Гёте, и языком Шекспира, к которым временами подмешивает итальянский и французский.

Как ни странно, дела шли успешно.

В начале декабря, дома за ужином, отец спросил, как мои занятия и доволен ли я учебой в Сорбонне; я не стал скрывать от него, что она меня разочаровала и мне там скучно. Но заверил, что все равно не брошу ее и намереваюсь продолжать грызть гранит науки, только теперь заочно, с помощью книг и ксерокопий лекций, ввиду грядущих экзаменов в конце года.

– Ага, значит, ты теперь будешь посвободнее?

И отец предложил мне потрудиться вместе с ним и с Мари в магазине: им не удалось набрать весь нужный персонал, работы по горло, праздники на носу, и он даже не представляет, как они справятся с рождественскими продажами.

– Но я ничего в этом не понимаю.

– Да это совсем несложно. Нам нужен сотрудник на кассе: продавцы будут приводить к тебе клиентов, а ты должен помочь им заполнить «досье продажи». Мы тебе все объясним и продемонстрируем. Если уж я освоил такую премудрость, то для тебя это пара пустяков. И потом, ты приобретешь кое-какой опыт, а вдобавок прилично подработаешь.

Уж не знаю, какой из этих аргументов был самым убедительным. Лично я клюнул на последний. Не то чтобы мне так уж понадобились деньги, просто я подумал, что если бы удалось разжиться приличной суммой, то я помог бы Вернеру – он ведь забрал из банка все сбережения, чтобы заплатить вампиру-адвокату, который защищал Игоря. И я ответил:

– Это хорошая мысль, папа.

* * *

Хабиб глотал книгу за книгой, не пропуская ни строчки. И всякий раз, как он закрывал очередной том, его взгляд заволакивала дымка печали. Однажды вечером, когда он выглядел особенно грустным, Франк не удержался и заметил:

– Я никогда не видел, чтобы кто-то читал столько, сколько вы.

– Ох, не говори так, друг мой, это всего лишь несколько жалких песчинок в сравнении со всеми песками пустыни. Сколько книг прочел ты сам и сколько еще прочтешь перед тем, как Аллах призовет тебя к себе? Ну, предположим, что начиная с десятилетнего возраста ты читал одну книгу в неделю, то есть пятьдесят две за год. Если Аллах дарует тебе долгую жизнь и крепкое здоровье, то к семидесяти годам ты прочтешь всего лишь три тысячи шестьсот книг, и это не принимая в расчет тех длинных французских романов, каждый из которых требует не менее целого года внимательного изучения, настолько они грандиозны… А как ты думаешь, сколько книг на самом деле нужно прочесть человеку? Миллионы! Больше, чем звезд на небесах. И среди них сотни тысяч увлекательных произведений, мимо которых нам суждено пройти! И сколько на свете интереснейших авторов, о которых мы никогда не узнаем, словно их вовсе и не было?! Вот какие потери! Мне еще повезло, что моя жизнь спокойна и благополучна, что у меня здоровье как у верблюда, что я ни разу в жизни не страдал никакими хворями, кроме разве зубной боли; и даже не был на войне. Зато читал каждый день и каждую ночь, все шестьдесят лет, что отпустил мне Аллах; мне выпала сказочная жизнь, как мало кому из людей, и все же я только глупая, ничтожная лягушка, которой никогда не суждено взобраться на вершину горы культуры; и чем больше я читаю, тем больше тоскую о том, чего никогда не прочту.

* * *

За два дня вместе с четырьмя молодыми женщинами я прошел краткую стажировку. Мари нами руководила. Поскольку еще не все служебные помещения магазина были отделаны, мы расположились в задней комнате соседнего бистро. Отец попросил нас особенно внимательно отнестись к двойному «досье продажи», которое выдавали продавцам; под каждый лист следовало подкладывать копирку, чтобы иметь дополнительный экземпляр – его вручали клиенту. Отец говорил без всяких шпаргалок, в его изложении вся эта процедура выглядела совсем легкой.

– Ошибка исключена, все это предельно просто. Первый бланк – ну это вообще детская игра: покупатель оплачивает покупку наличными или чеком. В большинстве случаев бланк номер один заполняют продавцы. Нужно только убедиться, что подпись на чеке принадлежит именно этому человеку, а для этого не забудьте попросить у него удостоверение личности; далее, вы задаете ему вопросы по списку и ставите галочки в соответствующих клетках. Это совсем нетрудно. Второй бланк, бежевый, остается у вас, у советников, и требует бо́льшего внимания. Идея заключается в том, что мы продаем вещи людям, которые не могут за них заплатить и которые до нас даже не мечтали об их приобретении. Например, первая модель телевизора стоит тысячу франков – рабочий получает такие деньги за два месяца, для него это огромная сумма; в данной ситуации банк обычно предоставляет ему тридцатипроцентный кредит, по которому клиент должен в итоге выплатить триста франков – довольно большую сумму, и большинство людей не может выложить такие деньги; а мы предлагаем ему три чека, по сто франков каждый, тут же учитываем первый из них, а два остальных он будет погашать в течение следующих месяцев; таким образом, заплатив всего сто франков, он тем же вечером сможет преподнести своей семье новенький телевизор, или стиральную машину, или холодильник, или все это вместе. Вы просите его заполнить банковский формуляр на кредит размером в семьсот франков, которые он должен выплатить; как правило, такие кредиты предлагаются на пять лет, – предложите покупателю такие условия и уточните, какую сумму он должен вносить каждый месяц; она покажется ему совсем незначительной, и он сможет все это время покупать еще и другие вещи или продукты. В самом низу бланка есть список документов, необходимых для того, чтобы получить согласие банка. Запомните главное: вы должны внушить клиенту, что он получит все эти чудесные вещи здесь и сейчас и сможет пользоваться ими точно так же, как любой богач, как служащий высшего звена, как хозяин предприятия. Чем меньше вы будете говорить о деньгах, тем лучше. Внушайте покупателю, что продаете ему мечту, красивую жизнь. Вы сверяетесь со сроками поставки товара, и его доставляют покупателю в тот же день, самое позднее – назавтра. Словом, торговля – не такое уж сложное дело. Ну-ка, давайте проведем репетицию: вот я – простой рабочий, я хочу иметь телевизор, а зарплата у меня самая что ни на есть низкая по парижскому региону. Мишель, покажи мне документы на продажу…

Я заступил на работу через два дня, это была среда. Мы все облачились в светло-голубые пиджаки с логотипом магазина, вышитым на лацкане. Перед магазином выстроилась очередь метров тридцать длиной, а люди все подходили и подходили; нам даже пришлось пропустить обеденный перерыв – вместо него мне и коллегам принесли сэндвичи прямо на рабочие места. Народу было столько, что людям приходилось брать билет с номером своей очереди, а потом ждать целый час, пока стоящие впереди заполнят бланк. На самом деле покупатели были напуганы не меньше нашего: они жутко боялись, что не смогут выполнить условия продажи, что им откажут в кредите или аннулируют покупку. Многие приходили целыми семьями; чаще всего эти люди выбирали самые крупные вещи из тех, что мы могли им предложить. Они рассаживались вокруг меня – ужасно вежливые, даже покорные, как ученики перед школьным учителем довоенной формации, следовали моим советам, не возражая и не задавая вопросов, ставили галочки в тех клеточках, которые я им указывал, и подписывали обязательства, займы и чеки, даже не читая документы. Ну прямо как дети. Отец правду сказал.

Я быстро освоился с фирменными знаками и марками товаров, это оказалось совсем несложно, их было три на каждую вещь, а на модель и того меньше – всего две на каждый габарит. Дешевые черно-белые двухканальные телевизоры расхватывались как горячие пирожки; холодильники тоже, зато стиральные машины, стоившие очень дорого, не пользовались большим спросом – такую роскошь могли себе позволить только служащие и руководители высшего звена. Объем продаж так вырос, что мы поневоле опаздывали с доставкой товаров на дом, не укладываясь в обещанные сутки. Установка и подключение купленных приборов требовали участия специалистов, и отцу пришлось, как ни противно, переманивать их у конкурентов, посулив сумасшедшие зарплаты. Цены на цветные телевизоры должны были подняться в следующем году до астрономической цифры – около десяти тысяч франков! – и некоторые хотели заранее приобрести их и настроить, чтобы смотреть предстоящие Олимпийские игры, которые должны были состояться в Гренобле.

Напряженная работа консультанта в этом бедламе оказалась довольно трудной, но еще сложнее было общение с теми покупателями, которые не могли приобрести дорогостоящую технику даже на условиях многомесячных выплат; либо их доходы были слишком малы или нерегулярны, либо они уже погашали кредиты за дом или машину, а иногда то и другое вместе, так что в ближайшие пять лет им предстояло потуже затянуть пояса и не мечтать ни о каких льготах. Многие из тех, у кого не хватало денег, в конце концов отказывались от попытки получить кредит: они просто явились, решив попытать счастья, как в лотерее, – и проиграли; но были и такие, что упорствовали, вели себя агрессивно или, наоборот, начинали плакать и умолять – их приходилось вежливо спроваживать, не доводя дело до банковского оформления; эти составляли примерно четверть от общего числа потенциальных клиентов, и почти все они были безработными. В те времена они еще встречались довольно редко; ходили слухи, будто правительство планирует создать централизованную организацию помощи этим людям, но по всей стране их набиралось не так уж много, а те, кто искал работу, довольно быстро находили ее благодаря местным бюро трудоустройства. В общем, когда они уверяли, что скоро подыщут работу, мы отвечали: «Ну вот когда найдете, заходите к нам».

В те дни я довольно редко появлялся на площади Мобер: мы с Луизой помирились, и чаще всего я ночевал у нее. Но однажды отец сказал мне: «Мишель, мне нужно с тобой поговорить». Однако он был так занят, что мне пришлось ждать этого разговора еще три дня. Был вечер, магазин только что закрылся, Мари сидела на втором этаже, приводя в порядок счета. Нам вдруг перестали подвозить широкоэкранные телевизоры, и отец целый час висел на телефоне, требуя от немецкого поставщика выполнения обязательств; наконец тот обещал доставить телевизоры завтра.

– Ну, с этим мы продержимся еще один день, не больше, – озабоченно сказал отец, уселся за мой стол, помолчал, переводя дух, и начал: – Мишель, как ни прискорбно, но из всех консультантов у тебя самые скверные результаты. Ты отваживаешь слишком много клиентов.

– Я отваживаю тех, у кого нет средств, папа. Какой смысл оформлять кредит человеку, с которым банк не желает иметь дела? Это же потерянное время.

– А как поступают твои коллеги? Ты вовсе не обязан учитывать все займы и кредиты, на которые подписались наши клиенты.

– Но если им будет нечем платить, у них начнутся проблемы с банком.

– Ничего, как-нибудь выпутаются, сэкономят на чем-то другом, затянут пояса, заставят жен поступить на работу – в общем, найдут выход. Наша задача – продать им товар, вот и все. Людям нужен современный комфорт, и они имеют право его получить. А мы должны уважать это право.

– Если люди вынуждены брать кредит на дом или на квартиру, это еще понятно, но не на такие излишества – они ведь не обязаны покупать телевизор только потому, что тебе это выгодно. А мы пытаемся внушить им, что они будут счастливы лишь тогда, когда заимеют все эти предметы роскоши, которые им не по карману. Таким людям придется голодать и влезать в долги, чтобы своевременно внести деньги в банк; зачем же ты толкаешь их на это?

– Слушай, ты вообще кто – консультант по продажам или работник социальной службы?

Я хорошо помню каждое слово нашей дискуссии вплоть до этого вопроса, который привел меня в оторопь; вот тут я взорвался и теперь даже не хочу вспоминать, с какими грубыми обвинениями обрушился на отца. Огонек протеста тлел во мне долгие годы, но раньше я был слишком молод, чтобы сразиться с отцом на его поле, хотя всегда чувствовал себя неуютно в этом мирке, состоявшем из достижений, из целей и результатов. Зато теперь я высказал ему в лицо все, что думаю о его принципах, о его хваленом «магазине будущего», об успехах и передовых идеях, вдохновлявших его на торговлю всем этим барахлом, – хоть так я мог выместить свои чувства. Мы с отцом шли по разным, несовпадающим дорогам.

Меня мучило какое-то смутное ощущение, вернее, даже предчувствие назревавших перемен; тогда еще не изобрели такое понятие, как «общество потребления», но все к тому шло, мир весело и беззаботно двигался вперед, к грандиозной вакханалии приобретательства; супермаркетам предстояло стать новыми храмами для прихожан, исповедующих принцип «потребляй и властвуй». Мой отец принадлежал к другому времени, он хлебнул горя на войне, и теперь его обуревала жажда лучшей жизни; он был твердо уверен, что покупка телевизора или стиральной машины есть решительный шаг к счастью, а я был убежден в обратном, знал, что нужно сопротивляться этому вселенскому базару, что французы должны восстать и уничтожить этот меркантильный мир. Увы, мы оказались только в преддверии великой эпохи перемен, самое худшее еще не наступило.

Страна проиграла войну, нация была распылена, раздроблена, лоботомирована, но мы чувствовали себя счастливыми – правда, это длилось всего лишь какой-то краткий миг.

До наступления катастрофы.

Я сорвал с себя голубой пиджак, скомкал его и швырнул в лицо своему родителю. Но он и глазом не моргнул – еще бы, небось повидал в жизни много чего похуже. А я покинул магазин, очень довольный своим выступлением, громко, театральным жестом захлопнув за собой дверь. И зашагал по улице, решая на ходу, к какому лагерю должен примкнуть. Притом окончательно. И говоря себе вдобавок, что никогда, никогда не буду походить на отца. Признаюсь, что впоследствии совершил в жизни немало ошибок, но этому решению не изменил. Вечером, еще не успев остыть, я рассказал о нашей ссоре Луизе, и она широко раскрыла свои прекрасные глаза:

– Ты что, больной? Да твой отец тысячу раз прав! Он просто гениально все придумал! Нет, ты просто круглый дурак! А я-то как раз собралась поехать туда и купить телевизор – и что мне теперь делать?

* * *

Врач в белом халате, со стетоскопом на шее, тщательно обследовал Анну, сидевшую на смотровом столе. У него были мягкие движения, ободряющая улыбка. Сесиль следила за осмотром молча, не вмешиваясь. Доктор проверил рефлексы девочки, стукнув молоточком по ее коленке, проверил слух с помощью отоскопа и уже собрался взять ее на руки, чтобы снять со стола, но вдруг сказал:

– Анна, я хочу посмотреть, как ты ходишь. Ты можешь сделать несколько шагов?

Анна перевернулась на живот и сползла со стола, нащупывая ножкой пол. Потом дошла до стены и обернулась.

– Ну, молодец! А теперь давай сделаем несколько упражнений, ладно? Подними-ка руки.

Девочка сделала то, что просил врач.

– Теперь опусти… Очень хорошо. Сделай полный оборот… Браво! Теперь в другую сторону. Великолепно! Ну все, ты уже большая девочка – иди-ка посиди в приемной.

Он вывел Анну в приемную, поручил ее секретарше, вернулся в кабинет и сел за стол.

– Так сколько ей лет?

– Она родилась первого января шестьдесят третьего года, ей скоро будет три.

– Что ж, клиника у нее абсолютно нормальная, анализы прекрасные. Реагирует на чужую речь даже лучше, чем можно ожидать в ее возрасте. Так что если она не говорит, значит просто не хочет. Но ведь она все понимает, и, поверьте, в тот день, когда решит говорить, заговорит. А как обстоят дела у вас дома?

– Я воспитываю ее одна. Работаю преподавателем в лицее предместья, готовлюсь к конкурсу на звание агреже[79], и мне некогда ею заниматься; по утрам я отвожу ее к няне, где она проводит весь день, вечером забираю домой. Она всегда молчит, не улыбается, не играет. Когда я гуляю с ней в парке, она держится в стороне от других детей, и ее ничто не интересует.

– Нужно ждать, проявлять терпение, беседовать с ней, играть, читать книжки, давать слушать музыку, и через какое-то время она заговорит. Я мог бы прислать к вам женщину-педиатра, специалиста в области отношений матери и ребенка, но учтите: она чересчур увлекается психоанализом и займется в равной степени и вашей дочерью и вами.

– О нет, я просто хотела узнать, нет ли в молчании Анны каких-нибудь физических причин.

– Не беспокойтесь, такое отставание в речи – довольно частое явление у детей ее возраста, это не так уж страшно и обычно скоро проходит. Покажите мне ее через год.

* * *

Со дня моего внезапного бегства из Бретани и переезда к отцу между матерью и мной словно пролегла пропасть. Мы не звонили друг другу. Мне казалось, что я осиротел. Но совсем не горевал по этому поводу. Я унаследовал от матери ее злосчастный характер и не собирался делать первый шаг к примирению. Да, честно говоря, и не думал об этом. Зато сестренка регулярно звонила мне, спрашивала, что нового, и мы с ней могли болтать часами; по воскресеньям она приходила к нам обедать и прекрасно ладила с Мари. Правда, мы избегали некоторых тем – например, жизни семейства Делоне или торговли в магазине матери. При каждой встрече Жюльетта передавала мне одно и то же: мать хочет, чтобы я зашел повидаться. Я отвечал: да, конечно, – но ничего не делал.

Таким манером я хотел поквитаться с ней за ее неуступчивость. Но вот однажды вечером отец отвел меня в сторонку и сказал:

– Мне звонила твоя мать. Ты с ней совсем не видишься – это же ненормально. Я понимаю: с ней нелегко ужиться, но ты уж сделай над собой усилие.

– Мне не о чем с ней говорить. Есть две-три вещи, которые я не могу ей простить. Я еще не забыл, как она обошлась с Франком.

– Ты не должен ее осуждать. Чем реже люди видятся, тем меньше у них общих тем для разговора. Но в это воскресенье ты пойдешь к ней обедать. Я не хочу неприятностей, поэтому напоминаю тебе, что именно мать является твоим официальным опекуном – ты понимаешь, что я имею в виду?

Я немного покочевряжился, так, просто из принципа. Но все же подчинился: в словах отца звучала скрытая угроза, и пренебрегать этим было неразумно. Впрочем, мой визит к матери прошел вполне благополучно. Мы говорили о том о сем. О моих занятиях, о политической обстановке, о ее торговых делах, которые шли не так уж успешно. Мать возлагала большие надежды на новое правительство Помпиду[80], к которому относилась с большой симпатией.

Отец настоятельно просил меня не говорить с ней о его магазине, и, когда она затронула эту тему, я притворился дурачком: мол, знать ничего не знаю. Эту способность я унаследовал как раз от отца. Мало-помалу я привык обедать у матери, являлся каждое первое воскресенье месяца, приносил букет роз, который она принимала с восхищением. Правда, время от времени я изобретал убедительный предлог, чтобы уклониться от этой трапезы. Предлог назывался Луизой. Но вот как-то в конце марта Жюльетта позвонила мне, чтобы узнать, приду ли я завтра к ним обедать.

– Не уверен, – сказал я. – Понимаешь, на факультете задают столько всего, просто с ума сойти можно.

– Тут тебе пришло письмо из-за границы. Я успела сама вынуть его из ящика и спрятала для тебя.

В то воскресенье, к концу обеда, Жюльетта сунула мне в руку бледно-голубой авиаконверт с красно-синими полосками по краям; я успел запихать его в карман до того, как мать принесла из кухни крем-карамель. На обратном пути в метро я распечатал письмо. У Камиллы был ужасный почерк – мелкий, неразборчивый, – некоторые фразы вообще не поддавались прочтению:

Воскресенье, 7 марта 1965 года

Дорогой Мишель,

почему ты мне не отвечаешь? Разве ты не получил два моих предыдущих письма? Или не хочешь переписываться со мной? Не могу поверить, что мы будем жить врозь, так и не увидимся, не поговорим друг с другом. Это невозможно. Я живу на краю света, в кибуце, чистеньком, но суровом, на берегу Тивериадского озера, вблизи от Голанских высот; здесь можно только собирать урожай моркови и лука; а еще я приглядываю за ульями, это хоть поинтереснее. Хуже всего прополка грядок с помидорами, под палящим солнцем, вот это просто ад.

Мы отучились полгода в ульпане[81] и уже немного говорим на иврите. Встретили нас тут не очень-то приветливо; сефардам[82] поручают самые трудные работы; мой отец стал специалистом по разведению кур, для него это просто рай на земле, зато мать не выносит здешней жизни: она всегда терпеть не могла домашние обязанности, а теперь должна кормить и обстирывать триста человек, – в общем, она в полном отчаянии. Отец собирается покинуть этот кибуц и перебраться в другой, побольше, – там ему предложили работать преподавателем, а еще он мог бы вести занятия в Тель-Авиве. Мой брат Жерар должен идти в сентябре в армию. Все наши твердят, что довольны здешней жизнью, но я чувствую, что их энтузиазм какой-то наигранный. В этом кибуце мы – единственные французы, а остальные – югославы или поляки, которые обращаются с нами как с рабами. Сирийцы довольно часто обстреливают наш кибуц и совершают вылазки на израильскую территорию. По ночам нужно запираться в домах, несмотря на жару, и не зажигать свет, чтобы они не палили по окнам. Я стала чемпионкой по стрельбе в мишень с пятидесяти метров, собираю свой пистолет-автомат за тридцать четыре секунды и совершаю обход территории, как и все остальные. Говорят, что эта война будет длиться вечно. В общем, как видишь, обстановка здесь не очень-то веселая.

А я все мечтаю о легкой жизни, пытаюсь представить себе, что мы с тобой бродим по Нью-Йорку или Риму. Ох, знал бы ты, как я тоскую по Парижу! Ну почему мы не поехали куда-то вместе, пока еще было время?! Очень надеюсь когда-нибудь увидеться с тобой, но не слишком в это верю. Время от времени я езжу в Хайфу; напиши мне туда на почту, до востребования. Лучше так: ты же знаешь моего отца.

Ну а ты как поживаешь? Как твой подготовительный курс? Решил ли ты, что делать дальше, кем стать? Что ты сейчас читаешь? Здесь у нас книги только на иврите или на польском. Остается читать Библию. Ты по-прежнему делаешь красивые снимки? Родители вроде бы собираются отправить меня на следующий год в Хайфу – на курсы агрономов. Я, конечно, согласна: так я хотя бы окажусь подальше от этих мест.

Часто думаю о тебе.

Целую, Камилла.

P. S. Хочу тебе признаться: у меня тут был друг, его зовут Эли, он коренной израильтянин, родился в этом кибуце. Когда я приехала сюда, мне было так одиноко, а ты не отвечал на мои письма, вот я и подумала, что надо привыкать к твоему отсутствию, но никак не получалось. У нас с Эли это продолжалось всего три месяца – видишь, я откровенно пишу тебе обо всем. Каждый человек должен решить, что для него важно, а что нет.

Я трижды прочитал письмо, обнаружил, что пропустил свою пересадку, и поехал обратно. Почему же я не получил два предыдущих письма Камиллы? Потерялись при пересылке или их перехватила моя мать? Она вполне на такое способна. Но почему Камилла пишет, что думает обо мне часто, а не постоянно? И вправду ли у нее кончились отношения с этим Эли? Все это звучало как-то невесело, я-то вспоминал о ней по нескольку раз в день. В письме Камиллы звучал призыв о помощи, и я понял, что нужно немедленно ехать к ней. Она была права: для меня это стало самой важной задачей в жизни.

* * *

В апреле 1965 года произошло событие, которого так истово ждал Игорь: после восьмимесячного заключения его наконец вызвали к следователю. Он был вконец измучен бессонными ночами, постоянными кошмарами, и его боевой дух давно угас.

Даниэля с утра вызвали в судебную канцелярию, назад он не вернулся. Игоря привели в какую-то камеру предвариловки, такую же мерзкую, как его собственная, и он прождал там два часа, сидя на откидной койке. Около полудня двое жандармов сопроводили его в приемную следователя, где он встретился с мэтром Жильбером, который все еще не успел ознакомиться с его делом. С Игоря сняли наручники, и секретарша впустила их обоих в кабинет следователя, выходивший на бульвар Дворца правосудия; в приоткрытое окно врывался шум уличного движения. Следователь Фонтен оказался кругленьким, живым человечком со светлыми, остриженными ежиком волосами.

– Я не смогу выслушать вас сегодня по существу дела, пока не ознакомлюсь с результатами судебного поручения, – сказал он, пристально глядя на Игоря. – Однако у нас появился свидетель, и его заявление существенно изменило ход этого дела, вот почему я и решил устроить вам очную ставку.

Секретарша встала, придвинула к столу свободный стул, затем впустила в кабинет Даниэля в наручниках и сопровождавшего его жандарма.

– Снимите с него наручники, – приказал следователь.

Даниэль сел на стул, даже не взглянув на Игоря, и начал массировать освобожденные запястья. Мэтр Жильбер нагнулся к Игорю и спросил, знает ли он этого человека. Игорь не ответил.

– Ну, думаю, у меня нет необходимости представлять вас друг другу. Господин Даниэль Морель, вы направили нам письмо, в котором признаетесь, что выслушивали в камере, где отбываете заключение вместе с присутствующим здесь Игорем Маркишем, его признания. Подтверждаете ли вы подлинность вышеупомянутого письма?

– Да, господин следователь, Игорь утверждал, что убил своего брата.

– Господин Маркиш, вы делали такие признание господину Морелю?

– Да.

– Господин Маркиш, вы признаете, что убили вашего брата Сашу Маркиша в понедельник шестого июля тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года, в заднем помещении кафе «Бальто»?

Игорь не ответил, он смотрел в окно на голые кроны каштанов вдоль бульвара.

– Я повторяю свой вопрос… Вы меня слышите? Учтите: ответ будет иметь для вас решающее значение. Признаете ли вы, что убили своего брата Сашу?

Игорь взглянул на Даниэля – без всякой враждебности, но тот отвел глаза. Следователь трижды повторил тот же вопрос, добавив, что молчание Игоря усугубляет его вину. Затем обратился к мэтру Жильберу, попросив вразумить его клиента, но и это не помогло: Игорь упорно молчал и отказался подписать протокол очной ставки, который следователь продиктовал секретарше. Затем тот отослал Игоря обратно в Сантэ и, оставшись наедине с Даниэлем, обещал замолвить за него слово перед судьей, который будет разбирать его дело.

А Игорь вернулся в свою камеру, даже не заметив, что в его отсутствие оттуда исчезли пожитки Даниэля. На следующий день освободившееся место занял какой-то волосатый субъект с южным акцентом, но Игорь не сказал ему ни слова. Через несколько недель этого типа сменил другой арестант, а за ним, поочередно, неделя за неделей, через его камеру прошли еще несколько подследственных. Но кто бы это ни был, Игорь упорно подтверждал свою репутацию бирюка, ни с кем не вел разговоры и знать не хотел, какие проступки привели этих людей в его камеру. Как ни странно, теперь Игорь не чувствовал себя в тюрьме таким уж несчастным, хотя почти не спал и почти ничего не ел. На него никто не обращал внимания. Таким образом, он мог спокойно общаться с Надей. За прошедшие долгие годы ему удалось ее забыть, она больше не занимала его мысли, а вот теперь, со дня его ареста, возникла опять.

Их встречи были горькими, но все же мирными; они беседовали часами, бродя, как в доброе старое время, по дорожке вдоль какого-то карельского озера.

– Ты меня простила? – с тревогой спрашивал он.

– Конечно нет, – отвечала она, всматриваясь в него сквозь ночной сумрак. – Я тебя ненавижу.

– Знаю. Но все-таки…

Много лет Игорь тащил за собой это предательство, как каторжное ядро на ноге.

Ему не требовалось особых усилий, чтобы вспомнить себя прежнего в Ленинграде, в 1952 году, в больнице имени Тарновского, где он работал, в тот день, когда чей-то таинственный телефонный звонок предупредил его о скором аресте; он прекрасно помнил этот гнусавый, явно измененный голос, советовавший ему «свалить, пока не поздно». В те времена пренебречь подобным советом было бы глупо. Вот уже много лет его соотечественников арестовывали десятками тысяч, и многие из них бесследно исчезли, словно и не существовали; ходили слухи, что их либо расстреляли за предательство, либо приговорили к десяти годам концлагеря где-то в дебрях Сибири, что было, по общему убеждению, еще хуже казни.

Игорь сразу побежал рассказать об этом Наде, работавшей медсестрой в той же больнице. Он должен был сообщить эту страшную новость женщине, в которой была вся его жизнь. Сейчас он уже не помнил точно, какие слова он произнес в охватившей его панике, – вероятно, что-нибудь вроде: меня сейчас арестуют, я должен бежать, прощай.

Снова и снова Игорь вспоминал искаженное лицо Нади, снова и снова корчился от страшного сознания, что должен безжалостно порвать с любимой женщиной, что погружается в трясину лжи по мере того, как причиняет ей боль. Она тут же воскликнула:

– Бежим вдвоем!

– Тогда детей отправят в спецприемник и их жизнь будет загублена.

– Тогда бежим все вместе, они ведь уже большие.

– Это невозможно, ночью на Карельском заливе тридцатиградусный мороз. Они этого не перенесут, и ты тоже. Если я пойду один, у меня есть хоть какой-то шанс пробраться в Финляндию.

– Я умру, если ты уйдешь, – прошептала Надя.

Она вцепилась в его руку, Игорь оттолкнул ее, вырвался, но она упала на колени, умоляя мужа не бросать ее, а он не нашел слов утешения, потому что утешить ее было нечем. Он отвернулся, но она вцепилась ему в ногу, крича не своим голосом; и он протащил ее за собой несколько метров, потом кое-как вырвался и помчался прочь, не оборачиваясь, оставив ее на полу, в слезах. Потом, в Париже, Игорь еще долго слышал во сне крики Нади, мучившие его каждую ночь. С годами голос жены становился все слабее, потом замолк совсем, но это молчание тоже было нестерпимо горьким. С момента бегства из Ленинграда Игорь не получал никаких известий о жене и детях; не знал, живы ли они, развелась ли с ним Надя, как он ей посоветовал, чтобы избежать участи жены осужденного, отреклись ли от него сын и дочь, как должны были делать все дети арестованных, чтобы оставить за собой шанс влиться в советское общество. Он ничего не знал, но был счастлив, что может мысленно встречаться с ними в эти нескончаемые тюремные ночи. Пете сейчас должно было исполниться двадцать лет, Людочке – восемнадцать, а Игорь даже не мог себе представить их лица – черты сына и дочери, запечатленные в его памяти, навечно остались детскими.

* * *

Камилле Толедано

До востребования

Хайфа, Израиль

5 мая 1965 года

Моя дорогая Камилла,

какое великое счастье – читать твое письмо! Мне хотелось бить в ладоши, обнимать людей в метро, я-то думал, что ты меня забыла, но не мог с этим смириться; было так тяжело, словно камень давил на сердце, и я мучился бесконечно, и днем и ночью…

Я не получил твои предыдущие письма. Как ты могла хоть на минуту вообразить, что я тебе не отвечу?! Не успела ты уехать из Парижа, как я понял, что тот день, когда ты предложила мне отправиться вместе с тобой, а я не сказал тебе «да», был самым страшным в моей жизни; я проклинал себя на чем свет стоит, мне следовало знать, что такой шанс дважды не представится, вот почему твое третье письмо стало моим спасательным кругом, моим возрождением; благодаря тебе я снова могу свободно дышать.

Решено: я еду за тобой, и мы отправимся, куда ты захочешь. В Америку, в Австралию, на необитаемый остров…

Я приеду к тебе в июле, после экзаменов, – раньше не смогу (я учусь в Сорбонне, на филологическом, а не на подготовительных курсах в Эколь Нормаль).

Целую тебя миллион раз!

(Пользуйся свободой, пока я не приехал, потому что потом мы с тобой никогда больше не расстанемся.)

Мишель

P. S. У меня тоже есть подружка, но у нас с ней ничего серьезного.

* * *

Можно без труда лгать другим, убеждая их в своих добродетелях; можно даже в конце концов и самому уверовать в собственные россказни, но бесконечными, бессонными ночами, когда Игорь мысленно смотрел и пересматривал фильм своей жизни, он начал изживать гнев, душивший его вот уже более двенадцати лет. Конечно, он мог бы и отогнать все эти образы – хотя бы для того, чтобы забыться сном, но ему так нравилось снова и снова перебирать свои воспоминания, что боль разлуки мало-помалу стиралась и он опять видел тех, кого любил и потерял, – мать, семью, – и даже тоска по ним была приятна, но не потому, что ему нравилось страдать, просто эти образы, проплывавшие под его сомкнутыми веками, были самым лучшим в его жизни. Он в тысячный раз прокручивал в памяти тот анонимный телефонный звонок, предупреждавший его о скором аресте, и, как ни отгонял от себя догадку, знал, точно знал, что говорил Саша. В глубине души он всегда был в этом уверен. Кто еще мог располагать такой информацией, если не работник КГБ?! И кто пошел бы на такой сумасшедший риск?! Требовалась очень веская причина, чтобы бросить вызов этой вездесущей организации, опутавшей своими щупальцами всю страну. Причина – и храбрость. И хотя Саша изменил голос, опасаясь, что их разговор может быть записан, он все же решил спасти брата от неминуемой гибели, несмотря на их разногласия, на споры и антагонизм. Когда они встретились в Париже, Игорь мог бы протянуть ему руку, но помешала ненависть. А Саша надеялся, что Игорь сделает первый шаг к примирению, – не потому, что тот чувствовал себя обязанным, а просто по зову сердца. Но только теперь, в этом бесконечном тюремном заключении, Игорь примирился с Сашей.

Мэтр Жильбер прождал своего клиента целый час, сидя в комнате адвокатов, и наконец потерял терпение. Охранник объявил ему, что Игорь не желает с ним встречаться, а заставить его невозможно. Мэтр Жильбер не понимал причины этого отказа и послал подзащитному записку, требуя объяснений; он писал, что удивлен его позицией, которая умаляет шансы на успех дела, и предлагал передать материалы другому адвокату, если клиент ему не доверяет. Но Игорь даже не стал ее читать. Жильбер позвонил Вернеру – ведь это именно он оплачивал его работу. Вернер был потрясен инертной позицией Игоря – похоже, тот решил не реагировать на обвинение, и его совершенно не интересовало будущее, отныне довольно-таки мрачное. Мэтр Жильбер заявил, что снимает с себя всякую ответственность за исход процесса: ему и без того трудно обеспечить защиту обвиняемого, даром что все шансы на его стороне, но при таком равнодушии подследственного к собственной судьбе можно опасаться самого худшего.

– Ваш друг никак не может понять, что речь идет о его голове!

По совету адвоката Вернер подал просьбу о свидании, и в конце недели следователь выдал разрешение на встречу.

Передавая пропуск охраннику, Вернер настойчиво попросил его: «Главное, скажите ему, что пришел его друг Вернер!» Он ждал Игоря в комнате свиданий и в первый момент даже не узнал его в человеке с бородой, испитым, бледным лицом и ввалившимися глазами; серый шерстяной костюм болтался на исхудавшем теле. Сев напротив посетителя, Игорь приложил ладонь к стеклянной перегородке, словно хотел дотронуться до него.

– Привет, Вернер, рад тебя видеть. Как дела?

– Что с тобой, Игорь? Тебя просто не узнать.

– Плохо сплю и аппетит потерял.

– Но ты должен действовать, нельзя же вот так плыть по течению!

Игорь кивнул. С минуту они сидели молча.

– Адвокат мне сказал, что ты признал себя виновным в смерти Саши.

– Нет! Но, по сути, это я его убил. Дал волю своему гневу, а должен был поговорить с ним, выслушать его, все ему простить. Если бы я протянул Саше руку помощи, он не покончил бы с собой.

– Так почему же ты не объяснил все это следователю? Он же считает тебя виновным в умышленном убийстве!

– А я и в самом деле виновен – значит, должен искупить свое преступление. И не важно, какие проступки совершил Саша, какие мечты и надежды сбили его с пути, – не мне его судить; я оказался по другую сторону баррикад и все-таки был небезупречен, я не внял его призыву о помощи, а значит, ничуть не лучше, чем он.

В молодости Вернер жил в Кельне и учился в семинарии, откуда вынес одну полезную способность – вести дискуссии, не раздражаясь, с невозмутимой улыбкой, которая побеждала самых несговорчивых собеседников. Вот и сейчас он подробно сформулировал тонкие различия между ответственностью и виновностью, попытался урезонить Игоря, побудить его защищаться. По мере того как он говорил, ему приходили на память давно забытые лекции по филологии; он потревожил тени своих любимых авторов – Канта и Макса Вебера, затронул тему зыбкости человеческого бытия, несостоятельности личного выбора, стал доказывать, что люди не должны нести ответственность за то, чего не совершали, объявил, что виновность в преступлении доказывается действием, а не намерением, но ни один из этих вполне логичных аргументов не поколебал убежденность Игоря в том, что его долг – искупить своей смертью гибель брата.

– Я помню, как ты говорил в Клубе тем, кто жаловался на жизнь: «Ты нам надоел со своими проблемами; пока ты жив – живи и пользуйся жизнью!» Неужели ты это забыл?

– Я был прав, но ведь я не жалуюсь.

– Ты вовсе не единственный, кто может себя упрекнуть в смерти Саши, – мы все его оттолкнули, никто его не пожалел, никто не простил ему преступные деяния на родине. Мы были не правы – это одна сторона дела. Но правосудие обвиняет тебя в убийстве, которого ты не совершал, – это совсем другое, и ты должен бороться за свое оправдание.

– В Клубе многие считают меня убийцей; следователь сказал, что Мишель винит меня в смерти Саши.

– Мишель?! Это неправда! Он уверен в твоей невиновности!

* * *

Франк готовился отплыть на грузовом корабле, который должен был увезти его на край света, а Поль все еще убеждал его, что он непременно должен написать Сесиль, ну хотя бы коротенькое прощальное письмецо. Но Франк отказался: да, он чувствовал себя виноватым, но не умел находить фразы, за которыми таилось бы нечто большее, чем обычные слова. Однако тут он вспомнил о записке, найденной в сумке несчастной женщины, бросившейся под поезд метро, и все же заставил себя набросать несколько слов на листке, вырванном из тетради. В тот день шел мелкий дождь, и роттердамский порт выглядел в этой влажной дымке не очень-то весело.

Поль и Франк стояли у трапа, лицом к лицу, понимая, что видятся последний раз в жизни, – «наверно, в последний», – думал один из них, «наверняка», – думал второй. Странное это было чувство, похожее на оплакивание живого человека, – и они никак не могли расстаться.

Поль достал бумажник, вынул из него конвертик с клевером-четырехлистником, подобранным на ледяной земле померанского концлагеря, и протянул его Франку.

– Держи, парень, это не бог весть что, но он принес мне удачу. Благодаря ему я выжил и вернулся к вам.

– Папа, только не говори мне, что веришь в эти глупости! Тебе просто повезло, да ты еще и умел ловчить, вот потому и выжил.

– Возможно, но одно другому не мешает. Возьми его все-таки, доставь мне удовольствие.

Франк понял, что сейчас не время препираться с единственным человеком в мире, который не бросил его в беде. Он изобразил благодарную улыбку, сунул клевер в кошелек, взбежал вверх по трапу и исчез из виду, а Поль еще долго гадал, почему сын даже не обнял его на прощанье.

По возвращении в Париж Поль вручил письмо Франка Мишелю, а тот передал его Сесиль; вскоре она исчезла. Потом все с ужасом узнали о гибели в Алжире ее брата Пьера, ставшего одной из последних жертв этой войны. Отъезд Франка положил начало распаду семьи. Полю пришлось выдержать яростную стычку с Элен, которая не могла простить ему того, что он оказал помощь «предателю семьи»; началась долгая, болезненная процедура развода. Поль ни о чем не жалел и уж, конечно, не раскаивался в том, что поддержал сына; ему и в голову не пришло, что безумные поступки Франка разрушили его брак и лишили прочного положения. Он пережил тяжелый период и преодолел его только благодаря моральной поддержке Мари. Чтобы сэкономить средства, они перебрались в провинциальный Бар-ле-Дюк, откуда она была родом, но затеянная там торговля электроприборами окончилась крахом. Поль был в отчаянии и уже начинал подумывать, не вернуться ли ему к профессии водопроводчика и газовщика, чтобы хоть как-то зарабатывать на жизнь.

Как-то вечером во вторник, когда Мари слушала радиопостановку какой-то пьесы – она никогда не пропускала эту передачу, – Поль улетел мыслями далеко от этого жалкого городка, где они нашли пристанище. Он снова и снова думал о Франке, который так и не дал о себе знать, – здоров ли он, удалось ли ему сделать что-нибудь хорошее в жизни, – но, будучи от природы оптимистом, утешал себя тем, что судьба наверняка будет благосклонна к его старшему сыну. Тем более что тот получил от отца такой надежный талисман. Именно тем вечером, слушая по радио детективную пьесу, Поль решил, что удачу иногда невредно подтолкнуть, иначе придется ждать слишком долго. И ему пришла в голову дерзкая мысль – изготавливать четырехлистники клевера самому. Разумеется, это было чистейшее безумие – поддельный талисман удачи никогда не приносит, это общеизвестно. И все-таки Поль решил, что стоит попытать счастья – что он теряет?! Это доказывало, что он и впрямь настоящий оптимист. В саду он легко нашел два «трехлистных» цветочка клевера, которые засушил между листами книги. Затем аккуратно вырвал один листик из трех от первого цветка и так же аккуратно приклеил его ко второму, превратив тем самым в талисман. Руки у него были ловкие, и подделку вряд ли кто-то заметил бы невооруженным глазом. Он вложил цветок в прозрачный пластиковый конвертик и с гордостью посмотрел на свое творение. Да, это настоящий клевер-четырехлистник, один из тех, что приносят счастье. И Поль торжественно объявил Мари, что обнаружил у себя талисман, который помог ему выжить в плену и вернуться в Париж.

– Здорово! – воскликнула та. – Значит, наши черные дни уже позади?

– Точно! – подтвердил Поль.

На следующей неделе Поль встретил в буфете вокзала Нанси старого друга, почти брата, – Жоржа Левена, которому он спас жизнь в лагере, и эта встреча стала для него поворотным моментом. Разумеется, он связал эту удачу с подделкой клевера, сказав себе, что везение всегда нужно слегка подтолкнуть и что волшебная сила клевера-четырехлистника зиждется не на том, настоящий он или фальшивый, главное – наличие четырех листиков. Ибо важен результат, не правда ли?

* * *

Стоял почти весенний денек, воздух был пронизан бодростью возрождения природы. Сесиль посадила Анну в коляску: малышка быстро уставала от ходьбы или просто упрямилась, не желая идти пешком, и матери приходилось тащить ее, как чемодан. Сесиль разгадала хитрость дочки: той хотелось, чтобы мать взяла ее на руки, но той проще было посадить ее в коляску и застегнуть пластиковый фартук. Они шли по улице Рокетт в сторону Шароннского кладбища – оно было далеко, но Сесиль решила дойти до него пешком. Она подняла крышу коляски так, чтобы не видеть пристального, устремленного на нее взгляда Анны.

Они стояли на светофоре улицы Фобур-Сент-Антуан, как вдруг к Сесиль бросилась какая-то женщина и, схватив ее за плечо, воскликнула с радостной улыбкой:

– Мадам, мадам!

Это была молодая женщина с модной светлой челкой; она носила черный коротенький фартучек официантки.

– Извините, что подошла прямо так, на улице, но один мой друг вас разыскивает.

Сесиль молча глядела на ее хорошенькое личико.

– Да-да, его зовут Мишель. Он уже давно вас ищет.

– Я не знаю никакого Мишеля.

Женщина недоверчиво взглянула на нее:

– Ну как же… Мишель! Он даже показал мне ваше фото. У него в бумажнике их целых три. Ему восемнадцать лет, высокий такой, худенький темноволосый паренек. В какой-то момент я даже решила, что он в вас влюблен. Он давно вас разыскивает. Ох, как же он будет счастлив!

– Очень сожалею, но я не понимаю, о ком вы говорите.

– Да нет, я не могла ошибиться. Вы Сесиль, подруга его брата. Он мне еще сказал, что между вами произошло какое-то недоразумение.

– И все-таки я не знаю, о ком вы говорите. Он получил известия о своем брате?

– Нет, тот бесследно исчез.

– Ну так вы ошиблись, мадемуазель. Меня зовут… Анна.

– Как… разве вы не Сесиль?

– Я же вам сказала, это какая-то ошибка.

И Сесиль пошла через дорогу, не оборачиваясь, а молодая женщина в изумлении застыла на тротуаре. Вечером Луиза рассказала Мишелю об этой поразившей ее короткой встрече. По описанию Луизы – молодая женщина, высокая, худощавая, с карими глазами и быстрой речью – Мишель узнал Сесиль.

– Ты точно помнишь, что она тебя спросила, нет ли у меня известий о брате?

– Ну конечно, помню, я же не идиотка. А в коляске у нее сидел ребенок, но я не видела его лица, только ручку.

Так Мишель убедился, что Сесиль вернулась в Париж и что она не хочет его видеть.

* * *

Вернер не испытывал такой паники с предвоенных лет, когда нацисты захватили власть в его стране и никто уже не мог противостоять этой коричневой чуме.

Сейчас он мог только беспомощно наблюдать за тем, как Игорь погружается в депрессию, – помочь ему было нечем. Выйдя из Сантэ, он зашел в кафе напротив тюрьмы и выпил подряд два стаканчика кальвадоса, чтобы хоть немного взбодриться. Затем позвонил Мишелю и договорился встретиться с ним в бистро на площади Контрэскарп. Там Вернер поделился с Мишелем своей тревогой.

– Боюсь, как бы он не сотворил что-нибудь непоправимое, – сказал он.

– Перед смертью Саша написал мне длинное письмо, в котором частично рассказал о своей жизни, о сложных отношениях с Игорем, а главное, о своем намерении покончить с этим безнадежным существованием; я передал это письмо Игорю и не понимаю, почему он не показал его следователю.

– А я понимаю: Игорь хочет искупить свою вину – и за то, что так и не простил Сашу, и за то, что бросил его.

Они отправились на улицу Мулен-Вер, домой к Игорю, в надежде, что у консьержки есть ключ от его квартиры и они смогут найти письмо Саши, однако столкнулись с непредвиденным препятствием: домохозяин, не получивший квартплаты за три последних месяца, пересдал жилье. И тщетно Вернер протестовал, утверждая, что это незаконно; вещи Игоря, сложенные в картонные коробки, ждали в подвальном помещении. К счастью, консьержка позволила им забрать их. Подняв коробки из подвала, они открыли их, одну за другой, тщательно изучили каждый документ, перелистали каждую книгу, но им пришлось смириться с очевидностью: письмо Саши так и не нашлось, как не нашлись и тетради, исписанные по-русски. Они уже начали закрывать коробки, как вдруг в подъезд вошла женщина лет тридцати с темными волосами, заплетенными в косу; она несла продуктовую сумку.

– Простите, можно узнать, по какому праву вы роетесь в вещах Игоря?

– Мы его друзья, – ответил Вернер. – Мы ищем документы, которые могут ему помочь. А вы… соседка?

– Я его подруга, вернее, бывшая подруга. Вам что-нибудь известно о нем? Он не хочет меня видеть; я много раз писала ему, а он так и не ответил.

Так Вернер и Мишель познакомились с Жанной, которая жила на четвертом этаже. Она пригласила их к себе выпить кофе. Пока Жанна возилась в кухне, Вернер шепнул Мишелю:

– Ты знал, что у Игоря была женщина?

– Нет, он никогда со мной об этом не говорил.

– И со мной тоже. Странно, тебе не кажется? А ведь я его самый близкий друг.

– Странно было бы, если бы у него не было женщины. Вот у тебя есть подруга?

Вернер помедлил, прежде чем ответить:

– Это наша билетерша, такая маленькая брюнеточка, но мы ведем себя осторожно, так как она замужем.

Жанна поставила кофейник на стол, наполнила три чашки.

Видно было, что ей не очень хочется рассказывать о своих непрочных отношениях с Игорем, человеком интересным, но крайне скрытным и не желавшим обременять себя постоянной связью с кем бы то ни было.

– А ведь мы могли быть счастливы, – прошептала она.

Потом Жанна мало-помалу разговорилась и, к великому нашему изумлению, призналась, что их отношения длились целых четыре года. Как же мы могли не знать об этом? Неужели наша дружба была попросту фикцией? Позже, когда Вернер, потрясенный таким открытием, задал мне этот вопрос, я только и смог ответить, что, наверно, таково было желание Игоря, вот и все. Жанна работала медсестрой в больнице; ей хотелось, чтобы они жили вместе, у него или у нее, так они сэкономили бы на квартплате, но Игорь отклонил предложение поселиться вдвоем – более того, он даже отказался сменить свое неудобное расписание, предпочитая работать таксистом в ночные часы и по выходным, что тоже не облегчало их совместную жизнь. В конце концов Жанна решила, что лучше уж согласиться с этим неудобным расписанием, чем заставлять Игоря принять ее условия. Но в начале июля Игорь пришел к ней и коротко, без всяких объяснений, объявил, что между ними все кончено. Она еще даже не успела осознать услышанное, как он развернулся и ушел; тщетно она звонила к нему в дверь, он не открыл. Однажды она столкнулась с ним на лестнице, в другой раз на улице, но он избегал всяких объяснений и уходил, коротко сказав, что спешит. Жанна уже готовилась сунуть ему под дверь записку с просьбой забрать вещи, которые он оставил у нее, как вдруг его арестовали. Полицейские устроили у Игоря обыск, переполошив весь дом. Жанна пошла во Дворец правосудия, и следователь выдал ей разрешение на встречу с Игорем, но тот отказался от свидания. В общем, ей пришлось смириться с тем, что между ними все кончено. Мы еще долго говорили об Игоре, об этом незнакомце, которого – как нам казалось – хорошо знали и любили за учтивость и щедрость, а он вдруг, одним махом, вычеркнул нас из своей жизни, даже не подумав, какую боль нам причиняет; он так и остался для всех загадкой, а ведь мы его любили. За столом воцарилось молчание; мы сидели подавленные.

– Ладно, не будем вам больше мешать, – сказал наконец Вернер, встав из-за стола. – Спасибо за кофе.

– Если узнаете что-нибудь новое, сообщите мне.

Жанна проводила нас до двери и уже было закрыла ее, как вдруг снова распахнула и спросила, не заберем ли мы с собой вещи Игоря: она не хотела хранить их у себя, слишком тяжело было видеть все это, – ей казалось бы, что он вот-вот вернется. Мы прошли в ее спальню, она открыла шкаф, аккуратно сложила одежду Игоря, принесла из ванной его несессер с туалетными принадлежностями, собрала журналы и книги. Потом вдруг воскликнула: «Ох, чуть не забыла!» И вынула из нижнего ящика шкафа бежевую сумку, которую я отдал Игорю в день похорон Саши, – там лежала его исповедь и тетради, исписанные кириллицей.

* * *

Я не ищу себе оправданий. Да, я получил позорные отметки на промежуточных экзаменах, но лишь потому, что не занимался, не заглядывал в Сорбонну, если не считать совсем уж морозных дней, и давным-давно позабыл, как выглядят ксерокопии лекций, от которых мухи на лету дохнут. Нужно очень любить литературу, чтобы не проникнуться к ней отвращением. А я пока еще держусь. Подавляющее большинство моих сокурсников собираются стать преподавателями французского – что ж, я желаю удачи их будущим ученикам; на самом деле следовало бы радикально перетряхнуть всю эту систему, чтобы их занятия были более увлекательными, чем то, что досталось в молодости их учителям. Но чудес не бывает. Лично я прогулял почти весь учебный год, усвоив лишь жалкий минимум знаний, и… оказался прав: для перехода на второй курс мне хватило моих десяти баллов. А большего и не требовалось. В любом случае у меня не было никакого желания продолжать гнить в этом заведении. Я все равно никогда не стану преподом. Так зачем же мучить себя?! Не лучше ли прекратить эти бесполезные занятия?

И отправиться к Камилле.

В общем, я так и не понял, что мне делать в этой жизни. Вот сижу и жду какого-то знака свыше.

Зашел в агентство путешествий в Клюни – навести справки. Оказалось, что самый дешевый способ добраться до Израиля – это сесть в Марселе на пароход. Семь дней морем. Паспорт и разрешение родителей на выезд из Франции обязательны. Если мать не даст мне такое разрешение, уеду без него. Она отказала наотрез: все это ни к чему не приведет, я слишком молод, такое путешествие слишком опасно и дорого, Израиль очень далеко, – в общем, она запретила отцу оплачивать мою поездку, пригрозив в противном случае развязать против него войну! И отец смирился. Тогда я решил обойтись без них – у меня было скоплено немного денег, но, когда я заявился в агентство, чтобы купить билет, там потребовали официальный документ, заверенный в комиссариате полиции, без которого никакого билета не будет.

В общем, я оказался в тупике.

Камилле Толедано, до востребования,

Хайфа, Израиль

Вторник, 13 июля 1965 года

Дорогая Камилла,

у меня скверные новости. Я не смогу приехать к тебе, как собирался. Мать наотрез отказалась выдать мне разрешение на выезд из Франции, а отец ничем не может помочь, так как он проиграл бракоразводный процесс, а это значит, что она осталась моей опекуншей, хотя и позволила мне жить у него.

Я вынужден отложить эту поездку в ожидании, что подвернется какой-нибудь способ покинуть страну. Один вариант все-таки намечается, но он потребует гораздо больше времени. А сейчас я в полном отчаянии, мне так хотелось встретиться с тобой! Что ж, придется потерпеть еще.

Одна скромная, но хорошая новость: я перешел на второй курс. Хотя у меня нет никакого стремления к занятиям, они скучны, бессмысленны и все равно ни к чему не приведут.

Я думаю о тебе каждый день. Пиши мне, сообщай, как ты живешь.

Мишель

* * *

…Как бы мне хотелось, чтобы Игорь меня простил, и не потому, что я спас ему жизнь, а потому, что я его брат и он меня любил. А я не хотел возвращаться к нашим разборкам. Я ждал его прощения целых двенадцать лет. И наконец понял, что не дождусь никогда. Но я на него не в обиде. Я сам во всем виноват. Я совершил столько преступлений и был свидетелем стольких других, что не заслуживаю никакого милосердия. Нужно платить за свои ошибки, это правильно. В любом случае жить мне осталось недолго. Я не хочу лечиться, да от моей болезни и нет лекарства… На моих похоронах не хочу никаких молитв. Мне безразлично, что со мной сделают. Об этом не беспокойся. Даже если меня бросят в общую могилу, это не имеет никакого значения. Кроме тебя, никто, наверно, не придет положить цветы туда, где я буду лежать… Трудно заканчивать это письмо – столько еще хотелось бы сказать. Сейчас, когда я ухожу, я спрашиваю себя, не лучше ли остаться, чтобы засвидетельствовать все случившееся. Но нет, полагаю, что лучше прекратить все это.

Мэтр Жильбер читал мне и Вернеру Сашину исповедь довольно взволнованным тоном, когда в комнату бесшумно вошел мэтр Руссо, наградив нас понимающей улыбкой.

– Ну что ж, господа, имея такой документ, можно считать, что Игорь Маркиш спасен. Придется увеличить сумму гонорара на десять тысяч франков: этот новый документ требует от нас сумасшедших усилий, но вы можете выплачивать их в два приема. Как только я получу первый транш, я немедленно и лично вручу это неоспоримое доказательство судье Фонтену, с которым меня связывают дружеские отношения, и воспользуюсь этим, чтобы испросить освобождение подсудимого.

Мы вышли из кабинета, успокоенные, а Вернер, по-прежнему твердо намеренный снять со своего счета все до последнего франка, заявил, что деньги для того и существуют, чтобы оплачивать адвокатов.

– Игорь сидит в тюрьме почти год, но теперь его освобождение – вопрос нескольких недель. А может, и дней…

Увы, то ли мэтр Руссо был слишком большим оптимистом, то ли судья Фонтен был ему не таким уж близким другом, но он потребовал проведения графологической экспертизы письма Саши. Проблема заключалась в том, что для сравнения требовался образец его почерка, а мы это узнали не сразу и в результате потеряли несколько месяцев, не зная, кто из двоих – следователь или эксперт-графолог – не озаботился информировать об этом другого. В качестве образца почерка Саши мы располагали только его тетрадями, исписанными кириллицей. Эксперту же требовался текст с латинскими буквами. Единственными такими образцами были стихи, написанные Сашиной рукой, но я давно уже подарил их Камилле, выдав за свои. На всякий случай мы пошли на улицу Монж, где жил Саша. Консьерж объявил нам, что его комнатка под крышей давно уже сдана какому-то студенту, который сменил дверной замок и раздал книги и одежду Саши, поскольку они не имели никакой ценности. Увидев наши убитые лица, консьерж поинтересовался причиной, и мы поделились с ним нашей проблемой.

– Возможно, я вам помогу, – сказал он и пригласил нас пройти в его каморку.

Выяснилось, что у него были дружеские отношения с Сашей – как жилец тот не доставлял ему никаких неприятностей, разве что иногда запаздывал с квартплатой, но зато был вежлив, а это большая редкость в наши дни.

Он трижды чинил дверь в его комнатке под крышей, которую взламывали какие-то таинственные грабители. Они часто обсуждали с Сашей обстановку в мире. Саша интересовался событиями, время от времени заходил к старику выпить рюмочку портвейна, и таким образом они обнаружили, что у них есть одна общая страсть. С тех пор как Родье, работавший агентом-газовщиком, вышел на пенсию, он стал посвящать большую часть времени тьерсé[83] на скачках. Притом совершенно впустую, если судить по результатам, но ведь интерес не только в деньгах! А Саша разработал собственную оригинальную теорию, призванную улучшить статистику выигрышей консьержа. Они долго трудились вдвоем над этой системой и наконец создали сложную таблицу из десятка убористых колонок, каждая из которых оценивала шансы на выигрыш от 1 до 10. Родье вынул из ящика желтую папку, открыл ее и извлек с десяток листов, заполненных Сашиной рукой; одни из них были исписаны какими-то невнятными расчетами и формулами, другие – яростными комментариями. Саша был убежден, что результаты скачек зависят от объективных критериев, которые никогда не принимаются во внимание любителями прогнозов, да это и неудивительно, – он писал, что организаторы скачек ничуть не заинтересованы в том, чтобы участники пари выигрывали слишком часто.

Он убедил себя, что должен составить список так называемых внешних факторов воздействия на результаты скачек, классифицировав их в порядке убывающих значений, таких, например, как температура воздуха и метеосводка последних бегов, гидрометрия, плювиометрия (то есть количество осадков), количество лошадей-участниц, время восстановления сил жокея между двумя забегами, возраст и пол лошадей и еще с полдюжины других показателей, которыми пренебрегала специальная пресса. Этот научный анализ in vitro[84] должен был позволить свести на нет все привходящие обстоятельства, однако после многочисленных испытаний данного метода на практике его теория показала себя совершенно неэффективной и дорогостоящей, а Саша даже не смог уверенно определить, в чем загвоздка – то ли в неточности математических расчетов, что маловероятно, то ли в том, что лошади – существа загадочные и не поддаются сухой статистике. Саша намеревался усовершенствовать свою методику, что позволило бы разбогатеть им обоим; по его мнению, здесь давала сбой система оценки некоторых критериев; к несчастью, смерть положила конец его прекрасному замыслу. Родье, который еще с начальной школы был слаб в расчетах, отказался продолжать этот опыт и согласился передать нам пять страниц, исписанных по-французски рукой Саши. Мы поспешили отнести их мэтру Жильберу, и тот с первого же взгляда подтвердил, что это самое убедительное доказательство в досье Игоря – теперь его клиент спасен. Он погрузился в чтение документа, но на третьей странице вдруг нахмурил брови и воскликнул: «Черт подери, оказывается, Королева Лугов не имеет никаких шансов! Кто бы мог подумать!»

* * *

Сидя на скамье у водоема, в тени платанов парка Рене-Мэтр – одного из редких уголков, где еще оставался хоть какой-то намек на прохладу, – Франк читал толстую книгу; он не заметил подошедшего Мимуна, который стоял, обмахиваясь газетой.

– Это интересно? – спросил Мимун, рассматривая обложку с названием «Братья Карамазовы».

– Да, вот перечитываю «Братьев Карамазовых». Но конец с его отсутствием морали слегка разочаровывает. Непонятно, что думает Достоевский, – он как будто сваливает всех героев в одну кучу, а сам прячется за ними.

– Так ты знаешь русский?

– По-русски это звучит гораздо лучше, чем по-французски, – живее, энергичнее; а переводы часто посредственны, противоречивы. Я люблю изучать иностранные языки, уже бегло говорю по-английски и по-испански.

Мимун удивленно покачал головой:

– Ну, значит, ты и арабский легко освоишь.

– Надеюсь, да; мне повезло: у меня хорошая память.

– Слушай: завтра в девять утра французы откроют границу, чтобы пропустить торговцев и приграничных жителей, которые скопились на эспланаде, – их там уже больше тысячи. Никакого контроля не будет. Для тебя это единственный шанс – либо завтра, либо никогда.

Франк забежал на базар, чтобы попрощаться с Хабибом, и обещал старику навестить его, если когда-нибудь снова окажется в Ужде.

– Только не затягивай с этим, дружок, я ведь совсем не молод, – ответил Хабиб. Он приготовил подарок для Франка. Войдя в лавку, он снял с полки старенький томик в красно-черной обложке, с истертыми уголками, и протянул его Франку: – Держи, вот твой любимый Базен.

– Потрясающе! – воскликнул Франк. – Ты его все-таки нашел?

– Я искал эту книгу часами – она словно пряталась от меня из страха, что я ее продам; такое бывает с некоторыми книгами. Тогда я пошел к директору почты и выкупил у него эту: он мне ее вернул за вполне умеренную цену. Это первое издание 1921 года, там внутри несколько пятен плесени, но они тебе не помешают наслаждаться чтением.

– Дай я тебя обниму, Хабиб, мне еще никто никогда не делал такого щедрого подарка. А я тоже припас для тебя великолепную книгу.

Франк достал из сумки толстенный том Достоевского и объяснил, о каком романе идет речь. Хабиб долго вертел книгу в руках, осматривая со всех сторон:

– Мне очень, очень приятно, друг мой, до сих пор у меня в лавке не было русских книг.

Хабиб взял Франка за плечо, вывел его за пределы базара и прошептал, озираясь, словно опасался чьих-то нескромных ушей:

– Должен тебя предупредить, что Мимун – человек подозрительный, на нем кровь, много крови. Опасайся его. Он близок к Бумедьену[85], который командует приграничной вилайей[86], начиная с Ужды. Это жестокие, свирепые люди, которым неведомо слово «жалость». У них на границе собрана сильная армия, и мне жаль тех, кто встанет на их пути. Будь очень осторожен!

– Не беспокойся, Хабиб. Я возвращаюсь в Алжир, чтобы возрождать страну, а не воевать. Война закончена.

Во вторник, 26 июня 1962 года Франк встал на рассвете, запихал кое-какие пожитки в рюкзак, взяв в основном свои русские книги и Базена, спрятал документы и деньги за подкладкой кожаной куртки и влился в густую толпу торговцев и приграничных жителей, которые с бесконечным терпением ожидали у пограничного пункта, сидя прямо в придорожной пыли. Он долго раздумывал над предостережением Хабиба, но разве старый книготорговец мог понимать, чем живет человек, готовый участвовать в освободительной войне и в первую очередь обязанный победить самого себя?! Франк был твердо убежден в одном: нет другого способа добиться независимости; такая война – правое дело, ради которого люди обязаны жертвовать собой, пусть даже пройдя через грязь, через предательство своих благородных идеалов. Лишь бы не оставаться рабами. Жестокость сделала свое, а теперь страна должна была обрести свободу. Мимун обещал Франку встречу в Алжире – там он сможет принять участие в построении нового мира. А Франк только об этом и мечтал.

В тот день первой и главной задачей Франка было беспрепятственное пересечение границы, а второй – розыски Джамили. Незадолго до девяти утра люди встали на ноги, несколько минут потоптались на площади и тронулись в путь, поднимая тучи пыли, мешавшей увидеть хоть что-нибудь в двадцати метрах. Франк заметил беременную алжирку, стоявшую на коленях, которую люди в спешке толкали. Франк пробился к ней, подал руку, помог встать, но при первом же шаге женщина испустила крик и остановилась, прерывисто дыша.

Рвущаяся вперед толпа грозила раздавить ее. Женщина затрясла головой, давая понять, что отказывается от помощи. Тогда Франк наклонился, взял ее на руки. И, увлекаемый вперед сотнями марокканцев, перешел границу с беременной женщиной на руках, даже не осознав, что он уже в Алжире.

* * *

Графологическая экспертиза, назначенная следователем, установила, что Саша действительно был автором длинного письма, которое он прислал мне перед смертью и в котором объявлял о намерении покончить с собой. Игорь отсидел в тюрьме восемнадцать месяцев и шесть дней, прежде чем его непричастность была признана, а сам он освобожден, однако он по-прежнему официально числился подозреваемым в убийстве Саши. Мы с Вернером никак не могли понять этот парадокс. Мэтр Жильбер пустился в длинные разъяснения, перечисляя вопросы, связанные со сложными судебными процедурами, и сказал, что надеется добиться окончательного прекращения дела за отсутствием состава преступления в ближайшие недели или месяцы, каковой срок позволит Вернеру выплатить второй транш дополнительного гонорара. Теперь Игорь будет находиться под судебным надзором с обязательством отмечаться в комиссариате полиции раз в неделю и запрещением покидать французскую территорию; правда, лишить его паспорта было невозможно, поскольку он его не имел.

Несмотря на оправдательный приговор, положение Игоря было теперь сложным – у него уже не было ни дома, ни работы. Вернер выправил ему свидетельство на жилье в своей квартире, что было чистым безумием, поскольку она состояла из двух смежных комнатушек, но этого никто не проверял, а сам Вернер надеялся, что они уживутся, так как у них не будут совпадать рабочие часы. Виктор Володин, хозяин Игоря, очень хотел снова взять его на работу, но это было невозможно: после ареста Игоря он отдал его такси одному грузинскому беженцу и теперь не хотел того увольнять. Вообще-то, Виктор был человеком беспринципным: подкручивал счетчики, возил клиентов кружным путем перед тем, как доставить по назначению, продавал им вещи, якобы принадлежавшие Распутину, но все же он оставался истинным русским в изгнании и регулярно помогал соотечественнику, пусть даже «из коммунистов», хотя коммунистов ненавидел смертельно и сражался с ними не на жизнь, а на смерть в далекие времена своей юности.

Узнав о том, что сотрудник мэтра Руссо требует дополнительной оплаты своих трудов, он предупредил Вернера, что сам займется этим делом. Мы так никогда и не узнали, заплатил ли Виктор ему из своего кармана или действовал как-то иначе, но больше адвокат не стребовал с нас ни гроша.

Итак, в среду, 18 мая 1966 года, после двадцати месяцев предварительного заключения, состоялся выход Игоря из тюрьмы, точь-в-точь как в черно-белых фильмах пятидесятых годов о преступниках, какие снимали Беккер или Гранжье[87], разве что тут не хватало автомобиля с ведущими передними колесами. Мы с Вернером ждали у стойки бистро, прямо напротив ворот Сантэ. Мэтр Жильбер сообщил нам день освобождения, но он не знал точно, в котором часу оно состоится. Мы здесь были не одни такие: вокруг нас стояли матери, уповавшие на освобождение детей; жены, встречавшие мужей, наконец-то выходивших на волю, – некоторые из них явились с младенцами, никогда еще не видевшими своих отцов; какая-то девица малопристойного вида – крашеная блондинка на высоченных шпильках – поджидала хахаля-сутенера. И все мы не спускали глаз с железной двери, расположенной слева от ворот, куда въезжали фургоны.

Время от времени эта дверь приоткрывалась, тюрьма выплевывала одну из своих жертв, мы прикипали к окну, а счастливая избранница бросалась к освобожденному узнику, который первым делом направлялся в бистро – выпить кружку пива и тем самым отметить свое освобождение.

Игорь вышел только к вечеру, в десять минут седьмого; на улице моросило, тротуар блестел от дождя, он зажмурился и сделал глубокий вдох – на воле дышалось совсем иначе! – потом невольно распрямился, открыл глаза, заметил Вернера на другой стороне улицы, перебежал ее, и они крепко обнялись. Я не видел Игоря с самых похорон Саши; он похудел, волосы были коротко острижены, и выглядел он помолодевшим лет на десять. Поскольку мое заявление в полиции могло ему навредить, я слегка побаивался нашей встречи. Игорь долго смотрел на меня, потом обнял и несколько раз похлопал по спине со словами: «Привет, парень, как твои дела?» Мы заказали эспрессо, чтобы отпраздновать его освобождение. Игорь взял в руки горячую чашку, подул на пенку, с удовольствием вдохнул аромат кофе. Нам даже не хотелось говорить, достаточно было того, что мы вместе, совсем как прежде.

– Ты постепенно придешь в себя, – приговаривал Вернер со своим еле уловимым акцентом. – Будешь жить у меня. Я повидался с Виктором Володиным – он обещал рано или поздно снова пристроить тебя на ночную работу.

– Нет, я принял другое решение: хочу эмигрировать в Израиль. Там признают советские медицинские дипломы, а я решил работать по специальности. Быть таксистом тоже хорошо, но я все-таки буду врачом.

– Знаешь, я тоже собираюсь в Израиль к моей подружке Камилле, помнишь ее? Уеду туда после экзаменов, в июле. А может, поедем вместе?

– Нет, сперва я хочу получить на руки документ о прекращении дела за отсутствием состава преступления. А пока попробую заработать, чтобы вернуть долг Вернеру.

– Держи свои заработки при себе, мне они не нужны. А вот получение этого документа потребует много времени. Но ты вовсе не обязан ждать, перейти границу вполне можно и так, без проблем.

– Ну нет, я хочу уехать легально, не по-воровски. Чтобы иметь возможность вернуться, если захочется.

Игоря выпустили без всяких извинений и оправдательных документов, но это не имело для него никакого значения – главное, теперь он был свободен. Я надеялся, что мы будем часто видеться, но это оказалось сложно: Игорь начал работать как сумасшедший, чтобы вернуть долг Вернеру, а это была солидная сумма, равная двухлетнему доходу таксиста. И тщетно Вернер твердил, что ему плевать на эти деньги, – для Игоря это было делом принципа. Он договорился с другими таксистами и стал работать нелегально, иногда по двое суток кряду, на Виктора Володина, который только того и ждал. Игорь откладывал все, что зарабатывал; беда лишь в том, что ему не всегда доставалась свободная машина. Каждый понедельник утром он ходил отмечаться в комиссариат на авеню дю Мен и продолжал ждать документа об отсутствии состава преступления, которого все не было. Время от времени я шел на улицу Шампольона, стучался в дверь проекционной, Вернер открывал и потихоньку провожал меня в зал посмотреть очередной фильм. Однажды он сообщил мне, что Игорь переехал к Жанне, в свой бывший дом. Но каждую неделю он приносил Вернеру конверт с деньгами, которые ему удалось сэкономить. «При таких темпах он рассчитается со мной, дай бог, лет через пять, – говорил Вернер. – Скажи хоть ты ему, что зря он себя так мучит, – может, он тебя послушает. Лучше бы он тратил их на себя и на свою подругу – мне кажется, у них не все гладко. Да, слушай-ка, на этой неделе у нас пойдет „Расёмон“[88], это что-то потрясающее!»

* * *

Поднимаясь в квартиру Луизы, я услышал очень знакомый гнусавый шум, не похожий на все остальные: в доме явно появился телевизор. И чем выше, тем громче становился этот звук. Луизина дверь была приоткрыта, и телевизионные голоса исходили именно оттуда. Я вошел: на экране повар с ухоженной бородкой делился каким-то рецептом с восхищенной женщиной.

А перед телевизором стоял, согнувшись в три погибели, наладчик в желтом комбинезоне: одной рукой он вертел комнатную антенну, другой – ручки на задней стенке аппарата. А Луиза сидела, наблюдая за его манипуляциями. Телевизор был водружен на буфет. Наконец картинка установилась, наладчик прибавил яркости.

– Ага, вот так будет отлично! – сказала Луиза.

Наладчик выпрямился, обернулся. Мне понадобилось целых две секунды, чтобы узнать его.

– Ты что, не желаешь здороваться с родным отцом? – с улыбкой спросил он.

Я машинально поцеловал его в щеку.

– Ну, как ты его находишь? Это же гениально! – воскликнула Луиза. – Твой отец сделал мне суперскидку. Вы просто душка, месье Марини!

– Зовите меня просто Поль. Вы будете довольны, это прекрасный аппарат, мы продаем такие сотнями.

– А я и не знал, что ты работаешь еще и наладчиком.

– Когда руководишь таким предприятием, нужно уметь все. Абсолютно все. Я даже уборкой занимаюсь в магазине, пол мету. Ну а пока – приглашаю вас на ужин.

Луиза побежала в спальню переодеваться. Отец стащил с себя комбинезон, отряхнул свой костюм цвета морской волны.

– А вообще-то, я пришел наладить телевизор, чтобы повидаться с тобой. У тебя миленькая подружка, очень даже симпатичная.

– Да мы, в общем-то, и вместе и не вместе…

Луиза появилась в юбке из шотландки и пышной белой блузке, я впервые видел ее в таком женственном наряде. Мы пошли ужинать в ресторан около площади Республики. Отец, конечно, знал здесь метрдотеля и называл по именам всех официантов.

– Здесь подают лучшие фуа-гра и шукрут в Париже, – объявил он. – А пить будем легкий гевюрц[89]. Возражений нет?

Я даже заподозрил, что мое присутствие не так уж обязательно. Луиза обнаружила у отца дар имитатора, который он охотно продемонстрировал. Она хохотала от души, слушая, как он читает меню на манер Фернанделя, а когда он рассказал со своим марсельским акцентом, что я был революционером, Луиза и вовсе вытаращила глаза, откинула челку и продемонстрировала свои ямочки на щеках.

– Нет, правда? Не может быть… Мишель?!

– Да, милая дамочка! – продолжал он, теперь уже в образе Мориса Шевалье. – Настоящий революционер – на французский манер!

Луиза хохотала до слез и никак не могла остановиться.

– На самом деле я вам еще не говорил, но я уезжаю.

– Это еще куда? – удивилась Луиза.

– В Израиль, к моей подруге Камилле. Вот сдам экзамены в июле и поеду.

Отец нахмурил брови, а Луиза побледнела и так неловко поставила бокал, что он опрокинулся и вино залило скатерть.

Я не понимал, каким образом матери удается держать меня в подчинении – для этого ей даже не требовалось повышать голос, достаточно было одного леденящего взгляда, чтобы я начал повиноваться. Но я больше не хотел жить под ее диктатом, я стремился идти вперед по жизни самостоятельно, и для этого следовало первым делом избавиться от родительской опеки. Однажды майским вечером я сделал решительный шаг – объявил матери, что намерен уехать в Израиль, с ее согласия или без оного, и даже не буду просить у нее помощи, так как скопил достаточно денег. Мать посидела в раздумье, потом сказала: «Что ж, я не могу сделать тебя счастливым вопреки тебе самому. Уезжай, в конце концов, это твоя жизнь, но предупреждаю: я дам разрешение только в том случае, если ты перейдешь на третий курс».

Я написал Камилле письмо до востребования в Хайфу, чтобы известить о своем приезде в июле, – наконец-то мы свидимся после двухлетней разлуки. И вплотную занялся учебой – теперь я не мог допустить, чтобы меня срезали на экзамене. Трижды поздними вечерами я наведывался к Луизе, но дверь неизменно была заперта. Я совал под нее записку с просьбой перезвонить, чтобы сходить куда-нибудь выпить. Заглянул в «Кадран» на Бастилии, но ее и там не было; в конечном счете я подумал: ладно, увидимся, когда она сама захочет.

Удача отвернулась от меня – ну что ж, она дама непостоянная, нужно проявить терпение и ждать, когда наступит твое время. Это всего лишь вопрос статистики. Именно так выразился Джимми, объявивший мне великую новость: он получил главную роль в полнометражном фильме.

Джимми давно уже не верил в свою удачу, но все еще пытался барахтаться, одолевал своего агента просьбами устроить ему кастинг, тщательно скрывал от киношников, что сыграл злодея-англичанина в телесериале «Тьерри-Сорвиголова», после чего его стали узнавать на улице тысячи людей, а некоторые даже проклинали за гнусное поведение, – и вот доказательство, что он убедительно сыграл свою роль, хотя на самом деле ни слова не знал по-английски, разве что yes и chewing-gum, но теперь-то он начнет брать частные уроки. Потому что рано или поздно он совершит бросок и переплывет Атлантический океан, чтобы работать в Штатах. Тогда-то все и увидят, чего он стоит. Америкашки – они не такие дураки, как здешние, все их звезды начинали карьеру на телевидении. Вот и Джимми согласился на эту телебодягу и – нате вам, пожалуйста, – достиг успеха, подписался на роль Марселя в фильме «Дневная красавица», который этим летом будет снимать Луис Бунюэль[90].

– А, это по Кесселю, я его знаю, – бросил я.

– Ты знаешь Кесселя?

– Ну, я с ним никогда не разговаривал, но часто встречал в кафе на Данфер-Рошро.

– Так вот, я скоро буду с ним ужинать – с Бунюэлем. Он просмотрел десятки актеров на главные роли. В конечном счете нас осталось только двое. И мы отсняли пробный эпизод с актрисой, которая будет играть Северину, – знаешь, такая клевая блондинка, забыл, как ее зовут.

Джимми пригласил меня в шикарный ресторан на Елисейских Полях. Я заметил, что посетители оборачиваются и смотрят на него, – значит, его известность была не выдумкой. Он заказал бутылку шампанского «Дом Периньон», уточнив: охлажденного! – это он-то, который теперь пил только газировку и в рот не брал спиртного. «Есть вещи, через которые нельзя переступать, иначе на тебя будут смотреть как на клоуна, верно?» – говорил он.

Но нынче он решил сделать исключение: такой уж особенный вечер. Стол накрыли на троих, и место рядом с ним пока пустовало.

– Понимаешь, проблема в том, что я никогда не видел фильмов этого Бунюэля. Он вообще какой-то странный, слóва из него не вытянешь. Невредно бы мне посмотреть, какие фильмы он снимает, верно?

– А хочешь, я спрошу у своего друга Вернера, – ну, ты его знаешь, он киномеханик и наверняка все их видел.

Джимми вдруг просиял и вскочил на ноги. Я обернулся – к нам подходила… Луиза. Вот уж кого не ожидал здесь увидеть! Я еще не забыл, с каким скандалом они расстались в кафе на площади Сорбонны. Но меня потряс не столько сам факт появления Луизы, сколько ее облик – сейчас это была совсем другая Луиза, искусно накрашенная, в элегантном платье из черной тафты с белым воротничком (последний писк моды!), с черной сумочкой из крокодильей кожи. Джимми протянул ей руку, чтобы усадить рядом с собой, и вторым моим потрясением стало то, как она легко коснулась поцелуем его губ, оставив на них ярко-красный отпечаток своей помады. Потом Луиза улыбнулась мне и послала деликатный воздушный поцелуй.

– Ну что ж, начнем с нуля! – воскликнул Джимми, выхватив бутылку шампанского из ведерка со льдом. – Вспомните, какие мы были раньше счастливые. Давайте выпьем за нашу возрожденную дружбу и за будущую прекрасную жизнь. Я так счастлив, что ты здесь, Мишель! Ты мой единственный друг. Я знаю, ты все понимаешь.

Ужин был роскошный – таких изысков я в жизни не пробовал. И Луиза тоже, по ее словам. А где-то в глубине зала тихонько наигрывал «для атмосферы» английский пианист. Луиза взяла за руки меня и Джимми и объявила, что мы должны обещать друг другу быть счастливыми и никогда не расставаться. Мы подняли руки и торжественно поклялись, что так оно и будет. Пили мы одно только шампанское: Джимми заказал вторую бутылку, приговаривая, что после этого волшебного вечера больше капли в рот не возьмет.

– В следующий раз мы будем пить на нашей свадьбе, а потом в честь рождения нашего ребенка. Луиза мне рассказала, что ты едешь к своей подружке в Израиль.

– Да, мне не терпится ее увидеть, мы уже два года в разлуке, и я даже не знаю, как у нас все сложится, но она столько значит для меня!..

* * *

Перейдя границу в Зуж-Бегаль, Франк проводил беременную женщину до передвижного пункта Красного Креста, который взял ее на свое попечение. Он решил разыскивать Джамилю в Медеа, где она родилась. Но пока еще в стране не провозгласили независимость, Франк считал, что лучше избегать дорог, проходящих через прибрежные города, особенно Оран, где его вполне могли арестовать во время проверки документов. Ему казалось, что покрыть шестьсот тридцать километров, отделявших его от Медеа, вполне можно за один день, но путешествие оказалось куда более сложным. Он еще не осознал, что страна пребывает в разрухе, и столкнулся с кучей непреодолимых препятствий, – например, практически перестали ходить автобусы, поскольку большинство водителей покинули страну. А те немногие машины, которые он изредка встречал на шоссе, были так набиты, что ехали с открытыми дверями и не реагировали на его сигналы. Он попытался прибегнуть к автостопу, но ни один автомобиль не остановился.

И Франку пришлось часами шагать под палящим солнцем.

Первую ночь он провел в хижине садовника. На следующий день, после полудня, добрался до Тлемсена: жители спешно покидали город, запихивали свои пожитки в машины, пытались втиснуть дополнительные ящики в перегруженные багажники. Мужья и жены переругивались, детишки плакали, нужно было срочно принимать решения – что брать, что оставить; одна женщина предпочла разбить белый фарфоровый сервиз с золотой каемкой, лишь бы не оставлять его на тротуаре; какой-то мужчина раздолбал в щепки нормандский буфет, так как тот не помещался на крыше его машины. Все это напоминало знаменитый «исход» 1940 года во Франции, паническое бегство «спасайся, кто может». Полицейские и жандармы исчезли, магазины и лавки позакрывались. То и дело где-то звучали выстрелы, но на них уже не обращали внимания: люди целыми семьями втискивались в автомобили, и те с трудом отъезжали в сторону марокканской границы. Франк спросил дорогу у старика, который мирно читал газету, сидя на лавочке, и тот поделился с ним хлебом. Наконец ему удалось забраться на крышу автобуса, ехавшего в сторону Сиди-Бель-Аббес. Машина с трудом прокладывала себе путь в толпе беженцев, идущих пешком, с чемоданами в руках.

После деревни Хасси Захана перекресток оказался заблокированным: прямо посреди шоссе пылал грузовик; в траве на обочине лежали двое мужчин и женщина; здание фермы поодаль было охвачено огнем. На следующий день на выезде из Милианы автобус остановили местные жители, кричавшие, что в Блиду ехать нельзя, там все улицы завалены убитыми, и шофер решил возвращаться. А Франк пошел дальше пешком. Он шел целый день, хотя все встречные французы заклинали его вернуться, иначе не сносить ему головы: вот в Музане перерезали всех фермеров. Тем не менее Франк двигался дальше беспрепятственно, покупая хлеб и финики у алжирцев, которые еще ничего не знали о происходящем.

После пяти дней изнурительного пути Франк наконец вошел в Медеа, расположенный на плато тысячеметровой высоты и напоминающий не то кинодекорацию, спешно покинутую съемочной группой, не то город-призрак, опустошенный смертоносной эпидемией. Он шагал по пустынным улицам чистенького предместья, лишь изредка замечая где-то вдали одинокий силуэт. Машины, нагруженные под завязку, проезжали, не останавливаясь, покинутые казармы были открыты всем ветрам, магазины либо заперты на замок, либо разграблены.

Напротив вокзала двое седоволосых алжирцев, которые болтали, сидя на стульях, объяснили ему, что французы сбежали в столицу, военные, жандармы и чиновники тоже, непонятно почему, а здесь осталось едва ли полсотни французов, пожилых или одиноких; эти не знали, что им делать – то ли уезжать во Францию, то ли остаться в стране, где они прожили всю жизнь, – их одинаково страшило и то и другое. Сами они думали, что независимость ничего не изменит и жизнь будет течь, как текла раньше. Франк спросил их, не знают ли они семью Бакуш; старики посовещались по-арабски, нерешительно помолчали, потом ответили, что эта фамилия им ничего не говорит. Франк вынул из бумажника единственную фотографию, на которой фигурировала Джамиля, – это был черно-белый снимок, сделанный год назад уличным фотографом во время его увольнительной в Сиди-Феррухе; они стояли там под ручку в хвойной роще, на фоне холста с намалеванным морем. Старики долго разглядывали снимок, но ее лицо было им незнакомо. Франк уже собрался отойти, как вдруг рядом с ними затормозил серый «Ситроен 2CV» с покоробленным капотом; за рулем сидел монах в грубой домотканой рясе. Он опустил стекло, вышел из машины, поздоровался со старыми алжирцами, которые встали, чтобы пожать ему руку, и осведомился об их здоровье и здоровье их родных.

Брат Люк выглядел лет на пятьдесят; это был человек с изможденным лицом, редкими волосами и небрежно подстриженной бородкой; с тех пор как военные врачи и прочие медработники уехали в конвое с последними солдатами, он вместе с другими монахами руководил работой диспансера, хотя никто из них не имел организаторского опыта. Франк спросил монаха, не знает ли он алжирскую семью по фамилии Бакуш, но тот отрицательно покачал головой.

– Как правило, я называю своих пациентов по имени. Для здешних жителей документы имеют второстепенное значение. Медеа – это город, то есть был городом, населенным в основном французами; алжирцы живут в деревнях или в крупных сельских хозяйствах региона.

– А вы не знаете, каким образом можно добраться до Алжира?[91]

– Автобусы туда больше не ходят, поезда тоже, а единственный отель закрыт. Мы может поселить вас в нашем монастыре, если хотите, – это в семи километрах от города.

Франк согласился. Монах вел машину медленно, по окольной дороге, которая вилась между холмами и вывела их к гористому пейзажу, утонувшему в зелени, – своей мягкой, гармоничной красотой он напомнил Франку пейзажи Прованса, только здесь были еще пальмы, апельсиновые и мандариновые деревья.

– Прямо перед вами горный массив Креа. Зимой алжирцы ездят туда кататься на лыжах.

Машина вернулась на асфальтовое шоссе; им навстречу шли две алжирки, старшая была в белой чадре; монах притормозил рядом с женщинами и что-то спросил по-арабски. Несколько минут они беседовали, затем он снова включил мотор.

– В прошлом месяце я лечил ее от дизентерии и доволен результатом – она выздоровела. Я зову ее по имени и ее дочь тоже. Но она никогда не слышала о семье Бакуш в этих местах.

Франк не смог удержаться, чтобы не расспросить монаха.

– Я врач по профессии и послушник; в монастыре Тибирина я организовал амбулаторию, где мы принимаем до сотни больных в день; алжирцы крайне нуждаются в медицинском уходе, особенно женщины и дети. В настоящее время нам очень нужны медикаменты. Прежде нас снабжал лекарствами военный госпиталь, а теперь, после его закрытия, приходится искать их повсюду, ездить даже в Блиду. Если вы согласны потерпеть день-два, мы, может быть, найдем кого-нибудь, кто отвезет вас в Алжир.

Брат Люк вырулил на извилистую дорогу, ведущую к аббатству, и прибавил скорость, боясь, что опоздает к вечерне.

– Только предупреждаю вас, что я неверующий, – сказал Франк.

– Мы принимаем и лечим всех, кто в этом нуждается.

Аббатство Святой Богородицы Атласской было оазисом мирного спокойствия в окружении садов и огородов, тянувшихся до самого горизонта; всем этим огромным хозяйством занималось около десятка монахов-траппистов. Самый молодой из братьев отвел Франка в небольшую квадратную келью с беленными известью стенами, где имелось лишь самое необходимое: узкая железная кровать с деревянным распятием в изголовье, стул с плетеным сиденьем, столик, на котором стоял кувшин с водой, да пара полок. Из окна открывался вид на бескрайние зеленые поля. Франка поразило величие этого места. Он раскрыл рюкзак, разложил на полке свои пожитки, спустился в прачечную и, постирав кое-что из одежды, развесил на веревке; затем обошел идущие уступами сады и огороды, вдыхая ароматы тимьяна, мяты и душицы. Посидел в тени изгороди, увитой олеандром. Теперь у него будет время перечитать своего любимого Базена. Он вдруг подумал, что Фуко – также монах-траппист, – наверно, похож на тех, кого он встретил здесь, в этой обители. У человека, перед которым он так благоговел в юности, было нечто общее с братом Люком, а именно способность к самоотречению, желание забыть себя, свое жалкое «я», ради более важной цели – стремления помогать тем, у кого ничего нет, изменить мир одной лишь силой своей пылкой веры в силу Божественного провидения.

Подумай о бедных, добрая моя Мими, особливо во время этой суровой зимы. Ах, если бы ты знала, как я сожалею о том, что не сделал для них больше, когда жил в миру! Я знаю, что тебя не мучат подобные сожаления, и все же полагаю правильным сказать тебе это, ибо здесь, в Траппе, где мы не страдаем сами, мы все же ясно отдаем себе отчет в страданиях тех, кто не имеет того, что имеем мы.

(Отрывок из письма Шарля де Фуко к сестре, от 3 января 1891 года)

Будь Франк верующим, он, может быть, задержался бы в этой райской обители, проводя время в размышлениях, в попытках понять, какие побуждения двигали Шарлем Фуко, когда он писал это письмо, и тоже начал бы помогать народу, так нуждавшемуся в поддержке, но он горел желанием разыскать Джамилю. Брат Люк познакомил его с Марсьялем Пересом, жизнерадостным человеком лет сорока, хозяином обувного магазина, расположенного напротив главпочтамта Алжира. Его мать Анжела страдала глаукомой, и брат Люк уговаривал ее лечь на операцию в главную городскую больницу, но старуха энергично сопротивлялась, говоря: «Да-да, но не сейчас, не сразу, вот пройдет лето…» Наконец сошлись на том, что она может обойтись без операции еще несколько месяцев, а брат Люк будет ее навещать и осматривать дважды в неделю. Марсьяль Перес с радостью согласился доставить Люка в Алжир на своей машине, это всего-то два часа пути. Франк поблагодарил брата Люка, обещал вернуться, как только представится возможность, и уехал в черном «Мерседесе W-203» Марсьяля.

– Как приятно снова сесть за руль – целых два года, пока в ущельях Шиффы регулярно велась перестрелка, можно было ездить на машине только днем, да и то в сопровождении военного конвоя, – поведал ему Марсьяль.

Он решил остаться в стране после провозглашения независимости. Это решение объяснялось просто: он еще не кончил выплачивать кредит за свой магазин и узнал, что в случае отъезда ему все равно придется рассчитаться с банком. Какое-то время назад Марсьяль совсем уж было решил перепродать магазин, но при ОАС[92], которая устраняла французов, продававших свои предприятия, даже такое выгодное дело, как торговля обувью, почти ничего не стоило, а денег, чтобы обосноваться в метрополии, у него не водилось; вдобавок большинство его конкурентов позакрывали свои магазины, так что лучше уж было остаться здесь. Марсьяль смотрел на вещи оптимистически, он утверждал, что алжирцы, которые ходят пешком куда больше французов, скоро начнут покупать обувь; правда, самое трудное – раздобыть товар, ибо все оптовики куда-то попрятались. Кроме того, была еще Анжела, его мать, которая не желала покидать родину, – не мог же он бросить ее здесь одну! Вот его жена – та уехала, села на пароход вместе с их двумя детьми и своими родителями и отбыла. Ну а вы?

Франк сказал ему, что ищет работу.

– Да, мы живем в трудные времена, – вздохнул Марсьяль. – А где жить собираетесь?

– В отеле.

– Если хотите, есть свободная квартира, прямо над моей, – роскошная, пятикомнатная. Хозяева спешно уехали на прошлой неделе и оставили мне ключи, так почему бы вам не пожить в ней? Я с вас возьму недорого.

Таким образом Франк поселился на улице Жерико, на пятом этаже солидного буржуазного дома, с видом на сквер Нельсона; в просторной пятикомнатной квартире, за которую платил сущие гроши.

Из окон он видел безупречно голубое небо. Слева от балкона, за зданием кинотеатра, синело море. Хозяева квартиры оставили белье, посуду и даже провизию в кладовой, хотя вроде бы не спешили возвращаться. Марсьяль вручил Франку ключи от квартиры с вопросом:

– Скажите-ка, Франк, вы, как я вижу, носите сорок второй размер, вас не интересуют итальянские мокасины из крокодиловой кожи, шикарные? Я только что их получил.

* * *

Наверно, в конце концов я начну верить в знаки судьбы – при таких совпадениях объяснить это иначе никак невозможно. Похоже, там, наверху, есть кто-то, кто либо шутит с нами, либо посылает спасительные решения, хотя чаще всего забывает про нас. Я прошляпил свой экзамен по латыни, когда узнал об аресте Игоря, а сегодня, накануне экзаменов в Сорбонне, Игорь навестил меня на площади Мобера – адрес ему дал Вернер. Он широко улыбался и размахивал каким-то белым листом бумаги. И я сразу понял, что он получил документ о том, что невиновен за отсутствием состава преступления.

– Ну так когда мы едем? – спросил Игорь.

Для него сборы были легче легкого: в один чемодан он уложил одежду, в другой напихал книги, которые категорически не хотел оставлять здесь. Затем попрощался с Жанной, отнес оставшиеся вещи к Вернеру, повторил свое обещание каждый месяц присылать ему денежные переводы, – правда, он пока не знал, когда начнет работать и сколько будет получать, но надеялся на лучшее. В книжном магазине «Жибер» Игорь купил учебник иврита для начинающих и стал штудировать его по шесть часов в день. Эта работа требовала от него огромных усилий – он смутно помнил старинный идиш, слышанный в детстве, но тот не имел ничего общего с современным ивритом. Отъезд был назначен на 13 июля, из Марселя.

Для меня экзамены стали чистой формальностью, я ни минуты не сомневался, что перейду на третий курс. Почему мы так не уверены в своем будущем, прекрасно зная, чего не хотим делать из своей жизни, но никогда не зная, чего хотим? Я откровенно поговорил об этом с отцом, который заметил, что меня почему-то не радует мысль о скорой встрече с Камиллой.

– Ты еще молод, еще не нашел свой путь, но это случится рано или поздно. Если захочешь поработать, знай, что в моем магазине для тебя всегда найдется место, – это, конечно, ужасно капиталистический подход, но пока никто еще не придумал лучшего способа зарабатывать на жизнь.

С этими словами отец вынул из бумажника клевер-четырехлистник, который я вернул ему накануне открытия магазина.

– Он принес мне удачу, как видишь. А теперь возьми его, он тебе пригодится. И главное, будь осторожен.

Я никогда не верил в эту штуку, но взял клевер – просто чтобы порадовать отца.

И вообще, мало ли что…

* * *

Бернар все предусмотрел, – Бернар всегда все предусматривал. Ему бы страховщиком работать, подумала Сесиль. Он купил четырехдверную 4L – подержанную, но в прекрасном состоянии – «всего 85 000 км на счетчике, считай, что ничего!». А остальное – у «Тригано»[93]. Четырехместную палатку с навесом у входа, раскладушки, спальные мешки – словом, все необходимое для путешествия, о котором он так давно мечтал. И вот наконец-то он повезет их – Сесиль и Анну – на каникулы в Грецию, самую прекрасную страну в мире. Ему так хотелось доставить удовольствие Сесиль: «Ты только представь себе – Греция! Мы поднимемся на Акрополь!»

Бернар продумал это путешествие до мельчайших подробностей:

– Отъезд седьмого июля, делаем примерно четыреста километров в день. – Он не стал бронировать заранее места в кемпингах по национальному шоссе № 7. – Если приехать не слишком поздно, там всегда найдутся свободные домики. Итак: неделя на путь с остановками в Лионе, Ницце, Генуе, Флоренции и Риме; каждое из этих мест можно бегло осмотреть в утреннее время, но не слишком долго, чтобы соблюсти график поездки. Конечный пункт в Италии – Бари, только не смейся! – (Сесиль и не думала смеяться.)[94] – Там садимся на ночной паром, с каютами, и плывем в Игуменисту. А дальше целый месяц на осмотр Афин и Пелопоннеса, хотя на все времени не хватит, столько там чудесных мест, ну да ничего, через год мы вплотную займемся континентальной Грецией; посещать памятники культуры нужно в утреннее время, позже это немыслимо, жара адская, настоящая Голгофа!

Однако и это тоже не рассмешило Сесиль.

Господи, замолчит ли он когда-нибудь?!

Их коллега Марсо, посетивший те края уже семь раз, вместе с женой и двумя дочерьми, надавал Бернару множество полезных адресов, указал самые лучшие кемпинги в райских местах, предупредил, чего нужно избегать… Ну а потом назад, тем же маршрутом. Прибытие в Париж где-то около 26 августа, и у них еще останется несколько дней, чтобы подготовиться к новому учебному году.

Путешествие века.

Все для нас – и самые прекрасные места, и самые знаменитые памятники в мире; Бернар купил два путеводителя, синий и зеленый, изучил их от корки до корки и разметил, намереваясь вручить Сесиль, чтобы она успела ознакомиться с ними до отъезда: это необходимо, чтобы полнее насладиться путешествием. Ну а с погодой никаких проблем: в этой стране она всегда прекрасная, после полудня мы сможем купаться в море. Бернар даже выучил несколько слов по-гречески, чтобы общаться с «туземцами», спрашивать дорогу, выбирать еду в ресторане.

Они сидели в этом битком набитом бистро, и Сесиль уже его не слушала. Он соблазнял ее описаниями, а она думала о другом. С какой стати он вздумал сделать ей такой сюрприз? Она терпеть не могла сюрпризов и терпеть не могла Грецию летом. Ей хорошо запомнилась такая поездка с родителями двенадцать лет назад – дикая жара, душные ночи. А Бернар улыбался, сыпал мельчайшими подробностями, как будто уже побывал там; он точно знал стоимость поездки: цены на кемпинг, на питание, накладные и непредвиденные расходы, а вообще-то, жизнь там совсем недорогая, так почему бы этим не воспользоваться?! Ну почему этот болван ничего ей не сказал – решил поставить перед фактом? Он с сияющей улыбкой смотрел на Сесиль, а она допила свое вино, вздохнула поглубже и встала.

– Я не поеду с тобой в Грецию. Ни в этом году, никогда. Поезжай с кем-нибудь другим или один, но «мы» туда не поедем. Меня это не интересует. И я больше не хочу тебя видеть, никогда, никогда, и не хочу слышать о тебе, не звони мне больше, забудь меня, а если встретимся в лицее, не вздумай со мной заговаривать.

* * *

Бульвар предместья, идеально прямой, тянется между современными домами и пышными деревьями, образующими эдакую парадную аллею. Движение здесь слабенькое – редкие машины, одиночные автобусы, – погода скверная, дождь никак не уймется. Луиза мчится на своем мотоцикле, втянув голову в воротник куртки, чтобы хоть как-то укрыться от холода и дождевых струй. Она везет Джимми в Булонь-Бийянкур, на студию, где ему предстоит костюмная кинопроба. Как обычно, она не надела ни каски, ни мотоциклетных очков; ее белокурые волосы стоят на голове пышной короной. «Энфилд» летит стрелой; Джимми на заднем сиденье крепко обнимает Луизу за талию и прижимается головой к ее спине, словно хочет расслышать сквозь рокот мотора, как бьется сердце его возлюбленной.

Внезапно Луиза резко сворачивает влево, через желтую разделительную полосу, хотя ей некого обгонять, и прибавляет скорость. Ей навстречу мчится строительный фургон, водитель яростно сигналит, но Луиза и не думает разворачиваться; Джимми, приникший к ее спине, ничего не замечает, шофер фургона безуспешно пытается объехать мотоцикл, но Луиза выжимает максимум скорости и на полном ходу врезается в фургон. Удар страшен. Мотоцикл пробивает решетку радиатора, сминается в гармошку, и фургон протаскивает его на себе еще полсотни метров в фонтане огненных искр. Луиза вылетает из седла и, ударившись о ствол липы, падает, как брошенная кукла. Джимми швыряет на капот машины, стоящей у обочины. Прохожие кидаются на помощь обеим жертвам. Шофер фургона в ужасе кричит, что он не виноват. Какой-то мужчина наклоняется к Луизе; ее лицо окровавлено, она умерла мгновенно, и он закрывает ей глаза. Джимми еще дышит, но слабо. Сквозь листву бульвара он видит серое небо. Значит, вот на что похож ад? Он совсем не чувствует боли. Только слышит какой-то странный свист, будто на искореженной флейте кто-то играет. А в голове у него, как на заезженной пластинке, повторяется одно и то же: Луиза, где ты, Луиза, где ты?.. И вдруг он видит ее над собой, она парит в воздухе с гладким лицом, она машет ему рукой, словно хочет сказать: бай-бай. Какой-то молодой человек склонился над ним, его губы шевелятся, но Джимми не слышит ни звука. Он улыбается Луизе, а она улетает все дальше и дальше. «Подожди меня, Луиза, я иду с тобой!» Вокруг него паника, прохожие чуют близкую смерть. Ох, какой у нее отвратительный запах. Горький. Вдали завывают сирены «скорой помощи».

Джимми, доставленный в больницу со множественными травмами, проведет в ней долгие месяцы, так и не сыграв в фильме Бунюэля; его заменит актер, проходивший вместе с ним пробы. Что же касается Мишеля, который отправляется в Израиль на встречу с Камиллой, то он узнает о гибели Луизы только полгода спустя.

Франк решил обследовать все больницы Алжира; на плане города, обнаруженном в одном из ящиков, он нашел их целых пять плюс десяток клиник помельче; это были долгие и печальные поиски, город раскинулся на нескольких холмах, а в редкие ходившие троллейбусы набивалось столько народу, что ни войти, ни выйти, и Франк вскоре отказался от этих поездок. Он с удивлением констатировал, что видит на улицах одних французов, словно все они решили переезжать одновременно.

Накануне прошел референдум о независимости Алжира, за которую проголосовали 99,72 % граждан. Повсюду, куда ни глянь, французы торопливо запихивали вещи в легковушки или загружали фургоны; взмыленные отцы семейств привязывали чемоданы к крышам машин, матери собирали все, что можно было втиснуть в салон, и раздавали оплеухи детишкам, желавшим взять с собой игрушки, малыши плакали, матери кричали. Багажники ломились от вещей, беглецы бросали ящики, чемоданы и мебель на тротуарах. Время от времени вдали раздавалась пулеметная очередь или где-то совсем рядом звучал сухой, как щелканье кнута, одиночный выстрел, и люди озирались, пытаясь понять, кто получил пулю, где работает пулемет. Потом наступало страшное молчание, мертвая тишина сковывала пешеходов, когда по сточной канаве струилась кровь. Люди в ужасе поднимали головы, вглядывались в окна с закрытыми ставнями, прятались за опорами аркад, высматривая притаившегося стрелка. На углу улиц Баб-Азун и Литре в темной луже лежал человек лицом вниз, рядом с подвернутой ногой валялся красный кожаный чемоданчик; редкие прохожие спешили обойти труп; улицы опустели.

Франк спустился к морю, увидел порт – единственное оживленное место в городе. Тысячи французов с чемоданами в руках теснились на набережной, спеша сесть на пассажирские или грузовые пароходы; одни уже поднимались по сходням, другие, растерянные или подавленные, ждали на причалах; нескончаемая очередь выстроилась перед двумя павильонами, где выдавали еду и посадочные билеты. В толпе ходили слухи, что ждать придется много дней, а пока арабы в любой момент могут напасть и устроить всеобщую резню. Мужчины пытались успокоить перепуганных женщин. Через толпу парами проходили легионеры с автоматами, их появление хоть немного утихомиривало взбудораженных людей. Рядом с Булонской набережной Франк увидел человека лет сорока, который заталкивал в море свой вездеход; наконец машина погрузилась в воду, но лишь наполовину, – у берега уже скопились десятки брошенных легковушек. Другой автовладелец ожесточенно торговался с кабилом за свой «Москвич-403» и уступил его за двести сорок пять франков.

Еще четыре дня до конца света.

Франк прошел через весь город, он напомнил ему Ниццу, только здесь царила дикая паника. «Мустафа» оказалась городом в городе, это была самая большая больница на африканском континенте: две дюжины корпусов плюс хозяйственные постройки занимали пятнадцать гектаров. Из полутора тысяч врачей и другого медперсонала здесь осталось меньше сотни, остальные сбежали; приемный покой в центральном холле не работал; больные и здоровые в страхе ждали, когда за ними придут. «Зеленые береты» внесли на носилках раненую женщину, в крови, без сознания, и потребовали от какого-то интерна, чтобы он ею занялся. Тот взглянул на нее и сказал:

– Я кардиолог и ничего не понимаю в ранениях, ее нужно бы доставить в ортопедию, это здание в дальнем конце центральной аллеи, но оперировать некому, у нас не осталось ни одного хирурга. Лучше всего отвезти ее в «Майо».

– Это невозможно, – ответил один из легионеров, – там военный госпиталь, гражданских они не принимают, разве только действующих чиновников.

Услышав это, Франк вычеркнул «Майо» из своего списка, сверился с планом, прошел по аллее, обсаженной бирючиной и мощными эвкалиптами в цвету, и наконец добрался до роддома, расположенного на трех уровнях, в окружении пышной растительности. Приемное отделение пустовало, посты на первом этаже тоже; выше некоторые палаты были заняты; из служебного помещения вышла, толкая перед собой тележку, медсестра с измученным лицом. Франк спросил ее, к кому можно обратиться за информацией.

– Не к кому, нас тут осталось трое на все отделение. Нет ни кислородных баллонов, ни меркурохрома. Врачи все уехали, остался только директор да студенты-практиканты.

Франк показал ей фотографию Джамили.

– Может, вам знакомо это лицо? Она моя жена и должна была родить, но я ее потерял. Помогите мне, очень вас прошу.

Сестра внимательно рассмотрела снимок, то поднося его к глазам, то отодвигая.

– Нет, очень сожалею, но не знаю такой.

Весь день Франк бродил по больничному комплексу, показывая фотографию каждому посетителю и пациенту, медперсоналу и административным работникам, французам и алжирцам, хирургу, вышедшему из операционной, уборщику, санитарам, и с удивлением отмечал, как внимательно все они разглядывали снимок, словно исчезновение этой женщины касалось их лично; и каждый находил для него сочувственные или ободряющие слова. Только сейчас он узнал, что пропали тысячи людей, что их никогда уже не найдут, а многие говорили, что лучше и не находить, меньше знаешь – крепче спишь.

Да, наверно, так было лучше.

Но Франк не отчаивался, он был твердо уверен, что разыщет Джамилю и их ребенка, это только вопрос времени, ну и удачи, конечно. В течение трех последующих дней он таким же образом «прочесал» другие больницы в городе и его окрестностях: в Биртрарии, в Бени-Мессусе, в Эль-Кеттаре. Повсюду паника, стрельба, беспорядочное бегство. На всякий случай он обошел мелкие, еще работавшие клиники, но безуспешно. Правда, это не расхолодило Франка – все, к кому он обращался, могли просто не запомнить ее или не узнать на фото, а может, она родила в каком-нибудь другом городе или просто у себя дома, как это еще бывало со многими женщинами.

До дня «Х» остались одни сутки.

Больница «Парнэ» располагала большим родильным отделением, которое все еще функционировало с грехом пополам. Франк показывал фотографию Джамили каждому встречному; полтора десятка беременных – все, как одна, алжирки, – сидевшие в зале ожидания, никогда не видели Джамилю. Как не видели ее четыре медсестры, санитары и мужья, сопровождавшие жен. Оставался еще доктор Бриар, на которого все они буквально молились, но в данный момент он принимал роды сразу у двух женщин, обеим, судя по всему, требовалось кесарево сечение, а анестезиолог куда-то пропал, испарился в самый неподходящий момент. Из родильной палаты доносились вопли рожениц.

Это было ужасно, при каждом крике все вздрагивали. Как можно мучиться так сильно и не умереть от разрыва сердца?!

Франк терпеливо ждал. Он чувствовал себя очень неуютно рядом с этими беременными. Его до сих пор терзало воспоминание о женщине в метро, на станции «Корвизар»; он не знал ее имени, не помнил ее лица, да и не смотрел на нее. А ведь достаточно было протянуть руку, чтобы помешать ей спрыгнуть на рельсы; пусть она рассердилась бы, но осталась бы в живых, родила бы ребенка, и тот вселил бы в нее надежду. В конце концов Франк притерпелся к воплям несчастных рожениц, перестал о них думать. И так же, как его соседки, поднял голову и насторожился, когда крики смолкли. Неужели эти несчастные умерли? Но скоро медсестра сообщила, что Бриар обошелся без анестезиолога и сделал им укол сам, на свой страх и риск. Затем доктор начал прием беременных. И, как добросовестный врач, не жалел на них времени. Последняя пациентка вышла из его кабинета только в десять часов вечера. Франк ожидал увидеть грузного седеющего мужчину внушительного вида, а обнаружил молодого человека, своего ровесника или чуть постарше, с волнистыми каштановыми волосами, ямочкой на подбородке, пытливыми карими глазами и белыми изящными руками; больше всего Франка удивил его наряд: кремовая поплиновая рубашка, украшенная желтой бабочкой в красный горошек, и фланелевые брюки с отворотами. Он выглядел несомненно самым элегантным мужчиной города, особенно после такого тяжелого рабочего дня.

– Что вам угодно? – спросил врач.

Франк показал ему фотографию Джамили, и тот внимательно всмотрелся в нее.

– Нет, это лицо мне незнакомо. Сожалею, но ничем не могу помочь. Мне нужно идти и где-нибудь поесть перед сном. Завтра у меня будет сумасшедший день.

– Если хотите… я был бы рад пригласить вас поужинать вместе, я и сам с утра ничего не ел.

Доктор Бриар ездил на зеленом «рено-дофин», который водил на сумасшедшей скорости, как шофер на ралли; впрочем, он ничем не рисковал – извилистые улицы Хусейн-Дея[95] были совершенно безлюдны.

– Сразу видно, что вы нездешний, иначе спросили бы «Куда можно поехать?» а не «Куда мы едем?». Мы живем в провинциальном городе, здешние жители рано ложатся спать и не выходят из дому по вечерам, разве что в субботу, да и то довольно рано; алжирцы любят ходить друг к другу в гости. Местная ночная жизнь и прежде была смертельно скучной, а с тех пор как здешние французы ударились в бегство, почти все рестораны позакрывались; в такой поздний час открыты от силы два-три; я очень боюсь, что хозяин моего любимого заведения тоже вот-вот отчалит, хотя он клянется, что и не думает удирать.

Бриар припарковал машину на улице, идущей к приморскому бульвару; уличные фонари позволяли разглядеть темную, неподвижную воду. Пляжные рестораны не работали, вокруг было безлюдно и тихо, и Бриара это как будто успокоило. Франк пошел за ним следом; врач остановился перед каким-то заведением с закрытыми ставнями, огляделся, проверяя, нет ли за ними слежки, и трижды коротко постучал; щелкнул замок, дверь отворилась, и они оказались «У Марко».

Бриар представил Франка хозяину. Два десятка посетителей ужинали под приглушенный новоорлеанский джаз, но танцпол в центре ресторана был пуст. Бриар здоровался со многими людьми, одним пожимал руку, других обнимал, потом выбрал столик возле закрытого окна. Марко принес меню.

– Рыбное ассорти и пиво, – попросил Франк.

– Два, – добавил Бриар. – И если у тебя есть сигареты, принеси.

Марко отошел. Франк вынул пачку «голуаз», предложил сигарету врачу.

– Ну вот, это, можно сказать, моя штаб-квартира. Я ужинаю здесь почти каждый вечер – работа в больнице кончается поздно. Но сегодня тут не очень-то весело. Что делать: наступила самая долгая ночь колонизации, нам предстоит пережить важный исторический момент.

Кружка пива, за ней вторая. Потом арманьяк. Давай прикончим эту бутылку! Никто из посетителей не собирался идти спать. Франк рассказал врачу о Джамиле. Почти всю историю, пропустив только страшный эпизод самоубийства. Бриар был восхищен тем, что он вернулся на розыски возлюбленной. В глазах этих людей, которые потом станут его друзьями, Франк выглядел порядочным, безупречным человеком, верным своему слову, ставящим свои политические убеждения и моральные принципы выше личных интересов. Этот образ очень понравился Франку. Он даже не вспомнил о том, как бессовестно бросил Сесиль, сам поверил в эту новую легенду и приложил все усилия, чтобы подтвердить свою непогрешимую репутацию.

Люсьен Бриар родился во Франции, в Нанси – таком же унылом городе, как Алжир, только вдобавок лишенном пляжа и солнца. Проходя стажировку в больнице «Питье», он познакомился с «черноно́гой» – француженкой из Алжира, влюбился и поехал к ней на родину. Свою специальность он получил уже здесь, на медицинском факультете столицы.

– Вначале я убеждал себя: она преувеличивает, она воспринимает все поверхностно, в конце концов она поймет, что к чему, но, увы, она уподобилась всем здешним французам – ожесточилась, прониклась какой-то безоглядной ненавистью к алжирцам. А мне вовсе не улыбалось связывать свою жизнь с женщиной крайне правых убеждений; я исповедовал принципы «Христианской рабочей молодежи»[96], как и мои родные, люди благородных и твердых убеждений, ратующие за прогресс человечества, бесплатную медицину и все такое прочее. Она же приняла сторону оасовцев, готова была убивать всех арабов подряд, лишь бы остаться в стране, в то время как я с утра до ночи выхаживал раненых, изувеченных легионерами и их приспешниками; ты не можешь себе представить, что они делали с людьми, как они могли так низко пасть! Настоящие палачи – и это французы! Молчать значило стать их сообщником. В результате полгода назад мы с ней расстались из-за наших политических разногласий. Но я влюбился в эту страну и не собираюсь уезжать отсюда. Наоборот. Работы мне здесь хватит до конца жизни.

Люсьен познакомил своих друзей с Франком, который только теперь узнал одно из золотых правил общественной жизни в этой стране: при встрече мужчины обнимаются и сердечно похлопывают друг друга по плечу. Они выпили за окончание войны и страданий народа, за независимость и светлое будущее и совсем уж возрадовались, когда выяснили, что самому старшему среди них – Люсьену – нет еще и тридцати; эта молодость внушала надежду, она поможет им избежать нетерпимости, высокомерия и прочих бесчисленных ошибок старшего поколения, приведшего Алжир на край пропасти. Очень скоро Франку стало казаться, что он давно знает этих людей, уж они-то смогут обосноваться на этой земле, где столько еще предстоит сделать; их молодость не будет препятствием, как во Франции, где старичье захватило все высшие должности и держится за них до последнего вздоха. Нет, здесь судьба подарила им исторический шанс участвовать в становлении более справедливого общества, и они смогут исправить то, что разрушили их отцы. Всю ночь они проговорили об этой безумной надежде, которую даровала им судьба; они мечтали не о прекрасной семейной жизни, а о жизни политической; это им было предназначено возродить Африку, покончить с колониализмом и его прогнившим духом; это они утвердятся на этой земле как новое поколение мужчин и женщин, которые не гонятся за материальными благами, не мечтают разбогатеть, а напротив, желают покончить с корыстолюбием, эгоизмом, болезнями, неграмотностью; уж их-то не прельстить высокими зарплатами, им нужны не деньги, они раз и навсегда решили влиться в ряды тех, кто хочет изменить мир.

Мало-помалу приятели начали клевать носом, задремывать, отвалившись от стола, и только Люсьен с Франком продолжали беседовать, хотя у парижанина слегка мутилось в голове – они явно выпили больше, чем нужно; правда, Люсьен, как все бывшие студенты-медики, был способен пить всю ночь напролет, а потом, подремав часок в кресле, бодро начать новый рабочий день. Однако этот новый день не будет похож на обычный. Этот четверг, 5 июля 1962 года, станет долгожданным днем независимости Алжира, которой так препятствовала Франция и за которую отдали жизнь четыреста тысяч мужчин и женщин, а миллионы других навсегда сохранили в душе неизбывную боль.

В пятом часу утра Марко сварил им эспрессо покрепче, каждый выпил по паре чашек, и Люсьен предложил поехать в «Майо» за Аннет, у которой кончалось дежурство. Они вышли всей компанией в двенадцать человек. На востоке медленно светлело, скоро над Алжиром должно было взойти первое солнце свободы. Они сели на серый песок пляжа и стали молча ждать; у Франка кончились сигареты, Люсьен бросил ему свою пачку «светлых» и зажигалку, и Франк поделился ими с новыми друзьями. Над мысом Эль-Марса появилась крошечная пунцовая точка, она ширилась, принимала оранжевый оттенок, медленно разгоняла ночной сумрак и в пять часов тридцать три минуты превратилась в первый солнечный луч. Этот нарождавшийся, независимый посланец солнца потряс их. Они вскочили на ноги, чтобы торжественно встретить первый день свободы; они радостно переглядывались, словно переживали уникальный момент, о котором потом будут рассказывать внукам. Софи – преподаватель математики, вовсе не отличавшаяся бурным темпераментом, – вскричала: «Да здравствует свобода!» И радостно запрыгала, размахивая руками, как ребенок, а другие последовали ее примеру. В небе не было ни одного облачка. День обещал был великолепным. Они прошли пешком по приморскому бульвару до самого госпиталя «Майо», подождали в близлежащем сквере.

«Зеленые береты» с автоматами охраняли вход в военный госпиталь. Это был первый день независимости, но в силу Эвианских соглашений[97] французским солдатам было приказано еще несколько лет оставаться в Алжире. Аннет вместе с двумя другими медсестрами появилась в четверть седьмого, и вся компания подошла к ней. Она бросилась в объятия Люсьена, он представил ей Франка. Аннет, утомленная шестнадцатичасовым дежурством, хотела поехать домой и отоспаться, но Люсьен не отпускал ее, и она уступила. Они зашагали по улице Рошамбо, пересекли безлюдный Баб-эль-Уэд. Она спросила Франка, что он думает о нынешней ситуации. Но тут же заговорила сама, не дав ему ответить. В госпитале она слышала весьма пессимистичные разговоры офицеров – те ожидали кровавой резни; в алжирском порту и в аэропорту Мезон-Бланш, оставшихся под контролем французов, была усилена охрана, чтобы обеспечить безопасность уезжавших.

Аннет сказала, что тоже хотела уехать: в Туре у нее есть родные, но Люсьен категорически против, вот она и осталась, хотя ей страшно. Люсьен насмехался над ее боязнью: не переживай, война кончена, черные дни уже позади, мы начинаем жить с нуля!

Какое-то кафе напротив парка Маренго открылось для посетителей, и Франк заслужил всеобщее одобрение, пригласив своих новых знакомых на завтрак. Хозяин встретил их радушно – они стали его первыми клиентами, а ему очень не хотелось бросать свое кафе и удирать, поджав хвост. Он объявил, что политикой не занимается, ладит со всеми вокруг и хочет только одного: чтобы его оставили в покое; после чего подал им большие тартинки с маслом и клубничным джемом. Здесь Франк успел разговориться с Сержем, агрономом по профессии.

– Наша страна велика и богата, – сказал тот, – наклонись, сунь в землю семечко, и не успеешь оглянуться, как вырастет апельсиновое дерево, только засучи рукава да собирай плоды, понимаешь?

Около девяти утра они услышали непонятный гул. Софи выскочила на улицу – узнать, что происходит, – и вернулась с восторженным криком:

– Идите скорей, посмотрите, это невероятно!

Возникшие неизвестно откуда – с окрестных холмов, из предместий, из Касбы[98] – тысячи, десятки тысяч алжирцев, доселе невидимых, изгоняемых из столицы, заполонили городские улицы, празднуя свою независимость, размахивая бесчисленными бело-зелеными знаменами; проходящие машины и грузовики оглушительно гудели, женщины пели и танцевали с незнакомыми людьми, мужчины плакали от радости, дети шныряли между взрослыми; это невиданное доселе всенародное ликование – с воплями «ю-ю»[99], криками счастья, треском петард, нежданными примирениями между враждовавшими общинами, объятиями и смехом – чем-то напоминало безумный восторг Освобождения[100]; праздник не утихал до позднего вечера. Их группу разъединила толпа; они еще никогда не видели, чтобы алжирцы так радовались французам. Аннет не верила своим глазам: ее обнимали незнакомые арабы, она даже представить себе не могла возможность такого братания. Люсьен был в полном восторге: «Вот видишь, я же тебе говорил, это заря нового мира!» Они потеряли из вида Франка, а он провел вторую половину дня на газоне битком набитого стадиона, где народ праздновал свою вновь обретенную независимость.

Назавтра Франк проснулся только к полудню, солнце уже сияло вовсю. Он еще немного повалялся в постели, подремывая, почитывая Базена, размышляя над бунтовскими словами Фуко: «Когда правительство допускает преступную несправедливость по отношению к тем, за кого мы в какой-то мере несем ответственность, следует ему объявить об этом, ибо мы не имеем права быть „спящими часовыми“, „бессловесными псами“, „равнодушными пастырями“…» Потом он принял душ и начал варить кофе, как вдруг в дверь позвонили. Это был Люсьен – бледный, с распахнутым воротом рубашки и свисавшей бабочкой.

– Ты радио слушал? – пробормотал он.

– А что случилось?.. Хочешь кофе?

Люсьен прошел за Франком в кухню, выходившую окнами во двор, присел к столу, накрытому клеенкой, разрисованной мимозами. Франк налил кофе в две большие чашки.

– Молока нет, но я тут обнаружил тосты и айвовый джем.

– А чего-нибудь покрепче кофе у тебя не найдется?

Франк порылся в кухонных шкафах, вынул бутылку.

– Вот… только кирш[101].

Люсьен сидел неподвижно, словно в прострации, держа в губах сигарету, но не затягиваясь.

Франк присел за стол и с тревогой посмотрел на него.

– Вчера в Оране произошла жуткая резня, – сказал наконец Люсьен. – Во время демонстрации в честь независимости началась стрельба – настоящая Варфоломеевская ночь. Алжирцы набросились на французов, стали избивать их, душить, пытать, резать на куски, улицы были завалены трупами, а потом ворвались в дома, убили не то пятьсот, не то шестьсот человек и увезли куда-то еще несколько тысяч несчастных, о которых до сих пор ничего не известно. Последние французы, оставшиеся в живых, бегут все скопом. Я просто в шоке.

– Господи, кто же устроил весь этот кошмар?

– По первичным сведениям, это совершили солдаты Армии национального освобождения под командованием Бумедьена. Вот уже много лет между временным правительством Ферхата Аббаса и Фронтом национального освобождения бен Беллы[102] идет жестокая борьба не на жизнь, а на смерть. Было ли это чьим-то злым умыслом, или обыкновенной провокацией, или случайностью – неизвестно.

Они долго сидели молча, погруженные в тяжелые мысли, потом Люсьен глотнул кирш прямо из бутылки.

– Что делать, это неизбежное следствие конвульсий истории, – сказал наконец Франк. – Сентябрьские расправы или Вандея[103] были ужасны, но разве они могут опорочить французскую революцию?! А возьми русскую революцию с ее жуткими зверствами – она же все-таки покончила с царизмом, с его чудовищным режимом. Да и после Освобождения у нас было много случаев сведения счетов и прочих страшных несправедливостей. Победители не всегда великодушны, они ведь так настрадались, прежде чем взять верх над врагом, так боялись проиграть, что им хочется покарать побежденных врагов и отомстить за погибших товарищей. Кровь за кровь. Око за око. Прощение невозможно, есть только накопившаяся ненависть, и она выливается в такие вот неподконтрольные преступления. Что делать, животное начало берет верх над человечностью, это ужасно, это достойно осуждения, но это заложено в нашей природе, и миром движет жестокость. Бескровных революций не бывает. Да, мы ужасаемся тому, что жертвами стали наши товарищи, а самое страшное – это убийство французов, не желавших бежать, – ведь они хотели остаться в новом Алжире, поддерживать новый порядок. Во всем этом нет никакой логики, никаких объяснений, это полный абсурд, но нужно идти вперед. Идти со всем хорошим и со всем плохим. Потому что иного выхода нет. Идти вперед. А завтра мы восстановим разрушенные дома и кладбища.

Люсьен вылил остатки кирша в кофейную чашку, зажег сигарету, затянулся.

– А как Аннет, что она об этом думает? – спросил Франк.

– Аннет? Она уехала. У нас с ней все кончено.

Каждый вечер, кроме воскресенья, Марсьяль Перес, живший этажом ниже, заходил к Франку после работы – узнать, как он живет, приносил апельсины, пирожки «кока» с начинкой из помидоров или перца. Он их обожал и покупал задешево у булочника с авеню Марны, мгновенно разбогатевшего после того, как все его конкуренты, на километр в округе, покинули страну. Вдобавок Марсьяль приносил с собой бутылку анисовой водки «Гра», а на закуску пикантные оливки или бобы люпина, потому что пить аперитив в одиночестве было слишком грустно: кафе, куда он прежде заходил опрокинуть стаканчик, позакрывались одно за другим, приятели ударились в бега, и на душе у него было совсем скверно.

– Времена нынче тяжелые, – говорил он, – радости мало, людям сейчас не до покупки обуви, но все равно нужно держаться стойко, а иначе совсем хана; в таких случаях нет ничего лучше белой охлажденной анисовки, только хорошо бы ты заморозил побольше льда.

Они располагались на балконе с видом на сквер Нельсона и попивали аперитив, наслаждаясь вечерним покоем и прохладным ветерком с моря. По воскресеньям Марсьяль ездил в Медеа навещать мать, которая по-прежнему отказывалась ложиться на операцию в столице или возвращаться во Францию. Он выезжал из дому пораньше, чтобы успеть обернуться в оба конца за один день, а по дороге заезжал в монастырь к брату Люку, который также навещал Анжелу раз в неделю. «Он передает тебе привет, – говорил Марсьяль, – хорошо бы ты как-нибудь в воскресенье съездил туда вместе со мной; они там ужасно бедствуют, в Блиде остался всего один врач на триста тысяч жителей». Марсьяль познакомился с Люсьеном, и выяснилось, что у них есть общий приятель, который живет в Туле, – они могли бы встретиться еще раньше, на его свадьбе, да только Марсьяль на нее не попал; оптимизм торговца слегка успокаивал Люсьена.

– Ты пойми, черные дни уже миновали, – втолковывал ему Марсьяль, – теперь нужно браться за работу. А все наши испугались каких-то пустяков и сбежали. Если бы они остались, нас было бы куда больше и мы пользовались бы влиянием.

– Резня в Оране – это все-таки не пустяки, – возражал Люсьен.

– Верно. Но что было, то прошло, – отвечал Франк, – они победили, и хотя с обеих сторон было много жертв, теперь нужно смотреть вперед.

– Ты прав, эти пирожки великолепны, – восхищался Люсьен. – Эх, найти бы нам четвертого игрока, могли бы сыграть в бридж.

– Если вам нужны ботинки, у меня найдется ваш размер, – объявил им Марсьяль. – Могу я задать тебе нескромный вопрос, Люсьен? Как ты можешь носить бабочку в такую жару?

– Тебе этого не понять, – ответил Люсьен, осушая свой бокал.

Погода стояла великолепная, город дремал под солнцем – казалось, оно никогда не заходит, липы на бульваре благоухали, у Люсьена и Марсьяля слегка мутилось в голове от слишком крепкой анисовки. Франк прикрыл глаза и вздрогнул: «Как же выглядела та девушка в метро? Я уже не помню ее лица».

Он по-прежнему искал Джамилю в диспансерах и приютах, показывал всем подряд ее фото, но всюду получал отрицательный ответ. В справочнике Главпочтамта он обнаружил шестнадцать человек по фамилии Бакуш с одним «к», одиннадцать – с двумя, семь – с «о» вместо «а», но никто из них не был арабом, что объяснялось очень просто – ни один алжирец не имел домашнего телефона. Какой-то жандарм-француз, отвозивший мальчика-сироту в приют, посоветовал ему обратиться в мечети – там помогали одиноким женщинам. Но после трех неудачных попыток Франк отказался от этой затеи – его приняли крайне враждебно; из мечети Сиди Рамдан ему даже пришлось бежать: какой-то бородатый мусульманин обругал его, натравил толпу на этого «бесстыжего неверного» и, выхватив у него из рук фотографию, злобно разорвал ее в клочки. Франк успел отнять их у этого бесноватого и спасся лишь благодаря умению быстро бегать. Дома он кое-как склеил фотографию с помощью пластыря, но ее нижняя правая часть пропала, так что теперь Джамиля была неполной.

Люсьен переживал трудный период, он лишь сейчас понял, насколько привязался к Аннет. Ее поспешный отъезд оставил его в полной растерянности, он был готов сесть на первый же пароход и поехать за своей возлюбленной в Тулон. До сих пор ему не приходилось видеть бегства французов, которое со дня оранской резни приняло размеры вселенского кошмара; теперь он был единственным врачом-акушером в больнице «Парнэ», и ему ассистировали только преподаватель медицинского факультета, разрывавшийся между тремя больницами, да трое алжирских студентов-медиков – эти волонтеры знали еще меньше, чем его медсестра. И вот однажды вечером Люсьен сказал себе: «Если я уеду, что будет с моими пациентками? Я не могу их бросить, они надеются на меня. Может, уеду попозже, когда тут все наладится».

На следующий день Люсьен оделся с прежней элегантностью, тщательно побрился и нацепил свою безупречную бабочку.

– Знаешь, Франк, а ведь ты мог бы нам помочь, – сказал он, – директор больницы, его заместитель и бухгалтеры уехали. Здесь у нас осталось только двое врачей, да еще один пенсионер, который снова взялся работать. Нам нужен человек, способный руководить больницей.

– Но я в этом не разбираюсь.

– Пойми, у нас никого не осталось. И ничего нет: ни оборудования, ни медикаментов, ни квалифицированного персонала. У меня в отделении кончились кислородные баллоны и хлороформ, а в палатах лежат двадцать женщин, готовых разродиться, и две-три из них в очень тяжелом состоянии. Если им не помочь, они могут умереть, ты понимаешь? И не бойся, мы тебя поддержим.

Вот таким образом Франк стал директором несуществующей больницы.

Его не утверждали на этой должности, ему не пришлось подписывать договор, поскольку никто не знал нынешнего вышестоящего начальства; он попытался навести справки в администрации временного правительства, целый день обходил кабинеты, расспрашивая всех встречных военных, но так ничего и не выяснил. Наконец он встретил офицера в полевой форме, который носил на кителе две красных звезды и одну белую; тот официально подтвердил Франку, что он подчиняется новой администрации, но сектором здравоохранения никто еще не руководит, так что пусть выходит из положения как может, пока новая структура не наладит свою работу. Франк рассказал ему о нехватке медикаментов и других аптечных товаров.

– Они нам срочно нужны, где можно их достать?

– Пока ничего не организовано, – ответил ему капитан Амури. – Давайте посмотрим, что можно раздобыть.

Они сели в джип и начали объезжать ближайшие к префектуре улицы. Наконец капитан притормозил на улице Исли, рядом с аптекой Бюжо; металлическая штора на окне была спущена.

– Закрыто, – констатировал Франк. – Владельцы уехали.

– И нарушили правило – теперь аптека им не принадлежит, – сказал капитан Амури.

Он вышел из машины, привязал канат одним концом к буферу джипа, другим – к отверстию в шторе, сел за руль и резко рванул с места, не обращая внимания на пешеходов, которым пришлось разбежаться в стороны. Металлическая штора вырвалась из желобков. У входа в аптеку тут же собралась толпа. Застекленная дверь недолго сопротивлялась ударам сапога капитана. Франк вошел следом за ним в безлюдную аптеку, и они обследовали кладовую, полную аптечных товаров.

– Берите все, что нужно, – сказал капитан. – А когда у вас кончатся запасы, приходите опять ко мне, в городе полно таких брошенных аптек.

Это неожиданное пополнение дало передышку, но вместе с тем внушило свидетелям происшествия нездоровые мысли. Через несколько дней городские аптеки, покинутые хозяевами, были разграблены, и возник черный рынок, где начальству больниц и диспансеров пришлось закупать медикаменты, пока не наладили законную торговлю – это произошло три месяца спустя, при содействии французского правительства и братских стран.

Через два дня после назначения Франка директором они с Люсьеном обследовали больничные запасы, составляя список имеющихся медикаментов, как вдруг услышали где-то вблизи треск пулемета, длинную очередь, которая привела их в ступор; затем прозвучали четыре выстрела и раздались отчаянные женские вопли. Франк и Люсьен кинулись на улицу. В липу на бульваре врезался автомобиль, лобовое стекло разлетелось вдребезги, мотор дымил, на асфальт стекало масло. Они медленно подошли к машине. Люсьен осмотрел мужчину и женщину, сидевших впереди, оба были без сознания. Какая-то алжирка, еще не совсем пришедшая в себя от потрясения, рассказала Франку, что эту машину догнал бежевый автомобиль – кажется, «Москвич-403»; оттуда вышел француз и начал палить из автомата; машина врезалась в дерево, стрелок приблизился к ней, но тут водитель несколько раз выстрелил в него через стекло, и тот упал на мостовую. Шофер «москвича» выскочил, подбежал к сообщнику, лежавшему без сознания, втащил его на заднее сиденье и умчался. Водитель расстрелянной машины был серьезно ранен в грудь, женщина, сидевшая рядом с открытыми глазами, не двигалась; на заднем сиденье исходил кровью мальчик, раненный в шею и в живот.

– Нужно перенести этих двоих в внутрь, – сказал Люсьен. – Ну а женщина… ей уже ничем не поможешь.

Принесли носилки, на которые осторожно уложили ребенка. Люсьен отдал распоряжения сестрам: открыть операционную, срочно вызвать анестезиолога из больницы «Мустафа» и профессора Мореля, чтобы он прооперировал мальчика – перевозить его в другую больницу было некогда. Вокруг поврежденной машины собралась толпа, ее с трудом разогнали, чтобы вытащить водителя, мужчину лет сорока; он стонал, был в полусознании, и Люсьен сказал, что ему тотчас же окажут помощь. Сняв трубку, он позвонил профессору, но тот был в операционной вместе с анестезиологом. Пришлось ждать. Тем временем Люсьен разрезал одежду мальчика, обследовал тазовую область, оказал ему первую помощь. Франк ассистировал, выполняя, как мог, приказы Люсьена. Но им пришлось прервать процедуру, когда они услышали за дверью грубые окрики, – в приемную ворвались пятеро алжирских солдат, которые потребовали отдать им раненого.

– Это член ОАС! – заявил унтер-офицер. – Мы должны арестовать его и допросить.

– Он тяжело ранен и еще не пришел в сознание.

– Но нам приказано доставить этого человека в главное военное ведомство. Там им займутся.

Они расчистили себе путь, оттолкнули Люсьена и медсестру, ворвались в операционную и вышли оттуда с каталкой, где лежал раненый с вырванными трубочками для переливания крови. Люсьена, который попытался их задержать, ударили прикладом в живот. Солдаты уже перекладывали раненого на заднее сиденье джипа, как вдруг к дверям больницы подъехал военный грузовик с французскими флажками, а следом за ним армейская «скорая». Из них вышли лейтенант в зеленом берете и десяток легионеров; они потребовали отдать им раненого, чтобы перевезти его в военный госпиталь «Майо». Тщетно алжирский унтер-офицер протестовал, утверждая, что это преступная попытка похищения убийцы-оасовца у законных властей страны. Когда алжирские солдаты взялись за оружие, готовясь стрелять, легионеры нацелили на них свои автоматы, а их офицер умиротворяющим жестом поднял руки:

– Я доставлю Даниэля Жансена в госпиталь «Майо», где ему окажут медицинскую помощь. Генерал Катц свяжется с алжирским правительством. Речь идет о французском подданном, который, согласно Эвианскому договору, подчиняется исключительно французским властям, и вы не имеете никакого права препятствовать нам. Разойдитесь! Если понадобится – у меня приказ прибегнуть к оружию.

Алжирский унтер-офицер приказал солдатам опустить автоматы.

Легионеры уложили раненого и его сына в санитарную машину и только после того, как она скрылась из виду, сели в свой грузовик. Алжирские солдаты поспешили исчезнуть.

А Люсьен, Франк, медсестры и пациенты – свидетели этой сцены – стояли, потрясенные, спрашивая себя, не приснилось ли им все это.

* * *

Игорь был не злопамятен: он прожил во Франции тринадцать лет, из коих двадцать месяцев в предварительном заключении по обвинению в убийстве Саши, но не сохранил никаких мстительных чувств за перенесенное скверное обращение – это была расплата за отказ протянуть руку помощи брату, и теперь он более или менее поладил со своей совестью. Вот почему он решил сохранить только добрые воспоминания о жизни в Париже – городе, который он знал наизусть, поскольку весь его объездил на такси, и где благодаря шахматному клубу у него было столько друзей – с ними ему хотелось попрощаться перед отъездом. Вот он и попросил меня пойти с ним нынче днем в Люксембургский сад, где они привыкли встречаться после того, как закрыли «Бальто», но я сказал, что у меня нет никакого желания видеть этих людей. Я не мог забыть, что им достаточно было протянуть Саше руку помощи, чтобы изменить его жизнь. И когда Игоря посадили в тюрьму, никто, кроме Вернера, ему не помог. Каждый за себя – вот так они думали.

– Это верно, – согласился Игорь, – но не всегда следует подходить с этой меркой к друзьям; будешь таким бескомпромиссным – потеряешь их всех; нужно признать за ними право на сомнения; лучше иметь колеблющихся друзей, чем не иметь никаких. У каждого из них собачья жизнь, и они ничего не могли для меня сделать. Так что давай простим их, мы сами ничуть не лучше.

Тем вечером он уговорил меня поужинать с ним и Вернером в маленьком ресторанчике на улице Муфтар; это была наша последняя совместная трапеза – Игорь не собирался возвращаться во Францию. Когда он устроится в Израиле, будет жить в хорошей квартире и вести спокойную жизнь врача, он пригласит Вернера провести у него отпуск. Ну а пока наш отъезд был назначен на 11 июля: мы должны были сесть в ночной поезд на Лионском вокзале, затем провести день в Марселе, чтобы осмотреть город, и 13-го отплыть на пароходе в Хайфу. Игорь выглядел помолодевшим лет на десять; он хвастался тем, что все планирует заранее, спросил меня, сколько вещей я с собой беру. А мне самому даже в голову не пришло это обдумывать.

– Ну… сменное белье в рюкзаке и несколько книг.

– Ладно, не набирай много, все нужное купишь там, на месте. В этой стране лето очень жаркое, так что одевайся полегче.

За три дня до нашего отъезда он позвонил мне и сказал, что нужно срочно встретиться. Голос у него был какой-то напряженный, и я подумал: наверно, он мандражирует перед этим прыжком в неизвестность. Мы сошлись в кафе на углу улицы Карм, он заказал кружку пива без пены и в один глоток осушил ее на три четверти.

– Угадай, кто с нами едет?

– В Израиль?

– Нет, только до Марселя. Леонид! Вызвался нас проводить – он собирается провести отпуск на Корсике со своей подружкой, и они ради нас специально ускорили свой отъезд на два дня; мы садимся в его такси вчетвером, они доставляют нас на пароход, а сами едут дальше, до Ниццы. Надеюсь, ты не против Леонида и его подруги?

– Конечно нет, приятно будет прокатиться всем вместе.

– Ты увидишь: она настоящая красавица и при этом умна необыкновенно, в общем, исключительная женщина, Леониду здорово повезло, что его такая полюбила.

Мы с Игорем встретились незадолго до девяти утра у Орлеанских ворот, перед кафе, где Леонид назначил нам встречу. Погода была великолепная; мы стояли, высматривая в потоке машин его бежевый «Пежо-404»; Игорь уже начал нервничать и все время поглядывал на часы.

– Куда же он подевался?

– Может, передумал ехать?

Но вот Леонид подкатил к нам на своем «пежо», объяснил, что у него «была проблема», взвалил чемоданы Игоря и мой рюкзак наверх и закрепил их ремнями. Потом представил нам свою подругу Милену, сидевшую впереди, которая даже не взглянула на нас и не ответила на приветствие. Мы уселись сзади, и Леонид отъехал.

– Мы слегка припоздали, но ничего, сейчас выберемся на южную автотрассу, они там открыли дополнительную полосу до самого Вильфранша, а привал сделаем в Лионе.

Ехали мы в полной тишине; потом Леонид включил радио. В это воскресенье, 10 июля 1966 года новостная программа была посвящена трем событиям: катастрофе с подъемником в Шамони, операции, перенесенной королевой Фабиолой, и странному недомоганию Анкетиля на гонках «Тур де Франс»[104]. В другое время эта последняя новость вызвала бы бурные комментарии Леонида, но тут он включил другую станцию, и нам пришлось слушать симфоническую музыку.

Если бы Леонид остался в СССР, то как герой войны мог бы вести там вполне обеспеченную жизнь, но он потерял голову из-за этой женщины и стал единственным человеком, оставшимся на Западе из-за любви. Он встретил Милену в аэропорту Орли, когда его самолет, летевший по маршруту Москва – Лондон, вынужден был совершить посадку в Париже из-за смога. Леонид рассказывал нам эту сложную историю: отчаявшись найти авиакомпанию, которая наняла бы его на работу, он начал пить как ненормальный, и Милена от него ушла; потом, несколько лет спустя, они все же встретились, и их совместная жизнь потекла более мирно. Я видел Милену в профиль, она напоминала восковую фигуру. Леонид утверждал, что она хороша собой, но это было очень скромное определение: Милена обладала сияющей, безупречной красотой – правильные черты, белоснежная шелковистая кожа, светлые волнистые волосы классического «венецианского» оттенка, падавшие локонами на плечи. Вдруг она обернулась, несколько мгновений смотрела на меня, потом снова приняла свою позу сфинкса. Я покосился на Игоря, и он ответил мне гримасой. Два часа мы мчались на бешеной скорости, потом Леонид сделал остановку в Боне, и Милена направилась в туалет.

– Слушай, у вас какие-то проблемы? – спросил Игорь у Леонида, который в это время проверял, надежно ли закреплены ремни на багажнике. – Ты все время молчишь, она тоже.

– Да мы просто слегка повздорили сегодня утром.

– Это из-за нас, что ли? Мы ведь можем пересесть в поезд, если так…

– Нет, ерунда, это пройдет.

И поездка продолжилась все в той же гробовой тишине. Милена по-прежнему не открывала рта, Леонид вел машину так, словно сидел в ней один. На подъезде к Лиону он приобернулся к нам:

– Сегодня заночуем здесь, приглашаем вас в отель.

Эта остановка была не запланирована, но спорить мы не стали. Машина въехала в центр города, обогнула просторную площадь, где высилась статуя Людовика XIV, и затормозила перед отелем класса люкс. Подбежавший швейцар открыл дверцу со стороны Милены, и она вошла в отель, даже не оглянувшись на нас. Мы с Игорем совсем растерялись от такого обхождения.

Леонид отдал ключи от машины портье, чтобы тот отвел ее на стоянку, и обернулся к нам:

– Не переживайте, все уладится. Увидимся вечером за ужином.

Нас поселили в великолепном номере с двумя «супружескими» кроватями и с видом на площадь. Мы прогулялись по старинной части города, довольно-таки унылой, и выпили по кружке пива на террасе какого-то кафе.

– Наверно, она рассердилась, что Леонид ускорил их отъезд и решил нас проводить, – сказал Игорь. – Но я ведь его об этом не просил, он сам предложил, да еще уверял, что его подруга будет очень рада уехать раньше.

Когда мы вернулись в отель, портье передал нам записку от Леонида: «Сегодняшний ужин отменяется, увидимся утром за завтраком».

– Похоже, дела у нашего друга не так уж хороши, – заметил Игорь. – Это дурной знак.

На следующее утро мы спустились в ресторан и, к великому нашему изумлению, увидели Леонида, сидевшего за столом перед бокалом красного вина и пустой бутылкой. Он плакал, не скрываясь:

– Милена вернулась в Париж. Мы расстались, потому что сегодня я ей сказал, что уезжаю вместе с вами в Израиль.

Милена была единственной женщиной его жизни, и этот внезапный разрыв, на сей раз окончательный, вконец истерзал и уничтожил его; он говорил сквозь рыдания: «Ты видел ее глаза? Я идиот!» Да, она озарила его жизнь, каждый миг, проведенный рядом с ней, был чудом и навсегда останется в его памяти, но у нее невыносимый характер, и он никак не мог ее урезонить, он совершил тягчайшую ошибку в своей жизни, даром что в ней было полно разных других безумств и глупостей, но он не мог поступить иначе, видно, это назначено ему судьбой, что ж, тем хуже, такова жизнь, и никто не выбирает свою дорогу на этой земле…

Игорь осушил свой бокал, недоверчиво посмотрел на пустую бутылку «Кот-дю-Рон» и потребовал вторую.

– С того дня в Люксембургском саду, когда ты поделился с нами решением эмигрировать, эта мысль засела у меня в голове, но я боялся заговорить с Миленой – знал, что ей это не понравится. А сегодня утром вдруг решился – знаете, как бросаются в воду, чтобы спастись от огня, – объявил ей о своем решении уехать вместе с вами и попросил присоединиться ко мне, но она жутко разозлилась и сказала: «Наша жизнь здесь. Если ты уедешь, между нами все будет кончено, я тебя ждать не собираюсь, не в том я уже возрасте; если люди любят друг друга, они живут вместе, а если ты собрался жить в пяти тысячах километрах от меня, значит готов к разлуке».

– Но я не понимаю, почему ты хочешь жить в Израиле? – спросил Игорь.

– Чтобы снова водить самолеты. Израиль – одна из немногих стран, куда я еще не посылал запрос; их авиакомпания «Эль Аль»[105] совсем молода, им требуются опытные пилоты, а у меня за душой многие тысячи летных часов, я работал и в гражданской, и в военной авиации, водил «Илы», «МиГи», «Ту-104»; я бегло говорю по-английски, за какую-нибудь неделю стажировки научусь водить «боинги» или «каравеллы»; я родился не для того, чтобы быть таксистом, а для того, чтобы парить в небесах, вместе с птицами. Я стосковался по полетам, в жизни нет ничего прекраснее, а я смогу работать еще несколько лет, я в прекрасной форме, мне всего пятьдесят два, и я не гонюсь за высокой зарплатой. Я хочу лишь одного – летать. Уж ты-то можешь меня понять, ты сам едешь в Израиль, чтобы заниматься любимой профессией, работать врачом!

– Это верно, мой диплом там имеет законную силу. Но ведь я еврей, именно из-за этого клейма мне пришлось бежать из СССР, бросив жену и детей; правда, меня нельзя назвать настоящим евреем – я не религиозен, не верю в Бога, и все же, несмотря на это, я еврей и подпадаю под закон алии. Но ты-то этого не можешь.

– А я им скажу, что я еврей.

– Ты считаешься евреем только в том случае, если у тебя мать еврейка.

– К сожалению, она давно умерла. Зато моя тетка была замужем за евреем – очень симпатичным мужиком. Но главное, они нуждаются в храбрых и компетентных людях.

– Это безнравственно. Ты не имеешь права их обманывать.

– Подумаешь, тоже мне – обман. Во время войны я делал много чего похуже за штурвалом своего самолета, я убивал тысячи гражданских, и ты горячо одобрял это, как и все другие. Так чего стоит эта невинная ложь в сравнении со столькими жертвами?! Впрочем, если это тебе не по душе, если ты не хочешь, чтобы я ехал с вами, давай, скажи мне это прямо и откровенно.

О Милене мы больше не говорили. И тем не менее она незримо стояла тут, между нами. Леонид часто задумывался, уходил в свои мысли, и мы знали, что в такие минуты он представляет, как встречается и разговаривает с ней, а она отвечает на его вопросы или дуется, а иногда между ними вспыхивает ссора. Когда он приходил в себя, то улыбался нам грустной улыбкой осиротевшего ребенка. Мы до последнего момента надеялись, что он раздумает и скажет нам: «Нет, ребята, я все обдумал и возвращаюсь в Париж, к Милене, я не могу без нее жить». Но он держался стойко, хотя мне трудно сказать, была ли это стойкость или просто глупость; в общем, он твердо решил осуществить свою мечту.

Однако в Марселе, на набережной Ла-Жольетт, Леонида ждал неприятный сюрприз: его не пустили на «Галилей» – белый, нарядный, но довольно ветхий теплоход. Тщетно он целый час вел переговоры, рассказывал о своей матери, умирающей в Иерусалиме, предлагал заплатить вдвое за билет, спать на палубе или в очередь с другими в нашей каюте третьего класса, где койки располагались в три яруса, – кассир был неумолим и категорически отказался от взятки.

Нам пришлось расстаться с Леонидом; мы попрощались, следующий пакетбот отходил только через три дня, и на нем еще были свободные места.

Пройдя по трапу на палубу третьего класса, мы увидели его на причале – он стоял, понурившись, рядом со своим чемоданом, среди суматохи, сопровождающей любой отъезд; потом к нему вдруг подбежал кассир, что-то сказал ему на ухо, и они оба рванули к кассе пароходной компании, а мы услышали гудок, возвещавший отплытие, и рокот машин нашего судна.

До отхода оставалось минуты три, матросы уже приготовились поднять трап, когда на пристань вбежал Леонид, размахивая каким-то листком бумаги; он подхватил свой чемодан, предъявил билет контролеру, и его пропустили на корабль. Влетев на палубу, Леонид начал объясняться со стюардом, который принял озабоченный вид, показал билет судовому офицеру, тот кивнул, и стюард пропустил нас на верхнюю палубу. Оказалось, что какая-то семья из Лозанны в последний момент аннулировала свои билеты и Леонид заплатил сумасшедшие деньги за их каюту первого класса, которую мы теперь должны были разделить с ним. Игорь никак не хотел соглашаться с этим, но тот твердил: «Ты же не откажешься от дармового недельного плаванья в первом классе; пользуйся случаем, раз уж так получилось, это наш последний отпуск, потом отдыхать долго не придется!» Загудела сирена, матросы убрали трап, пассажиры замахали провожающим, оставшимся на пристани. Десять минут спустя буксир уже выводил пакетбот из гавани. Марсель провожал нас тысячами сияющих огней и постепенно таял в лучах заходящего солнца, воздух был по-вечернему мягким. Мы расположились в каюте, купленной Леонидом, которого разочаровал ее сомнительный комфорт: для первого класса все было не так уж роскошно. Они с Игорем разделили «свадебное» ложе, причем Игорь выбрал сторону с видом на море; я спал на раскладной кровати. Когда мы спустились поужинать, судно уже вышло в открытое море, земля исчезла из виду. Странное это было путешествие: мы могли бы наслаждаться морским переходом, остановками в попутных гаванях, общаться, но Леонид ни разу не заночевал в каюте, он проводил ночи в шезлонге на верхней палубе, а дни – на табурете в одном из корабельных баров: курил свои любимые маисовые сигареты «житан», глотал, рюмка за рюмкой, крепкие напитки, дегустировал разноцветные коктейли, приготовленные барменом, а также те, что они забавы ради изобретали вдвоем. Леонид обладал феноменальной сопротивляемостью алкоголю: он мог пить часами, не пьянея, а если пошатывался на ходу, то лишь из-за легкой качки корабля. Он приглашал других пассажиров присоединиться к нему, рассказывал всем и каждому, что он еврей и всегда был евреем, и мать его была еврейкой; что он не получил религиозного воспитания только по вине сталинского режима и не смог отметить должным образом свою бар-мицву[106], сделать обрезание и выучить молитвы.

Раввин из Касабланки, уезжавший в Израиль с семьей, проникся к Леониду искренней симпатией. Он заверил его, что книжные знания не так уж важны для человека, открывшего свое сердце Господу; что существует лишь одна действительно заповедная молитва (кроме тех, что относятся к усопшим), которую обязан знать каждый еврей, и научил его первым словам «Шма Исраэль»[107], которые Леонид усвоил в несколько часов и повторял каждое утро и каждый вечер, следуя совету марокканского раввина. Однажды вечером, когда мы любовались закатом, Леонид спросил Игоря, знает ли он эту молитву, но тот забыл все, кроме первых слов, и Леонид сказал: давай я тебя научу. Он прочитал «Шма» наизусть, и Игорь вспомнил эту молитву, засевшую где-то в дальнем уголке его памяти.

Леонид совершенно лишился аппетита, он ничего не ел и лишь один-единственный раз присоединился к нам за ужином. Игорь долго воевал с ним, уговаривая нормально питаться, и наконец придумал убедительный аргумент, сказав: «Компания „Эль Аль“ никогда не возьмет на работу такого пилота, как ты, – кожа да кости, на тебя же смотреть страшно, ты похож на призрака». Однако и сев с нами за стол, Игорь не притронулся ни к одному блюду, хотя еда была прекрасная, – только жевал арахис да оливки, поданные к аперитиву. Так же упорно он отказывался сходить на берег на стоянках в Генуе и в Неаполе, – наверно, боялся, что его потом не пустят на борт; зато мы с Игорем с удовольствием прогулялись по этим городам, чтобы размять ноги, пока на судно загружали провизию.

Когда мы вошли в Мессинский пролив и корабль замедлил ход, Леонид даже не подумал выйти из бара, где марокканский раввин как раз объяснял ему логику тринадцати правил Маймонида[108] – давненько ему не попадался такой усердный ученик; они вели увлекательные беседы о Добре и Зле, которые не могут существовать друг без друга и которые были – и то и другое – божественными творениями. «Но зачем Бог создал Зло?» – вопрошал Леонид, не обращая никакого внимания на стаи дельфинов, на вздымающиеся морские волны, на белые водовороты пены вокруг Харибды и узкий пролив между материком и Сицилией. Я достал «Лейку-М»[109] и сфотографировал голубоватый конус Этны на горизонте, с ее султаном серого дыма; впервые я снимал этим Сашиным аппаратом после его смерти. Игорь заметил это, но промолчал. Я решил снять и его тоже, но стоило мне навести на него аппарат, как он закрыл ладонью объектив. Леонид вышел из ступора только перед прибытием на Кипр; он застал нас на верхней палубе за игрой в шахматы и с минуту понаблюдал за разменом фигур, потом сказал: «Забавно! Каждый из вас может сейчас поставить мат в четыре хода и выиграть». Эти слова привели нас в полное изумление. Мы предложили ему сыграть с нами, но он отвернулся и сел в свой шезлонг. В Никосии нам не разрешили сойти на берег: два дня назад здесь произошли серьезные столкновения[110].

В четверг, 22 июля 1966 года «Галилей» вошел в порт Хайфы; пассажиры высыпали на палубы, чтобы присутствовать при этом событии; тут были все, кроме Леонида, который пошел прощаться с барменом, после чего объявил нам, что принял важное решение: с этого дня он не выпьет ни капли спиртного! И добавил: «Вы, наверно, думаете: знаем мы эти клятвы пьяницы, но сегодня действительно начинается совсем новая жизнь, а мы – новые люди, прибывшие в новую страну!»

Теплоход уже подходил к пристани, пассажиры прощались друг с другом и обменивались адресами, марокканский раввин обнял Леонида со словами: «Это благое решение, сын мой; Бог поможет тебе сдержать твой зарок!» И подарил ему книжечку с главными молитвами – справа на иврите, слева то же самое в транскрипции. Мы с Игорем стояли на верхней палубе, жадно оглядывая землю, которая различалась все яснее по мере приближения, – землю, порождавшую столько упований и столько ненависти, – и невольно опьянялись ее историей, овеявшей эти холмы. Один из пассажиров указал сыну на какую-то вершину вдали и сказал: «Вот это и есть гора Кармель»[111].

Сомневаться не приходилось – мы в Израиле.

Я спросил Игоря, что он чувствует сейчас, оказавшись здесь, на Земле обетованной. Он ответил не сразу, задумчиво потер подбородок и наконец изрек: «Надо перевести часы на час вперед». И пошел в каюту за своими чемоданами. Жара стояла адская. Уже задувал хамсин[112].

* * *

Работа Франка оказалась не слишком утомительной: утро он проводил в больнице, обходя по очереди все помещения и решая назревшие проблемы: чинил, как умел, прохудившиеся трубы отопления или застревающие в желобках оконные шторы; все приходилось делать самому, денег на оплату мастеров у него не было, да и сами мастера давно разбежались. Успокаивал пациентов, прося их отнестись снисходительно к еде, которую готовил восьмидесятилетний немощный повар, согласившийся встать к плите, и к качеству медицинского обслуживания, оставляющего желать лучшего; многие больные недовольно ворчали: «Стоило выгонять французов из страны, чтобы нас теперь лечили еще хуже, чем прежде!» Таких он уговаривал: «Потерпите, завтрашний день, как известно, лучше вчерашнего».

Вдобавок Франк выслушивал жалобы медперсонала на непосильную нагрузку и обещал всем, что скоро начнут выдавать зарплату и надбавку за дополнительные часы – не в этом месяце, но, может быть, уже в следующем. Когда прачка, кипятившая больничное белье, сказала, что у нее кончилось мыло, он выдал ей собственные деньги на покупку; когда повар известил его, что продуктов осталось только на один день, он позвонил капитану Амори, и тот приказал доставить в больницу шесть мешков риса, по пятьдесят килограммов каждый, четыре мешка кускуса из зерен средней величины, а вдобавок вручил тысячу франков на покупку мяса и овощей на рынке. Франк уже хорошо усвоил любимое изречение капитана: «Погода хорошая, не слишком жарко, все худшее позади, а мы свободны».

Сидя в больничном парке и покуривая сигареты в компании со студентом-второкурсником, который работал здесь интерном, Франк узнал от него, что в Сент-Эжене – пригороде Алжира – есть приют для матерей-одиночек, который до независимости принимал алжирских женщин с детьми. В справочнике он нашел телефон приюта, несколько раз позвонил, но ему никто не ответил. Он решил наведаться туда и увидел небогатое предместье, раскинувшееся на холмах, вокруг собора Африканской Богоматери, он стоял на возвышенности, фасадом к морю, в окружении огромного кладбища. Франк вошел в эту базилику, похожую как две капли воды на марсельскую[113]. Внутри было прохладно и пусто; несколько лампадок с трудом разгоняли полумрак, в котором смутно белели мраморные барельефы. Сюда часто приходил Фуко перед своим обращением; именно здесь, созерцая хрупкую черную Мадонну, стоявшую над алтарем, он воскликнул: «Как я мог жить неверующим!» На стенах церкви Франк обнаружил тысячи ex-voto[114], высеченных в мраморе или камне, написанных от руки, на французском, итальянском или испанском, а чаще всего на арабском; он поискал табличку Фуко, но, поскольку толком не помнил, в какой часовне она находится, решил, что разыщет ее позже.

Выйдя из церкви, он спросил дорогу к приюту, пошел к нему вверх по склону горы и увидел дом под названием «Плато»; двери были заперты, ставни закрыты, но цветущий сад вокруг здания выглядел ухоженным. Старый седовласый алжирец, сидевший в тени на скамье, сообщил, что приют закрылся еще в начале июня, когда его директриса села на пароход; здесь принимали женщин с детьми, не имевших родственников, но к моменту закрытия их было всего четыре или пять, и он не знал, что с ними сталось. Франк показал ему кое-как склеенную фотографию Джамили, но старик такую не помнил. Он протянул снимок пожилой женщине в «хайке»[115], без чадры, которая долго рассматривала его, потом кивнула и что-то проговорила по-арабски.

– Извините, мадам, я не говорю по-арабски, говорите по-французски, если можно! – попросил он.

Но женщина продолжала говорить по-арабски, сопровождая свои слова жестами, которые Франк тоже не понимал.

– Подождите меня здесь, я поищу кого-нибудь, кто понимает арабский! – попросил Франк. Он спустился к церкви, где все еще сидел на скамье старик, сообщивший ему о закрытии приюта. Тот согласился пойти за ним, чтобы послужить переводчиком, но, когда они подошли к приюту, женщина уже исчезла. Тщетно Франк разыскивал ее на соседних улицах – в конце концов он понял, что его попытки бесполезны.

Вечером он должен был ужинать у Люсьена, который жил неподалеку от него, на улице Рошамбо, в просторной квартире на верхнем этаже красивого здания, с видом на море; этот дом находился в самом начале Баб-эль-Уэда[116]. Сначала они пошли за продуктами в бакалею на углу улицы Мазагран. Пока Люсьен составлял для продавца список всего необходимого, Франк рассказывал о своем недавнем приключении:

– Я уверен, что эта алжирка узнала Джамилю: по тому, как она смотрела на фото, я понял, что это именно так. И еще я понял, что не смогу жить здесь, не понимая окружающих, – мне обязательно нужно выучить арабский. Отец Фуко освоил его за три месяца. Как ты думаешь, где я могу им заняться?

– Нигде. До сих пор это алжирцам приходилось учить французский. Лично я выучил полсотни арабских слов, не больше, прямо тут, на работе. Конечно, лучше всего было бы раздобыть учебник с начальным курсом.

– Ну а пока, если хочешь, я могу тебя обучать, – вмешался бакалейщик Хасан, который в это время подсчитывал стоимость заказа Люсьена на счетах с разноцветными деревянными костяшками. – Я, например, прекрасно говорю по-французски, могу даже обращаться к тебе на «вы», если угодно. Мне ведь приходилось работать во Франции, в Орлеане, в бакалее моего дяди.

– И ты сможешь обучить меня арабскому? – спросил Франк.

– Ну, коли я освоил французский, почему бы тебе не освоить арабский? Это нетрудно, приходи сюда, ко мне, и мы будем разговаривать по-арабски. Чем больше говоришь на языке, тем скорей его осваиваешь.

Франк обернулся к Люсьену:

– Как ты думаешь, я смогу уходить с работы в дневное время?

– Почему бы и нет, сейчас там особенно нечего делать. Если что-нибудь срочно понадобится, тебя вызовут, – ответил тот.

– Я могу приходить после обеда, – сказал Франк Хасану.

– Через три месяца ты будешь говорить по-арабски не хуже меня, и не беспокойся, я с тебя дорого не возьму.

– Лучше узнать заранее, сколько именно, перед тем как начинать, – заметил Люсьен.

– Ну… я уточню, сколько платят за такие уроки, но ты не волнуйся, это будет недорого, поверь мне. أراكغدايإصديقي

– И что это значит? – спросил Франк.

– Arak ghadaan ya sadiqi. Это значит: до завтра, друг мой! Ну-ка, повтори.

– Arak ghadaan ya sadiqi.

– Ну вот, я же говорил, что арабский – совсем нетрудный язык.

Таким образом, Франк начал брать уроки арабского у бакалейщика-мозабита[117], который назначил ему за четыре часа ежедневных занятий «африканскую» цену, а именно: «Зависит от того, как дело пойдет».

Сам того не подозревая, Хасан изобрел наиболее эффективный способ обучения разговорным языкам задолго до американских первооткрывателей: это был «метод полного погружения». Франку запрещалось говорить по-французски, на это имел право только Хасан, чтобы поправить его или перевести какое-то слово, но чаще всего они оба не произносили ни одного французского слова за долгие часы обучения. Иногда Франк забывал, как звучит то или иное слово, выученное накануне, – например, морковь или мыло, – и Хасан раздражался, но тут же одергивал себя, вспоминая, что имеет дело не просто с начинающим учеником, но еще и с французом и должен сохранять спокойствие и улыбаться, как улыбаются ребенку, которого хочешь чему-нибудь научить.

Клиентуру Хасана по большей части составляли алжирки, которых он попросил не говорить в его лавке по-французски, или французы-пенсионеры, знавшие арабский, – все они охотно включились в эту игру. Более того, он вывесил в своей витрине объявление, написанное по-арабски: «Здесь категорически запрещается говорить по-французски!» В этом запрете изъясняться на языке колонизаторов власти усмотрели политическую демонстрацию (в новом Алжире все так или иначе упиралось в политику), и число покупателей Хасана существенно возросло.

А потом – Франк даже не успел заметить, как именно, – ловушка захлопнулась. В один прекрасный день он вошел в лавку, и Хасан сказал ему:

– Знаешь, я тут подумал: если бы ты сам обслуживал покупателей, твое обучение пошло бы куда быстрее.

– Ты так считаешь?

– Конечно. Вот смотри: какая-нибудь женщина попросит тебя взвесить ей четыреста граммов манки, другая – двести пятьдесят граммов сахара, третья – триста двадцать граммов риса; так ты сразу научишься считать по-арабски, а кроме того, клиентки обожают болтать, а меня они утомляют, надоели до смерти, зато ты будешь им отвечать, как сможешь, обсуждать погоду – хороша она или плоха, – беседовать о жизни вообще, об их семьях и соседях; они обожают сплетничать, им только подай слушателя…

Таким образом, Франк Марини начал свою карьеру приказчика в бакалее Хасана; справедливости ради стоит заметить, что тот был хорошим хозяином и даже не скупясь угощал своего помощника зеленым чаем с печеньем.

Вдобавок следует признать, что методика его обучения оказалась весьма эффективной.

В послеобеденное время покупательницами занимался этот «гаури»[118], такой ловкий и услужливый, – всегда подсыпет бесплатно лишнюю горсточку манки, или чечевицы, или гороха, хотя при этом говорит со своим жестким парижским акцентом, ну да что с него возьмешь, нет в этом мире совершенства. А Хасан знай себе посиживал за кассой, обмахиваясь газетой, да подсчитывал стоимость покупки на своих счетах, виртуозно перебрасывая туда-сюда разноцветные костяшки. И если прежде его беспокоил с политической точки зрения массовый исход жителей столицы, то теперь он смотрел на будущее своей страны с бóльшим оптимизмом: наконец-то алжирцы заставили французов работать на них! Франк жадно впитывал знания, он был твердо уверен, что приживется в этой стране, и, кроме ежедневных уроков in vivo[119] с Хасаном и его покупательницами, по вечерам часами штудировал французско-арабский учебник, найденный в книжном магазине; все окружающие поражались его быстрым успехам, хотя он так и не смог отделаться от французского акцента и глотал гласные.

[120]

Первые месяцы независимости стали подлинным светопреставлением: более восьмисот тысяч французов покинули Алжир, где их осталось меньше двухсот тысяч – старики, люди левых убеждений и множество тех, кто боялся остаться и боялся уехать; часто решение об отъезде принималось неожиданно, очертя голову. Террасы кафе на улице Шарля Пеги были забиты посетителями; люди целыми семьями ездили на пляж загорать, как и прежде; брошенные дома и квартиры французов теперь занимали алжирцы, а временное правительство Крима Белкасема[121] расположилось в здании префектуры. Лето 1962 года стало полем ожесточенной борьбы между группировками Фронта национального освобождения; в ходе гражданской войны погибли около четырех тысяч человек, ночные перестрелки мешали алжирцам спать. 9 сентября в столицу вошла армия под командованием полковника Бумедьена, стоявшая прежде на границах; временное правительство капитулировало, и только Кабилия оказала сопротивление новому режиму. Теперь правительство возглавлял Ахмед бен Белла, а министром обороны был назначен Бумедьен; они провели безальтернативные выборы и получили 99 % голосов. Власть захватил Фронт национального освобождения, оппозиционеры были выловлены и уничтожены, но сведение счетов и ликвидация неугодных длились до конца года. Кабилию усмирили силовыми методами, а население, уставшее от жестоких репрессий, уже ни во что не вмешивалось, так же как и оставшиеся французы.

Война закончилась.

Все надеялись, что теперь можно наконец перевернуть страницу и приступить к преобразованию страны. Массовое бегство французов дезорганизовало общественную жизнь: многие тысячи инженеров, техников, преподавателей и медицинских работников – словом, все опытные кадры – покинули Алжир. На девять миллионов коренных алжирцев осталось не более ста врачей, примерно столько же медсестер, с десяток фармацевтов, и никакого пополнения не предвиделось. Несколько тысяч французов – волонтеров, антиколониалистов и антиимпериалистов всех мастей и убеждений – прибыли в страну, чтобы строить новый Алжир, новое государство, выжившее благодаря финансовой помощи Франции, пославшей туда множество квалифицированных специалистов.

Снабжение больницы улучшилось; правда, по-прежнему не хватало многих медикаментов, но самые необходимые все-таки были в наличии. Франку приходилось заполнять каждый формуляр в пяти экземплярах, подробно обосновывать каждый запрос и… констатировать, что прежняя, придирчивая и мелочная бюрократия никуда не делась; он должен был самолично ездить со своими заказами в казармы Мильбера, где находился центр распределения медикаментов и продуктов, и горе ему, если он небрежно заполнил бланк или забыл поставить на нем печать, – всю процедуру приходилось начинать сначала.

18 октября произошло событие, о котором Хасан говорил с дрожью в голосе даже тридцать лет спустя. В тот день в столице была ужасная погода, лил дождь, гремел гром, покупатели сидели по домам, но не это стало историческим моментом в жизни Хасана – его потряс тот факт, что он застал Франка в пустой лавке за чтением Корана, а самое удивительное состояло в том, что «гаури» читал эту святую книгу по-арабски. Хасана это так поразило, что он обратился к Франку по-французски:

– Ты что – читаешь теперь по-арабски?

– Ну да.

– И… ты все понимаешь?

– Почти все. У меня фотографическая память: стоит мне разок прочесть какой-нибудь текст, как я запоминаю его навсегда. И потом, это интересно. Мне хотелось бы сравнить арабский текст с переводом.

Хасан подумал: вот так чудеса, парень не только без труда читает суры, но еще и увлечен священными текстами, в коих звучит слово Аллаха.

– Этот Коран мне подарил отец, – сказал он, – но я с удовольствием отдаю его тебе, брат мой!

Хасан сказал себе, что его усилия не пропали даром: следует всегда протягивать руку помощи и знакомому и незнакомому, ибо добро, сделанное людям, никогда не пропадает втуне. И он сделал то, о чем он еще пять минут назад даже помыслить не мог: он пригласил Франка к себе домой, на ужин, хотя доселе принимал у себя только родственников. Его ученик с радостью принял приглашение, но, заметив в глазах бакалейщика искорку надежды, счел необходимым честно предостеречь его:

– Ты знаешь, Хасан, я ведь неверующий. Я не верю в Бога. Я марксист, понимаешь? И считаю, что религия – опиум для народа. Но в ней есть идея, которая меня очень заинтересовала: то, что мы не одиноки в этом мире, что существует нечто более великое, чем люди; вот я и пытаюсь понять, почему люди так чтят Бога и почему они во все века верили в тайну Творения.

– Твое неверие для меня не проблема. Ты таков, какой есть. Читай спокойно, а потом, если захочешь, мы сможем это обсудить.

Франк по-прежнему не знал, где и как разыскивать Джамилю. Все предыдущие попытки провалились, а на его послания, оставленные всюду, где только можно, никто не откликался. Он давал телефон больницы «Парнэ» десяткам людей, но ни один из них ему не позвонил. Франк даже разместил объявление в газете «Республиканский Алжир», которая вновь стала выходить и считалась теперь главным печатным ежедневным изданием. Родственники бесследно исчезнувших людей – как правило, молодых – заполняли их фотографиями целые газетные страницы; одни снимки, скопированные с документов, уже напоминали извещения о смерти; другие, сделанные на семейных торжествах, рассказывали о былых счастливых днях, но все они были безответными призывами, тонувшими в море безразличия.

Нужно было отстоять не меньше часа в очереди к окошку газетной редакции; казалось, эта отчаянная попытка имела лишь одну цель – подготовиться к будущему трауру, разделить с окружающими скорбь вечной разлуки, стать последними, кто еще помнил о бесследно сгинувших людях и не утратил надежды узнать об их судьбе.

В пятницу вечером Франк явился в гости к Хасану, в квартиру его спешно сбежавшего хозяина, которую торговец занял вместе со всем, что там осталось. Он уверял, что и не думал пользоваться ситуацией, оформил покупку квартиры по всем правилам, – а вот и документы с подписями и печатями, – но, заметив усмешку Франка, уточнил, что заплатил за нее ровно столько, сколько она стоила на тот момент. «Конечно, сейчас ее цена значительно выше, – сказал он, – но это нормально, торговля есть торговля, а в то время, когда поднялась вся эта суматоха, владелец совершил выгодную сделку. И я тоже».

Франк долго раздумывал, что бы ему преподнести супруге Хасана, – тщетно он ходил по центру города в поисках торговцев цветами, все они бесследно исчезли. Тогда он отправился на авеню Марны к булочнику Перетти и купил там большой пакет разноцветной карамели, не найдя ничего лучшего. Хасан теперь жил на пятом этаже дома над лавкой, но лифт безнадежно застрял между вторым и третьим этажами, а все специалисты по лифтовому хозяйству тоже сбежали из столицы.

Хасан познакомил Франка со своей семьей. Его жена Фаиза, в национальном наряде, не знавшая ни слова по-французски, остолбенела, когда Франк преподнес ей конфеты. Хасан кивнул ей, разрешая принять подарок. «Она обожает сладости!» – сказал он гостю. У лавочника было трое детей, двое сыновей давно уехали во Францию; старший уже два года жил у его шурина и работал в Пуасси, младший уехал туда же год назад и трудился на строительстве автотрассы. «Если у нас здесь когда-нибудь будет работа, они вернутся, – сказал Хасан, – ну а пока пусть зарабатывают на жизнь там, в твоей стране». Самая младшая из детей, Азиза, в отличие от матери, была одета по-европейски и хорошо владела французским; в июне ей предстояло сдавать экзамены за среднюю школу, но из-за недавних событий они были отложены; сдав их, она хотела освоить профессию двуязычного секретаря. «Вот видишь, теперь наши девушки вбили себе в голову, что они должны работать; не знаю, хорошо ли это, ну, посмотрим. А сейчас я тебе покажу что-то необыкновенное», – сказал хозяин дома.

Оказалось, что Хасан владеет сокровищем, составлявшим главный предмет его гордости и смертельной зависти соседей: он был счастливым обладателем телевизора «Голос», унаследованного от прежнего хозяина вместе с квартирой и теперь гордо стоявшего на четырех ножках посреди столовой. Вплоть до конца июня экран оставался черным, но как раз вчера трансляция возобновилась, и теперь на каждую неделю было предусмотрено тридцать часов показа. «Вот увидишь, мы проведем шикарный вечер, – объявил Хасан. – Да разве мы не заслужили?!» Хасан снял с телевизора накидку, нажал на красную кнопку, раздалось потрескивание, на экране возникла дрожащая картинка, потом изображение наладилось, и из динамиков донесся голос ведущего в выпуске теленовостей. Фаиза расставила на низком столике блюда с едой, и Хасан усадил Франка напротив себя, на диван. Они начали есть, а Фаиза с дочерью стояли в дверях – им было позволено смотреть телевизор. Франк обернулся к хозяйке дома, сочтя нужным похвалить ее сочную чучуку[122], изысканный вкус тертой моркови с тмином и ароматный кускус – такого он доселе нигде не едал.

– Очень вкусно! Правда!

– Ты слышала, как он говорит по-арабски? И все благодаря мне, – объявил Хасан. – Тише, это президент!

По телевизору транслировали репортаж с участием бен Беллы; президент, одновременно величественный и обаятельный, произносил речь, говоря так просто и доходчиво, словно беседовал с близкими друзьями; он стоял на трибуне стадиона, сплошь забитого народом, и обращался к этой толпе на безупречном французском; его окружала дюжина мужчин, почти все в гражданской одежде, но камера дольше всего задерживалась на полковнике Бумедьене, который с непроницаемым лицом стоял справа от президента. Бен Белла излагал свои планы развития страны, идущей к социализму благодаря революционному, демократическому, истинно народному режиму; он объявил, что главной задачей, требующей многолетних усилий, является несокрушимое самоуправление, и завершил свое выступление словами: «Алжир будет социалистической страной, исповедующей ислам!» – вызвавшими бурю аплодисментов.

Хасан прослезился от умиления, тоже начал хлопать вождю. Внезапно Франк вскочил с места: на экране, позади Бумедьена, он заметил знакомую фигуру в светлом костюме и белой рубашке с расстегнутым воротом.

– Это же Мимун! – воскликнул Франк.

– Как?! Ты знаешь Хамади? – удивился Хасан.

– Да, я познакомился с ним в Ужде, когда ждал на границе удобного момента, чтобы перебраться в Алжир. Мы с ним дружили.

– Да это же важная шишка. Он близок к Бумедьену.

– А я и не знал.

По окончании ужина Фаиза и Азиза получили разрешение сесть на стулья перед телевизором, чтобы посмотреть вечерний египетский фильм – слащавую мелодраму в оригинальной версии, где действие происходило в каирском кабаре; это была запутанная история любви незадачливого певца и мечтательной танцовщицы, с песнями и танцами, покрывалами и скрипками, которая должна была длиться бесконечно.

– Повезло нам, – сказал Хасан, – похоже, у наших телевизионщиков огромный запас египетских фильмов.

С того дня, как мы ступили на израильскую землю, прошло уже шесть недель. Шесть потерянных недель, в течение которых я бестолково метался туда-сюда в безуспешных поисках Камиллы, предоставленный самому себе, поскольку Игорь и Леонид обрели вторую школьную молодость: теперь они, как прилежные ученики, отправлялись с утра пораньше в ульпан, где иммигранты осваивали иврит. Я уже начал думать, что напрасно ринулся в это путешествие, – глупо было надеяться, что какое-то чудо поможет мне найти Камиллу. Еще две-три недели, и мне останется только одно – сесть на пароход и плыть обратно.

По прибытии в Хайфу мы оставили багаж в порту, в камере хранения и пошли осматривать город. Нас подстегивало радостное оживление; после недельной неподвижности хотелось шагать и шагать; наконец мы подошли к пляжу: люди купались, было жарко, но легкий морской ветерок помогал переносить зной. Игорь и Леонид пока не строили никаких планов, решив ждать подходящего момента. На теплоходе Игорь расспрашивал пассажиров; многие планировали осесть в Иерусалиме, другие хотели ехать в Тель-Авив или в кибуцы; у большинства уже были здесь друзья или родные, готовые помочь им с устройством. В прибрежном баре мы выпили пива.

– Ну, так что будем делать? – спросил Игорь. – Может, посмотрим, как там в Тель-Авиве?

– А мне нравится этот город, – объявил Леонид, – он похож на Одессу.

Мы дошли до пляжа Бат-Галим, и Леонид решил выкупаться, но плавок у нас при себе не было. «Ну и что, можно и в трусах», – сказал он, снял пиджак и рубашку, аккуратно сложил их на песке, потом сбросил брюки; мы сделали то же самое. Леонид был худой, как щепка, кожа да кости. И все мы трое оказались позорно белокожие, но никто не обращал на нас внимания; наконец мы вошли в прозрачную, восхитительно прохладную воду и долго, с наслаждением плавали. Потом растянулись на песке. Вокруг нас люди сидели целыми семьями, что-то пили, чем-то закусывали. Мужчина, расположившийся рядом, человек лет сорока, с волнистыми волосами и безупречно ровным загаром, обратился к нам по-русски и угостил сигаретами Игоря и Леонида, а мне не предложил; они с трудом раскурили их на ветру. Потом долго беседовали по-русски, непринужденно, как старые знакомые; человек говорил оживленно, размахивая руками, Игорь с Леонидом задавали вопросы и с понимающим видом кивали, слушая его ответы. Женщина, сидевшая с ним рядом, подозвала двоих детишек, которые лепили пирожки из песка, вынула из большой сумки еду – бутерброды с курятиной, крутые яйца, помидоры и бананы, – и они разделили ее с нами.

– Алексей родом из Баку, – объяснил мне Игорь, – он приехал в Израиль десять лет назад и познакомился здесь со своей будущей женой Лизой, она немка. Он утверждает, что Тель-Авив – ужасный город, а вот район Хайфы считается самым лучшим для новопоселенцев, здесь легко найти работу, и есть русское землячество, где помогают друг другу; он дал нам много полезных советов.

Алексей записал адрес на клочке бумаги, но, несмотря на объяснения Алексея, нам пришлось еще много раз спрашивать дорогу; впрочем, здешний народ, как правило, говорил по-русски или по-английски, и мы в конце концов отыскали Агентство по приему иммигрантов. «Главное, не слушайте их, – предупредил Алексей, – иначе вам придется ждать месяцами, а сразу попросите встречи с Ильей Каровым – это хозяин агентства – и скажите ему, что вы от меня».

В агентстве нас приняла молодая улыбчивая женщина, говорившая только на иврите и на английском. Илья, по ее словам, был на совещании. Она помогла моим спутникам заполнить анкеты приема, перечислила все льготы, на которые они имели право, и предложила для начала ознакомиться с Иерусалимом и Тель-Авивом.

– Мы приехали не для того, чтобы заниматься туризмом, мы хотим немедленно начать заниматься на курсах иврита! – ответил Леонид, хлопнув ладонью по столу.

Молодая женщина, явно озадаченная его агрессивным тоном, вышла и вернулась только через полчаса. Она вручила моим спутникам сертификаты иммигрантов, где уже были проставлены печати, и объявила, что ее начальник нашел школу, которая может принять их на учебу с ближайшего понедельника. Затем она выдала им документы, которые следовало предъявить директору школы, бонус на устройство в отеле, где иммигранты жили до получения постоянного жилья, и аванс в пятьсот шекелей каждому; после чего попросила подождать, сказав, что директор центра хочет с ними встретиться.

Илья Каров, человек лет пятидесяти, могучий и благодушный, производил удивительное впечатление: в нем угадывалась сдержанная сила, сочетавшаяся с человеческой добротой. Он носил белую рубашку с короткими рукавами, на плечи был накинут пиджак. Лицо сохранило следы былой красоты, а обольстительная улыбка и насмешливый прищур придавали ему сходство с большим котом. Он сильно потел, то и дело вытирал огромным клетчатым платком лоб с залысинами и толстую бычью шею, шумно дышал, и чувствовалось, что ему не суждено свыкнуться с этой адской жарой; каждый шаг требовал от него невероятных усилий. Мы узнали, что он родом из Минска и во время войны попал в плен, о чем свидетельствовали шесть цифр, вытатуированных на его левом запястье и постоянно напоминавших о пятнадцати месяцах, проведенных в Освенциме. Он сразу же обратился к Игорю и Леониду по-русски, полностью игнорируя меня, и они долго беседовали, а я опять сидел, как дурак, не понимая ни слова в их разговоре.

Час спустя Илья посадил нас в свой «форд-таунус» и привез в расположенный за портом отель подозрительного вида – «Эксцельсиор», совершенно не соответствующий своему пышному названию; зато он знал его хозяина, уроженца города Ростова. Тот встретил соотечественников с чуть наигранной радостью. Нам с Игорем достался двухместный номер со спартанской обстановкой, на третьем этаже, с кувшином воды для умывания и туалетом в конце коридора; из окна, в узкую щель между двумя многоэтажками, можно было разглядеть кусочек моря. Илья пригласил нас на ужин в соседний ресторан с открытой террасой, выходившей на бульвар. Там он начал задавать Игорю и Леониду вопрос за вопросом, и они охотно отвечали, ничуть не дивясь его любопытству; зато ни разу не обратился ко мне, даже не взглянул. И очень удивился, когда Леонид прикрыл рукой свой бокал, в который он хотел налить красное вино, сказав: «Нет, спасибо, Илья, я не употребляю алкоголь». Этот ужин, вообще-то, довольно скромный, длился целую вечность; потом Илья попрощался и ушел, даже не пожав мне руку.

А Игорь и Леонид были счастливы, встретив за один день столько соотечественников; это подтверждало поговорку: «В отчизне – враг, на чужбине – брат». Благодаря этой неожиданной поддержке, они теперь смотрели в будущее с бо́льшим оптимизмом и решили расценивать все окружающее только с позитивной точки зрения. Но мы столкнулись с неожиданным противником – адской жарой, мешавшей высунуть нос из отеля в дневное время. Да и ночью было ничуть не легче: стены отдавали жар, накопленный за день, и мы маялись бессонницей с вечера до утра – при закрытом окне задыхались, а при открытом не смыкали глаз от рева автомобилей на улице.

Город оживал задолго до рассвета, занятия в школе начинались в шесть утра и длились пять часов; в дневное время работать было невозможно, одно спасение – укрыться в тени и ждать наступления вечера, исходя по́том и проклиная эту адскую жару. Лично мне удавалось заснуть только перед рассветом, я даже не слышал, как Игорь собирается на свои уроки иврита, и просыпался только часам к одиннадцати, когда они с Леонидом возвращались с занятий; теперь оставалось перетерпеть полуденный зной либо в наших номерах, либо в соседнем кафе. В конце дня я садился в автобус и ехал на пляж, мысленно внушая себе, что явился в эту страну не ради морских купаний, а ради того, чтобы отыскать Камиллу; но я так и не разузнал, где она находится, – единственное, что у меня было, это письмо, присланное в марте, с указанием ее местонахождения. Я дозвонился в посольство Франции и объяснил телефонистке, что разыскиваю подругу, которая эмигрировала в Израиль, но та ответила, что эта информация разглашению не подлежит. В своем письме Камилла рассказывала, что время от времени бывает в Хайфе и заходит на почтамт за письмами «до востребования». Я показал ее фотографию всем почтовым работникам, а те – своим коллегам и некоторым клиентам, но это ничего не дало. Еще она писала, что ее семья поселилась в кибуце рядом с Тивериадским озером, недалеко от границы с Сирией. На карте – правда, довольно старой, – которую выдал мне хозяин бара, где я подолгу просиживал, в этом районе были обозначены одиннадцать кибуцев. Собравшись с мужеством, я решил обзвонить их все, и у меня ушло на это две недели. Чаще всего я попадал на людей, говоривших только на иврите или на каких-то других непонятных языках, и тогда приходилось перезванивать, чтобы добиться разговора с кем-нибудь, кто владел английским; я просил соединить меня с господином Толедано и каждый раз слышал ответ, безжалостный, как нож гильотины: «No Toledano here»[123].

Я расширил круг поисков до соседних районов. Вдобавок раз десять звонил в Аграрный институт Яффы, где Камилла планировала учиться, но мне никто не ответил. Только где-то в конце августа трубку сняла женщина, говорившая по-английски с гортанным акцентом, и объявила, что у них остается еще несколько вакантных мест; тщетно я объяснял ей, что не собираюсь к ним поступать, она твердила одно: вы должны заполнить анкету. Тут я и понял, что мой разговорный английский оставляет желать лучшего. Но 3 сентября мне повезло попасть на директора, и он заверил, что в его списках не фигурирует девушка по фамилии Толедано, а вот если я хочу записаться, то это еще возможно, и он сделает мне скидку.

В результате я почти все время торчал на почтамте Хайфы. Директриса, уроженка Брюсселя, отнеслась ко мне с симпатией и спросила, не хочу ли я работать у них почтальоном. Я ответил, что, мол, с удовольствием бы, но не говорю на иврите; тогда она предложила мне выставить фотографию Камиллы у входа в здание и написала на большом листе бумаги объявление на иврите, французском и английском: «Эту девушку разыскивает один молодой француз; если вы видели или знаете ее, просьба сообщить об этом служащим почтамта». Ее подчиненные старались говорить со мной по-французски, встречали меня словами: «Привет, Мишель, как дела?» А я отвечал: «Сегодня не слишком жарко». И приступал к своему обзвону. Но дни проходили безрезультатно, и меня мучило тяжелое ощущение, что я действую впустую и никогда больше не увижу Камиллу.

Забыл сказать, что здешняя жизнь начиналась до восхода солнца, потом останавливалась до того момента, когда оно исчезало в море, а все вечера сводились к немудреному соревнованию: кто ляжет спать раньше всех. Когда я бродил по улицам после заката, город казался мертвым, из домов доносился храп. Игорь и Леонид желали мне спокойной ночи в девять часов вечера.

Я глядел на спокойные воды в поисках объяснения этой «березины»[124], разрабатывал все новые и новые способы встречи с Камиллой и в какой-то момент пришел к ужасному выводу: может, она меня и не ждет, а помирилась с этим кретином Эли, и теперь они мирно воркуют вдвоем. Но нет, я не хотел, чтобы мной завладела ревность. Только бродил по берегу моря, уже ни на что не надеясь.

И зная, что чуда не произойдет.

Леонид выполнил обещание, данное марокканскому раввину: он больше в рот не брал вина. Но это воздержание подействовало на него самым неожиданным образом. Теперь он дважды или трижды в неделю отправлялся в ближайшую к отелю синагогу, чтобы прослушать вечернюю молитву, а кроме того, не пропускал ни одной торжественной службы в пятницу вечером и в субботу утром. Как-то раз он предложил Игорю пойти вместе с ним, на что тот ответил: «Слава богу, я атеист!»

Таким образом, Леонид ходил туда один. Ему все там нравилось: и песнопения, и музыка, и религиозный экстаз молящихся, – хотя он не понимал ни одного слова из молитв на древнееврейском. Там было красиво. Он слушал молитву, вместе со всеми вставал, опускал голову, поворачивался направо, налево, садился, снова вставал, и так в продолжение двух часов. Мало-помалу он запомнил некоторые пассажи и повторял их, закрыв глаза, словно обращался лично к Богу. Окружающие дивились этому русскому, который так истово молился, ничего не зная о ритуале, но он объяснял, что был лишен религиозного воспитания из-за коммунистического режима, и этот аргумент звучал настолько убедительно, что верующие, тронутые его решимостью приобщиться к иудаизму, приняли его в свой круг.

Один из них дал ему талес[125] и показал, как его полагается носить, другой пригласил к себе на пятничный ужин, третий – на субботний ужин; таким образом Леонид завел себе друзей и стал весьма почитаемым членом этого сообщества.

– Как ты думаешь, он притворяется верующим? – спросил я Игоря. – Может, он хочет, чтобы все считали его евреем и это помогло бы ему получить израильское гражданство?

– Я предпочел бы думать именно так, – ответил Игорь, – но, боюсь, что он искренен. Абсолютно искренен.

В ульпане Леонид осваивал иврит быстрее всех остальных учеников, да еще и успевал помогать товарищам, которым не давался еврейский алфавит, в частности Игорю – тот никак не мог научиться писать эти замысловатые буквы. Когда мы вечером ходили на пляж, Леонид нас не сопровождал: трижды в неделю он посещал курсы иудейской религии, задавал преподавателю тысячи вопросов, записывал в тетрадь ответы. Однажды мы ужинали все вместе, и вдруг он спросил хозяина ресторана:

– Скажи мне, Юрий, эти бараньи отбивные – кошерные?

Юрий озадаченно нахмурился, соображая.

– Наверно, да, Леонид, мы же все-таки в Израиле.

– Ты меня не убедил. Если ты покупаешь мясо в лавке на углу, там могут и не соблюдаться правила забоя скота согласно кашруту[126].

– Оно так, но, поскольку мясник у нас еврей, я думаю, что с этим у него все в порядке.

– К сожалению, есть предписания, которые нужно строго соблюдать. Я предпочитаю воздержаться и не есть это мясо.

Мы с Игорем охотно съели отвергнутые Леонидом отбивные, оставив на его долю помидоры и картошку. Он заметил, что мы недоуменно переглядываемся.

– Можете смеяться, но мои принципы незыблемы – все или ничего. Я всю жизнь был атеистом, но теперь чту этот закон и каждодневно примериваю его к себе. Сейчас мне уже пятьдесят два года, и никто не имеет права предписывать мне, во что я должен верить, а во что нет; я чувствую потребность молиться, мне нравится иудейская вера, ее простота, ее безыскусность, ее философия, поэтому я решил стать евреем, хотя моя мать еврейкой не была. Но здесь и сейчас все по-другому, и я молюсь, и примирился с самим собой с первого же шага на этой опаленной земле, и наконец-то обрел утешение, хотя все еще думаю о Милене. Я стал крепче спать, меня не тянет к рюмке, мне теперь даже безразлично, кем работать – пилотом или нет; водить самолеты, конечно, прекрасно, но если не получится, тем хуже, – я все равно останусь здесь и буду работать кем угодно: шахматным тренером, механиком, электриком, каменщиком – словом, делать любую работу, какую мне доверят.

На площади перед мэрией один ливанец держал киоск с открытым прилавком, единственный в городе, где можно было купить иностранные газеты, правда, поступавшие хаотично, непонятно почему: сегодня это могла быть «Фигаро», завтра «Франс-Суар» или «Орор». А мне хотелось все-таки держать связь с родиной. Поскольку начался период отпусков, информация об актуальных событиях была равна нулю, но одна новость, вычитанная в «Комбá», привела меня в ужас: южные штаты США охватила коллективная истерия, некоторые американцы поклялись убить Джона Леннона, который посмел заявить, что битлы более популярны, чем Христос; радио бойкотировало их песни, в Алабаме по ночам сжигали их альбомы, ку-клукс-клан распинал их пластинки, призывая толпу отомстить этим нечестивцам за богохульство. Однажды их самолет обстреляли из ружей, и работники ФБР, опасаясь, что какой-нибудь снайпер поубивает их во время концерта в Мемфисе или в Сент-Луисе, охраняли запуганных музыкантов круглые сутки и перевозили их с места на место в бронированных автомобилях.

Господи, что с нами будет, если их убьют?!

Прошло уже три недели. Я купил три цветные почтовые открытки с видом на бухту Хайфы, чтобы сообщить о себе родителям, и потратил целый час, выписывая один и тот же текст матери и отцу, стараясь писать покрупнее и надеясь, что они не станут сравнивать эти послания. О своих делах я отзывался туманно (что в точности соответствовало ситуации), зато рассказывал о палящей жаре, о морском ветерке, помогавшем ее переносить, об освежающих купаниях, избегая называть дату возвращения, которой я и сам не знал, и не указывая свой адрес, чтобы мать не смогла потребовать моего возвращения к началу учебного года. Потом я написал открытку Джимми:

Привет, Джимми, старина!

Вот уже три недели, как я в Израиле, а именно в Хайфе, где живу в настоящем пекле. Вся страна – сплошная сумасшедшая стройка, дома растут как грибы. Я пока еще не разыскал свою подружку и не знаю, разыщу ли. Похоже, ее уже нет в этой стране, или она меня забыла.

Ну а как твои дела, как проходят съемки у Луиса Бунюэля? Надеюсь, успешно. Один мой друг сказал, что это потрясный режиссер и что он предоставляет своим актерам полную свободу. Наверно, по сравнению с телевидением это приятный контраст. Вот я вернусь – через несколько недель или месяцев, – и ты все мне расскажешь подробно. Я с удовольствием вспоминаю тот шикарный ужин и потрясающий вечер, который мы провели втроем. Я счастлив, что вы помирились, и желаю вам всего самого-самого лучшего. Поцелуй от меня Луизу. До скорого (надеюсь).

Твой друг Мишель

Август уже близился к концу, а перемен не предвиделось, и мне обрыдло слоняться по этому городу, где только и оставалось, что потеть; я уж начал подумывать, не лучше ли вернуться во Францию и как-то наладить жизнь заново, потому что я не горел желанием продолжать свои гуманитарные занятия. Наверно, судьбе пока не угодно, чтобы я нашел Камиллу.

За это время Илья трижды приходил ужинать с нами. В первый раз это было, когда Игорь сказал ему, что Леонид больше не желает есть в нашем ресторане, потому что мясо, которое покупает хозяин, не кошерное; Илья как будто не удивился, только сказал: «Он прав, наши законы нужно соблюдать». И мы пошли ужинать в соседнее заведение, где ягнят приканчивали по всем правилам. Илья по-прежнему не обращал на меня внимания. Правда, в какой-то момент я заметил его пристальный взгляд, устремленный на меня, но он ни разу не заговорил со мной. Этим вечером Илья объяснил Игорю и Леониду, что их ждет в дальнейшем. Он надеялся, что в конце сентября им предоставят квартиру, поскольку они решили жить вместе. Изучение иврита займет у них год, и все это время им будет выплачиваться пособие. Как только Леонид сможет самостоятельно заполнить анкету для поступления в авиакомпанию «Эль Аль», его зачислят стажером, но это очень долгий процесс, и ускорить его невозможно. Что касается Игоря, то подтверждение его советского медицинского диплома уже получено. Когда он овладеет ивритом, ему придется пройти шестимесячную стажировку в больнице, чтобы получить израильскую лицензию и освоить новейшие методы лечения. После чего он сможет выбирать: работать в государственном лечебном учреждении или заниматься частной практикой.

Мы покончили с десертом и теперь сидели молча, сытые и довольные, улыбаясь друг другу и не зная, о чем еще говорить. Илья взглянул на Леонида и вдруг спросил:

– Ты, кажется, великий мастер играть в шахматы; сделай честь, сыграй со мной.

– Кто это тебе сказал? – удивился Леонид. – Уж, конечно, не я, не Мишель и не сам Игорь.

– Земля слухом полнится, мне известна твоя репутация, – ответил Илья.

Леонид переглянулся с Игорем и с видом фаталиста объявил, что будет рад сыграть. Хозяин ресторана принес потертую шахматную доску с захватанными деревянными фигурами.

– Играй белыми, Илья. Вообще-то, я всегда играю на спор, это мое правило. В Париже я играл на аперитив, но теперь я завязал с выпивкой, а денег с тебя брать не хочу.

– Ну, пока еще неизвестно, выиграешь ли ты, а я в свое время был перворазрядником.

– Давай так: если я выиграю, ты мне окажешь протекцию при поступлении в «Эль Аль». Такую, совсем легонькую протекцию, идет?

Вместо ответа Илья двинул на две клетки вперед белую пешку.

Партия началась, и к нашему столу подошли несколько посетителей, желавших последить за этим поединком; игроки быстро двигали фигуры, но минут через двадцать, когда Илья взялся было за своего ферзя, он вдруг призадумался:

– Похоже, я дал промашку. Может, матч-реванш? Бери теперь белые.

– Если я буду играть белыми, твои шансы равны нулю.

Они вновь расставили фигуры, Леонид налил себе воды, Илья сделал первый ход и начал играть внимательней; теперь он был начеку и то и дело поглядывал на Леонида, который даже не поднимал на него глаза. Через полчаса Илья, ухмыльнувшись, взял у Леонида черного королевского коня.

– Не обессудь, друг, но на сей раз позиция у тебя проигрышная.

Леонид ответил ему печальным взглядом:

– Плохая комбинация; теперь тебе грозит мат в три хода, у тебя нет защиты. Если бы ты знал ту шикарную партию Пауля Кереса[127], которую он сыграл в Буэнос-Айресе в тридцать восьмом году, тебе еще удалось бы выкрутиться, но ты пошел как его противник; надо изучать тактику гроссмейстеров, а не двигать фигуры и воображать себя чемпионом лишь потому, что побиваешь плохих игроков.

– Но ты же еще не выиграл!

Развязка наступила через двадцать минут. Илья напрягался так, как, наверно, никогда в жизни, пытаясь понять тактику противника и не находя решения; он уперся взглядом в шахматную доску, словно хотел разгадать скрытый в ней секрет, потом двинул вперед ладью, но все произошло, как и было предсказано. После того как Леонид пожертвовал вторым конем, его рокировка стала фатальной. Илья все понял, прикрыл глаза, опрокинул своего короля и протянул руку противнику.

– Браво, Леонид, ты еще сильнее, чем о тебе говорили.

– Так ты не забудь про «Эль Аль»!

Шестого сентября по случаю еврейского Нового года Алексей пригласил к себе на ужин нас, а также Илью с женой и двумя детьми; за столом собралась компания в полтора десятка человек, праздник проходил весело и оживленно, но поскольку все они были русские, я не понимал ни слова, и никто из них даже не подумал со мной поговорить. Алексей и Илья по очереди произносили молитвы, а Леонид следил за ними по книге, сидя рядом с женой Ильи, которая водила пальцем по страницам; этот ритуал длился так долго, что мы сели к столу уже за полночь. В конце ужина Илья легонько постучал ножом по бокалу, разговоры прекратились, он что-то сказал по-русски, и все вдруг с улыбками воззрились на меня.

– Друзья мои, – продолжал Илья по-французски, – скоро мы будем прощаться с нашим дорогим Мишелем, который возвращается во Францию. Но он всегда будет желанным гостем здесь, у нас. Увы, он так и не нашел свою подругу. Да и трудно разыскать человека, когда так мало о нем знаешь.

И тут он заговорил со мной. По-французски! Я прямо онемел от такого сюрприза.

– Почему же ты не обратился ко мне? Возможно, я чем-то помог бы тебе.

Я только пожал плечами, еще не оправившись от изумления.

– Да он ничего о ней не знает, кроме фамилии, – объяснил Леонид.

– Почему, у него есть еще письмо от нее, – возразил Игорь.

– А ну-ка, покажи мне это письмо, – сказал Илья.

Я обшарил карманы в поисках письма Камиллы, которое прочел несчетное число раз и мог бы пересказать слово в слово; вынимая его, я уронил на пол клевер-четырехлистник, который перед отъездом вручил мне отец. Илья прочел письмо.

– Да тут нет ничего сложного, она живет в Шаар-Хаголане, это старинный кибуц на Голанском плато, у самой границы. Он был разрушен сирийской армией во время войны за независимость, но его отбили, и теперь он стал больше и гораздо красивей прежнего.

– А откуда вы знаете, что это именно тот самый кибуц?

– Да вот же, она пишет. – Он поправил очки и прочитал: – «Я живу на краю света, в кибуце, чистеньком, но суровом, на берегу Тивериадского озера, вблизи от Голанских высот; здесь можно заниматься только сбором моркови и лука…» В тех местах никаких других кибуцев нет.

* * *

Вот уже неделю больничный лифт подозрительно скрежетал на ходу; страшно было подумать о том, что ему грозит поломка, – как тогда поднимать рожениц на второй этаж, в палаты? Потом начали скрипеть колосники, а кабина регулярно останавливалась на десять сантиметров выше уровня площадки.

– Нужно что-то придумать, не дожидаясь катастрофы, – сказал Люсьен Франку. – Если у нас не будет лифта, придется закрывать родильное отделение!

Франк часами сидел на телефоне, созваниваясь с другими больницами города, и выяснил, что некоторые из них столкнулись с такими же проблемами, а техников для ремонта не было и не предвиделось. Тогда Франк попытался обратиться в госпиталь «Майо», находившийся под контролем французской армии, но и там ему сказали, что ждут прибытия ремонтников из «метрополии».

– Вы знаете, – рискнул ответить Франк, – вообще-то, Алжир с пятого июля уже является независимым государством. А Франция теперь не «метрополия», а просто сопредельная страна.

Ему не следовало так говорить – военный на другом конце провода бросил трубку. Франк звонил в Оран, в Бон, в Константину, – увы, ремонтники лифтового хозяйства отныне принадлежали к вымершей расе, которую горько оплакивали все окружающие. Он обратился к новому правительству, излагая свою проблему каждому сотруднику каждого отдела, говоря то по-французски, то по-арабски, бесконечно долго ожидая ответа, ругаясь и угрожая собеседникам всеми мыслимыми карами за неоказание помощи роженицам и младенцам, находящимся в опасности, чувствуя панику в голосах некоторых собеседников, оставляя десятки устных посланий на автоответчиках отсутствующих чиновников. Но когда его беседа с каким-то вроде бы добросовестным военным прервалась на полуслове, он почувствовал себя одиноким и потерянным на этой зыбкой почве, где пренебрегали лифтами, и у него возникло паническое ощущение, что ему осталось просто-напросто смириться с надвигавшейся неотвратимой бедой.

В среду, 19 декабря, в 9:30 утра лифт издал новый, еще незнакомый скрежет, затем как-то странно закряхтел и остановился, доехав до нужного этажа лишь наполовину; в кабине находилась беременная женщина, которую везли рожать.

Люсьен в жуткой панике сперва собрался было принять у нее роды прямо в лифте, но из соображений гигиены все-таки отверг этот план, начал успокаивать свою пациентку, суля ей светлое будущее и втолковывая, что если она не поможет им вызволить ее из этой кабины, то так здесь и умрет. После долгих, мучительных попыток роженицу кое-как извлекли наружу в четыре пары рук, невзирая на ее душераздирающие вопли, но это было только началом ее страданий – они продлились еще шесть часов, как будто ее изнутри пожирал дьявол. Люсьен попросил Франка заменить повитуху: держать бедняжку за руку, ободрять, насколько возможно, вытирать ей влажным полотенцем пот со лба. И Франк не отходил от роженицы, дрожа от страха, не понимая, как ее сердце не разрывается от такой боли, слушая ее хриплые, душераздирающие стоны, видя ее закатившиеся глаза; женщина корчилась, кусала пальцы, стискивала его руку с какой-то нечеловеческой силой; потом, на пятом часу, вдруг смертельно побелела, перестала двигаться и только временами слегка подергивалась, а вслед за этим началось обильное кровотечение. Франк побежал за Люсьеном, и тот решил наложить щипцы, сказав:

– Она слишком измучена, мы рискуем ее потерять. Ты мне понадобишься – будешь держать ей ноги, пока я не вытащу ребенка. Надеюсь, ты не упадешь в обморок?

Для Франка эта операция была такой же мучительной, как для самой женщины, которая в конце концов разродилась девочкой весом три кило восемьсот граммов, толстенькой, с густыми волосиками, безразличной ко всем перипетиям в мире; мать умиленно любовалась ею, назвала Джалилой, а четыре дня спустя умерла от родильной горячки.

– Предупреждаю тебя, – сказал Франк Люсьену, – это было в первый и последний раз: я не выношу вида крови.

На следующий день Франк с помощью больничного садовника попытался выяснить, что там у лифта в кишках, хотя до сих пор его отношения с техникой ограничивались заменой свечи в карбюраторе велосипеда «солекс». В документах на лифт он нашел только правила его эксплуатации, но никаких технических инструкций там не было. Он спустился на дно лифтовой шахты, усыпанное окурками, поднялся обратно и начал изучать схему электропроводки, как вдруг увидел перед собой Мимуна Хамади.

– Ты поверг в панику все наше правительство, – сказал тот. – Напугал всех до смерти. Грозил страшными карами одному сержанту – бедняга прибежал ко мне с жалобой. Вчера у нас только о тебе и говорили, дело дошло до самого президента, и он сказал мне: «Если наша страна хочет двигаться вперед, то она должна уметь также двигаться и вверх и вниз». В общем, ты прав вдвойне: во-первых, потому что благодаря этой панике я тебя и разыскал, а во-вторых, это поможет нам решить проблему с лифтами.

Увы, легче было сказать, чем сделать.

Однако Мимун неплохо разбирался в механике, он мог разобрать мотор джипа, починить диск сцепления грузовика, довести до ума пистолет-пулемет – копию французского «МАТ-49», – словом, был способен решить немало подобных проблем. Они поднялись на крышу здания, пробрались на технический этаж, осмотрели лифтовое хозяйство с его лебедками, противовесами, электромагнитными реле и поняли, что им не справиться с этой неимоверно запутанной машинерией, тем более без схем, инструментов и запчастей.

– Нужно срочно найти мастеров, пусть даже пенсионеров, ведь должны же они где-то быть, – сказал Мимун. – Но как ты ухитрился так быстро выучить арабский?

– Это совсем нетрудно. А что, если позвонить на завод-изготовитель, во Францию? Может, кто-то из тамошних служащих подсобит нам или хотя бы посоветует, как ремонтировать лифт?

На одной из квитанций они обнаружили название и координаты завода, который находился в Марселе. Франк позвонил туда, изложил проблему телефонистке, и та соединила его с коммерческим директором, которому он рассказал, какие злоключения постигли алжирские лифты с тех пор, как техники – все сплошь французы – были репатриированы.

– Я ничуть не удивлен, – ответил директор. – Эти механизмы требуют постоянного наблюдения. Но вам не удастся получить специалистов-ремонтников и приобрести запчасти – мы не собираемся обслуживать алжирских партизан!

Так они столкнулись с извечной историей о змее, кусающей собственный хвост: все обращения в другие предприятия, занимавшиеся лифтовым хозяйством, приводили их к тому же производителю.

– Так нам ничего не добиться, – заключил Мимун. – Придется срочно обучать новых людей.

– Это займет массу времени, два или три года, – ответил Франк. – А пока что нам делать?

Мимун Хамади решил эту проблему за какой-нибудь час: он набрал несколько сотен молодых крепких солдат, болтавшихся без дела со времени победы ФНО, прикрепил их к больницам в качестве носильщиков и санитаров с приказом переправлять больных и прооперированных с этажа на этаж и объявил, что таким образом они будут компенсировать отсутствие техников-лифтовиков, случившееся по вине колонизаторов, и выполнят почетную миссию национального спасения, а отдельным строптивцам, которые осмелились возразить, что они сражались не затем, чтобы работать санитарами, ответил: в стране началась битва против разрухи, и никакие отказы не принимаются.

– Эта авария с лифтами – наглядный пример того, какие задачи нам предстоит решать, – объяснил Мимун Франку. – Нужно все строить с нуля; у нас не хватает шоферов, крановщиков, водителей тяжеловозов, электриков, механиков-наладчиков, – не стоит продолжать, этот список бесконечен.

Мы нуждаемся абсолютно во всем. Нам нужны бухгалтеры, преподаватели, управленцы. Ты мне понадобишься – я буду заниматься планированием, это колоссальный объем работы, а в стране, конечно, не хватает экономистов. Только предупреждаю: за эту работу будут платить немного.

– Если бы я приехал сюда на заработки, меня бы здесь не было. Я могу попросить тебя об одном одолжении? У тебя много связей, а мне нужна помощь: я так и не разыскал Джамилю, и, хотя обошел все больницы и приюты, опубликовал в газете ее фотографию, мои поиски ни к чему не привели. Исчезла – как будто ее и не было. Ты можешь как-то помочь?

– Обещаю попытаться, но скажу сразу: не строй иллюзий, за это время в Алжире бесследно пропали десятки тысяч жителей. У нас сейчас много других неотложных задач, а средства ограниченны; к тому же французы перед отъездом уничтожили государственные архивы и все свои картотеки; данные о переписи населения исчезли, а государство требует коренной перестройки. Мы умели воевать, но не готовились к миру.

Итак, Франк расстался со своей должностью директора на полставки в больнице «Парнэ» и с работой приказчика в бакалейной лавке. Теперь он расположился вместе с Мимуном на пятом этаже бывшей префектуры, где только что созданная власть обзавелась целой анфиладой кабинетов, с потрясающим видом на порт и море; здесь им предстояло разрабатывать и проводить в жизнь планы на ближайшие годы. Мимун захватил для себя огромный угловой кабинет бывшего генерального секретаря, а Франк устроился в соседней комнате.

Временами Франк, Люсьен и Марсьяль встречались в ресторанчике Марко, чтобы поужинать, договариваясь об этом в последний момент, ибо двое из них вели непредсказуемый образ жизни. Франк непрерывно разъезжал по всей стране, выполняя различные поручения правительства; программы планирования разрабатывались в напряженном темпе, особенно в области сельского хозяйства, где только-только начали проводить первые опыты самоуправления, вызывавшие у Марсьяля скептические замечания.

– Ты не хочешь признать, что алжирский народ хочет самостоятельно руководить этими сельскохозяйственными предприятиями, где его прежде жестоко эксплуатировали! – горячо возражал Франк.

– Но они даже не умеют читать и писать, они считают на пальцах! – отвечал Марсьяль. – Так как же они будут учитывать запасы продовольствия, определять их стоимость, планировать инвестиции, займы и погашения долгов?!

– А мы-то на что? Мы им поможем, снабдим всем необходимым, научим управлять своей жизнью. А ты, как я погляжу, все еще рассуждаешь как помещик. Когда я разъезжаю по стране и присматриваюсь к людям, то вижу, что они, может, и неграмотны, но полны энтузиазма и надежды. Никто и не утверждал, что все будет легко и быстро, но это единственная альтернатива былой эксплуатации народа.

Франк работал сразу над несколькими проектами – круглые сутки, без выходных, отсыпаясь урывками в поездах, в залах ожидания или в автобусах, не жалея времени, преодолевая усталость. Теперь ему приходилось справляться самостоятельно, без Мимуна, которого министр финансов включил в состав комитета, готовившего проект создания Национального алжирского банка. Но Франк не жаловался на переизбыток работы, радуясь, что ему представился такой исключительный шанс; мало на кого из молодых возлагалась такая ответственность. Во Франции ему пришлось бы проработать не меньше сорока лет, чтобы получить пост руководителя какого-нибудь государственного сектора.

Люсьен наконец уступил просьбам Франка и согласился поработать консультантом при Министерстве здравоохранения. Алжир заключал договоры о сотрудничестве с коммунистическими странами, откуда присылали медицинских работников, их было много, но приходилось руководить ими, организовывать их работу, оказывать всяческое содействие. Люсьену, знавшему испанский язык, поручили возглавить бригаду кубинских медиков и составлять ежемесячный отчет об их работе; увы, эти люди, ненавидевшие любую бумажную волокиту, не желали заполнять подготовленные им вопросники; тогда Люсьен решил ставить галочки в клетках вместо них, и кубинские товарищи благодаря ему превзошли в работе самих себя.

Франк пропустил новогодний праздник в ресторане Марко – его задержал в Тлемсене конфликт между кооперативом и забастовавшими сельскохозяйственными рабочими, с которыми он и отметил Новый год. В середине января он нашел у себя на столе письмо от Люсьена, который хотел срочно увидеться с ним. Они встретились у Марко. Люсьен выглядел ужасно: расстегнутый воротник, смятая повисшая бабочка; он даже не спросил друзей, как они поживают, и, не дожидаясь, когда хозяин принесет им анисовку, сбивчиво заговорил:

– Всюду, куда ни пойди, люди говорят про зверские убийства харки[128]. Мои роженицы напуганы до смерти, а студенты рассказывают жуткие подробности этих преступлений. Кубинские врачи стали свидетелями таких расправ – они даже у себя не видели подобной жестокости. Правительство обязано вмешаться и прекратить эту бойню; десятки тысяч харки были растерзаны, я видел кошмарные фотографии – настоящее гестапо. После всего, что перенесла эта страна, народ не имеет права так поступать… только не здесь! Франк, ты должен что-то предпринять, поговори с начальством, ты же многих знаешь, – эту бойню нужно прекратить!

– Один мой клиент видел то же самое в Константине, – вмешался Марсьяль. – Говорит, это был настоящий кошмар.

– Да, все верно, – ответил Франк. – Но в настоящий момент мы ничего не можем сделать. Народ должен как-то выплеснуть свою ярость. Харки – предатели, они носили французские мундиры, когда преследовали и уничтожали своих соотечественников, боровшихся за независимость страны, и знали, что занимаются грязным делом; они без зазрения совести выдавали своих собратьев легионерам, которые пытали и казнили этих несчастных, и я не могу сочувствовать этим продажным тварям, они жалкие коллаборационисты, не заслужившие милосердия. Лучше я уж буду оплакивать тех, кого они убивали. Если бы все алжирцы вели себя как они, в стране до сих пор хозяйничали бы колонизаторы. За эту землю отдали жизни сотни тысяч алжирцев, вот кого нужно оплакивать. Да что это с вами творится – видать, память вам отшибло? Или вам удобнее изображать жалость к «невинным жертвам»? Вспомните, как у нас во Франции поступали с коллаборационистами! С ними не церемонились: расстреляли больше десяти тысяч человек без суда и следствия; обрили наголо двадцать тысяч баб, имевших дело с немцами; да и прочих разборок было не счесть, так что не нам читать им мораль. А кроме того, французская армия вполне могла бы прихватить харки с собой, и они выжили бы, но де Голль не пожелал обременять себя вспомогательным составом и бросил их тут, прекрасно зная, как с ними обойдутся. Они оказались не на той стороне – что ж, тем хуже для них. Месть – неотъемлемая часть войны, и побежденные должны расплачиваться за все!

– Это ужасно… то, что ты говоришь, – прошептал Люсьен.

Лично я убежден, что мы не имеем права навязывать жителям наших колоний ни быструю ассимиляцию, ни простое сотрудничество, ни искренний союз с нами; мы должны нести им прогресс, пусть даже не всегда желанный и часто достигаемый самыми различными средствами; главное, чтобы он был интеллектуальным, моральным и материальным.

Шарль де Фуко

Мимун Хамади жил теперь в аристократическом квартале Бардо, на алжирских холмах, где современные дома и колониальные имения были реквизированы чиновниками нового режима после бегства прежних владельцев. Достаточно было взломать дверь, поменять замок, и вы становились счастливым обладателем такого жилища. Но напрасно такие умельцы рассчитывали присвоить его, если у них не было полезных связей: другие, более влиятельные претенденты «советовали» им поскорей очистить помещение. Так, например, Мимун дал на сборы всего час какому-то лейтенантишке с семейством, после чего расположился на его месте со всей своей родней. И теперь он жил на роскошной, невидимой с улицы белой вилле в десять комнат, с колоннами по фасаду, рядом с обширным Галланским парком; с ее террасы не были заметны соседние дома, зато открывался вид на бескрайние лесные кущи, газоны с бегониями, бугенвиллеи, аллею, обсаженную лимонными деревьями, и море вдали. Мимун находил вполне естественным тот факт, что высокие чины, которые рисковали жизнью ради страны и работали, не щадя себя, на благо родины, ведут теперь приятное существование в комфортных условиях. «Кроме того, если эти дома займет всякая шушера, их ждет скорая разруха. Ты уверен, что не хочешь поселиться в таком районе?» – спросил он у Франка во время их первой рабочей встречи. Но Франк предпочел оставить за собой квартиру на улице Жерико, чтобы общаться с Марсьялем, жившим этажом ниже. Он приходил к Мимуну обсуждать различные дела, но иногда тот уезжал в Париж для деловых контактов с руководством Французского банка, и тогда они не виделись по нескольку недель. Встречаясь, они усаживались на террасе виллы, раскладывали свои папки на огромном столе, работали, попутно наслаждались ароматами лип, цератоний и фисташковых деревьев, попивали апельсиновый сок или анисовый настой, который им приносила младшая дочка Мимуна, а к вечеру, когда берег и бухту окутывала туманная дымка, любовались пейзажем, напоминавшим холсты импрессионистов.

– Меня ужасно тяготит эта работа, – признался Мимун однажды в сумерках. – Если бы я предвидел, насколько утомительно быть банкиром, я бы отказался от этой миссии, даже притом, что президенту опасно перечить; я подозревал, что это сложное занятие, но чтобы до такой степени… И ведь нет никаких научных трудов, объясняющих, как создать национальный банк на пустом месте, как регулировать экономику, управлять государственными финансами, печатать бумажные деньги, финансировать развитие страны и так далее, и тому подобное… Нам еще долго придется терпеть в нашей собственной стране хождение франка для транзакций, а значит, зависеть от Франции, которая все-таки поддерживает нашу экономику; мы держимся на их регулярных финансовых вливаниях, ибо не имеем собственных ресурсов; мы не можем повысить налоги, и такое положение вещей сохранится до тех пор, пока наша экономика не встанет на ноги. Устраивать революции и побеждать в войнах, конечно, прекрасно, но на самом-то деле все решают финансы. От этого никуда не уйти. Я должен признать, что французское правительство оказывает нам существенную помощь и помимо Эвианских соглашений; например, это оно платит сегодня нашим функционерам.

Франк, со своей стороны, делился с Мимуном другими проблемами, такими же многочисленными. Никто не знал, какие решения следует принимать, и большинство программ самоуправления были заморожены из-за отсутствия капиталовложений, а отсутствие инженеров и техников не позволяло доводить проекты до конца.

– Да у нас на это и денег-то не хватает, – заключал Мимун. – Может быть, позже… А сейчас не следует распыляться, главное – сконцентрировать усилия на индустриальных проектах, которые помогут создать рабочие места, это первостепенная задача, но только никогда не нужно высовываться – ни к чему наживать себе врагов, если этого можно избежать. Наше Министерство планирования всесторонне изучает социальную сторону новых программ, но не финансирует их. А если люди просят под них деньги, твердо отвечай, что ты согласен с необходимостью тех или иных проектов, и… отсылай их в вышестоящие организации. Теперь о твоей подруге: я послал запрос в Министерство внутренних дел и получил ответ: нигде никаких следов; неизвестно, жива она или мертва, а если жива, то покинула ли она страну. Ровно ничего. Я думаю, что это плохой признак.

Мимун распределял обязанности в своем секторе чисто интуитивно и никак не контролировал работу Франка, раз и навсегда поверив в его добросовестность, а когда тот спрашивал его мнения, неизменно отвечал: «Делай, как считаешь нужным». Франк долго не мог понять, что Мимун вовсе не стремится свернуть горы и преуспеть в реализации государственных проектов; в первую очередь он старался разузнать, что затевают его коллеги. Так, например, он наставлял Франка: «Этот – важная шишка, пригласи его на обед, подружись с ним; хорошо бы выяснить, что он там готовит вместе с другими!»

В первый же вечер Мимун задержал у себя Франка и пригласил на ужин; еда была простой – салаты да жаренное на гриле мясо, за столом сидела вся родня, взрослые и дети участвовали в разговоре, приносили блюда или убирали грязную посуду, и вскоре Франк почувствовал себя здесь почти членом семьи. Обстановка была непринужденной, все близко знали друг друга, особенно много было молодых людей – родственников, приятелей детей хозяина, – чьи родители занимали высокие должности в министерствах, партии или армии. Почти все они, подрастая, уезжали во Францию, чтобы продолжать образование в престижных французских университетах и высших школах. Франк с изумлением обнаружил, что двое старших детей Мимуна уже два года учатся в Париже – дочь на медицинском факультете, сын на юридическом, и это началось еще в то время, как их отец находился в подполье. Теперь он открыто встречался с ними в Париже, после рабочих заседаний в Банке Франции, да и его супруга также приезжала к ним с двумя младшими детьми. Они обожали парижскую жизнь.

* * *

Хозяин отеля дал мне такую наводку: «Автовокзал находится у северного въезда в порт, ты сразу его найдешь». На самом деле это был не автовокзал, а обыкновенная стоянка, даже не заасфальтированная, – просто пыльная площадь, где останавливались не только машины, но и автобусы, а если им не хватало места, они тормозили чуть поодаль, на обочине бульвара. Ни указателя, ни кассы не было, шофер называл стоимость проезда, собирал деньги, дожидался, когда наберется полный салон, и пытался отъехать, оглушительно сигналя, чтобы проложить себе дорогу в гуще транспорта. Пассажиры везли корзины с овощами и фруктами, сумки с одеждой и прочими товарами, запихивали все это в багажные сетки над головой или сваливали на соседние сиденья; некоторые тащили с собой ящики с курами, цыплятами или стопки формочек с яйцами. Эта веселая неразбериха вызывала в душном автобусе шумные, нескончаемые препирательства, пока всем не удавалось кое-как устроиться. Я несколько раз спрашивал, где мой автобус, и все указывали мне направление, кто в одну сторону, кто в другую, повторяя: Шаар-Хаголан – зеленый автобус! Водители тоже никак не могли прийти к единому мнению; наконец один из них, кое-как изъяснявшийся по-французски, крикнул, чтобы я пошевеливался: автобус вот-вот отойдет. Я кинулся в указанном направлении, спросил шофера, туда ли он едет, он кивнул, я вошел и заплатил за билет. Свободных мест уже не было. Какой-то парень в задней части автобуса знаком подозвал меня к себе, переставил с сиденья в проход ящик с инструментами, принадлежавший его соседу-старику, который никак не отреагировал, и предложил сесть. Потом представился по-английски: «Привет, меня зовут Бернард Сандерс, я еду в тот же кибуц». Мы обменялись рукопожатием, я сел рядом с ним, и автобус тронулся в путь. Из патрубка валил густой черный дым, окна покрывала засохшая грязь, жесткие пружины сидений были настоящими орудиями пытки, которую усугубляло отсутствие рессор, пассажиры цеплялись за металлические штанги, чтобы смягчить адскую тряску. И однако, все они весело улыбались. Берни угостил меня сигаретой, и мы разговорились. Он родился в Нью-Йорке и говорил по-английски слишком быстро для меня; сюда, в кибуц, его пригласила на несколько месяцев одна левая сионистская организация. Человек он был предусмотрительный и щедрый – прихватил в дорогу фляжку с водой и предложил попить мне и окружающим, в результате чего она быстро опустела.

– Не страшно, наберем воды на ближайшей остановке. Так, значит, ты тоже социалист?

– Ну… да, только у нас во Франции все сложнее, там ведь коммунистическая партия…

Я не знал, удастся ли мне разыскать Камиллу, но эта поездка позволила мне осознать, сколько еще предстоит трудиться, чтобы прилично освоить английский, – сейчас я владел им настолько слабо, что Берни счел меня коммунистом и еще раз энергично пожал мне руку, со словами: «Я тоже, товарищ!» Его отец, польский еврей, и мать, русская, успели эмигрировать в Америку еще до войны; остальная родня, жившая в Польше, сгинула в Холокосте. Сейчас он осуществлял мечту отца – провести несколько месяцев в этом кибуце, который был в его глазах живым воплощением коммунистического идеала, сионистским и светским, и отпраздновать 1 Мая под красными знаменами. Правда, членов этого кибуца критиковали за горячую поддержку Сталина, но зато они сумели доказать на практике жизнестойкость своего предприятия, где все были равны, все жили в одинаковых домах, все работали без зарплаты, трудясь в меру своих сил и способностей, получая по потребностям еду, кров, образование, воспитание и медицинский уход; женщины пользовались теми же правами, что и мужчины, и работали наравне с ними; дети жили отдельно от родителей и воспитывались все вместе, с ранних лет усваивая принципы этого сообщества, где были исключены соперничество и соревнование. Тем, кто хотел соблюдать религиозные законы, это разрешалось, с одним условием: ничего не навязывать окружающим. А главное, здесь не было ни начальства, ни хозяев, ни выборов; в четыре часа утра люди вставали и шли работать в поле; с полудня они отдыхали, а остальное время посвящалось собраниям рабочих комитетов; все важные решения принимались коллективно. Но самое удивительное заключалось в том, что все кибуцники были счастливы.

Невероятно, правда?

Берни спросил, откуда я родом; он ничего не знал о Франции и очень удивился, услышав, что я проделал весь этот путь, желая разыскать свою подружку. «Ты, наверно, влюблен в нее по уши?» – спросил он. Я не знал, что ответить. Когда я думал о Камилле, то чувствовал, что как-то весь размякаю, что меня охватывает какой-то жар; к этому примешивалась непонятная, смутная тревога, а главное, я понятия не имел, испытывает ли она ко мне такие же чувства. И потом, был еще пресловутый Эли, о котором она рассказывала в своем письме, уверяя, что это мимолетная симпатия; но с тех пор прошло столько времени, и мне нужно было посмотреть ей в глаза, чтобы понять, разделяет ли она мою любовь, – безответная меня не устраивала. На каждой остановке одни люди входили, другие выходили, перешагивая через чужие корзины и ящики.

– Если бы мы ехали по прямой, давно были бы на месте, но дорога все время петляет, – объяснил Берни.

Полтора часа спустя настал наш черед выходить.

– Let’s go![129] – скомандовал Берни. Он пожал руки чуть ли не всем пассажирам, повторяя: «До свиданья, рад был познакомиться!» Я последовал за ним, не раздумывая; мы вышли, вскинув на спину рюкзаки. На остановке какая-то седоволосая женщина в ветровке цвета хаки бросилась ко мне, воскликнув:

– Берни!

– Берни – это я, – ответил мой новый приятель. – А он мой французский друг Мишель.

– Добро пожаловать в Шаар-Хаамаким, – ответила она. – Меня зовут Джен. Как же я счастлива, что ты приехал! В последний раз я тебя видела трехмесячным, ты был таким чудесным малышом; ну как там твои родители?

– Хорошо. Они просили меня обнять тебя, им очень хотелось приехать, но это дорого; может, попозже и соберутся. Их очень огорчает, что вы столько лет не виделись.

– Не понимаю, почему бы твоим родителям не покинуть эту капиталистическую страну и не приехать сюда, – ведь здесь, у нас, настоящая жизнь! Ну, идемте, я вам покажу наш прекрасный кибуц.

Джен без всякого сожаления покинула Нью-Йорк двадцать пять лет тому назад и поселилась в этой зеленой долине; здесь она познакомилась со своим будущим мужем, румынским профсоюзным деятелем, который приехал в Израиль в 1938 году; у них было трое детей.

– Если бы я осталась в Нью-Йорке, то кончила бы свои дни в тюрьме, зато здесь я живу согласно своим социалистическим убеждениям, без всяких скидок. Мне приходилось воевать, и, если понадобится, я снова возьмусь за оружие, чтобы обороняться. В отличие от того, что говорят раввины, эта земля была нам заповедана не Господом, – мы заработали ее тяжким трудом, по́том и кровью. И мы вовсе не избранный народ, это все глупости; мы – народ, избранный для ненависти других.

Джен указала нам на гору Кармель, чья красота была каждодневным, драгоценным подарком для глаз, потом продемонстрировала общие помещения кибуца – столовую, прачечную, сараи с сельскохозяйственными машинами – и познакомила со всеми, кто нам встретился по дороге; все они желали нам приятного пребывания. Здесь выращивали в основном подсолнечник для кондитерских изделий и даже самостоятельно перерабатывали его на маленькой фабричке; эта деятельность была вполне доходной, кто бы ею ни занимался, марксисты или опытные управленцы. Благодаря тщательной селекции и многолетнему терпеливому труду они в конце концов вывели уникальный сорт подсолнечника с более коротким стеблем и головкой большего размера, дающей семена длиннее и крупнее обычных; этот сорт требовал меньше воды и при этом позволял собирать урожай в три тонны с гектара. Здесь выращивали также авокадо и мандарины. Потом Джен привела нас в гостевую комнату с фанерными стенами, где стояли раскладушки, и сказала, что ей пора идти на собрание, но я, задержав ее, спросил:

– Я приехал повидаться с семьей Толедано; вы не скажете, где их можно найти?

Джен призадумалась и ответила:

– В этом кибуце никогда не было людей с такой фамилией. Мы не принимаем сефардов, они не умеют работать на земле.

– Но как же так… моя подруга писала мне, что ее семья живет в Шаар-Хаголане.

– Так ты не туда попал: наш кибуц называется Шаар-Хаамаким. А Шаар-Хаголан находится в сотне километров дальше на север; в нем тоже живут левые, но их кибуц расположен на границе, между Сирией и Иорданией, и там неспокойнее, чем у нас.

Мне пришлось заночевать в Шаар-Хаамаким, и мою ошибку весь вечер со смехом обсуждал весь кибуц: «Смотрите на него, этот француз думал, что приехал в Шаар-Хаголан!» Полагаю, что они до сих пор веселятся, вспоминая обо мне, хотя тот вечер кончился для меня плоховато. Все хлопали меня по плечу, заставляли раз за разом повторять мою историю и хохотали до упаду. Джен дала мне попробовать семена подсолнухов и спросила, как я их нахожу; я мялся, находя их одинаково безвкусными, а выяснилось, что они были собраны с разных участков. Она же говорила о них, как опытный винодел: вот это зернышко имеет пряный привкус, это – фруктовый, а от этого остается долгое послевкусие. Часов в шесть вечера мы поужинали, а потом – уж не знаю, в нашу честь или нет, – на лужайке перед столовой выстроился хор с участниками всех возрастов, от мала до велика; три женщины и трое мужчин начали петь, остальные подпевали, а еще кто-то аккомпанировал им на гитаре. Какая-то молодая женщина попыталась научить меня исполнять припев на идише, я кое-как промычал несколько слов, и ей как будто очень понравилось, она воскликнула: «Good, Michel, very good!»[130] Подошла Джен и села между нами. Я спросил ее:

– Берни сказал, что в вашем кибуце все по-прежнему сталинисты, это правда?

– Ну, это слишком сильно сказано, мы уже «перевернули страницу», но остались марксистами. И мы не отреклись от прошлого, не забыли, что благодаря Сталину получили оружие в сорок восьмом году: когда на нас напали арабы, это он приказал чехам поставлять нам пулеметы. Не будь Сталина, Израиль прекратил бы свое существование.

Ее аргумент показался мне странным, но я решил не вступать в полемику и спросил:

– А помимо хора, чем вы занимаетесь в свободное время?

– Стараемся жить разнообразно, стремимся накапливать не материальные блага, а знания, интересуемся всем, занимаемся разными вещами; я вот, например, увлеклась кондитерским делом, обожаю заниматься выпечкой. Но мы не слишком любим такие буржуазные занятия, как макияж, салонные танцы, карточные игры. А ты, Мишель, что хотел бы освоить?

– Кроме французской литературы? Даже не знаю…

– Литература – это не так уж плохо. А на военной службе ты был?

– Нет, у меня отсрочка до окончания учебы.

– А ты, Берни? Как тебе удалось избежать армии?

– Я пацифист, так что воевать во Вьетнаме для меня неприемлемо. Я подал заявление об отказе от армии по религиозно-этическим соображениям, а для второго призыва уже не подхожу по возрасту.

– Что ж, ты сделал хороший выбор, это грязная война.

И вот именно в этот момент я совершил дурацкую ошибку: мне следовало бы знать, что это запретная тема, которую ни под каким предлогом нельзя затрагивать и подвергать сомнению. Я спросил:

– Why?[131]

Джен и Берни воззрились на меня так, будто я сказал что-то неприличное.

– Why? – возмущенно переспросила Джен.

Я попытался объяснить моим новым друзьям, на своем топорном английском, что в Северном Вьетнаме царит коммунистический диктаторский режим, что его граждане ведут убогую, нищенскую жизнь и даже не имеют права выехать из страны, тогда как Южный Вьетнам, конечно, не образец демократии, но там все же проходят свободные выборы, есть оппозиционные партии, независимое правосудие, такая же пресса и экономическая свобода. Жители Южного Вьетнама могут критиковать свое правительство, не боясь, что их отправят в концлагерь или казнят. А главное, если маоистский Китай поддерживает Северный Вьетнам финансами и оружием, то почему бы США не делать то же самое в отношении Южного Вьетнама?

Джен смерила меня ледяным взглядом, и ее губы скривились в презрительной усмешке. Она встала и, проходя мимо меня, бесцеремонно толкнула коленом; Берни последовал за ней. Я поплелся в деревянный сарайчик, заснул и больше никогда не видел Берни; так до сих пор и не знаю, что с ним стало.

* * *

Просторная квадратная комната с высоким потолком и книжными полками по стенам. Каштаны за окнами скрывают вид на проспект; два кресла в стиле ампир с потускневшей обивкой стоят перед письменным столом, заваленным бумагами и журналами. Сесиль в бежевом костюме джерси лежит на полуразложенном диване с темно-красной обивкой; ее глаза открыты, невидящий взгляд устремлен на книжные стеллажи. Чуть поодаль, в третьем ампирном кресле, сидит, подперев левой рукой подбородок и скрестив ноги, мужчина лет пятидесяти, с короткой стрижкой, в сером костюме с шерстяным темно-голубым галстуком; время от времени он делает короткие записи в толстой тетради, лежащей у него на коленях.

– …не знаю, кто я, этот вопрос меня не интересует, он не имеет значения, я мечусь по кругу, моя жизнь пуста, и я не нахожу никакого разумного выхода, я все больше и больше становлюсь похожа на свою мать…

– О ней вы мне никогда не говорили.

– …в молодости она была тоненькой и стройной, но я-то запомнила ее толстой и только после ее смерти обнаружила в альбоме фотографии матери и отца; на них она улыбается такой сияющей улыбкой, какой я никогда у нее не видела. Только тогда я поняла, почему он влюбился в нее. Сначала она была его ассистенткой, они работали и жили вместе, никогда не расставаясь, но она рабски подчинялась отцу, и я поклялась себе, что буду совсем иной… А теперь я с ужасом осознала, что ровно ничего не знаю о жизни своих родителей; они так и остались для меня незнакомцами… два белых пятна с размытыми контурами… Мой дядя с материнской стороны, владелец ресторана в Страсбурге, почти ничего не смог мне рассказать о своей сестре, кроме того что в молодости она, кажется, была очень спортивной. Он редко виделся с ней… мои родители много путешествовали, отец работал на какую-то крупную американскую фирму, а когда получил должность директора, мать бросила работу; уж не знаю, чем она заполняла свою жизнь, помню только, что каждые два года они меняли жилье… Мать была добросердечной женщиной, очень нежно относилась и к Пьеру и ко мне, но мы встречались нечасто: родители решили отдать нас в пансион и виделись с нами три-четыре раза в году, во время школьных каникул… К тому же мы с братом были слишком малы, чтобы интересоваться их жизнью. Когда они погибли, мне было четырнадцать лет, а брату пятнадцать, и я помню, как упрекала себя в бессердечии, потому что ничуть не опечалилась, узнав об их смерти… Нормальных детей должна потрясти гибель родителей. Девочке полагается оплакивать свою мать, – особенно потому что моя всегда горячо любила меня… однако я совсем не горевала, словно речь шла о чужой женщине. На похоронах я не почувствовала никакой скорби в тот момент, когда в землю опустили два гроба… Брат крепко сжимал мою руку – он был довольно близок с отцом, а я с матерью, я любила ее и все же не уронила ни слезинки… Почему?.. Мой дядя, плакавший навзрыд, потом сказал мне, что я просто еще не осознала их смерть, что боль утраты придет позже, со временем. Но он ошибся.

– И вы никогда не чувствовали, что вам их не хватает?

– …Нет. Я совсем не думаю о них.

Думает ли теперь Сесиль о своих родителях? Или не думает вообще ни о чем?

– Какое последнее воспоминание вы сохранили об отце?

– Однажды мы все вместе пошли на Тронную ярмарку[132]; я помню, как мы там катались на машинах в павильоне автородео – отец с моим братом, а я с мамой, и все смеялись до упаду. Родители нам обещали, что мы туда обязательно поедем еще раз…

Сесиль умолкает. Три минуты спустя психоаналитик бросает взгляд на свои часы.

– Ну что ж, до четверга.

* * *

Люсьен не сердился на Франка за его политические убеждения, оправдывая их тем, что несгибаемость друга, вероятно, имеет под собой основания; что мир прогрессирует именно потому, что самые ярые борцы не допускают никаких компромиссов; что сам он, видимо, чересчур сентиментален и лишен политической воли – той, которая порождает истинных революционеров. Например, как-то вечером Люсьен выразил удивление высказываниями президента:

– Я не очень-то понимаю, что он имеет в виду, когда говорит о примирении социализма с исламом. Разве эти понятия не противоречат одно другому?

– Он стремится построить чисто алжирский социализм, – ответил Франк. – Девяносто девять процентов алжирцев из ста – мусульмане и верующие, как он сам. И вот тебе мой добрый совет: не лезь в эти дела, они тебя не касаются. Ты все еще мыслишь как француз-колонизатор и любитель читать мораль. Такой критический настрой заставляет нас тратить время понапрасну и грозит разложить страну; предоставь алжирцам самим решать, к какому будущему они стремятся и какими путями хотят к нему идти; здесь нуждаются в твоих медицинских познаниях, а не в запоздалых советах.

Люсьен находил, что Франк выглядит грустным, почти не смеется, и связывал это уныние с Джамилей, хотя тот больше не говорил о ней, как будто отчаялся найти свою возлюбленную и оплакивал ее, считая, что она умерла. И Люсьен решил сделать для него то, что обычно делают для холостых друзей, с головой ушедших в работу, словно только на ней и зиждется все человеческое существование: он познакомил его со своей приятельницей, такой же холостячкой, надеясь, что между ними «проскочит искра»; найти такую в стране, покинутой практически всей женской половиной французского населения, было теперь очень нелегко, а пригласить на ужин в ресторан Марко алжирскую девушку никто не посмел бы – такому безумцу просто-напросто отрезали бы голову. Итак, он привел туда молодую женщину-педиатра, чешку, которую прислали к ним в рамках соглашения между Алжиром и Чехословакией.

Елена Ха́нкова обладала многими достоинствами, способными привлечь внимание Франка: помимо приятной внешности, она бегло говорила по-французски, свято верила в коммунистические идеалы и сама вызвалась ехать на работу в братскую страну, во имя пролетарского интернационализма, победоносного и антиколониального. Но организовать это знакомство было непросто: Франк дважды срывал назначенный ужин. Он часто колесил по пыльным дорогам страны, чтобы агитировать людей за дело социализма, основанного на принципах самоуправления, которые они пока еще не понимали и не торопились принимать.

В конце концов после многочисленных отказов Люсьен поставил ему ультиматум: «У тебя скоро день рождения, и тут уж ты просто обязан прийти. Не вздумай нас уверять, что твое присутствие необходимо в каком-нибудь Тизи-Узу, плевать мы на него хотели, как-нибудь обойдутся там без тебя. И попробуй только надуть нас – если сам не придешь, мы явимся за тобой в министерство!»

Итак, во вторник, 21 мая 1963 года вся компания приготовилась отметить у Марко двадцать третью годовщину рождения Франка. Ресторанчик зарезервировали на весь вечер, что было нетрудно: с начала года Марко жаловался на то, что дела идут все хуже и хуже; от недели к неделе поток посетителей редел, клиенты один за другим спешно покидали Алжир, и каждый день обнаруживалось, что такой-то сел в самолет, побоявшись даже прийти попрощаться с хозяином; почти все столы в зале оставались незанятыми. Поэтому известие о праздновании дня рождения Франка было с восторгом встречено хозяевами. Люсьен и Марсьяль наприглашали всех близких и оставшихся завсегдатаев ресторана, посоветовав им привести и друзей, – словом, ожидалось многолюдное торжество. Марко организовал буфет на пятьдесят персон и нанял на вечер двух официантов-барменов. Его жена Симона испекла два гигантских торта, рецептом которых владела только она: один, залитый шоколадом и посыпанный орехами, другой с миндальным кремом в три слоя, с ромом и кофейным ароматом, и каждый был украшен двадцатью тремя разноцветными свечками.

Елена никогда не видела Франка, но ей казалось, что она давно его знает, так часто Люсьен рассказывал о своем друге; даже если он заговаривал на другие темы, она незаметно возвращала его к Франку, чтобы разузнать подробности, упущенные Люсьеном, – например, выспрашивала у него, какой подарок ко дню рождения мог бы тому понравиться, – и врач еще подробнее описывал ей все пристрастия своего друга. Скоро Елена объявила ему, что нашла подходящий подарок и уверена, что Франк горячо одобрит его. Она возбудила любопытство Люсьена – сам он, полностью лишенный воображения, прикидывал, не купить ли ему галстук. Но Елена только улыбнулась и загадочно сказала: «Там увидите!»

Франк явился в ресторан к семи часам, после Марсьяля. В ожидании гостей, которые тянулись по одному, не спеша, Марко подал аперитив. Марсьяль преподнес имениннику продолговатую коробку с этикеткой «Чудо-обувь!». И был очень удивлен, когда Франк угадал, что в ней: это и в самом деле было настоящее чудо – роскошные туфли Романской фабрики[133], на шнурках, с черным мыском, украшенные по союзкам и берцам гвоздиками ручной работы; Марсьялю никак не удавалось пополнить запас такой шикарной обуви из-за проблем на таможне:

– С каждым месяцем это все труднее и труднее, нужно заполнять кучу документов, таможенники придираются без конца, лишь бы содрать несколько лишних купюр. Но стоит их чуточку подмазать, как тебе тут же шлепают печать, и ты без проблем, как по волшебству, получаешь свой товар, – по-твоему, это нормально?

– Таможенники не виноваты – они, как и все мелкие служащие, получают нищенскую зарплату, им ничего не остается, как брать взятки. Вот когда мы приведем в порядок наш бюджет и люди станут исправно платить налоги, с незаконными поборами будет покончено.

И Франк восхищенно добавил:

– У меня никогда еще не было таких шикарных корочек!

Он пожелал немедленно примерить туфли.

– Не сомневайся, у меня глаз-алмаз, – успокоил его Марсьяль, – я сразу углядел, что ты носишь сорок второй с половиной.

– Ну надо же: как раз впору!

К восьми вечера праздник еще не развернулся вовсю: в зале было только восемь человек. Неужели на улицах опять беспорядки? Люсьен познакомил Франка с Еленой и преподнес имениннику три галстука, кожаный несессер, авторучку и альбом Бадди Холли[134].

– Ты мне говорил, что любишь рок, вот пусть это и будет началом твоей коллекции. Если тебя интересуют пластинки, учти, что их полно на рыночной площади Рандона.

Франк перевернул альбом и вгляделся в названия песен.

– Вот эту я знаю, она самая потрясная; мой близкий друг, который с ума сходит по року, собрал все хиты Билла Хейли[135]. Он знал их наизусть; он один мог их перевести на французский. Это брат моей бывшей пассии, мы с ним были не разлей вода, он даже подружился с моим младшим братом и оставил ему свою коллекцию пластинок, когда пошел в армию. Сейчас он, наверно, отслужил и вернулся в Париж; я бы не удивился, если бы он в один прекрасный день устроил там революцию. Ну что ж, придется мне купить проигрыватель.

Оторвавшись от альбома, он поднял голову и увидел, что Елена протягивает ему свой подарок, завернутый в белую бумагу. Она смотрела на Франка с сияющей улыбкой, в блестящих глазах таилось легкое лукавство.

– Люсьен много рассказывал мне о вас. Я уверена, что это доставит вам удовольствие. Надеюсь, у вас пока такого нет.

Франк взвесил на руке сверток:

– Если там книга, то это настоящий фолиант.

Он развернул бумагу и обнаружил огромный том в пожухшей желтой обложке; на форзаце был изображен казак в красном кавказском чекмене, стоящий на излучине широкой реки.

– «Тихий Дон»! – воскликнул Франк. – Потрясающе!

– Это полное издание тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, – пояснила Елена. – Я обожаю этот роман. Считаю его одной из самых замечательных книг на свете. Люсьен сообщил мне, что вы бегло говорите по-русски. Книга, конечно, не новая, но ведь самое важное – текст, вы согласны?

– Ох, как я вам благодарен! – сказал Франк. – Это роскошнейший подарок!

И он начал перелистывать страницы так бережно, словно держал в руках хрупкую драгоценность.

– «Тихий Дон» Михаила Шолохова. У него был такой громкий успех, но, несмотря на это, роман никогда не переводился на французский. В нем тысяча пятьсот восемьдесят страниц!

– Это самое полное издание, – пояснила Елена. – Все восемь частей в одном томе.

– Я начну его читать сегодня же вечером.

– Только не спешите, его нужно читать медленно, чтобы насладиться текстом. Я пометила карандашом некоторые абзацы, которые меня особенно поразили; эта книга – настоящая сокровищница знаний о России; не прочитав ее, нельзя понять ни эту страну, ни ее революцию.

К девяти часам вечера в зале набралось двенадцать человек; Марко вышел на улицу – глянуть, нет ли кого снаружи, но приморский бульвар был пуст, и он понял, что больше никто не придет. Они сели за круглый стол, вставая лишь для того, чтобы подойти к бару, где бокалов было куда больше, чем желающих выпить; гости беседовали между собой, избегая политических дискуссий и предпочитая обсуждать завтрашний матч «Милан-Бенфика» на стадионе «Уэмбли»[136]. Все дружно предсказывали легкую победу португальцам, среди которых был Эусебио[137] – «черная пантера»; куда уж до них жалкой итальянской команде, эти только и умеют, что обороняться! Каждый из гостей заранее продумал, как исхитриться, чтобы послушать радиотрансляцию матча в полдень, в разгар рабочего дня. Франк спросил Елену, любит ли она футбол, и та ответила: «Да, очень!» Но она болела за пражскую «Дуклу»[138], которая чуть-чуть не выиграла в четвертьфинале в матче с «Бенфикой», а все из-за этого дьявола Эусебио. Люсьен был в восторге, видя, что Франк проявил интерес к Елене; между ними явно «проскочила искра».

Молодая женщина рассказывала Франку о своем детстве в Пршиборе – маленьком городке на севере Моравии, о трудных послевоенных годах, об изучении русского языка, обязательного предмета в школе, – оно помогло ей ознакомиться с русской литературой (правда, ее любимым писателем стал Горький), о каникулах в кемпинге на озере Балатон, о посещении болгарской Варны, где она впервые увидела знаменитое Черное море с его бирюзовыми водами, – эту поездку организовал комитет Революционного профсоюзного движения, членом которого был ее отец, механик-моторист на заводе «Татра». Потом она заговорила о своей мечте стать врачом – это желание возникло у нее еще в детстве, когда она «лечила» брата, сестер и своих кукол; о том, как она была счастлива, когда поступила в пражский мединститут, а потом проходила практику в больнице Нижнего Новгорода. В этом застолье, где даже близкие друзья говорили шепотом, стараясь избегать политических тем, Елена выделялась своими пылкими, смелыми высказываниями; каждая новая подробность украшала ее воспоминания, вызывая улыбки гостей, и все они слушали ее жадно, точно путешественницу, чья жизнь полна захватывающих приключений.

Появилась Симона с тележкой, на которой красовались оба ее торта. Поскольку гостей было в десять раз меньше, чем предвиделось, решили зажигать свечки только на шоколадном. Франк ловко задул их по кругу, но одна из свечей – витая, в самом центре, – продолжала гореть; он сильно дунул на нее еще раз, огонек было сник, но тут же вспыхнул снова, как будто насмехаясь над усилиями человека. Франк наклонился над тортом, дунул изо всех сил, и свечка погасла. Гости, конечно, зааплодировали и хором закричали: «С днем рождения, Франк!» – но у всех остался какой-то осадок, смутное предчувствие беды. Один из друзей, преподаватель, потребовал: «Франк, с тебя ответная речь!» – но тот замотал головой. Симона разрезала торт на огромные куски, несмотря на протестующие крики: «Мы уже наелись!» Не спорила одна только Елена, она быстро покончила со своей порцией и поздравила Симону, сказав, что такого торта она в жизни еще не пробовала. Симона тут же предложила ей второй кусок, такой же огромный, но Елена ответила, что столько ей не осилить, и предпочла доесть начатый с тарелки Марсьяля.

Они вышли из ресторана все вместе, поблагодарив Симону и Марко за их старания и обещав вернуться завтра, чтобы доесть и допить то, что осталось. И пошли прогуляться по берегу моря, в наступившей наконец темноте; лето вернулось, им было хорошо и казалось, будто они одни в целом мире. Елена и Франк приотстали от компании; она начала расспрашивать о его жизни, и он выдал ей слегка приукрашенную версию, умолчав о своих тайнах и горестях. Рассказал, что приехал в Алжир по своей воле, чтобы участвовать в возрождении этой страны; такая история звучала убедительно и была более волнующей, нежели реальная; правда, теперь она действительно стала для него реальностью. Люсьен время от времени оборачивался и с удовольствием констатировал, что они прекрасно столковались, хотя при этой мысли ему было как-то не по себе. А все остальные смотрели вперед, делая вид, будто не замечают, что затевается у них за спиной.

На самом деле Франк, которому только-только стукнуло двадцать три года, был слишком молод для двадцатидевятилетней женщины. Правда, эта разница в возрасте не так уж бросалась в глаза: Елена тщательно следила за своей внешностью, выражением лица, за каждым словом. Она давно выработала стратегию выживания во враждебной среде, это стало ее второй натурой. «Ничего страшного, что он моложе меня, – думала она, слушая, как Франк описывает ей свою работу в Институте планирования, – с таким мужчиной мне будет легче поладить».

Из всех пляжей в окрестностях Алжира – а их были десятки, как к востоку, так и к западу от города, – они предпочитали Сиди-Феррух, с его золотистым песком и рощей с зонтичными соснами, почти у самой воды, где можно было устраивать пикники, не боясь беспощадного солнца, читать или подремывать в волшебном уединении, вдали от людских скопищ.

– Ты представляешь, сколько мог бы приносить стране такой волшебный пейзаж? – спросила Елена.

– Туризм для нас не является приоритетом, – ответил Франк. – Мы больше ориентируемся на развитие промышленности, способной создать рабочие места, – сталелитейной, нефтехимической. Вот что будет содействовать подъему страны.

– У меня на родине вся экономика находится под контролем государства; для тяжелой промышленности это вполне естественно, но вот с легкой – просто беда. Мы проводим отпуска в Венгрии; поскольку это коммунистическая страна, нам не нужны иностранные паспорта. Зато там есть все, что душе угодно: бутики, бары, маленькие ресторанчики, а в магазинах и на рынках – овощи и фрукты, рыба, мясо и колбасные изделия всех сортов, каких у нас в Чехословакии в глаза не видели; я уж не говорю о джинсах, майках и прочих чудесных вещах. По вечерам на берегу озера Балатон устраивают балы, танцуют чардаш, слушают музыку; в некоторых кинотеатрах показывают западные фильмы; и все стремятся провести там хотя бы неделю-другую. Венгры живут туризмом, им повезло больше, чем нам. Главное отличие в том, что в венгерских ресторанах с посетителями обращаются вежливо, стараются угодить, тогда как у нас подают одно-единственное «дежурное» блюдо; оно стоит недорого, но вкус отвратительный.

– Я смотрю, ты восхваляешь капитализм.

– Пойдем купаться, давай воспользуемся здешним социалистическим раем.

У Франка и Елены было почти все для счастливой совместной жизни, не хватало только одного – откровенности: Франк не хотел признаться, что он беглец и возвращение на родину ему навсегда заказано, разве что он решит закончить там свою жизнь в тюрьме; Елена скрывала, что ненавидит коммунизм и его приспешников и мечтает лишь об одном – попасть во Францию и получить там политическое убежище. Они инстинктивно умалчивали об этих проблемах, грозивших разрушить их общее будущее, полагая, что ложь умолчания не такой уж великий грех – достаточно выражаться тактично и вежливо, соблюдая видимость согласия. Таким образом, каждый из них скрывал некую тайну, которая не сулила их отношениям ничего хорошего, будучи раскрытой, а напротив, привела бы к любовному краху; каждый боялся, что, разоблачив себя, обратит другого в бегство.

И, поскольку каждый знал, что обманывает другого, это положение вещей заставляло их обоих быть особенно предупредительными, так что внешне они казались прекрасной, дружной парой. Недаром говорят, что любовь зиждется на незнании.

Франк успешно играл роль скромного героя, взвалившего на себя тяжкую миссию – исправить ошибки отцов, посвятить свою жизнь беспощадной борьбе с империализмом и колониализмом, принесшими человечеству столько несчастий, и восстать против власти денег, которую восхваляли детям в школах как основу жизни в обществе и которая была на самом деле величайшим бедствием для человечества. Чтобы подкрепить примером свои убеждения, он упоминал иногда об интербригадах, которые сражались в Испании и потерпели поражение из-за глупости и разногласий. Подобные рассуждения убеждали Елену в правильности ее выбора: она не ошиблась, сблизившись с этим молодым французом-идеалистом; конечно, это нельзя было назвать своей первой и последней любовью, но Франк ей очень нравился. Свою единственную любовь она оставила в Праге и знала, что им уже не суждено встретиться, потому что она никогда не вернется на родину. Разрешение покинуть Чехословакию получила только она одна: ни ее возлюбленному, ни ее родителям никогда не выдали бы выездную визу – они служили некоторым образом заложниками, гарантирующими ее возвращение в страну. Но Елена поставила крест и на родных, и на своей единственной любви, выбрав свободу.

Теперь Франку предстояло служить ей проводником в мир свободы, поскольку обратный путь был невозможен.

Итак, если исключить двойное умалчивание о своих тайнах, Франк и Елена прекрасно ладили друг с другом, очень много работали – она в больнице «Парнэ», у Люсьена, он в своем институте – и регулярно встречались только тогда, когда Франк бывал в столице; однако он без конца разъезжал по стране, а у нее был скользящий график работы. Елена несколько раз заводила речь о том, чтобы переехать в его огромную квартиру на улице Жерико: «Тебе это было бы выгодно, разве нет? Да и я могла бы сэкономить на своей квартплате, если бы мы сложились, – очень уж мало я получаю. Кроме того, я могла бы вести хозяйство и заботиться о тебе». Дважды Франк уклонялся от решения, но на третий раз уступил, сказав: «Ладно, перевози ко мне свои вещи». Таким образом, Елена поселилась у него. Они походили на новобрачных. Теперь их жизнь омрачало только одно: Елена непременно хотела готовить еду, хотя у нее начисто отсутствовали кулинарные способности.

В воскресенье, 21 июля 1963 года, ближе к полудню, в дверь позвонили. Елена открыла: перед ней стоял Марсьяль, дрожащий, перепуганный. Он хотел поговорить с Франком.

– Но Франк в Тебессе или где-то еще в тех местах.

– А когда он вернется?

– Через неделю или больше. Он никогда не знает точно. Позвони завтра в институт, они тебе скажут.

– Ну, тогда мне крышка!

Елена впустила его в гостиную, и Марсьяль рухнул на стул, у него тряслись губы. Она принесла анисовку, он залпом выпил две рюмки, одну за другой, и рассказал о своем несчастье. Этим утром он, как всегда, наводил порядок в витрине своего магазина, как вдруг появился алжирец, которого он знал только в лицо, бывший офицер ФНО; войдя, он осмотрел все полки так, словно оценивал товары, объявил, что теперь этот магазин принадлежит ему, и выложил на прилавок пачку документов, которые Марсьяль должен был подписать. На сборы ему оставили одни сутки. В случае отказа офицер пригрозил обратиться к комиссару полиции – преданному другу партии, сообщить, что Марсьяль был членом ОАС, что он скрывает это с намерением совершить теракт, и его немедленно арестуют. В заключение офицер намекнул ему на то, как полиция поступает с бывшими оасовцами. Их спускают в подвал и как следует обрабатывают; они могут вопить сколько угодно, этого никто не услышит, и они никогда не поднимаются обратно. Так что для него же будет лучше, если он подпишет документы и быстренько уберется отсюда к себе на родину.

Елена была потрясена; она и представить себе не могла, что подобные методы возможны в этой стране. Она решила было позвонить в Институт, но, поскольку они с Франком не афишировали свои отношения, не знала, удастся ли ей связаться с ним.

– Нет, не стоит, все кончено. Если бы Франк был здесь, он еще, может, обратился бы за помощью к нужным людям, но теперь уже слишком поздно. Лучше я подпишу бумаги и постараюсь хоть что-нибудь выговорить. А завтра поеду в Медеа к матери, заберу ее, мы сядем в самолет и вернемся во Францию, как все прочие.

Марсьяль уехал на рассвете, но Анжела не захотела и слышать об отъезде из страны: она здесь родилась, и пусть ей даже не удастся операция на глазу, пусть она больше никогда не увидит родного сына, – тем хуже, но она предпочитает прозябать на этой земле, которую так любит и где чувствует себя дома, чем ехать на чужбину, где вокруг одни незнакомые. Тут она дружит с немногими оставшимися французами, да и с арабами тоже, и тут ей не страшно умереть – все-таки она прожила хорошую жизнь. После двухчасовых попыток переубедить мать – а Марсьяль, надо признать, пустил в ход даже запугивание и угрозы – ему пришлось сдаться; он обнял Анжелу, безуспешно пытаясь скрыть слезы, она отдала сыну дорогие украшения и бо́льшую часть сбережений, в которых уже не нуждалась, он начал отказываться, но мать настояла, и ему пришлось уступить. Потом он заехал в обитель Божьей Матери Атласской, и брат Люк дал ему слово, что будет навещать Анжелу дважды в неделю; Марсьяль вручил ему половину материнских денег и вернулся в столицу. На следующий день он подписал договор о продаже магазина, забрал оттуда кое-какие мелочи, запихнул вещи в два чемодана и, бросив свой «мерседес» на стоянке аэропорта Мезон-Бланш, сел в «Каравеллу»; ему было грустно улетать, не попрощавшись с друзьями, но делать нечего – такова сегодняшняя жизнь.

И Марсьяль улетел втихую – как вор.

Не взглянув даже в иллюминатор на таявшую внизу панораму Алжирской бухты.

Вернувшийся Франк с горечью узнал о поспешном бегстве друга; ему достаточно было вступиться за него перед Мимуном, но секретарша Франка, которой дважды звонила Елена, ограничилась тем, что положила на его стол записку. В тот же вечер Франк рассказал эту историю Мимуну, и тот сокрушенно покачал головой, сказав: «Очень жаль, он продавал прекрасную обувь; кто знает, какой торговец кроссовками займет его место?!»

Марсьяль оставил ключи от своей квартиры Елене, сказав, что они с Франком могут забрать оттуда все, что хотят. Они спустились на четвертый этаж, но ключ никак не входил в дверную скважину; внезапно дверь приотворилась, и в щель выглянул «наследник» Марсьяля. Он ничуть не рассердился, распахнул дверь и предложил им войти и выпить чаю. Франк отклонил приглашение.

Первое апреля 1964 года стало для алжирцев днем славы и освобождения: они наконец-то избавились от нового французского франка и ввели в обращение свою национальную валюту – динар. Целых полтора года страна жила под эгидой Банка Франции и Парижского банка, а все знают, что настоящим хозяином положения является тот, кто управляет биржей. Алжирцы готовились увидеть новенькие купюры с героическими изображениями и были страшно разочарованы, когда им пришлось обменивать прежних великолепных «бонапартов», «ришелье» и прочих «расинов»[139] на зеленые бумажки с двумя баранами, видом порта или портретом Абделькадера[140], – так и чудилось, что теперь у них в карманах поубавилось денег. Президент с растроганной дрожью в голосе поздравил председателя Алжирского национального банка и всю его команду с блестящей удачей – созданием финансового учреждения такого грандиозного масштаба и выпуском миллионов купюр, напечатанных в рекордно короткий срок.

Мимун развил бешеную деятельность, он работал круглые сутки, надеясь на пост вице-президента, но Бумедьен имел на него другие виды: в конце года Мимуна назначили главой Министерства индустриализации. Франк ушел за ним: все прежние разговоры о самоуправлении предприятий уже затихли, поскольку многочисленные разорительные попытки достичь успеха потерпели фиаско, и теперь власти планировали разрабатывать новые проекты при технической поддержке братских стран.

Притом весьма солидной поддержке.

Елена встречалась с соотечественниками на вечерах, организуемых каждый триместр послом Чехословакии в Алжире. Гости заполняли парадный зал и зимний сад, а летом и парк. На эти приемы съезжались русские и представители других восточноевропейских стран, зато алжирцев, как ни странно, было довольно мало. Люди толпились вокруг буфета со скромным угощением, которое быстро исчезало, и пили вино из Маскары[141] или лимонад. Супруга посла, концертирующая пианистка, охотно исполняла произведения Дворжака, Смéтаны и Яначека – ее муж хотел, чтобы она знакомила гостей с музыкой чешских композиторов.

На первом из таких приемов Франк целых два часа бесцельно бродил в толпе собравшихся; он не знал здесь никого, кроме, конечно, Елены, которая пользовалась случаем поговорить по-чешски и внушить собеседникам, как им посчастливилось, что они могут участвовать в построении социализма в Африке. А Франк не только не нашел себе компанию, но и не оценил чешскую музыку. Выйдя из посольства, он объявил Елене, что в будущем она может не рассчитывать на его участие в подобных мероприятиях. На следующий день он рассказал Мимуну о кошмарном вечере, который ему пришлось провести в посольстве, о посредственном качестве птифуров и напитков и добавил, что никогда не подозревал, как много русских и болгар живет в их городе. Напоследок он объявил, что теперь он, слава богу, знает, до чего это тоскливо, и будет обходить чешское посольство стороной.

– Напротив, – возразил Мимун, – ты обязан там присутствовать, беседовать с официальными лицами, с дипломатами, завязывать полезные знакомства – когда-нибудь это может пригодиться. Теперь мы сотрудничаем с этими странами, разрабатываем совместные проекты, и без их помощи наше положение будет безнадежным. Такие приемы существуют не для развлечения, а для того, чтобы налаживать контакты; мне по статусу не положено там присутствовать, а ты будешь моими глазами и ушами. Раздавай всем визитки, слушай, старайся сойтись поближе с торговым атташе, но сам не говори ничего важного. На любые вопросы отвечай: «Почему бы и нет?!» или «Это нужно обдумать». Потом мы с тобой проанализируем эти вопросы, и, если кто-то из твоих собеседников покажется тебе перспективным, пригласи его на ужин и постарайся подружиться с ним.

Итак, Франку пришлось сопровождать Елену на эти приемы, улыбаться через силу, болтать с незнакомыми людьми, горячо хвалить супругу посла за проникновенное исполнение опусов Яначека, вручать визитные карточки посольским атташе, принимать приглашения на приемы в болгарское посольство, затем в советское, затем во все прочие восточноевропейские, и в результате за какой-нибудь год у него образовался длиннейший список разноязыких знакомых, поставлявших ему информацию, очень полезную в деловом отношении. Франк подружился с советским атташе по культуре Антоном Савельевым, который снабжал его русскими книгами. Так, например, он подарил ему роман Николая Островского «Как закалялась сталь», и Франк высоко оценил чеканную простоту стиля этой книги и трагическую историю ее героя. Другая книга – сборник стихов Есенина – его не увлекла, такая поэзия вызывала у него легкую скуку. Зато он с удовольствием читал «Цемент» Гладкова и романы Леонида Леонова, которые описывали современную Россию, простых людей, боровшихся за социализм, и говорил: «Вот они меня трогают по-настоящему – эти безвестные герои из народа, которые ревностно защищают свои убеждения; их стараются окарикатурить, но они делают для своей страны куда больше, чем мудрствующие, вечно всем недовольные интеллигенты; без таких тружеников Россия не могла бы существовать».

Эта любовь к советской литературе и соцреализму, владение русским языком, регулярные посещения посольств братских стран и солидное положение в Министерстве индустриализации были зафиксированы в справке о Франке, отосланной в Москву с заключением «сочувствующий»; там этот документ был зарегистрирован и осел в архивах, где о нем благополучно забыли.

Тем временем Елене уже стал надоедать Алжир с казенным языком его чиновников, таким же примитивным и убогим, как в странах народной демократии, с палящим солнцем, с этой провинциальной, скучной столицей и ее обитателями, прячущимися по домам; здесь только и было развлечений, что ходить на пляж, и она уже начала сомневаться в своем выборе партнера, поскольку Франк явно не собирался возвращаться во Францию. Когда кто-нибудь из их знакомых покидал страну, либо под давлением властей, либо растеряв все иллюзии, Франк неизменно говорил одно и то же: «Те, у кого слабая психика, правильно делают, что уезжают; нам нужны люди со стойкими убеждениями, готовые сражаться за эту страну, а не слюнтяи или перевертыши. Скатертью дорога!»

С момента получения независимости страна претерпела глубокие изменения. Теперь французов, служивших делу независимости Алжира из политических убеждений, сменили чиновники, направленные сюда французским правительством, – профессионалы, работающие по контрактам на ограниченный срок, с высокой зарплатой; кроме них, здесь трудились техники из социалистических стран, среди которых было особенно много русских и кубинцев.

Единственной хорошей новостью стало то, что лифты в больницах и министерствах снова начали ходить нормально.

Прошло восемь месяцев; Елене скоро предстояло возвращение к северным туманам. Она со страхом ждала истечения срока своего контракта и обратилась в чешское посольство с вопросом: нельзя ли продлить ее пребывание еще на год, мягко, но настойчиво уверяя коммерческого атташе, что обожает эту страну и хочет вложить свою скромную лепту в дело построения социализма в Северной Африке; в конце концов она уговорила его послать запрос в Прагу. Спустя два долгих месяца пришел ответ: о продлении контракта не может быть и речи!

У Елены не осталось выбора.

По воскресеньям Франк и Елена ездили на Мадрагский пляж и, если вода была слишком холодной, просто загорали. В один из таких воскресных мартовских дней стояла прекрасная, солнечная погода. Франк сидел на пляже и редактировал коллективный доклад о создании учебного института нефтехимии для инженеров и техников; над этим документом пришлось трудиться целых полгода. Вдруг к его полосатому красно-белому шезлонгу подошла Елена и, положив руку на плечо Франка, спросила: «А что, если нам пожениться?» Сперва Франк принял это за шутку, потом понял, что она говорит серьезно, начал что-то несвязно бормотать и выглядел таким растерянным, что Елена решила сказать ему правду. Но не всю, а только часть правды – ту, что совпадала с ее официальной историей:

– Моя миссия кончается через шесть месяцев, но я не намерена возвращаться в Чехословакию, а хочу остаться здесь, с тобой. Сам по себе брак не имеет значения, но если мы будем официально женаты, никто не заставит меня уехать отсюда. И мы сможем спокойно жить вместе.

Она почувствовала, что Франк готов уступить и выполнить ее просьбу. Но именно в этот момент Елена, обычно столь осмотрительная, допустила глупейшую ошибку: вместо того чтобы просто улыбнуться с самым невинным видом своему будущему мужу, она решила подстегнуть судьбу:

– И потом, когда мы будем женаты, то сможем путешествовать, уехать отсюда; я давно мечтаю, что ты покажешь мне Францию.

– Это нужно обдумать, – ответил Франк каким-то странным тоном и снова углубился в свое досье.

Как бы ни относиться к Франку, он отличался сентиментальным характером – например, питал привязанность к французским деньгам, которыми расплачивался до сих пор, находя неприглядными новые алжирские купюры; однако срок обмена уже подходил к концу. Вот почему в понедельник, 8 марта 1965 года он решил навести порядок в своем бумажнике, битком набитом записками, визитками, уже не помещавшимися в кармане пиджака. Вывернув его на стол, он обнаружил во внутреннем отделении завернутый в старую квитанцию пластиковый пакетик, в котором лежал клевер-четырехлистник, подаренный отцом в день отъезда. Он давно уже не вспоминал ни об отце, ни о Сесиль, ни о Мишеле; все это осталось в прошлом, а на него навалилось достаточно много нерешенных проблем, чтобы воскрешать призраки былого. Рассортировав бумаги, он оставил самые нужные и задумался, глядя на клевер: куда его определить – в лишнее или в нужное? В конечном счете Франк решил оставить его у себя, просто на память об отце.

Ох уж эта сентиментальность…

Он отправился на Главпочтамт, чтобы обменять деньги, и на авеню Марны успел вскочить в трамвай. На улицах царило непривычное оживление, но Франк, поглощенный чтением газеты, не заметил этого. На углу улиц Исли и Анри Мартена трамвай застрял: мостовую заполонили женщины и дети, мешавшие движению транспорта. Франк вышел из трамвая вслед за другими пассажирами и стал пробираться сквозь толпу, которая двигалась к улице Исли. Навстречу ему с громкими криками шагали тысячи женщин. Это была демонстрация, ее участницы размахивали десятками бело-зеленых знамен и несли плакаты, объявлявшие о Дне женщин, организованном Союзом алжирских женщин, чьи руководительницы, одетые по-европейски, шагали сомкнутыми рядами во главе процессии. За ними следовала густая толпа демонстранток, многие из которых прикрывали головы косынками, шарфами, а то и чадрами. Некоторые выкрикивали в громкоговорители лозунги солидарности со своими ангольскими или эфиопскими сестрами, находящимися пока под колониальным игом. Франк укрылся в подворотне, глядя на это нескончаемое шествие; постепенно кардинальные воззвания манифестанток сменялись более конкретными требованиями: «Мужчины, в кухню!», «Мужчины, займитесь уборкой!», «Займитесь детьми!», «Займитесь домом!». Чем дальше, тем категоричнее звучали лозунги: «Займитесь собой, а мы сами о себе позаботимся!», «Научитесь мыть посуду!» – этот последний призыв все подхватывали особенно охотно; женщины смеялись, выкрикивали хором «Ю-ю!», а мужчины-алжирцы, наблюдавшие за шествием, слушали все это с кислыми минами. И тут внимание Франка привлекла фигура одной из женщин.

Она шла в их рядах, прижимая к себе маленького мальчика и выкрикивая вместе с остальными: «Вся власть женщинам!» Миг спустя она скрылась в гуще толпы, он потерял ее из виду, на ее месте возникли другие, и Франка взяло сомнение: да точно ли это она или ему просто померещилось?

Очертя голову, он помчался вперед, мигом одолев два десятка метров и выискивая ее в этом беспорядочном женском сборище. Потом, отступив на несколько шагов, обвел взглядом мелькающие женские лица и наконец высмотрел ее в толпе вместе с мальчуганом, который размахивал пестрой бумажной вертушкой. Франк бросился к ней сквозь толпу, с криком: «Джамиля!» Она огляделась, увидела его и так же потрясенно воскликнула: «Франк!» Оба застыли на месте, лицом к лицу, неотрывно глядя друг на друга и не замечая, как их толкают проходящие женщины.

– Что ты здесь делаешь?

– Пойдем!

Он схватил ее за руку, они с трудом вырвались из людского потока и вбежали под аркады улицы Исли. Франк переводил взгляд с лица Джимили на личико ребенка; от волнения у него тряслись губы.

– Это?..

– Это Карим.

Франк с улыбкой погладил сына по щеке, провел рукой по его волосам, но мальчик не отрывал взгляд от своей игрушки.

– Когда ты приехал? – спросила Джамиля.

– Да я живу здесь уже два с половиной года!

– Не может быть!

– Где только я тебя не искал: в больницах, в приютах, печатал объявления в газетах, все перевернул вверх дном, ты даже не представляешь, сколько усилий я приложил, чтобы найти тебя. Где же ты живешь?

– Здесь, в городе. А ты?

– И я здесь, на улице Жерико, напротив сквера Нельсона.

– А я – рядом с казармой, на улице Вале, это ведь в двухстах метрах от тебя!

– Не может быть!

Они зашли в пустынный скверик, сели на скамейку. Карим тут же побежал к песочнице и начал там играть, а они смотрели на него. Джамиля обхватила руками голову и замерла, потом впилась зубами в сжатый кулак; ее лицо исказилось от горя.

– То, что с нами случилось, ужасно… ужасно! Я ведь говорила тебе: не надо было ехать на автобусе, тогда они нас не поймали бы.

– Другого выхода не было. Ты ведь совсем обессилела и не могла идти пешком еще много часов, а я дезертировал, и нам нужно было как можно скорее покинуть Алжир. Просто не повезло…

– Я помню, как патрульные остановили автобус и стали проверять документы пассажиров, а ты выхватил винтовку у одного из солдат, но ты не должен был стрелять в офицера! Даже если бы тебя посадили в тюрьму, ты бы когда-нибудь освободился, и сейчас мы были бы вместе. Но ты выстрелил и убил его, а потом тебе удалось сбежать, и тогда они арестовали меня. Я сказала, что не знаю тебя, что мы просто случайно оказались рядом в автобусе, и они продержали меня два дня, а потом выпустили. Мы же ни о чем не успели договориться; я думала, ты будешь ждать меня в Марокко; мне удалось пройти через границу, и я повсюду искала тебя, но вокруг было такое столпотворение, такая неразбериха… Я ждала целую неделю, всюду оставляла объявления, а потом поняла, что это безнадежно, что я тебя не найду. У меня уже и сил не было, деньги кончились, а я не могла укрыться в Медеа, у своих, отец убил бы меня, и тогда я вернулась в Алжир; меня все время тошнило, и помогла только одна моя родственница, да и то втайне от своего мужа, – на меня ведь смотрели как на зачумленную, потому что я забеременела от тебя.

– Ну, теперь все плохое позади. Я так счастлив, что нашел тебя, что родился мальчик. Мне-то уж мерещилось самое худшее.

– Франк, я замужем. И между нами все кончено.

– Не может быть! Давай поговорим, обсудим, найдем какое-то решение, ведь это мой сын!

– Нет. Я вышла замуж за алжирца, он взял меня такой, поддержал в те дни, когда от меня все отвернулись, женился на мне, признал Карима своим ребенком, теперь это его сын. А наша история закончена.

– Ты любишь своего мужа?

– Я глубоко уважаю и почитаю его. Он замечательный человек. И у нас хорошая, настоящая семья.

Джамиля встала, подозвала Карима, который подбежал к матери, и обернулась к Франку:

– Мы больше не должны видеться.

Потом взяла сына за руку и ушла, больше не взглянув на Франка, а он закрыл глаза.

Вечером Франк пришел к Мимуну, чтобы поработать, и тот сразу заметил, что его помощник как-то необычно рассеян.

– Ты что, приболел?

Франк отрицательно помотал головой.

– Ну а деньги-то успел сменить наконец?

– Нет, не смог – из-за демонстрации. Слушай, я хочу с тобой посоветоваться.

И Франк рассказал о встрече с Джамилей, о ее решении никогда больше с ним не видеться и лишить его сына.

– Что ж, она замужем за алжирцем, он усыновил мальчика и, стало быть, в глазах всего света является его законным отцом. Ты никогда ничего не сможешь доказать в суде, а тем более в мусульманском; у тебя нет никаких прав. Супружеские пары разных национальностей всегда представляют серьезную проблему. Так что самое лучшее для тебя – забыть все это навсегда. – Он взглянул на искаженное лицо Франка и добавил: – Мусульмане говорят: несчастье прилипчиво, как смола, и мешает думать, но нужно уметь избавляться от него. В нашей восточной мудрости есть и стоицизм и эпикурейство, она учит нас побеждать душевное смятение. Чтобы идти вперед.

Елена сразу заметила, что Франк изменился. В тот вечер он вернулся домой непривычно замкнутый и упорно не отвечал на ее расспросы. А на следующий день не пошел на работу и даже не позвонил в министерство, чтобы предупредить о своем отсутствии. Вместо этого он вышел в сквер Нельсона с русской книгой под мышкой, сел на скамейку, положил книгу на колени, но так и не открыл ее. Елена искала его по всему городу, даже зашла к Марко, но и там никто его не видел; Франк вернулся домой поздно вечером и лег в постель, не сказав ни слова. Среди ночи Елена проснулась: он сидел в темноте и плакал. Она подсела к нему, взяла за руку.

– Франк, скажи мне, что случилось? Я ведь тебе друг.

И Франк сказал всю правду, все, что до сих пор скрывал от Елены. Она выслушала его, не прерывая.

– Я просто убит, – признался он. – Никак не могу справиться с этим несчастьем. Джамиля все время жила в уголке моего сознания, каждый день я думал о ней, лелеял надежду на нашу встречу, а теперь все кончено, я потерял ее навсегда.

– Тебе нельзя возвращаться во Францию, зато ты можешь начать новую жизнь где-нибудь в другом месте – в Италии, в Штатах.

– Нет. Парижский судья выписал ордер на мой арест. А это значит, что стоит мне пересечь границу, как меня арестуют, экстрадируют во Францию и осудят на двадцать лет тюрьмы. Что ж, я приехал в эту страну по политическим мотивам и не изменю своим убеждениям. Теперь это все, что у меня осталось.

На следующий день Елена позвонила Люсьену, сказала, что приболела, и попросила несколько свободных дней. Потом прошлась по алжирскому порту, все осмотрела, порасспросила прибывших и отбывающих пассажиров. В пятницу, 9 апреля 1965 года она приехала с одним небольшим чемоданчиком на морской вокзал совместной франко-алжирской компании и купила билет на теплоход в оба конца, готовясь сказать – если спросят, – что она намерена осмотреть Марсель и послезавтра вернуться в Алжир.

С некоторым страхом Елена предъявила на контроле свой единственный документ – удостоверение личности; ее паспорт был изъят посольством Чехословакии, как и у всех сотрудников из братских стран, но она разузнала, что по пятницам бóльшая часть контрольно-пропускных пунктов закрыта, а на остальных алжирские таможенники проводят досмотр спустя рукава.

Итак, она села на роскошный белый теплоход «Кайруан»[142], который отчалил в 13:45; морской переход был довольно унылым, на следующий день судно прибыло в Марсель. Проходя таможенный досмотр, Елена попросила политическое убежище во Франции.

Затем она отправилась в Париж и спустя какое-то время нашла работу в Неккеровской больнице.

* * *

Письменный стол психотерапевта завален книгами и журналами; сам он, в сером костюме, сидит на стуле и пристально смотрит на Сесиль, лежащую на кушетке. На ней бежевый свитер с высоким горлом и черные шерстяные брюки. Наконец она нарушает долгую паузу:

– В тот день я буквально ушла на дно, мне чудилось, будто меня засасывают зыбучие пески, но я была не в силах реагировать, металась по кругу, ждала звонка…

– От Франка?

– Шли недели одна за другой, а он был неуловим, как призрак. Я писала ему десятки записок и оставляла их у его брата и сестры; я стыдилась, но ничего не могла с собой поделать. Звонила ему по два-три раза в день; случаются такие моменты, когда приходишь в полное смятение и забываешь о гордости. Но вот однажды вечером он все-таки снял трубку и сказал: «Мне сейчас нужно уходить, позвоню тебе завтра». Ну и, конечно… – Сесиль пожимает плечами и долго лежит молча, погрузившись в воспоминания… Потом продолжает: – Я заподозрила, что у него появилась другая и он боится откровенно признаться в этом, но мне не хватало мужества преодолеть это испытание, я только и могла, что твердить себе: «Если он уйдет, я не буду жить дальше…»; в такие минуты кажется, будто есть только один выход – разом покончить с собой, чтобы все остановилось; инстинкт самосохранения бесследно улетучился, и я впала в другую реальность – нашарила в аптечке тюбик со снотворным, проглотила все таблетки и села на стул, спокойно ожидая конца… Через полчаса на меня снизошло какое-то цепенящее спокойствие, и я подумала: «Пусть он узнает, что убил меня». Собравшись с силами, я дотащилась до телефона и набрала номер Франка, уверенная, что сейчас услышу его голос… в последний раз. Но трубку снял его отец, я растерялась и спросила, нельзя ли поговорить… с братом Франка. А потом – пустота. Я очнулась в больнице «Кошен», где мне сделали промывание желудка. Это Мишель меня спас… но Франка я так и не увидела.

– Когда это произошло?

– В ноябре шестидесятого… Вот так мерзко закончились наши отношения. Он словно бросил меня в какую-то грязную яму, но мне так и не удалось забыть его, да и не хотелось. Я была счастлива хотя бы памятью о нем, не проходило и дня, чтобы я о нем не подумала, ни одной ночи, когда он не привиделся бы мне в кошмарных снах. Он преследовал меня днем и ночью. И я не могла от этого отделаться. Не могла поверить, что этот мерзавец бросил меня, все еще лелеяла какую-то слабенькую надежду, все еще верила… А теперь мне кажется, что я говорю о какой-то другой женщине, на которую смотрю со стороны, как на круглую идиотку. И спрашиваю себя: «Как я могла быть такой простофилей?! Как могла поддаться обману?!» Я уже больше не ждала его, ни на что не надеялась и все-таки увиделась с ним – это было в марте шестьдесят второго года, когда он дезертировал.

Сесиль умолкает, она лежит с открытыми глазами, но как будто отсутствует в этой комнате – наверно, мысленно она сейчас с Франком. Ее глаза сощурены, на губах играет чуть заметная улыбка. Психотерапевт смотрит на часы:

– Ну что ж, до вторника.

* * *

Когда-нибудь на старости лет – а может, и пораньше, чтобы не забыть подробности, – я напишу роман под заглавием «Хвала сложности». Он будет автобиографическим рассказом о моей любви к Камилле, вначале такой простой и такой невозможной теперь, когда я ее отыскал, хотя она это отрицает, утверждая, что я просто не сумел повзрослеть, как будто простота – всего лишь оборотная сторона сложности, а я ровно ничего не понимаю в жизни.

Мне нелегко будет рассказывать эту историю, а может, ее нелегко будет и читать тем, кто не знал Камиллу. В конце концов я ее нашел, и это был момент невыразимого счастья, на которое я и не надеялся. Нашел – и потерял. Окончательно.

Завтра я возвращаюсь в Париж.

Один.

Похоже, я проделал этот вояж впустую. Но я ни о чем не жалею, я должен был попытаться найти ее. Наши отношения чуть было не возобновились, но в результате кончились ничем; похоже, во время этой двухлетней разлуки мои мечты казались мне такими реальными, что я вообразил себя принцем, влюбленным в прекрасную принцессу, и поверил в волшебную сказку со счастливым концом.

На обратном пути, на теплоходе, у меня будет полно времени, чтобы поразмыслить над этим, доискаться до причины своего ослепления и определить, в какой момент наша история сошла на нет, а мы позволили ей завершиться, даже не попытавшись сделать невозможное и вернуть ее к жизни.

Между двумя кибуцами было меньше ста километров, но мне понадобился целый день, чтобы преодолеть это расстояние. В Назарете я сделал пересадку и в промежутке между двумя автобусами обошел это селение в поисках библейского прошлого, но, чтобы ясно представить его себе, потребовалась бы очень уж пылкая вера. К вечеру я добрался до места назначения, предварительно замучив шофера вопросами, точно ли его автобус сделает остановку в Шаар-Хаголане. Я готовился увидеть пустынную местность, но с удивлением обнаружил вдоль дороги возделанные участки, которые тянулись до самого горизонта, фруктовые сады в низинах и виноградники на уступчатых склонах плато. Автобус остановился, я вышел и зашагал вверх по пыльной дороге, ведущей к кибуцу; повстречав женщину, толкавшую тачку, я спросил, знает ли она семью Толедано. Она как-то неопределенно покривилась, кивнула и указала мне на большое серое строение под жестяной крышей. Я вошел внутрь и очутился в огромном птичнике, где стояла адская жара и суетились тысячи квохчущих белых кур в удушливых аммиачных испарениях помета и навоза. Зажав пальцами нос, чтобы не задохнуться, я направился к грузному человеку в коричневом комбинезоне, который опрыскивал птиц какой-то жидкостью из баллона, висевшего у него на спине. Он носил каскетку с козырьком и защитные очки, которые снял, увидев меня.

– Мишель!

Это был отец Камиллы, я не узнал его в этих темных очках и комбинезоне.

– Месье Толедано!.. Может, мы выйдем, запах здесь жуткий.

– Разве?

Мы вышли из курятника, и я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы избавиться от назойливой вони, словно пропитавшей меня насквозь.

– Как вам удается там дышать? Это же невыносимо.

– А мне так не кажется. Что ты здесь делаешь? Приехал на каникулы?

– Разыскиваю Камиллу.

– О, мы ее давно уже не видели. Она переехала в Тель-Авив, учится там.

Он заметил мое разочарование, предложил мне пойти выпить чего-нибудь освежающего, угостил сигаретой, и мы зашагали по центральной улице кибуца к аллее, где выстроились одинаковые деревянные домики, выкрашенные в зеленый цвет, каждый с террасой под навесом, квадратным палисадником и сарайчиком сбоку. Он усадил меня за стол на террасе и принес два больших стакана лимонада.

– Спасибо, месье Толедано!

– Зови меня просто Жоржем. Ну вот, видишь, какая красота? Когда мы сюда приехали, тут был настоящий свинарник, нам пришлось здорово поработать, а теперь мы живем по-царски. Ну а ты как живешь, что поделываешь? Давай рассказывай!

Самое интересное, что он не стал ждать моего ответа, а начал описывать собственную жизнь с момента приезда. Его дети, все трое, покинули кибуц по разным причинам, и они с женой остались одни; такого он не ждал, когда решил ехать сюда.

– Но их же на цепь не посадишь, верно? У них своя жизнь.

– А Камилла? Она все еще с этим… с Эли?

Мой вопрос застал его врасплох, он сощурился, вспоминая:

– Эли?.. Да нет, это давно уже кончилось. Она уехала к Бенни, он учится на юриста, очень симпатичный парень. Они собирались навестить нас во время каникул, но в конечном счете предпочла провести их в кампусе – что поделаешь, молодежь… А ты к нам надолго?

– Да нет, проездом, завтра уезжаю.

Он установил раскладушку под навесом, пригласил меня в столовую. А я сидел и раздумывал: стоит ли продолжать поиски Камиллы и чего я достигну, встретившись с ней, если она давным-давно забыла меня и живет с другим? Я никак не мог решить, что делать; то мне казалось, что лучше всего уехать, не повидавшись, то убеждал себя, что было бы полным идиотством не поговорить с ней хотя бы десять минут. Всю ночь я мучился, обдумывая эту дилемму, и наконец твердо решил все бросить, вернуться в Хайфу и сесть на пароход. Во время завтрака папаша Толедано, который встал в четыре часа утра на сбор лука, подошел ко мне и, хлопнув по плечу, объявил:

– Мишель, а у меня для тебя хорошая новость; если хочешь, можешь воспользоваться: тут один из наших – Нехамия – возит фрукты в Тель-Авив; он отправляется через десять минут и готов подбросить тебя прямо до университета.

– То есть он… ну да, конечно, хочу!

Не могу сказать, что был для Нехамии приятным попутчиком: на все его попытки завязать беседу в пути я отвечал только одно: «I don’t speak English»[143]. Около полудня он высадил меня в центре какого-то недостроенного предместья, возле кампуса «Рамат-Авив». Я прошел по запущенной лужайке к современному зданию, где должна была жить Камилла. На полдороге решил было развернуться и идти назад, как вдруг увидел молоденькую женщину с пышной каштановой гривой, которая с кем-то спорила, возмущенно жестикулируя. Она смутно напоминала Камиллу, но выглядела гораздо взрослее, и я все еще сомневался, но тут она подняла глаза, застыла на месте с разинутым ртом и воскликнула:

– Мишель! Как ты здесь оказался?

Мы заговорили, остановившись прямо на тротуаре, потом нашли приют в кафетерии. Не могу даже вспомнить точно наш разговор, который длился целых три часа, – за Камиллой не уследишь; во-первых, она все время меняла тему и свои доводы, во-вторых, у нее оказалось весьма своеобразное представление о логике плюс привычка пропускать мимо ушей аргументы собеседника; она была разговорчивой и одновременно скованной, точно как в одном фильме Бергмана. И с самого начала обвинила меня в том, что я ее бросил, обманул, пообещав приехать за ней; что я ей так и не ответил на множество ее писем – короче, если все так сложилось, это моя и только моя вина.

Исключительно моя.

– Так что у нас с тобой, в конечном счете? – сформулировал я главный вопрос.

– У нас с тобой все кончено, я перевернула страницу, не могла же я прозябать всю жизнь в ожидании, как какая-нибудь Пенелопа. Странные вы люди, парни, – считаете, что у вас все права, а мы должны сидеть и ждать, хранить вам верность, покорно переносить жизненные испытания и надеяться, что когда-нибудь вы соблаговолите явиться; но ты ошибся – я существую, я живой человек, а не твоя вещь.

– Да ты даже не представляешь, сколько всего произошло за это время в Париже, я же тебе писал и все объяснял!

Нет, Камилла не помнила, чтобы она просила меня писать ей до востребования в Хайфу – город, где она вообще никогда не бывала. Тогда я вытащил из бумажника ее письмо и зачитал ей отрывки.

– Я проехал пять тысяч километров, чтобы встретиться с тобой и предложить уехать со мной обратно.

– Ужасно мило с твоей стороны, но это невозможно. Я тебя, конечно, очень люблю, но больше не влюблена в тебя.

– Не вижу разницы.

– Ну, понимаешь… я тебя забыла, перестала думать о тебе. Вот если бы я тебя любила, то помнила бы, но в один прекрасный день мне вдруг стало ясно, что ты мне уже безразличен…

Тут она осеклась, заметив, наверно, как я побледнел; потом меня всего обдало жаром, как бывает перед обмороком.

– Мишель, я буду с тобой откровенна; я и вправду тебя люблю, ты мой самый близкий друг, но нельзя склеить то, что разбито, забыть все, что пережито, вернуться, как по взмаху волшебной палочки, к ситуации, в которой мы жили два года назад. Мне не нужны такие глубокие чувства, я хочу быть свободной, развлекаться, путешествовать – повидать США и объездить весь мир, писать книги, мечтать; я не желаю выходить замуж и рожать детей – это ужасно; не хочу жить с мужчиной, который приказывал бы мне, что делать и чего не делать. Хочу сама распоряжаться своей судьбой – я так настрадалась, пока не избавилась от опеки отца, что не желаю больше ничем связывать себя. И твердо решила не повторять судьбу своей матери.

– Ну что ты несешь?! Разве нельзя жить вместе и при этом быть свободными?

– Нет, это невозможно, мужчины всегда стремятся захватить власть в семье. И вот наглядный пример: ты явился как ни в чем не бывало, не прошло и двух лет, и требуешь, чтобы я уехала с тобой. Ты такой же, как все. Женщина для вас – покоренная территория.

Уж не знаю, где она нарыла этот афоризм, но он ясно доказывал, до какой степени мы стали чужими; я понял, что надеяться мне больше не на что.

А она вдруг улыбнулась:

– Слушай, а может, останешься здесь, со мной, а? Почему это я должна ехать с тобой неизвестно куда?

– Но ты же так горевала, когда родители насильно увозили тебя в Израиль!

– Проблема в том, что ты мыслишь консервативно. Нет, ничего у нас с тобой не получится… Кстати, скажи, ты по-прежнему пишешь стихи?

– Да нет, с тех пор как ты уехала, больше не пишу.

– А жаль.

Мы так заговорились, что забыли о времени: кафетерий уже закрывался; нам пришлось выйти и сесть на скамейку; потом мы еще целый час бродили по дороге, и я рассказывал ей про отсидку Игоря, про обращение Леонида. А под конец сказал:

– Ну что ж, тогда я возвращаюсь во Францию.

Камилла взяла меня за руку, мы обнялись и поцеловались. Совсем не по-приятельски.

– Да, лучше тебе уехать, – прошептала она.

Я уже отошел от нее, как вдруг услышал за спиной:

– Значит, не хочешь остаться?

По-моему, я уже говорил, что Камилла показала себя взбалмошной до ужаса, и лишний раз убедился в этом, когда она вдруг объявила: «Я все еще влюблена в тебя!» Притом, что три часа назад так же откровенно и решительно заявила обратное. А теперь, нисколько не смутившись, призналась в этом чувстве. И стала убеждать меня, что наша новая встреча возродила в ее сердце ту невероятную близость, которая некогда связывала нас; что я единственный человек, с которым она может так долго и так откровенно обсуждать все на свете: «Ведь это верный признак, правда?» Я уже ничего не понимал в этом любовном пинг-понге. В конце концов Камилла сказала: «Не торопи меня, я должна все обдумать». Я едва успел сесть в последний автобус, идущий на Хайфу, сказав ей напоследок: «Буду ждать две недели, ни днем больше».

* * *

За окном дождь льет, как из ведра, ветви каштанов содрогаются от порывов ветра, по оконным стеклам ручьями струится вода, и психоаналитик в своем вечном сером костюме и вечном синем галстуке встает, чтобы запереть окно на задвижку: «Ну и погодка!» Сесиль следит за его движениями. Он возвращается на свое место, снова берется за ручку и блокнот. Сесиль выдерживает долгую паузу и говорит:

– Не понимаю, что я здесь делаю. По-моему, только теряю время. Пережевываю одно и то же, вытаскиваю на свет божий какие-то затхлые воспоминания, которые мне удалось похоронить, а легче все равно не становится, я не вижу никакого прогресса и не уверена, что нужно продолжать.

– Вы свободны, Сесиль, решайте сами. Психоанализ – долгий, трудный и тягостный процесс, это не прямой путь, а тяжелая дорога с неожиданными поворотами, тупиками, провалами и вершинами. А вы сейчас только в самом начале этого лабиринта, и если остановитесь, то все предпринятые вами усилия пропадут втуне… Итак, вы говорили о своих подозрениях.

– Мне так и не удалось забыть Франка. Он по-прежнему жил во мне, и я смирилась с этим, я говорила себе: он борется за святое дело, отдал всего себя людям; много ли на свете мужчин, которым удалось подчинить личную жизнь своим убеждениям?! Нет, очень мало. И в университете и в лицее я встречала десятки, сотни вдохновенных ораторов – спасителей человечества, которые, вернувшись вечером домой, преспокойно садились к телевизору и смотрели «Путь к звездам»[144]. Я уж не говорю о тех «революционерах», которые спасают мир, посиживая в бистро за кружкой пива. А вот Франк – он ушел в это с головой, решив бороться за свои убеждения до конца. Бороться в полном смысле этого слова. Даже если придется стрелять… Когда встречаешь человека такого склада – на голову выше всех остальных, – то сразу понятно, что для него и семья, и любовь, и счастье на втором плане. И я пришла к выводу, что жена человека с таким героическим характером должна принять и его судьбу, ибо она любит героя, непохожего на тех, кто заботится только о своей карьере, о своих детях и о том, какую распрекрасную жизнь он обеспечит своим близким… Я снова увидела его в марте 1962 года, когда он стал дезертиром, загнанным в тупик – ведь он убил офицера, – и сразу сказала себе: ему нельзя доверять, он бросил тебя, как последний трус, не предупредив, не написав даже письма о разрыве… Но прошло пять минут, и я снова поверила, что обрела мужчину своей жизни. Он даже не извинился за то, что покинул меня, но мне и на это было плевать… В тот момент Франк пребывал в полной растерянности, он не знал, что делать – бежать за границу или сдаться властям; мы посоветовались с адвокатами, и они посчитали ситуацию настолько безнадежной, что он решил уехать. И не захотел, чтобы я отправилась вместе с ним, хотя я настаивала на этом… Около десяти дней мы скрывались в каком-то домишке в Кашане, и это были самые счастливые дни в моей жизни. Я была готова разделить с ним трудную судьбу изгнанника. Отец Франка нашел для него подходящий вариант и деньги – мы должны были сесть на пароход в Голландии, и я приготовилась к отъезду в полной уверенности, что никогда не вернусь во Францию; я решила все бросить, лишь бы быть с ним… Мы должны были встретиться в кафе у Пантенских ворот, но он не пришел… Обманул меня… Бросил – и уехал один… Правда, на сей раз он снизошел до короткой записки, но это было в сто раз хуже – уж лучше бы он сбежал без объяснений, как вор. Потому что мой герой оказался не только трусом, но еще и лжецом – ведь он клялся, что всегда любил только меня одну, а на самом деле в его жизни была другая женщина, которая забеременела от него, после чего он сбежал из Алжира. И значит, он попросту насмехался надо мной, прекрасно зная, что наши дальнейшие отношения невозможны. Вот чего я никогда ему не прощу. Проблема не только в том, что он сделал мне ребенка, – я сама виновата, нужно было предохраняться, – и даже не в том, что я по глупости поверила его любовным клятвам; просто все эти десять дней в Кашане он делился со мной своими мечтами, говорил о том, как мы будем счастливы вместе, строил планы… Да-да, планы на будущее. Мы собирались плыть в Аргентину… А он попросту сломал мне жизнь. И теперь у меня внутри такая страшная пустота. Если я сейчас лежу на этой кушетке и скулю, то лишь из-за его лживых измышлений.

– Что ж, у каждого из нас была в юности несчастная любовь, она причиняет жгучую боль, но рано или поздно человек изживает в себе это горе и идет дальше.

– Иначе говоря, прощается со своей безумной любовью и переходит к следующей? Но это значит, что первая не имела никакого значения, если ее можно заменить другой через какой-то разумный срок, как меняют старые надоевшие туфли на новые… Нет, я не понимаю тех женщин, которые забывают это первое чувство и начинают жизнь сначала, словно любовь – лотерея, стоит только дождаться, когда выпадет выигрышный номер… Для меня любовь – куда более глубокое понятие, разве я не права?.. Иначе это не любовь, а так… дешевка. Я прекрасно понимаю людей, убивающих из-за любви, и сама не желаю смириться с обманом, не прощаю его – как Медея[145]. Потому что я люблю. Просто люблю.

* * *

Мимун показывался на работе все реже и реже; его и раньше трудно было найти в обычное рабочее время, но в последние несколько недель он вообще отсутствовал в министерстве без всяких уважительных причин. Случалось, он не подавал признаков жизни много дней подряд, потом неожиданно появлялся, но сильно нервничал и куда-то спешил. Франк должен был давать ему отчет о текущих делах – короткий, но насыщенный, информировать о возникших проблемах, о найденных решениях, о делах, застрявших в производстве из-за отсутствия начальства. Однако Мимун неизменно отвечал: «Мне некогда этим заниматься, решай сам, как считаешь нужным». Министр ежедневно звонил, требуя соединить его с Мимуном, а однажды даже спустился с шестого этажа, чтобы лично удостовериться в его отсутствии. Франк передавал все это Мимуну, но тот лишь отмахивался:

– Если снова будет надоедать, скажи ему, что я у любовницы.

– Он мне не поверит.

В конечном счете Франк принял решение не вмешиваться в управление делами страны; теперь он предпочитал держаться в тени, в отличие от французов, слетавшихся в независимый Алжир, чтобы воплотить в жизнь свои политические убеждения.

Если не считать ближайших друзей, Франк больше ни с кем не обсуждал события, сотрясавшие Алжир. Он эффективно использовал свои знания, занимался исключительно техническими проблемами, поскольку специалистов в этой области было немного, и окружающие высоко ценили его работу, хотя в глазах некоторых коллег смиренная манера поведения молодого человека выглядела умелой стратегией, ибо все считали его креатурой Мимуна Хамади. Однако под личиной скромного служащего, знающего свое место, скрывался другой Франк, обладавший зоркими глазами и чутким слухом, и то, что происходило в стране, безмерно удручало его. Разумеется, он держал свои мысли при себе, воздерживаясь от критики несостоятельности президента, которая буквально всем бросалась в глаза, его экономической безграмотности, нелепого стремления построить исламский социализм, невыполнимых посулов и перемен мнения в зависимости от последнего собеседника, не говоря уж о совершенно нереальных реформах, навязываемых окружавшими его троцкистами.

Тем не менее, когда Мимун однажды вечером, в начале июня 1965 года, спросил Франка во время рабочей встречи, что тот думает о последнем противоречивом решении президента по поводу Кабилии[146], тот впервые рискнул высказать свое личное мнение:

– Люди, которые толкают президента на этот путь, больше озабочены личными интересами, чем судьбой Алжира.

Мимун скептически покривился и допил свой оранжад.

– Я уже вообще не уверен, что Алжир являет собою единое государство. Прежде я был убежден в этом, как все остальные, но теперь вынужден признать очевидное: скорее всего, это иллюзия, мираж. До колонизации никому не удавалось контролировать эту территорию, равную четырем Франциям и населенную враждующими племенами с такими разными языками, обычаями и расовыми признаками, что они непрерывно воевали между собой. Мы считали себя единым народом лишь потому, что ненавидели колонизаторов еще сильнее, чем ближайших соседей, но именно французы создали нынешний Алжир, придав ему видимость административно управляемого государства, – да-да, это сделали они, а не алжирцы. Так что нам следовало бы не уничтожать наших колонизаторов, а благодарить их за то, что они, покидая нашу страну, оставили ей в наследство Сахару – огромную территорию с ее нефтью и газом, которая никогда раньше не принадлежала Алжиру. А теперь, когда французы изгнаны, старые демоны войны снова подняли голову; племена, и прежде ненавидевшие друг друга, не желают объединяться, вековые распри опять набирают силу. Вот в чем проблема этой страны: она существует лишь в наших мечтах. А на самом деле это мираж. Но я тебе, разумеется, ничего такого не говорил.

Подобные упадочные настроения были несвойственны Мимуну, и его откровения привели Франка в полную растерянность; он не мог понять причин этого пессимизма – правду он узнал только в конце июня. Оказалось, что Мимун вместе с другими членами НФО задумал осуществить государственный переворот и свержение Ахмеда бен Беллы, для чего привлек на свою сторону партию, армию, полицию и спецслужбы. Были уже составлены списки тех, кого следовало арестовать, и тех, кого следовало ликвидировать; запланирована последующая чистка – словом, дело казалось совсем нетрудным, оставалось лишь назначить точную дату и вплотную заняться президентом и его кликой, однако заговорщики боялись реакции населения, не зная, как оно отнесется к аресту своего харизматичного и такого популярного лидера. Они никак не могли выбрать нужную тактику, колебались, хотя и понимали, что эта нерешительность чревата многими нежелательными последствиями; их не пугала кровавая баня, которую они уготовили стране, – все они были солдатами, очерствевшими на многолетней жестокой войне, где они уничтожили больше алжирцев, чем французов, – и еще несколько тысяч мертвецов ничуть не помешали бы им спокойно спать, просто в последний момент они начинали вилять и уклоняться от окончательного решения. И тогда Мимуна посетила гениальная идея, сулившая стране процветание на ближайшие пятнадцать лет.

Эту идею подсказал ему Франк во время их разговора, причем без всякого умысла, поскольку ни сном ни духом не знал о заговоре:

– Вы, наверно, слышали, что через неделю у нас тут начнут снимать фильм о войне, где задействовано множество солдат и военной техники, – наверно, забавно будет.

– Ах вот как!

И действительно, в понедельник, 13 июня 1965 года итальянский режиссер Джилло Понтекорво[147] начал съемки фильма «Битва за Алжир». Он хотел рассказать о восстании алжирцев против колонизаторов в 1957 году, героической борьбе за контроль над лабиринтами Касбы. Одновременно это был протест против репрессий, которыми французская армия пыталась подавить сопротивление восставших. Фильм был черно-белый, оператор снимал ручной камерой, «с плеча», как в документальных лентах. Статистов набирали прямо на улицах, и все это при материально-технической поддержке алжирской армии, которая предоставляла съемочной группе джипы, грузовики и танки, якобы принадлежавшие французской армии; однако опытный наблюдатель сразу заметил бы, что тут задействована русская техника, которой Франция не располагала. Но выяснилось это лишь тогда, когда началось реальное восстание.

А до того, в течение первой недели съемок, жители алжирской столицы привыкали к реву танков и, заслышав его, говорили: «Ага, это снимают кино – очень напоминает те, прежние времена». Таким образом, в субботу, 18 июня, когда бронемашины и танки заговорщиков ворвались в столицу и овладели городом со всеми его стратегическими пунктами и министерствами и когда на глазах у толпы начались повальные аресты, жители все еще считали, что это идут киносъемки: ну надо же, прямо как в жизни!

В два часа ночи офицеры контрразведки бесцеремонно разбудили президента бен Беллу, арестовали его по обвинению в государственной измене и препроводили в какое-то потайное укрытие. О том, что узник жив, стало известно лишь шестнадцать лет спустя, когда его освободили и отправили в ссылку. Арест президента послужил сигналом к чистке рядов его сторонников; их арестовывали тысячами и расстреливали сотнями; из страны выслали около пятидесяти французов – преимущественно троцкистов; следом за ними сели на пароход, идущий во Францию, еще несколько сот приверженцев Ахмеда бен Беллы, обескураженных и разочарованных. Полковник Хуари Бумедьен взял на себя функции президента, премьер-министра, министра обороны и главы ФНО. Джилло Понтекорво завершил съемки «Битвы за Алжир», и этот фильм удостоился восторженных отзывов кинокритиков, кучи наград на фестивалях и бешеного успеха у публики. Что же касается министра индустриализации, который так упорно добивался встречи с Мимуном, то он понял свою ошибку, лишь когда этот последний занял его место.

А Франк работал, выбиваясь из сил и не успевая передохнуть, так как Мимун непрерывно заваливал его срочными делами, с которыми следовало разобраться в первую очередь, в частности договорами о сотрудничестве с братскими странами, хотя многие из них весьма неодобрительно отнеслись к устранению президента и к гибели социалистических иллюзий. Однако политический реализм возобладал, ибо обнаружилось, что Алжир располагает гигантскими, еще не тронутыми месторождениями нефти и газа, которые очень интересовали весь мир. В сентябре Марко закрыл свой ресторан, ставший совсем убыточным после новой волны бегства французов, и устроил прощальную вечеринку, на которую явились человек десять, не больше. Спустя неделю он сел на пароход вместе с женой и дочерью и отбыл в Марсель, намереваясь обосноваться на родине, в Перудже[148].

Франк часто думал о Джамиле и своем сыне; ему безумно хотелось их повидать, но он помнил, что Джамиля окончательно вычеркнула его из своей жизни. «Я должен их забыть, – твердил он себе, – должен заняться делом и найти новую подругу». Эта мысль донимала его каждую ночь, особенно после того, как ему встречалась где-нибудь на улице молодая женщина с ребенком – а это бывало по сто раз на дню, – но все благие намерения развеивались как дым: избавиться от прошлого не так-то легко. Время от времени Франк поднимался на холм Вале, к казармам, в надежде встретить там Джамилю с сыном. Это стало подлинным наваждением. Он думал о них постоянно. Однажды утром ему пришла в голову мысль: а что, если предложить Джамиле просто дружбу, чтобы он мог наблюдать, как растет Карим?

Стать для него кем-то вроде дяди.

Он удовольствовался бы даже этой жалкой участью, лишь бы Джамиля согласилась, но для этого нужно было опять-таки встретиться и поговорить.

В один из воскресных дней ноября 1965 года ненастье разыгралось вовсю: пальмы сгибались под бешеными порывами ветра, дождь лил как из ведра, гремел гром, а море приняло грязно-желтый, оловянный цвет. Франк сидел дома и читал Фуко де Базена, пользуясь, как закладкой, прозрачным пакетиком с волшебным клевером, как вдруг кто-то позвонил в дверь. Он открыл и с изумлением увидел перед собой Джамилю в мокрой одежде, с мокрым от дождя лицом.

– Ой, как у тебя уютно! – сказала она, снимая косынку и куртку.

– Это пятикомнатная квартира, она слишком велика для меня, зато отсюда прекрасный вид на парк. И на море тоже.

Он предложил ей сесть, но она покачала головой; спросил, не хочет ли она выпить чего-нибудь – он может приготовить чай, – но она и от этого отказалась.

– Франк, у меня беда, и только ты можешь мне помочь.

– Говори, в чем дело, я слушаю.

Джамиля с отчаянием взглянула на него, вытерла пот со лба.

– Мой муж Тахар арестован, – он кабил, а значит, противник диктатуры Бумедьена и сторонник Айт Ахмеда[149] и демократии. В первые же дни государственного переворота власти арестовали в Кабилии сотни людей; Тахар скрывался целый месяц, но вчера его схватили на вокзале, и мне до сих пор ничего о нем неизвестно, я просто умираю от страха за него. Только ты можешь хоть чем-то помочь нам.

– Не думаю, что мне это удастся.

– Но ты же знаешь их всех, ты работаешь вместе с Хамади. Ему стоит только слово замолвить…

– Ты преувеличиваешь мое влияние. Я всего лишь советник по техническим вопросам.

– Я умоляю тебя, помоги освободить его, сделай это для меня!

С минуту они стояли молча, глаза в глаза, и Франку было не по себе от ее умоляющего взгляда; он снова предложил ей сесть, выпить чего-нибудь, но Джамиля сказала, что спешит домой: она оставила Карима у соседки. И ушла – не обернувшись. Неслышно, как воровка.

А Франк сидел в полной растерянности, кляня себя за то, что не задал ей ни одного вопроса, никак не воспользовался их встречей. Но тщетно он перебирал все варианты – он не видел способа помочь Джамиле, да и не чувствовал себя обязанным выручать ее из беды: она безжалостно отняла у него сына, навязала свое решение, даже не выслушав его доводов. Так почему душевное благородство должен проявлять только один из них?! У Джамили хватило дерзости прийти за помощью и при этом снова отвергнуть его – вот и пускай теперь выпутывается сама! Вполне вероятно, что, оставшись в одиночестве, она изменит свое решение под гнетом обстоятельств и у него появится шанс вновь завоевать ее; этот самый Тахар, которого она явно не любит, наверняка просидит несколько лет в тюрьме, а он, Франк, станет ее спасителем и обретет наконец сына.

Нет, он и пальцем не шевельнет, чтобы помочь ей!

И тем хуже для ее супруга. С какой стати он должен вызволять его из беды?! Этот тип наверняка принадлежит к своре тех вечно недовольных умников, что проводят время за болтовней о демократии и правах человека, как будто они живут в богатой, преуспевающей стране, в Европе, а не в Африке, в то время как президент и правительство бьются за развитие экономики Алжира и нуждаются в поддержке всех своих граждан, всего сплоченного народа, – им не нужны интриганы или эгоисты, неспособные подняться над своими мелкими личными интересами. А Джамиля… о, она еще вернется и будет умолять его взять их с сыном к себе. Теперь удача будет на его стороне. И Франк снова погрузился в чтение Базена. Удача будет на его стороне!

На следующий день, после собрания, посвященного открытию института нефтехимии, Мимун пригласил Франка пообедать с ним – они должны были разработать план заграничной поездки президента.

– Я могу обратиться к тебе с просьбой? – спросил Франк.

– Конечно, – ответил Мимун.

– Мы с тобой знакомы уже три года, и я никогда ни о чем тебя не просил. Да и сегодня прошу не за себя, а ходатайствую за освобождение одного моего знакомого. Его арестовали позавчера. Правда, он кабил и оппозиционер, но скорее глуп, чем опасен.

И Франк выдал Мимуну трогательную историю дружбы с человеком, чья семья в отчаянии обратилась к нему за помощью; как ни странно, Мимун был доволен, что его помощник наконец-то обратился к нему с просьбой, хотя и трудновыполнимой. «Я подумаю, что можно сделать, но ничего не гарантирую», – сказал он, затем позвонил товарищу по партии – высокому чину военной контрразведки и попросил его оказать содействие в одном пустяшном деле, намекнув, что отплатит услугой за услугу. В тот же день ему сообщили, что означенный Тахар будет к вечеру освобожден и доставлен домой; его, конечно, слегка «потрепали», но ничего страшного, и самое лучшее для него было бы покинуть страну.

Франк с нетерпением ждал, что Джамиля позвонит или зайдет к нему. Но она не давала о себе знать, и это его очень удивило. А пять дней спустя ему стало известно, что почти сразу после освобождения Тахар и Джамиля с Каримом сели на пароход «Город Оран», идущий во Францию, и попросили там политического убежища. Франк был потрясен: это означало, что он никогда уже не увидит своего сына. Но больше всего его возмутило то, что Джамиля уехала, даже не подумав поблагодарить его за помощь; он расценил это как предательство, оскорбление с ее стороны.

Даже простого «спасибо» не сказала, ни единого слова!

В следующем месяце, 13 декабря 1965 года, Франк Марини был включен в состав делегации, сопровождавшей президента Бумедьена в СССР. Франк ехал туда под защитой дипломатического паспорта и, стало быть, пользовался неприкосновенностью; он был одним из двух членов группы, бегло говоривших по-русски.

* * *

Целых две недели я шатался по Хайфе, несмотря на скверную погоду; под непрерывным дождем город как-то съежился и поблек, было холодно, и люди со смехом жаловались на ненастье, называя его «польской зимой». Я бродил по нижнему городу, где в утренние часы разворачивался пестрый, колоритный базар, и как-то раз наткнулся на группу людей, окруживших ливанского торговца тарелками, всяким кухонным скарбом, инструментами и лампочками; там же, на блюде для кускуса, были выставлены три набора цветных фотопленок «Кодак» 24 х 36, по шестнадцать бобин каждый, и один – с черно-белой, все в фабричной упаковке. Пленка как раз подходила к «лейке», доставшейся мне от Саши. Торговец назвал такую ничтожную цену, что я даже не стал торговаться, хотя мне сто раз внушали, что здесь так принято, и только проверил срок годности товара. За эту поездку я успел выучить по нескольку слов из идиша, русского и арабского и мог довольно бойко изъясняться на этой причудливой языковой смеси, так что окружающие меня понимали. Итак, я ушел с базара, прижимая к груди целое сокровище – четыре пакета, плотно набитых пленками.

Игорь и Леонид продолжали учить иврит; Леонид буквально потряс своего преподавателя: тот никогда еще не встречал человека, который так быстро усваивал бы чужой язык, – на это обычно способны только четырехлетние дети. Мало того, Леонид еще и помогал Игорю, который только-только начал осваивать сложные фразы. В конце концов я рассказал им историю своих отношений с Камиллой. Они, конечно, держались противоположных мнений: Игорь, человек романтического склада, полагал, что она должна появиться, уехать со мной во Францию и все у нас кончится благополучно. Что касается Леонида, который за свою жизнь поимел столько женщин, сколько никому и не снилось, то он уверял, что она не приедет и это к лучшему: «Не то заморочит тебе голову так, что не оберешься проблем; лучше выбери себе какую-нибудь милую, скромную девушку, их вокруг пруд пруди». И в заключение вынес свой приговор: «А эта – выпендрежница!»

Я взял билет на пароход, отходивший в ближайший вторник. Накануне моего отъезда Леонид пригласил нас на ужин – ведь это была наша последняя совместная трапеза, если, конечно, не произойдет ничего нового. Мы можем вообще больше не увидеться, разве что мои друзья когда-нибудь вернутся в Париж; а поскольку такое было маловероятно, мы постарались провести этот вечер веселее, чем обычно. Леонид пребывал в радостном возбуждении: Илья сообщил, что его кандидатура прошла первый этап в «Эль Аль» и что ему еще до конца года предстоит следующий – собеседование; в общем, можно надеяться на успех, сказал он, хотя лучше не радоваться раньше времени, не то сглазишь.

– Вот видишь! – воскликнул Леонид. – Я приехал сюда, не питая никаких иллюзий, пожертвовал ради этого любовью Милены и жалею об этом днем и ночью, но когда у человека есть мечта, нужно быть готовым чем-то жертвовать, зато потом я встретил Илью, который стал моим другом, протянул мне руку помощи. И в скором времени, если повезет, я снова буду летать. В жизни трудно чего-нибудь достичь, если судьба не подарит человеку хоть маленькую удачу.

– Ты прав, – подхватил Игорь, – судьба должна подкинуть тебе хотя бы крошечный шанс, иначе не поможет ни работа, ни упорство.

Вот тогда-то я и вынул из бумажника свой «волшебный» клевер и рассказал историю о том, как мой отец нашел его в померанском концлагере, как этот четырехлистник спас ему жизнь, ну и все прочие приключения: например, как я пытался передать клевер Игорю через его адвоката, а тот отказался. И под конец рассказа протянул им прозрачный пакетик с драгоценным талисманом, сказав: «Вот, дарю его вам. Вам обоим. Чтобы он помог в новой жизни и чтобы она увенчалась успехом». Они начали отказываться: мол, такой волшебный оберег нельзя отдавать другим, он еще пригодится мне самому, «жизнь ведь длинная, старина!». Но я твердо стоял на своем и в конце концов убедил их в его могуществе. Тогда они перестали протестовать – видимо, слишком уж был велик соблазн завладеть таким талисманом, – горячо поблагодарили меня, поспорили насчет того, кто из них достоин его хранить, и нашли мудрое решение: каждый из них будет носить его в течение месяца, а потом передавать другому.

Леонид, желавший подчеркнуть всю важность этого торжественного момента, решился в виде исключения нарушить свой зарок: он чокнулся с нами и осушил бокал красного вина, после чего мы пожелали друг другу удачи, а он объявил: «Я возьму этот клевер с собой на собеседование в „Эль Аль“».

Под проливным дождем мы с трудом добрались до нашего отеля. Игорь первым заметил ее: «По-моему, это к тебе!» И действительно: передо мной стояла Камилла. Я представил ее своим товарищам. Но она никак не отреагировала, с ее волос ручьями стекала дождевая вода.

– Мы можем поговорить?

Мои товарищи оставили нас. С минуту мы стояли молча, глядя друг на друга. Потом я отвел ее под навес соседней бакалеи. Она набрала побольше воздуха в грудь и выпалила:

– Обещай, что никогда не попросишь меня выйти за тебя замуж, что мы оба сохраним свободу. Я еду с тобой потому, что задыхаюсь здесь, а во Францию вернусь ненадолго и скоро уеду оттуда – одна уеду, мне хочется путешествовать, жить свободно, так что не строй иллюзий, ничего не жди от меня и ни о чем не проси, ты должен принимать меня такой, какая я есть, не пытаться перевоспитать, не пробовать влиять на меня; если ты на все это согласен, мы уедем вместе, а иначе – уезжай один. Я уверена только в одном: наши отношения долго не продлятся, они не на всю жизнь, мы не должны привязываться друг к другу, ты понял?

25 октября 1966 года мы сели на «Кесарию» – видавший виды теплоход с двумя красными трубами, из которых поднимался сизый дым, сливаясь с такими же облаками. Не успели мы выйти из порта Хайфы, как палуба под нами заходила ходуном. Волны и качка нас забавляли, как вдруг Камилла сказала, побледнев: «Мне что-то нехорошо». Она укрылась в каюте, но иллюминатор в ней был задраен наглухо. Она пропустила первую и остальные трапезы. Чем дальше мы уходили в море, тем сильнее разыгрывалась непогода: начался ливень. Я достал свою «лейку» и принялся фотографировать судно под проливным дождем. Оно было похоже на корабль-призрак, который вот-вот пойдет ко дну. Капитан сначала собирался переждать в Ираклионе, но все-таки принял решение двигаться дальше. Последующие дни не отличались от предыдущих.

Камилла с неожиданной энергией начала проклинать меня, нести какой-то бред: мол, это я решил ей так отомстить, довести ее до смерти. Наконец она заснула. Пока мы шли через Мессинский пролив, нас не отпускала мучительная тревога. «Можно подумать, что мы проходим мимо мыса Горн, – сказал капитан, – меня беспокоит, что метеосводка обещает в ближайшие дни сильный шторм в Генуэзском заливе». На памяти пассажиров это был худший переход в их жизни; Средиземное море изменилось до неузнаваемости, даже морякам становилось плохо. Теплоход словно охватила пляска святого Витта: его кидало из стороны в сторону, швыряло с десятиметровой высоты, и он с трудом поднимался на поверхность. Мы спрашивали себя: а что, если теплоход накроет волна-убийца?[150] Ведь никто не станет нас искать. Палубный настил был разрушен чудовищными потоками воды, которые заполняли коридоры; волны то и дело разворачивали судно, захлестывая его с двух сторон, оно сотрясалось, трещало и кренилось набок. По непонятной мне причине я оказался одним из немногих, кого не свалила морская болезнь, и вместе с одним матросом-мальтийцем мы занялись приготовлением еды для тех, кто еще мог испытывать голод, потому что два повара-тунисца лежали пластом. Именно тогда я узнал рецепт приготовления макарон, за которые потом меня хвалили друзья. Бледная, измученная Камилла, раскачиваясь в своей койке, ожесточенно твердила: «Я умру, зачем я тебя послушала?» Каждый день мы говорили себе: «Буря скоро стихнет, завтра будет лучше». Но лучше не становилось.

Наоборот.

Принимая во внимание ухудшившийся прогноз, капитан предпочел с наступлением утра укрыться в ливорнском порту и переждать непогоду у причала.

Камилла приоткрыла один глаз.

– Шторм закончился?

– Мы стоим в порту и ждем, когда море позволит двигаться дальше.

– Только без меня.

Хотя все пять дней плавания у нее не было ни крошки во рту, она нашла в себе силы встать с кровати и сложить вещи в рюкзак.

– Ты можешь делать все, что хочешь, а с меня хватит, я сойду на берег. Если надо, я вернусь пешком, но в этой лоханке больше не останусь ни минуты.

Она вышла из кабины, а я после недолгих колебаний собрал свои пожитки и вышел вслед за ней.

В Ливорно тоже шел дождь; нельзя сказать, что атмосфера в порту была веселой, но зато это место отличалось большим преимуществом: здесь не было качки. Впрочем, поначалу у нас началось головокружение от твердой земли под ногами. В кафе мы заказали капучино и круглые хрустящие слойки с маслом и клубничным джемом. Пора было спросить, как отсюда выбираться. Хозяин кафе объяснил нам, что проще всего доехать на поезде до Флоренции, а там пересесть на другой поезд, который идет во Францию. Кошмарное плавание закончилось, и, несмотря на проливной дождь, мы слегка воспряли духом.

– Нет худа без добра, – заявил я. – Воспользуемся случаем посмотреть Флоренцию. А потом можно заехать к моему деду, он живет недалеко от Пармы.

На вокзале дежурный сообщил нам, что железнодорожную ветку до Понтедеры ночью перерезал оползень, вызванный проливными дождями, которые безостановочно шли в Тоскане целый месяц. Мы втиснулись в забитый под завязку автобус компании СИТ, стоя проехали Пизу, так и не увидев знаменитую башню, и только в Эмполи, где многие вышли, смогли сесть. Дождь не утихал, сельскую дорогу вконец развезло, но это ничуть не испортило настроения пассажиров, привыкших к капризам погоды в это время года.

Во Флоренции Адриано, студент инженерного училища, объяснил нам, что на эту неделю приходится два выходных: завтра – День всех святых, а в пятницу, четвертого числа – годовщина окончания Первой мировой войны. Он порекомендовал нам гостиницу, которую держала его тетка в квартале Ольтрарно, на левом берегу Арно, – конечно, скромную, но со всеми удобствами, – и предложил проводить нас туда, благо сам он жил с родителями совсем рядом. Мы пришли в гостиницу вскоре после полудня; Стефания предложила нам номер с видом на Понте-Веккьо по приемлемой цене. Сработала не только рекомендация Адриано, но и то, что ненастье распугало всех туристов. Мы отправились гулять по Флоренции под проливным дождем, и надежда, что я смогу фотографировать при таком смурном небе, быстро увяла. Вечером нас ждало разочарование, когда нам объяснили, что в День всех святых музеи закрыты, а погода в ближайшие дни, судя по прогнозу, будет отвратительной.

– Зачем мы сюда приехали? – спросила Камилла. – У меня туфли промокли насквозь, и здесь собачий холод. Надо было ехать в Париж.

– Мы во Флоренции, в одном из самых красивых городов мира, и наконец вместе. Пойдем гулять, дождь – это не страшно. Церкви открыты, а в музеи сходим потом.

– С меня довольно, я устала. И я уже говорила тебе, что важно сохранять свободу: у тебя есть право делать то, что ты хочешь, и у меня тоже.

Я был убежден, что Камилла устроила мне проверку, и твердо решил ее выдержать.

Во вторник, 1 ноября я провожал ее на железнодорожный вокзал. Мы шли практически по безлюдному городу, где почти все лавочки, магазины и кафе были закрыты. Дождь с порывами ветра не прекращался, и зонт, одолженный мне Стефанией, оказался эфемерной защитой: мы промокли до нитки. Камилла купила себе билет, но прежде, чем заплатить, посмотрела на меня в надежде, что я поеду с ней, и тут мне стало ясно, что она не блефует, однако я не собирался уступать. Ожидая, когда на табло появится номер платформы, я не мог избавиться от ощущения, что она вот-вот передумает и останется. Камилла с улыбкой поглядывала на меня; наконец объявили ее поезд, я проводил ее на перрон, уверенный, что сейчас она изменит свое решение, но она достала записную книжку и, полистав ее, сообщила мне телефон своей кузины в Париже, у которой собиралась остановиться. «Позвони, когда вернешься». Она вошла в вагон, и поезд тронулся. Я стоял и смотрел вслед.

Это расставание должно было меня потрясти, но я ничего особенного не чувствовал и, признаюсь, испытывал удовлетворение оттого, что стойко держался до последней минуты.

Тем хуже для нее.

Я решил, что непогода никак не помешает моим планам, я сфотографирую Флоренцию под дождем, и это будет очень оригинально, ведь обычно мы видим на снимках сияние дня и ясное небо. Не хочу вдаваться в подробности, потому что мне нечего добавить к тому, что уже миллион раз было написано о бесчисленных красотах этого города: о старинных улочках, сказочных музеях, волшебных церквях с их словно ожившими фресками и поразительными скульптурами, о том, что здесь как будто остановилось время и нас каким-то чудом перенесло в XVI век. Я поступил, как флорентийцы, проигнорировав грозовое небо и разбушевавшиеся ливни. Стефания снабдила меня сапогами и дождевиком, Адриано одолжил водонепроницаемую сумку для моей «лейки», экспонометра и фотопленки. Вечером он повел меня в один чудесный ресторанчик, который не упоминался ни в одном путеводителе, и познакомил со своим отцом, владельцем гаража недалеко от базилики Сан-Фредиано. Он очень удивился, узнав, что Камилла уехала. Я попытался объяснить ему наши непростые отношения, но сомневаюсь, что он понял.

Утром третьего числа улицы были щедро украшены национальными трехцветными и флорентийскими флагами в честь годовщины окончания войны. Дождь припустил с новой силой; порывы ветра выворачивали наизнанку зонты, и стало еще холоднее. Адриано предложил мне пойти с ним в Театр Верди на фильм с библейским сюжетом, и, хотя он был снят на итальянском языке, я согласился. Я не знаю итальянского, но трудностей с пониманием у меня не было, тема-то знакомая.

Выйдя из театра, мы оказались посреди потопа: улицы были безлюдны, из переполненных канализационных люков поднималась вода, затопляя все вокруг; и мы поспешили в гостиницу. Мы шли к Арно, с каждым шагом гул становился все сильнее. Сонная река превратилась в бурный поток, хотя под парапетом оставалось еще метра два. Я не мог отвести глаз от стремительного водоворота, несущего обломки деревьев, которые, как бараны, бились об опоры моста.

– Такое часто бывает в это время года, – сказал Адриано. – Все дело в двух плотинах вверху по течению: ночью их открывают, чтобы сбросить давление, теперь вода потечет к Пизе, где Арно впадает в море.

Я достал фотоаппарат, прикрывая его плащом, выставил самую короткую выдержку и сделал первые фотографии. Посмотрим, что получится. На набережной мы встретили приятеля Адриано, тот выглядел совершенно потерянным. Они вдвоем укрылись в подъезде какого-то дома и несколько минут что-то обсуждали; я воспользовался этим и поменял пленку, а приятель побежал дальше.

– Это мой бывший одноклассник, – пояснил Адриано, – он работает в мэрии. Мэр не хотел объявлять чрезвычайное положение, чтобы не создавать панику, но они там обеспокоены, потому что притоки Арно выходят из берегов, плотины еле сдерживают переизбыток воды. Но им придется открыть затворы, чтобы вода не поднялась слишком высоко и не разрушила дамбы. В пригороде оползни завалили дороги, автотранспорт заблокирован, поезда тоже, из-за того что рельсы ушли под воду. На востоке города затоплены все подвальные помещения и автостоянки. Пожарные машины не могут передвигаться, все улицы забиты автомобилями.

Наступила полночь, вода в Арно за час поднялась на один метр; всевозможный мусор, ветки, бочки, банки уносились водоворотом, разбиваясь об опоры мостов и поднимая снопы пены, которые обдавали нас брызгами. Адриано сказал, что река течет со скоростью шестьдесят километров в час.

Внезапно перед нашими глазами возникла дохлая корова с торчащими из воды копытами. Бешеный поток кружил ее, как волчок. Туша стремительно пронеслась мимо нас, словно весила не больше перышка; кажется, мне удалось сделать фото прежде, чем она исчезла под сводом моста. Через несколько минут мы увидели вторую утонувшую корову – она неслась ближе к берегу, на груде мусора, ящиков, кусков мебели и тюков соломы, а за ней, подпрыгивая, летел кортеж из почерневших бочек. Понте-Веккьо беспрерывно атаковали стволы деревьев, которые пробивали фасады магазинчиков на мосту, оставляя в стенах зияющие дыры; вода хлынула в ювелирные лавки, выбивая стекла и двери, срывая металлические жалюзи; от грохота закладывало уши; торговцы пытались спасти остатки товаров, но были вынуждены отказаться от этого, иначе их тоже унесло бы потоком. Примостившись на верху лестницы, я начал вставлять в фотоаппарат новую пленку. Потрясенный Адриано молча показал мне пальцем на воду. В тридцати метрах от нас, ниже по реке, волны несли утопленника, подкидывая его, как куклу. Я снимал и снимал этот труп, пока он не скрылся из виду под мостом Святой Троицы, и тут у меня закончилась очередная пленка. Наши взгляды скользили по взбесившейся реке в поисках других мертвых тел. Адриано решил зайти к отцу, вдруг там нужна помощь.

Когда я добрался до гостиницы, волны начали перехлестывать через парапет; вода вторглась на тротуары и уже доходила до щиколотки. Вместе с другими постояльцами я помог Стефании перенести мебель с первого этажа на второй, но некоторые предметы оказались такими тяжелыми, что пришлось оставить их в воде. Неподалеку с интервалом в несколько минут раздалось три хлопка: наверно, лопнули бойлеры или канализационные трубы. Мы освобождали столовую и смежную с ней кухню, поднимая наверх то, что еще можно было спасти, как вдруг погас свет. Электричество отключилось разом повсюду: ни в одном из соседних домов не светились окна, уличные фонари тоже погасли, а город на правом берегу тонул в темноте. В этой ситуации нам оставалось только молиться и пытаться заснуть. Стефания раздала свечи. Если немного повезет, завтра будет получше.

Отопление не работало. Я лег в постель, убежденный, что мне ни за что не удастся заснуть в этом ледяном погребе. Я не закрыл ставни, и меня разбудил дневной свет; мне не сразу удалось осознать случившееся накануне – я встал, отдернул занавеску: насколько хватало глаз, город был затоплен желтой жижей и превратился в болотное поселение: море вновь вступило в свои права, как в эпоху плейстоцена.

Водопровод не работал, Стефания сокрушалась, что не может приготовить нам завтрак. Она решила спуститься за фруктами, которые забыла в корзине, и не смогла удержаться от крика: рядом с входной дверью забил фонтан – это из стены на улицу хлестала вода. Вместе с другими постояльцами мы сгрудились на лестничной площадке второго этажа, не зная, что делать: без электричества нельзя было послушать радио и узнать новости.

Приезжий миланец принес из своего номера японский мини-транзистор и стал искать новостную радиостанцию, рассказывая нам, как потешалась над ним вся семья из-за того, что он купил эту дорогую и бесполезную игрушку. Мы собрались вокруг приемника и весь день слушали передачи «РАИ»[151]. Тоскана была под водой, под оползнями погибло восемь человек, воды Арно вышли из берегов, проникли в Национальную библиотеку, опустошая километры стеллажей и унося миллионы книг; старый город был затоплен до второго этажа; люди спасались на крышах; взорвался склад горюче-смазочных материалов: из цистерн с топливом, заготовленных к зиме, вылились тысячи кубометров мазута и смешались с речной водой. Глава правительства Альдо Моро обратился к армии за помощью.

В полдень мы услышали, что улицы забиты машинами и это препятствует передвижению экстренных служб; в Дуомо[152] вода стоит на уровне полутора метров; открылись тюрьмы, чтобы заключенные имели возможность спастись, их принимают в окрестных домах те, кто живет на верхних этажах. Пострадала вся Италия. Больше всего от acqua alta[153] претерпела Венеция с ее тысячелетней историей: в базилике Сан-Марко и во Дворце дожей вода дошла до отметки 1,6 метра и причинила колоссальный ущерб. Море вновь захватило провинцию Пизы, угрожая обрушить знаменитую башню. В четыре часа дня все средства связи во Флоренции перестали работать; в нижнем городе и в базилике Санта-Кроче с ее бесчисленными шедеврами вода поднялась на пять метров. Вертолетам, доставляющим продовольствие и медикаменты, приходилось приземляться на возвышенностях, во Фьезоле и в Сан-Миниато, но как можно обойтись без лодок? Туринец убеждал:

– Будем надеяться, армия нас спасет, в Италии она единственная, на кого можно рассчитывать.

– А что, если… если… – пробормотала какая-то дама, – завтра вода поднимется на семь-десять метров?

И она в ужасе закрыла лицо руками. Мужчина рядом произнес:

– Это конец Италии и конец света.

В восемь вечера батарейки транзистора испустили дух и наступила тишина. У нас осталось две свечи. Совершенно подавленные, мы стояли рядом, почти вплотную друг к другу в этом пещерном холоде на лестничной площадке второго этажа, рядом со воняющим мазутом сточным желобом и канализационной трубой, из которой в метре от нас хлестали нечистоты. Чудовищное наводнение привело к гибели прекрасного города, и Стефания, ее постояльцы и сотни тысяч флорентийцев этим вечером задавались вопросом: за какие ужасные проступки их постигло подобное наказание; они пытались вспомнить ошибки отцов, признавались в худших грехах, которые только могли извлечь из памяти, – высокомерие, похоть, равнодушие к несчастьям ближнего, возможно, некоторое жульничество с налогами, – но не находили ни единого, который объяснил бы такую страшную кару; это выглядело так, словно боги забавляются, мучая их и заставляя страдать. Ради удовольствия смотреть на бедствия тосканцев.

Некоторые вспомнили нелепые проповеди священников, которые грозили им геенной огненной, если они не покаются и будут по-прежнему поклоняться золотому тельцу, но священники тоже ошиблись: солнце не сожжет их тела, не сварит в масле, как пончики, – флорентийцы утонут в этой гниющей жиже, и все эти падре умрут тоже, а их пышные храмы со всем золотом, украшениями, величественными фресками и необыкновенными статуями уйдут под воду. Отличная демонстрация грандиозного надувательства религии, неспособной получить у Господа защиту для своего ковчега и его бесчисленных святынь; Флоренция станет городом, погребенным под толщей зловонной грязи – удушающей смесью нефти и нечистот. Когда-нибудь люди будут называть ее Атлантидой, даже не зная точно, существовала ли она. Что можно сделать, когда на вас обрушились двести пятьдесят миллионов кубометров грязной и смрадной воды?!

Только умереть.

Они взяли четки, кресты, требники, закрыли глаза и начали молиться этому непонятному Богу, решившему стереть их с лица земли – а вместе с ними этот чудесный город. Они молились с невиданным рвением, как никогда прежде. Потому что не знали, что еще делать в ожидании смерти, да и не было у них других богов, которым можно было бы помолиться. Многие клялись, что если останутся живы, то усвоят урок, вернутся к Богу, к долгу смирения, будут жертвовать на церковь и подавать бедным.

И платить налоги.

Увы, эти молитвы, какими бы искренними они ни были, оказались совершенно бесполезны. На следующий день, 5 ноября 1966 года, проснувшись, флорентийцы подумали, что их мольбы услышаны и за ночь море отступило, но, открыв двери домов и шагнув на улицу, они поняли, что Апокалипсис свершился и теперь им придется жить в земном аду с миллионами кубометров жирного от мазута месива из отбросов, экскрементов, рассыпавшихся книг, бесформенных обломков предметов из тысяч развороченных магазинов и лавок, мертвых животных, осколков стекла и покореженных автомобилей; и сколько бы ни было у них мужества, им никогда не справиться с этим, потому что большинство из них потеряло все, лишившись денег, страховок, электричества, газопровода; и они не знали, что делать с этим покрывшим все липким илом, не говоря уже об улетучившейся славе их любимого города, о его уничтоженных чудесах, о пяти панно с врат Гиберти[154], унесенных за много километров, о смытых фресках, вспоротых картинах, опустошенных музеях. Не считая мертвых, уже погребенных в этом чудовищном болоте. Одни женщины рыдали, другие находились в прострации, потому что дошли до полного изнеможения.

Как будто издеваясь над ними, появилось солнце и засияло на нагло-синем небе, а грязь стала покрываться коркой.

Но появились те, кто, засучив рукава, надев на ноги полиэтиленовые пакеты, крепко обвязав их веревкой, брался за лопату, за метлу – начиналась большая уборка. Бесполезная без воды. Но все-таки им удалось немного отогнать мазутный слой, а потом они скребли, скоблили, терли, чистили щеткой.

Без устали.

Флорентийцы увязали в недрах этого Дантова ада или бесцельно бродили по зловонному болоту. Единственное, что утешало их, это отсутствие фотографов, которые увековечили бы их отчаяние и беды, телевизионных камер, которые снимали бы их, журналистов, которые брали бы интервью, интересуясь, какие чувства они испытывают.

Они были одиноки. Среди собратьев по несчастью.

Стефания попросила меня раздобыть свечи, потому что электричество восстановят не скоро.

– Но где их взять, если все магазины опустошены?

– В церквях. Возьми свечи по тридцать и пятьдесят лир.

Она дала мне две тысячи лир. И посоветовала пойти в базилику Сан-Спирито, которая стоит на возвышенности и, может быть, не пострадала. Я пошел в указанном направлении. Трудно было продвигаться в этом черном месиве, толщиной сантиметров тридцать, вонючем, липком и очень скользком. На фасадах домов отчетливо отпечаталась высота наводнения: темная ватерлиния шла выше моей головы на высоте двух метров от земли; все кафе и многочисленные магазинчики в этом еще недавно оживленном квартале были опустошены; лавочники вытаскивали оттуда на заваленные мусором улицы груды грязных, липких вещей.

Бродячий торговец продавал минеральную воду, я взял две бутылки.

– С вас тысяча лир.

– Вы с ума сошли, это всегда стоило сорок лир!

– А сегодня пятьсот лир за бутылку.

Я сдался. Базилика Сан-Спирито на два метра в высоту была покрыта тиной; священники и подоспевшие старухи пытались разобрать пирамиды облепленных грязью стульев. Посреди площади лежал перевернутый белый автомобиль с распахнутыми дверцами и разбитыми стеклами. Сверху, застряв между его четырьмя пробитыми покрышками, громоздилась покоробленная цистерна размером два на два метра, а на ней стояло вырванное с корнем оливковое дерево. Я сделал серию снимков этой сюрреалистической инсталляции.

Рядом с воротами Сан-Фредиано одетый в зеленый комбинезон Адриано помогал отцу расчистить гараж: три автомобиля разбились о стены, яма доверху забита смесью обломков и мусора, все инструменты и верстаки унесло водой. Адриано чистил щеткой подъемную платформу, пока его отец, стоя по колено в мусоре, голыми руками рылся в грязи, чтобы выудить отвертку или разводной ключ, и, когда он находил инструмент, его лицо сияло, словно ему удалось спасти сокровище. Я схватил швабру, щетина которой слиплась в бесформенную массу, и начал гнать грязь наружу.

– Брось, – сказал мне Адриано, – без воды от этого нет никакого проку.

Я спросил, где можно достать свечи, объяснив, что в ближайших церквях ничего не осталось.

– Иди в Сан-Миниато, это на холме. Если найдешь, возьми и на нашу долю.

Он показал мне, как туда добраться. Я пошел по проспекту, заваленному десятками деревьев и горами сучьев, которые преграждали мне путь; каждый шаг в этом густом переплетении цепких веток требовал серьезных усилий.

Мне понадобился час, чтобы добраться до эспланады Микеланджело; откуда открывается самый красивый вид на город. С этой террасы было практически невозможно понять, что Флоренция уничтожена. Там стояли в ряд армейские палатки для хранения строительной техники и предметов первой необходимости, а неподалеку находилась посадочная площадка с грузовыми вертолетами. Я сфотографировал эти вертолеты и военных, которые цепочкой передвигались от вертолетов к палаткам. Армейские врачи лечили раненых, лежащих на раскладушках, впритык друг к другу. Я уже собрался уходить, когда заметил, что какой-то мужчина лет сорока, с окладистой бородой, подзывает меня знаками. Брюки у него были спущены до земли, и медсестра из Красного Креста чистила ему открытую рану на колене. Я подошел, он указал на мою камеру.

– Moi fare photos, – сказал я. – No parla italiano[155].

– А, вы француз, – ответил он. – Я тоже. Вы профессиональный фотограф?

– Вообще-то, нет.

– Вы не одолжите мне на минутку фотоаппарат?

Я протянул ему свою «Лейку-М», и он стал вертеть ее в руках.

– Эм-три – это лучший фотоаппарат в мире, особенно выпуска тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, исключительно точная штука. Во Франции, насколько мне известно, он есть только у троих.

– Я получил его от покойного русского друга, выдающегося фотографа, который мне его завещал.

– Вы знали Сашу?

Вот так штука – мне нужно было приехать сюда, чтобы встретить человека, который любил Сашу!

– Он был лучшим. Много лет мы приносили ему свои снимки, а он доводил их до совершенства: его считали лучшим специалистом в Париже, все профессионалы приходили к нему в магазин на площади Сен-Сюльпис. Более того, он придумал способ улучшать печать, убирать дефекты, корректировать ошибки. Я хотел купить у него этот фотоаппарат – такие во Франции не продавались – и предложил хорошую цену, но деньги его не интересовали.

– Он подружился со мной и устроил в «Фотораме» выставку моих фотографий: это была серия снимков фонтана Медичи в Люксембургском саду.

– Я помню. Прекрасные фотографии.

Филипп Морж, создавший вместе с друзьями фотоагентство, поехал вместе с женой на несколько дней в Рим отдохнуть. Узнав о наводнении, он бросился на место бедствия, но был остановлен оползнями в Поджибонси. Ему удалось арендовать мотоцикл, и он еле добрался сюда по скользкой дороге, а под конец его занесло на мазутном пятне, и он разбил колено. Филипп безуспешно искал фотографии наводнения.

Но их не было ни у кого.

Особенно его интересовали снимки, сделанные 4 ноября.

– А я как раз был там в тот день и отснял восемь пленок по двадцать четыре кадра – пять цветных и три черно-белых.

– Дайте мне ваши негативы, Мишель. Я вернусь в Рим, вылечу первым же рейсом в Париж, обработаю их, и, если, как я надеюсь, они удачные, я предложу их всем журналам мира, которые охотятся за такими фотографиями. У нас фотографы работают на условиях «пятьдесят на пятьдесят».

Меня так удивило его предложение, что я ответил не сразу.

– Вы сомневаетесь?

Порывшись в сумке, я достал восемь пленок и отдал ему.

– Ой, подождите.

Я смотал пленку, которая была в фотоаппарате, хотя отснял ее только до половины.

– Вы увидите здесь удивительный снимок – опрокинутый «мерседес», на нем сверху – цистерна, а на цистерне стоит дерево.

– Если вам куда-то нужно, могу вас отвезти.

– Я пока останусь, здесь нужна помощь.

Филипп Морж протянул мне визитную карточку.

– Загляните ко мне, когда вернетесь в Париж.

Он подволакивал ногу. Я помог ему поднять лежащий на боку черный «Мото-Гуцци V8».

Мотоцикл завелся с первого раза, Филиппа это явно взбодрило; он сел и уехал.

* * *

Темно; хрустальная люстра с трудом рассеивает тусклый свет; психотерапевт внимательно слушает, время от времени делая пометки в блокноте. Сесиль (на ней водолазка и черные брюки) говорит, опустив голову и прижав палец к нижней губе:

– Я не сразу поняла, что беременна. Мне казалось, что это случится со мной, только если я сама захочу, мне совсем не улыбалось играть отважную мать-одиночку. Я поехала в Женеву делать аборт, потому что не видела другого выхода, я не хотела этого ребенка. Не хотела, и точка. Все уже было организовано… Оставалось только через это пройти. Соблюсти процедуру, получить второе разрешение от независимого врача, провести там четыре дня. Потом я собиралась вернуться к работе над диссертацией, вернуться к прежней жизни. Я позвонила Мишелю, брату Франка, мы всегда хорошо ладили, у него были ключи от моей квартиры. Я хотела, чтобы он прислал мне диссертацию, а с ней мои тетради и книги Арагона. Тогда он и сообщил о гибели Пьера в перестрелке на тунисской границе. Я потеряла сознание в гостиничной телефонной кабине… Вот почему я не сделала аборт. Потому что мой брат погиб. Единственный человек в мире, которого я по-настоящему любила. Я чувствовала себя опустошенной, отказывалась признавать эту смерть, говорила себе: «Это ошибка, он не мог умереть. Только не он. Так нелепо, за несколько дней до объявления независимости». Я забыла, что беременна, мне нужно было вернуться в Париж для выполнения формальностей и на похороны. Это было ужасно… Как будто меня похоронили заживо вместе с ним. Его смерть потрясла всех. Если бы вы знали Пьера, вы бы поняли, что невозможно даже представить себе его смерть. Такого просто не могло быть. Я подумала, что Франк обязательно вернется, узнав о смерти своего лучшего друга; он не может не объявиться, и тогда же узнает, что я беременна… Когда я пришла в себя и увидела свой набухший живот, было уже слишком поздно, на пятом месяце аборт не делают. Меня наказали дважды. Я жила с ощущением, что ношу не ребенка, а опухоль, которая растет, уничтожая меня изнутри; я все время чувствовала себя больной, много недель меня рвало, и я стояла, скорчившись над унитазом. Помню, как женщины с волнением в голосе вспоминали о своей беременности как о самой прекрасной поре в их жизни, несмотря на неудобства; для меня же это была ежеминутная каторга, чувство, что я превращаюсь в бочку, становлюсь свиноматкой, а иногда я ощущала себя изнасилованной: никто не спрашивал моего мнения, я не хотела ребенка, не была готова взять на себя эту ответственность. Целыми днями я находилась в прострации, не могла работать. Я решила отказаться от ребенка, когда он родится, навела справки, выполнила формальности и написала заявление об отказе от ребенка. В последние два месяца я обрела некоторый покой. А потом были роды; они прошли не очень легко, но не тяжелее, чем у многих других женщин. Когда кончились многочасовые страдания, я почувствовала облегчение и совершила главную ошибку в своей жизни…

– Какую?

Сесиль не спешит с ответом, она поднимает голову, колеблется…

– Акушерка спросила, хочу ли я узнать пол ребенка, и, не подумав, я ответила «да». Она сказала, что это девочка, и у меня мелькнула мысль, что малышке не повезло родиться при таких обстоятельствах, что она не совершила ничего, чтобы ее жизнь началась так плохо. Еще она спросила, хочу ли я на нее посмотреть; я увидела этот измятый сверток и ничего не почувствовала; она положила ребенка мне на грудь; я увидела головку с темными волосами… Акушерка сказала, что у меня есть время подумать, что я не обязана принимать решение немедленно, что это только начало долгой-долгой жизни… Ребенок лежал на моем измученном теле, глядя на меня удивленными глазами. И вдруг я услышала голос Пьера, он говорил, что я не имею права сдаваться. И я дрогнула. Мой брат и мысли не мог бы допустить, не согласился бы, не потерпел бы ни секунды, чтобы его племянницу бросили неизвестно на кого. Он поднял бы крик, если бы узнал, что я собираюсь это сделать… И я подумала: мне надо заставить себя. Многим женщинам трудно переступить через этот порог, стать матерью, но я помню, что когда увидела взгляд этой акушерки и ее едва заметную улыбку, то поняла: она поймала меня на крючок.

* * *

К концу ноября Леонид уже сносно говорил на иврите; его речь не отличалась разнообразием, он ошибался в синтаксисе, ему не хватало словарного запаса, но все его понимали, тем более что он продолжал упорно заниматься; и стоило один раз исправить его ошибку, он больше никогда ее не повторял. Он читал израильские газеты, чтобы побольше узнать о стране, в которой собирался жить, и, поскольку учитель сказал ему, что это лучший способ выучить язык, каждое утро покупал «Гаарец»[156], и то, что это была ежедневная газета социалистов, еще больше укрепляло его намерения.

Илья повез его в Тель-Авив на собеседование с работодателем. По дороге Леонид вспомнил о четырехлистном клевере, оставшемся у Игоря, и у него возникло плохое предчувствие.

Собеседование длилось пять минут, рекрутер сразу объявил, что и речи не может быть о том, чтобы взять на работу пилота пятидесяти двух лет, летавшего только на российских самолетах, в то время как компания владеет исключительно американскими.

– Зачем же вы меня вызвали? – рассердился Леонид. – Я так надеялся…

– Я отвечаю за набор летного состава, и мне передали ваше резюме с пометкой «обязательно пригласить».

Леонид был в ярости и не преминул выплеснуть свой гнев на Илью, который терпеливо ждал в холле. Притом выплеснуть чисто по-русски. Илья ждал, пока он успокоится.

– Ты прав, Леня, это моя вина, я хотел оказать тебе услугу и попросил одно важное лицо поддержать твою кандидатуру; я надеялся, что тебе найдется здесь работа, но твой возраст оказался препятствием. Ты мой друг, и я хочу тебе помочь, возможно, я сделаю тебе другое предложение.

Леонид засыпал Илью вопросами, тот сопротивлялся – мол, он пока не может сказать большего, это всего лишь идея, которую надо обмозговать.

– Пожалуйста, Илья, не томи меня.

– Только учти: ты никому об этом не скажешь, даже Игорю, он не должен ничего знать, но не исключено, что может получиться с армией.

– С Израильской армией?

– Да, с ВВС. Их заинтересовало твое резюме. Ты сам-то что об этом думаешь?

– В Советской Армии я летал на всех истребителях, они не найдут пилота лучше меня. Но как же возраст?..

– Они сказали, что их интересует твой опыт.

Спустя две недели Илья сообщил ему, что получен положительный ответ, и Леонид не смог сдержать радостного крика, заставив Илью дважды повторить приятную новость.

– Илья, надеюсь, ты не смеешься надо мной.

– Я повторил лишь то, что сказал капитан: «Мы – страна молодая, нам нужны энергичные люди, нужны их профессиональные знания, плевать на возраст и пол».

Рано утром Леонид забрал клевер и положил его в нагрудный карман рубашки. Илья отвез его на военную базу в Рамат-Давид, в сорока километрах от Хайфы. Прежде чем попасть на базу, они прошли через три КПП.

– Видел, какие у них самолеты?!

– Это новые «Дассо-Супер-Мистэр»[157], – сказал Леонид, – я не знал, что они у них есть.

Илья не присутствовал на собеседовании, которое проводил на втором подземном этаже армейский капитан ВВС вместе с двумя гражданскими лицами. Капитана интересовало, какое образование получил Леонид перед войной, он задавал вопросы о военно-воздушном училище в Перми, потом о присвоении ему звания младшего лейтенанта в гвардейском истребительном авиационном полку. Леонид понял, что собеседник изучил весь его послужной список, все подробности его биографии до такой степени, что даже поправил Леонида, когда он допустил ошибку.

– Вы говорите, что выполнили во время войны двести пятьдесят восемь боевых вылетов?

– Нет, я ошибся, – признался Леонид, немного подумав. – Их было двести семьдесят восемь. А еще на моем счету восемьдесят один сбитый самолет, из которых пятьдесят пять сбиты лично мною и двадцать шесть – в совместном бою; плюс девяносто шесть танков, сто пятьдесят одно зенитное орудие и семнадцать локомотивов, уничтоженных на земле. Имею двадцать пять орденов и другие боевые награды.

– Вы были самым молодым полковником советских ВВС; чем вы объясните такое быстрое продвижение по службе?

– Все уже забыли, что эта война была настоящей бойней. Я – единственный выживший из ста восьмидесяти младших офицеров нашего курса и из тех пяти процентов советских солдат, которые воевали до окончания войны. В то время получить новое звание не представляло сложности, достаточно было просто выжить.

Наступило молчание. Офицер уткнулся в свои записи.

– Можете рассказать нам о самолетах-истребителях, на которых вы летали?

– Я летал на всех. Начинал со «Штурмовика-2», самого популярного в мире и маневренного, как утюг. Потом была серия «Ильюшиных», «Яков» и первые «МиГи». На большинстве из них я участвовал в заводских испытаниях. Я даже летал на «Як-15», первом реактивном самолете советского производства. Вначале было очень много аварий, но я оказался удачливее моих товарищей – мое катапультируемое кресло всегда срабатывало.

– Почему же вы перешли в «Аэрофлот» и стали гражданским пилотом?

– Я был дважды награжден золотой звездой Героя Советского Союза – высшей русской наградой, но смертность среди нас, летчиков-испытателей, была ужасающей, даже речи не могло быть о том, чтобы начальство позволило мне так рисковать. Почему вы об этом спрашиваете? У вас же есть все мои ответы, черным по белому!

Офицер стал задавать ему вопросы о его гражданской карьере в «Аэрофлоте» до того, как он остался на Западе. Леонид рассказал о встрече с Миленой в Орли, рассказал всю историю их страстной любви, об их разлуке и о том, как они вновь обрели друг друга.

– А сейчас вы в каких отношениях?

– Я по-прежнему влюблен в нее, и она не выходит у меня из головы, но я приехал в эту страну, чтобы летать на самолетах, и наша история окончена.

После двухчасового интервью трое мужчин вышли из кабинета, оставив Леонида одного, и вернулись спустя полчаса.

– Мы решили одобрить вашу кандидатуру.

– Правда? Я буду летать?

– К сожалению, это невозможно из-за вашего возраста. Мы предлагаем вам должность инструктора. Вы будете учить наших молодых пилотов. Во время обучения, которое проходит у нас на «Москито» и «Глостер-Метеор», вы получите доступ к нашим самолетам-истребителям, а может быть, и к «Мистэр», «Вотур» и «F-86».

Леонид закусил губу и на несколько минут закрыл глаза.

– Разумеется, у вас есть время все обдумать, – продолжал офицер.

– Я уже обдумал, согласен.

– Мы еще не объяснили, что конкретно предлагаем и каковы наши условия.

– Я соглашаюсь на это не ради денег. Должность инструктора мне подходит.

Мужчина в костюме справа от военного положил тому руку на плечо и впервые обратился к Леониду:

– Господин Кривошеин, мы еще не объяснили, в чем будет состоять ваша работа. Вы должны знать, чего мы ждем от вас, прежде чем вы подтвердите свое согласие. Мы не можем назначить вас инструктором, который будет учить летать наших пилотов, потому что вы никогда не летали ни на одном из наших самолетов. То, что нас действительно интересует, это ваш опыт, полученный на военных советских самолетах, и структура управления ВВС. Вы расскажете нам о сильных и слабых сторонах «МиГов» и «Яков», о том, как атаковать их и сбивать. В августе нам удалось сбить два сирийских «МиГа» над Тивериадским озером – это было не так-то просто, и дело не в том, что наши летчики так хороши, просто другие очень плохи; наших ребят надо тренировать на конкретных задачах, чтобы все преимущества были на нашей стороне. Мы хотим изучить с вашей помощью слабости противника и создать эффективные программы моделирования боевых действий.

Леонид молчал. Его собеседники заметили, что он побледнел и прерывисто задышал.

– Вы предлагаете мне стать предателем?

– Вы больше не русский и, хотя также не являетесь евреем, вопреки тому, что написали в своем прошении, мы предоставили вам иммиграционное свидетельство; вы станете гражданином Израиля с израильским паспортом, у нас вы имеете свободу передвижения; мы просим вас помочь стране вашего нового местожительства, которая предлагает вам будущее.

– Вы предлагаете мне стать предателем!

Леонид встал и вышел из кабинета, несмотря на то что мужчина в костюме все твердил, что в его же интересах принять это предложение. Он даже не взглянул на Илью, читавшего в холле газету, и ушел с базы пешком. Караульный поднял шлагбаум и выпустил его. Илья догнал его на машине. Леонид шел вперед, не оборачиваясь. Илья медленно ехал рядом с ним и через открытое окно убеждал не поддаваться эмоциям; он должен оценить подаренную ему возможность изменить свою жизнь в таком возрасте: иметь собственный дом, работать инструктором лет десять-пятнадцать, летать вместе с пилотами и, вообще, прекрасно устроиться на все оставшиеся годы. Но Леонид остался глух к его доводам.

– Леня, все-таки обдумай хорошенько это предложение. Если откажешься, значит не так уж ты умен, и поверь мне: закончишь жизнь в нищете.

Леонид молча сплюнул. Илья прибавил газу и бросил взгляд в зеркало заднего вида: позади уже никого не было.

Вечером Игорь ждал Леонида, но тот так и не появился. Приготовив еду, Игорь поужинал в девять часов, слушая радиотрансляцию «Волшебной флейты». В одиннадцать он спустился в ближайший ресторан и позвонил домой Илье, который рассказал ему, что отвез Леонида на интервью, но не стал его ждать; он посоветовал Игорю не волноваться и ложиться спать, добавив: «Завтра, когда ты проснешься, он будет здесь».

Игорь вернулся домой, немного почитал в кровати и около двенадцати потушил лампу. Посреди ночи его разбудил глухой шум. Он встал, не успев сообразить, слышал ли он этот шум во сне или наяву, и открыл дверь. На лестничной площадке лежал без сознания Леонид. Наклонившись, чтобы рассмотреть его, Игорь почувствовал сильный запах спиртного; он втащил друга в квартиру, с трудом снял с него куртку и уложил на кровать. На следующее утро Игорь не пошел на занятия, а стал ждать, когда Леонид проспится. Около десяти часов тот проснулся; посмотрев на его сумрачное лицо и плотно сжатые губы, Игорь не стал ни о чем спрашивать. Леонид так и не рассказал, какое предложение он получил, и жизнь пошла своим чередом. Вот только Леонид перестал посещать занятия по ивриту; выходили они вдвоем, а вечером он возвращался с остекленевшим взглядом, тяжело дыша, на взволнованные вопросы нехотя ронял несколько слов и спрашивал, не одолжит ли ему Игорь немного денег.

– Разумеется, одолжу, я почти ничего не трачу.

И Игорь отдавал ему остаток своего пособия.

– Я тебе все верну.

Леонид снова запил, но спиртное теперь переносил плохо. По неизвестной причине он потерял свою феноменальную устойчивость к алкоголю: напивался допьяна, ходил пошатываясь, нес всякий бред и мучился головной болью, а когда не пил – часами находился в подавленном состоянии, глядя в пустоту и невнятно бормоча что-то. Алкоголь заменял ему пищу, он почти ничего не ел, только перехватывал время от времени кусок белого хлеба с сыром; к нему вернулась мертвенная бледность, и он снова стал выглядеть как огородное пугало. Закончив занятия, Игорь обходил все ближайшие рестораны и, найдя наконец в одном из них Леонида в компании других алкашей, хватал его под мышки, помогал дойти до дома, тащил по лестнице, укладывал в кровать; однако через какое-то время тот просыпался и снова отправлялся за выпивкой.

Однажды Игорь поделился своей тревогой с Ильей, но тот только пожал плечами: каждый отвечает за себя сам и ничего не может сделать за другого. Леонид пропивал свое месячное пособие за неделю, а потом одалживал деньги у Игоря. На исходе 1966 года Алексей пригласил их обоих отпраздновать Новый год, но Леонид отказался идти: «Я больше не хочу их видеть». Игорь остался с ним и приготовил новогодний ужин. Когда они слушали по радио трансляцию «Кармен», Леонид заплакал: слезы текли по его лицу, он шмыгал носом и снова начинал плакать. В полночь они поздравили друг друга с Новым, 1967 годом, пожелали друг другу счастья, но прозвучало это невесело. Они легли спать. Потом Игорь услышал, как Леонид вышел из квартиры, а утром нашел его у подножия лестницы в совсем уж плачевном состоянии.

Вернувшись в свою комнату, Игорь взял лист бумаги, ручку и написал письмо.

Неделю спустя, в понедельник, 9 января 1967 года, в 13:30 перед их домом остановилось такси с тель-авивскими номерами. Из него вышла Милена Рейнольдс, на ней была блузка из белого шелка, черный костюм, туфли на шпильках и каракулевое манто. Прохожие останавливались и говорили: «Смотри, Дебора Керр[158] в Хайфе!» Она поднялась по лестнице, позвонила в дверь их квартиры. Игорь велел Леониду встать и открыть дверь. Леонид не стал спорить. Увидев на лестничной площадке Милену, он остолбенел. И на секунду подумал, что допился до галлюцинаций; он смотрел на нее, его губы дрожали, а по спине бежала жгучая дрожь.

– Здравствуй, Леонид, как поживаешь?

– Что ты здесь делаешь?

– Я приехала за тобой, мы возвращаемся в Париж.

– Ты уверена?

– Конечно, если ты не против.

Леонид покачал головой, она сделала шаг вперед, он обнял ее, прижал к себе, потом посторонился, давая войти. Милена расцеловала Игоря, тот предложил ей кофе, и она охотно согласилась. Леонид сварил кофе, поставил чашки на журнальный столик.

– Знаешь, Игорь, я уезжаю и сейчас не смогу вернуть тебе долг, может быть, позже.

– Это не проблема, Леня, иди собирай вещи.

Леонид вернул Игорю клевер, и в тот же день в 17:30 они с Миленой вылетели из аэропорта Лод на «Каравелле» компании «Эр Франс».

На следующей неделе Игорь начал шестимесячную стажировку в больнице «Рамбам» в Хайфе, чтобы получить сертификат, который подтвердил бы его советский медицинский диплом, позволив работать врачом в новой стране. Он трудился как проклятый шесть дней в неделю, по двенадцать-тринадцать часов в сутки. Он должен был объясняться на иврите, научиться работать с новой аппаратурой, появившейся с тех пор, как в 1952 году он уволился из кардиологического отделения больницы имени Тарновского в Ленинграде, ознакомиться с последним поколением лекарств и протоколами лечения. Когда главный врач университетской больницы в Хайфе принял его на работу, он объяснил Игорю, что ему придется начать с самого низа служебной лестницы, к нему будут относиться как к ассистенту и не дадут никаких поблажек.

Только главврач забыл, что Игорю сорок восемь лет, и хотя, оказавшись во Франции, он не практиковал целых тринадцать лет, у него за плечами был десятилетний стаж работы в Советском Союзе, включая три долгих года блокады, а это такой врачебный опыт, которого хватит на всю оставшуюся жизнь: в вопросах диагностики кардиологических заболеваний и рекомендаций по лечению русский ученик мог многому его научить. Вскоре медсестры и даже главврач начали с ним советоваться; его любили все пациенты; он всегда находил время, чтобы перекинуться с ними словом, часто работал в свой выходной, когда требовалось подменить кого-то. Игоря это не тяготило. Дома его никто не ждал. Он столько времени проводил в больнице, что почти не замечал отсутствия Леонида. Да, он остался один.

Ну или почти один. Кое-кто думал о нем.

* * *

– …сколько я помню, я всегда любила Франка и никогда не смотрела на других мужчин. Они с Пьером были лучшими друзьями, не разлей вода. После смерти родителей брат попросил у дяди, который стал нашим опекуном, разрешения жить в родительской квартире. Дядя нам доверял. Я закончила учебный год в школе-интернате и поступила на первый курс в университет, где брат учился уже на последнем. Я заботилась о нем, он заботился обо мне. В первый раз Франк смутился, увидев Пьера, но тот разразился смехом и сразу разрядил обстановку. После этого никаких проблем не возникало. У нас образовались три дуэта… Как же мы были счастливы втроем. Казалось, это будет длиться вечно. Думаю, если бы Франк сейчас был здесь, я бы взяла пистолет и выстрелила в него, не раздумывая, но только чтобы он умер не слишком быстро, чтобы он мучился. Долго. И просил у меня прощения. Потому что он не просто разрушил мою жизнь, он сломал и жизнь моей дочери.

– Но ведь он не знает, что у него есть дочь?

– Он мог предполагать. Почему мужчины так удивляются, когда узнают, что сделали женщине ребенка? Почему я не могу выкинуть из головы этого типа? Почему? Меня прижали к стенке. Я нашла в себе силы оплакать Пьера, теперь он живет рядом со мной, я часто о нем думаю, но сейчас это скорее ощущение пустоты, чем боль; так почему же я не могу точно так же оплакать Франка? Оставить его на обочине жизни и идти вперед… Я не способна завязать новые отношения, он сделал меня морально фригидной. Из-за него я больше никому не доверяю. Никому и никогда. Даже людям, в чьей искренности не сомневаюсь. Я говорю себе: «За этой улыбкой кроется предательство. Обязательно». Я растеряла всех друзей, больше ни с кем не вижусь и живу, привязанная к человеку, которого ненавижу.

* * *

Три недели, проведенные во Флоренции, я убирал, чистил, скоблил, оттирал, размягчал и удалял гниющую массу; пытался лопатой и щеткой прогнать прочь это мазутное месиво, затопившее город, эту смрадную тину тридцатисантиметровой толщины, по которой мы брели. Масса волонтеров, молодых итальянцев, приехали сюда со всей страны, чтобы помочь. Армия прислала сотни военных и жандармов-стажеров, которые в ужасных условиях тут же начали собирать мусор и освобождать улицы от тысяч тонн щебня, обломков мебели, деревьев, веток, товаров, унесенных водой из развороченных магазинов, от автомобилей, заблокировавших улицы и перекрестки.

У нас ломило поясницы, онемели мышцы, затекли пальцы; мы задыхались от грязи, питьевая вода была на вес золота, потому что в первые дни танкеры доставляли только техническую воду. А потом прибыли американские военные на самолетах, груженных продуктами, медикаментами, одеялами, минеральной водой. Прибывшие солдаты бросались на расчистку гор мусора со своими экскаваторами и прочей строительной техникой.

Через три дня после того, как вода спала, наша группа приступила к расчистке Национальной библиотеки, расположенной рядом с набережной Арно; перед нашими глазами возникла картина Дантова ада: мы увязли в огромном болоте; на километрах стеллажей не осталось ни одной книги, миллион триста томов были смыты, большинство из них превратились в плотные комья, сцементированные грязью и фекалиями; ничего не оставалось, как бросать их в мусорные контейнеры, как и десятки тонн архивов, уносящих на свалку память целого города. А с ними и десятки тысяч собранных за сотню лет фотографических снимков, которых тоже больше не существовало.

Кто-то называл число погибших – тридцать четыре, рассказывали о десятках людей, угодивших в ловушку в подземных переходах на вокзале или в паркинге, но проверить это было невозможно. Говорили о Флоренции, будто это раненый и неизвестно, выживет ли он, Povera Firenze[159]. Но уже отовсюду слышались бодрые голоса, и они воодушевляли: надо все очистить к Рождеству, все закончить к концу года. Флорентийцы уцепились за эту дату, как будто она поможет им забыть, стереть из памяти весь ужас: «Ближайшее Рождество станет прекраснее всех, что мы когда-либо праздновали». И жители города, укрепившись в этой хрупкой надежде, воодушевленные перспективой, расчищали улицы с еще бо́льшим жаром.

Флорентийские владельцы отелей, ресторанов, ремесленники, торговцы трудились как одержимые, но их имущество и товары либо исчезли, либо пришли в негодность. Гараж отца Адриано был практически разрушен, а у него не хватало сил, чтобы начать все сначала. Он сидел, прислонившись к уцелевшей двери и глядя в пустоту; его спрашивали, что делать с каким-нибудь отыскавшимся механизмом или инструментом, но он только показывал пальцем туда, где росла гора мусора. Стефания разместила в своей гостинице gratis pro Deo[160] три десятка волонтеров, где они спали по четыре человека в каждом двуместном номере. Она готовила им завтраки и взамен не просила ничего, только бы снимали грязную обувь на входе.

А потом прибыли французы, испанцы, немцы, американцы, и Флоренция превратилась в вавилонское болото, в котором представители десятков национальностей вместе бултыхались в грязи. Фотопленку купить было невозможно, но я нашел ее в одном магазинчике во Фьезоле и сделал несколько интересных, я бы сказал, страшных снимков, потому что в клуатре Санта-Мария Новелла фрески Уччелло под открытым небом покрылись черноватой слизью на полтора метра в высоту и специалисты считали их безнадежно испорченными. Постепенно выявился масштаб повреждений, ни одна церковь не осталась незатронутой: фрагменты фресок смыты потоком воды, полторы тысячи картин запачканы; железные двери капеллы Медичи в базилике Святого Лаврентия сорваны с петель, а внутри груды обломков, перемешанных с грязью, достигали трех метров в высоту; Барджелло был разорен, как и Опера-дель-Дуомо, баптистерий Сан-Джованни и базилика Санта-Кроче; а «Христос» Чимабуэ[161] практически стерт.

«Почему? Чем мы прогневили Бога?» – каждый день спрашивали себя флорентийцы, которые не могли смириться с бедствием, но не находили ответа на этот мучительный вопрос.

Работа стала немного легче, когда восстановили водопровод и электричество, но тут наступил жуткий холод; все мерзли, все искали дрова, чтобы согреться.

Я с трудом решился покинуть Флоренцию; великая уборка была еще далека от завершения, но в город каждый день приезжало столько народу, что рабочих рук вполне хватало. Переезд из Тосканы в Пизу представлял собой жуткое зрелище: автобус медленно ехал посреди фантастического ландшафта из разрушенных деревень, среди полей, все еще усыпанных какими-то обломками, перевернутых автомобилей; деревья и виноградники были смыты, а дома разворочены.

Я поехал проведать своего деда Энцо в Фонтанеллато – деревню недалеко от Пармы; жители запаниковали, когда вода в реке По начала подниматься, но стихия их пощадила. Дедушка поразил меня: он бегло говорил по-итальянски, подружился со всеми мужчинами деревни и пил с ними кофе в тени вековых аркад. Он жил в доме троюродного брата, у дороги, ведущей в Соранью, помогал в полевых работах, водил и ремонтировал трактор, участвовал в сборе помидоров. Он хотел, чтобы я остался подольше, рвался показать мне окрестности, но мне не терпелось вернуться в Париж. «Досадно, что ты уедешь, не увидев наше чудо», – сказал дед. Он попросил разрешения у владельца Сан-Витале, потому что замок с зубчатыми кирпичными стенами, окруженный рвом, был закрыт для посещения. Хозяин замка устроил нам экскурсию на прекрасном французском языке. Он провел нас в комнатку площадью не больше десяти квадратных метров, где мы полюбовались одной из самых красивых фресок, какие только можно себе представить, кисти Франческо Маццоллы, известного под именем Пармиджанино – «Диана и Актеон», изображение невероятной нежности и гармонии красок, настоящее чудо; затем мы увидели чарующий кабинет Camera Picta, в котором герцогиня, его прапрабабушка, предавалась благочестивым размышлениям и который уже сам по себе оправдывал поездку в Италию.

Едва я ступил на платформу Лионского вокзала, как сразу бросился к телефонной будке и набрал номер, который оставила мне Камилла; ее кузина сообщила, что Камилла устроилась на работу воспитательницей в детский дом в Морзине; она там проведет рождественские каникулы и вернется не раньше начала января. А дома меня ждал сюрприз: на журнальном столике в гостиной лежал журнал «Пари-матч», обложку которого украшала цветная фотография: перевернутый мерседес с цистерной, застрявшей между его колесами, и стоящим на ней оливковым деревом. Пятнадцать страниц было отведено другим моим снимкам наводнения во Флоренции, некоторые – с пояснительными надписями, а на полях я увидел напечатанные мелким шрифтом мои имя и фамилию. Я позвонил в агентство, и Филипп Морж предложил мне сразу же ехать к нему на улицу Реомюр.

Я ничего не выбирал, не принимал никаких решений, судьба сделала это за меня. Саша заразил меня страстью к фотографии и завещал мне свой фотоаппарат; потом произошло это историческое наводнение. Я был ничем не лучше других, разве что оказался в нужный момент в нужном месте и стремился как можно тщательнее запечатлеть глубину трагедии. Чтобы люди знали, чтобы они поняли, что произошло в тот день. Главное – не забывать это. Мы существуем, пока помним. Одно фото стоит тысяч страниц воспоминаний. Именно это я сказал фотографам, которым Филипп меня представил, в ответ на их теплые поздравления.

Потом он признался мне, что, когда он встретил меня во Флоренции, интуиция его не подвела и результат даже превзошел ожидания: «Фотограф должен обладать чутьем, и, увидев тебя с фотоаппаратом в руках, я уже знал, что ты сделал хорошие фотографии».

Мои снимки были проданы во все страны, в десятки газет и журналов; до этого дня агентство не знало подобного успеха. Моя карьера началась с такого оглушительного триумфа, что он вряд ли мог повториться дважды.

– На каких условиях я буду работать?

Филипп Морж предложил мне должность штатного фотокорреспондента с испытательным сроком в один месяц и изложил условия, которые были согласованы с его компаньонами:

– В нашем агентстве нет никакой определенной темы, нет специалистов, мы снимаем новости или людей, как получится. Фотографируем и Шейлу[162], и де Голля. В отличие от других агентств, у нас фотографы подписывают свои снимки; мы также работаем с собственными архивами, чтобы фотографии продолжали жить в будущем. Мы сотрудничаем с тремя сотнями журналов и тремя тысячами газет по всему миру. У нас есть корреспонденты во многих странах. Я лично решаю, какие снимки сохранить и что предложить клиентам. Для репортажей мы выдаем аванс, а потом компенсируем расходы после продажи. Мы делим поровну расходы и выручку. Что еще? У нас есть собственная лаборатория, на этом мы экономим кучу времени. Мы позаботимся о формальностях, и ты получишь пресс-карту. Увидишь, без работы тебе скучать не придется.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осмыслить его предложение: до сих пор фотографирование не было моей профессией.

– Не уверен, что оправдаю ваши ожидания.

– Послушай, десятки фотографов, которым я время от времени даю мелкую работу, мечтали бы получить такое предложение. Но с тех пор, как я основал это агентство, я еще ни разу не ошибся, нанимая человека на работу. Если Саша выставлял твои снимки и завещал тебе свой фотоаппарат, значит он тебя оценил. Я тебе объясню самое важное, Мишель, основы нашей профессии. Если ты это усвоишь, считай, что знаешь все. Чтобы преуспеть в этом деле, стать настоящим фоторепортером и зарабатывать на жизнь камерой, нужно выполнить два условия: одно необходимое, другое – достаточное, как в математике. Не нужно идти быстро, нужно идти быстрее; главное, чтобы ни один конкурент не сделал снимок раньше тебя; нужно быть первым: только первый срывает банк, весь банк, как в казино; другим не остается ничего, кроме слез, сожалений и расходов, которые никто не возместит. Мало обладать талантом или быть лучшим фотографом в мире – любой кретин способен нащелкать красивые виды; главное, добраться первым на место, выбрать правильный ракурс и сделать всего три фотографии – если они красивые, тем лучше, если нет – что ж поделаешь, реальность не всегда фотогенична. Никогда не поддавайся соблазну сделать «художественную» картинку; нужно фотособытие, оно должно при первом же взгляде поведать историю. Лучше сделать средний снимок, но заряженный энергией, чем не сделать никакого. Но этого недостаточно, настоящая головоломка – это переправить его в агентство, чтобы мы успели первыми его продать. Поэтому надо исхитриться вовремя передать нам пленки, каждая минута важна, здесь надо быть находчивым. Хороший фотограф – настоящий проныра.

Филипп попросил моих родителей приехать и подписать за меня контракт, я должен был открыть счет в банке, куда мне будут перечислять зарплату, а доля прибыли от продаж будет выплачиваться мне в конце каждого года. Он спросил меня, что я делал после нашей встречи, и я рассказал ему о «большой уборке», уточнив, что сделал много снимков обездоленных местных жителей и чудовищных разрушений, причиненных наводнением.

– Флоренция – это в прошлом, – ответил он. – У нас теперь другие события. По телевизору было достаточно репортажей об утонувших в грязи ангелах.

– Не сомневаюсь, но я был там и днем и ночью, фотографировал крупным планом изможденные лица отчаявшихся людей, которые потеряли все, оказались в полной нищете. Они ходили по скользкому месиву и вылавливали жалкие остатки своего имущества, задыхаясь от зловония. Я заснял обессиленную молодую женщину: вот она бредет с огромным тюком одежды на спине и протягивает руку своему ребенку, а тот увяз в липкой трясине и зовет ее на помощь; ошеломленного священника, стоящего перед покрытой грязью фреской Уччелло; и есть еще серия снимков, сделанных в наполовину отмытой церкви Всех Святых: в ней не осталось ни одного стула; люди стоят, продрогшие в своих грязных пальто, и молятся. Они выжили.

– Ну что ж, покажи свои пленки – мне кажется, ты понял суть нашей профессии.

Вечером отец и Мари забросали меня вопросами о наводнении во Флоренции. Они так смотрели на меня, с таким жадным нетерпением спрашивали, едва выслушав мой ответ: «А потом?» – что я почувствовал себя бывалым воякой, чудом уцелевшим в боях; им хотелось, чтобы я комментировал каждый снимок, когда и в каких условиях я его сделал. Отец рассказал обо мне своим родственникам и друзьям, все они ужасно возгордились тем, что близко знают такого великого фотографа. Мой отец подписал контракт, и, когда я ему сказал, сколько я заработаю этим репортажем, он вытаращил глаза:

– Не может быть!

– Может, но такое повторится не скоро. Теперь мне нужно как следует освоить профессию фотографа, потому что я хочу заниматься только этой работой.

Они не удивились, когда я сказал, что съезжаю от них и буду снимать квартиру. Что касается их дел, они были совершенно ошеломлены успехом своего магазина – народу в нем не убывало. С наступлением праздников они ежечасно решали проблемы, как вовремя доставить покупки клиентам, как управиться с вновь прибывающими товарами, где хранить оплаченную бытовую технику. Отец начал подумывать, не открыть ли филиал у автострады № 7 на выезде из Парижа. Я сказал ему, что обещал деду приехать вдвоем с ним в Фонтанеллато.

– Кстати, тут несколько раз звонила твоя приятельница, спрашивала, куда ты исчез, – заметил отец.

Камилла оставила для меня телефон детского дома в Морзине, и я сразу же позвонил: трубку взяла какая-то женщина и сказала, что сейчас позовет ее. Не прошло и пяти секунд, как между нами восстановилась прежняя близость и рассеялись неприятные воспоминания о расставании.

Камилла рассказала мне о детях, которых она опекает: они пока не встали на лыжи, потому что еще не выпал снег, но зато они совершают пешие прогулки, катаются на коньках, играют в настольные игры. Эта работа ей чрезвычайно нравилась. Потом она упомянула о моих фотографиях Флоренции.

– Откуда ты знаешь? Ты их видела?

– Твой отец рассказал о них в тот вечер, когда я звонила. Они потрясающие.

Я объяснил ей, что директор агентства предложил мне должность фотокорреспондента и я собираюсь согласиться.

– Слушай, мне надо будет отвезти детей на автобусе в Лилль. Я вернусь в Париж седьмого января.

На следующий день я стал подыскивать квартиру, мне хотелось сделать Камилле сюрприз. Я нашел одну трехкомнатную под самой крышей, без лифта, в конце улицы Муфтар, напротив церкви Сен-Медар, но, поскольку у меня не было ни справки о зарплате, ни налоговой декларации, отцу пришлось выступить в агентстве недвижимости поручителем, после чего я смог перевезти свои вещи. Я как раз укладывал в коробки книги, когда позвонил Филипп Морж: «Приезжай, у меня для тебя кое-что есть».

Филипп встретил меня широкой улыбкой. Перед ним на письменном столе были разложены отпечатанные в необычном формате снимки Флоренции после наводнения.

– Мы печатаем на бумаге размером двадцать на тридцать, а не так, как другие – двадцать четыре на тридцать. Наш размер соответствует формату негатива: этой хитрости обучил меня Саша. Благодаря такому решению теперь нам не надо обрезать фотографии, у нас больше нет белых полей, которые совершенно не нужны. Твои снимки прекрасны и расходятся как горячие пирожки, за границей тоже. Мне очень нравится серия, сделанная в церкви. Как ты там снимал?

– Я хотел показать этих людей, сбившихся в группы, словно они поддерживали друг друга; но я стоял внизу, и у меня не было нужного обзора. Тогда я ухитрился забраться на рухнувшую кафедру, которая уперлась в алтарь, и стал карабкаться на самый верх по ступенькам, хотя они еле держались и в любой момент могли обвалиться. Но все же я добрался до верха, и никто меня не заметил. Верующие жадно слушали священника: он молился так вдохновенно! И как раз в эту минуту витражи по диагонали пересек солнечный луч – я не мог использовать вспышку и только ограничил выдержку, и получилось хорошо.

– Это фото появится на первой полосе рождественского выпуска «Пари-матч». И только во Франции. Представляешь? А теперь вот что: у меня есть для тебя один персонаж, но это будет непросто. Ты лучше сядь, а то упадешь!

– И кто это?

– Клод Франсуа[163].

– Ты шутишь? Я ненавижу Клода Франсуа, он отвратительно поет.

– Наплевать. У меня везде просят фотографии Клода Франсуа: он до конца года даст серию концертов в «Олимпии». За ним постоянно гоняются десятки фотографов, но еще дюжина снимков, похожих на все остальные, меня не интересует. Я ищу что-нибудь оригинальное, чего еще никто не снимал. У меня в агентстве есть на подхвате один фотограф, но у него получается неважно. И я подумал о тебе. Потому что ты молодой и напористый. Пойми, тебе повезло работать в Париже, ведь я мог отослать тебя в какую-нибудь дыру. В прошлый раз я забыл сказать тебе три важные вещи, которые ты должен обмозговать; три понятия, составляющие одно целое: первое – это ты, фотограф, и фотография, которую ты делаешь; второе – то, что было задумано и что из этого получилось; но все это ничего не значит, если не появляется третье – тот тип, который называется зрителем и кому предназначена эта фотография. Ты понял? Фотография существует лишь в том случае, если ее заметили. Ты хочешь работать в агентстве? Так вот, подумай о том, что я тебе сейчас сказал, и привези мне необычные фото Клода Франсуа.

Пока мы обедали, я спросил у Филиппа, не даст ли он мне какой-нибудь совет.

– Когда я был таким, как ты, я без устали гонялся за Марлен Дитрих, Софи Лорен и Брижит Бардо; снимать знаменитостей – это худшая составляющая нашей профессии, более того, самая сложная – такие снимки наиболее востребованы, конкуренция бешеная, но они же приносят главный доход; мы все вынуждены через это пройти. В общем, придумай сам, как будешь выкручиваться. Если выгорит – тем лучше, а нет – что ж, вместо тебя это сделает другой.

С этой минуты я проводил все дни и почти все ночи, выслеживая Клода Франсуа. Если бы Филипп предложил мне сделать фоторепортаж из личной жизни папы римского или английской королевы, мне и то было бы легче. У меня даже появились сомнения в том, что Клод реально существует, потому что я видел его всего один раз на скопитоне[164] в бистро, где я грелся. Каждый вечер зал «Олимпии» был полон под завязку, и, если бы его концерты продолжались еще десять лет, билеты все равно расходились бы все без остатка – так много девушек хотели услышать этого придурка. На второй вечер я бродил по бульвару Капуцинок, глядя в оба, когда на моих глазах произошла безобразная сцена: какой-то мужчина поднял руку и крикнул: «У меня есть два билета на сегодняшний концерт!» Не успел он договорить, как к нему кинулась девочка-подросток, тут же подскочила другая, предлагая бо́льшую цену, а за ней третья. Через тридцать секунд несчастный был окружен десятком разъяренных горгон, которые визжали, отпихивали друг друга локтями, ругались и хватали его за руки. Одной блондинке удалось вырвать у него два билета, и она попыталась сбежать, но ей преградила путь брюнетка с конским хвостом, и все закончилось побоищем, достойным худшего матча регби, который только можно себе представить, где роль мяча исполняли злополучные билеты. Двоим полицейским удалось разогнать этих фурий, но билеты в потасовке потерялись.

Я поступил как те сто фотокорреспондентов, о которых упоминал Филипп, а именно: ждал перед артистическим входом на улице Комартен, где движение транспорта было фактически заблокировано, поскольку здесь в ожидании прибытия своего идола у барьеров сгрудились несколько сот поклонниц. Охранники сдерживали когорту фанаток, орущих так, словно они ждали «Битлз», когда появился черный лимузин и стал медленно пробиваться сквозь толпу, стараясь никого не раздавить. В эту минуту из «Олимпии» вышли десять «горилл» в темных костюмах, которые образовали живой коридор. Дверца автомобиля распахнулась, из него выбрался человек в плаще и бросился ко входу в мюзик-холл под истеричные вопли толпы и фотовспышки, а потом металлическая дверь концертного зала с лязгом захлопнулась. Та же самая сцена повторилась в обратном порядке около часа ночи, когда Клод Франсуа вышел из «Олимпии» и опрометью кинулся к своему автомобилю. С той лишь разницей, что к этому моменту толпа поклонниц (именно так, в ней были одни женщины) чудовищно выросла: не менее пяти сотен этих чокнутых жаждали получить автограф, сделать совместное фото или, если повезет, сорвать поцелуй у своего идола, а нет, так хотя бы увидеть его.

Вживую.

За автомобилем кумира следовал кортеж из десятка мотоциклистов – представителей прессы, которые приблизились почти вплотную к тонированным стеклам, чтобы сфотографировать хотя бы их. Разговаривая с коллегами, которые изо дня в день томились ожиданием, я узнал, что такой цирк повторяется ежедневно: перед началом и в конце каждого концерта, и даже в те дни, когда концертов не было и этот маньяк только репетировал; такая же толпа поклонниц стояла у его дома, перед офисом его агента, а равно и у дома его любовницы, мадемуазель Ф. По единодушному мнению моих более опытных коллег, никакой другой певец не вызывал подобной коллективной истерии, хоть ее накал немного снизился в последнее время. Нам, фотографам, ничего не оставалось, как торчать до поздней ночи на улице Комартен, выкуривая сигарету за сигаретой на ледяном декабрьском ветру, в ожидании, когда появится этот прыгающий селезень. Однако по прошествии пяти вечеров мне надоело валять дурака и я сдался.

Конечно, это непрофессионально.

Но что мне оставалось делать? Все парижские фотографы искали способ добраться до Кло-Кло, некоторые пытались флиртовать с «Клодеттами»[165], но те были настороже, ужасно подозрительны и по уши влюблены в своего босса; другие пробовали подкупить его консьержа, его домработницу, его водителя, его молочника и т. д. Бесполезно. Его охраняли лучше, чем президента Соединенных Штатов. Словом, охотника за знаменитостями из меня не получилось. Я собирался выждать несколько дней и объявить Филиппу, что провалил это вдохновляющее задание, в надежде, что он найдет мне иное применение. В тот вечер, когда множество впавших в транс девиц, не замечая ледяной измороси и холода, снова заполонили тротуары улицы Комартен, полностью перекрыв артистический вход, боевой дух окончательно меня покинул; я ненавидел Клода Франсуа и всех французских певцов с их примитивным «бум-бум-бадабум» и убогими английскими мотивчиками. С меня хватит! Я не хотел фотографировать этих музыкальных пигмеев, понял, что мне ничего не светит в этой профессии, и отказался от задания, мысленно помахав на прощание Джимми и Луизе.

* * *

Психоаналитик сверяется со своими записями, Сесиль в джинсах и темно-зеленом свитере с круглым вырезом молча лежит на кушетке.

– На прошлой неделе вы говорили об упражнениях с вашей дочерью, и мы это не обсудили.

– Я долго надеялась, что между нами возникнет какой-то ток, появится связь, но есть только невидимая стена и пустота… этот непреодолимый барьер. Искра так и не проскочила. Ни разу. Мы остались вдвоем. Смотрели друг другу в глаза… Это моя вина, я ее признаю, ведь малышка не понимает, какой мир я для нее уготовила. Одно время я думала, что Паскаль прав, и каждое утро, просыпаясь, повторяла раз пятьдесят: «Я люблю мою дочку». И вечером перед сном. И днем: «Я люблю мою дочку, я люблю мою дочку, я люблю мою дочку». А еще: «Она тоже любит меня, она любит меня». И: «Мы любим друг друга, мы любим друг друга». Упражнение в любви, гимнастика для чувств… Последнее лекарство, чтобы снова запустить мое угасающее сердце; как бутылки, брошенные в океан моей нелюбви, с моими отчаянными криками о помощи. Что ж, может, это срабатывает в отношениях с Господом Богом, но у нас вышел полный провал… Я не ищу оправданий. Я пыталась.

– Как бы вы оценили себя в роли матери?

– Я не плохая мать, просто я вообще не мать. Я не хотела, чтобы в моей жизни появился ребенок, я в нем не нуждалась, он вторгся в мою жизнь… Однако я делала над собой усилие… В больнице я подумала, что должна дать нам шанс, что со временем во мне проснется материнский инстинкт, что у нас будет семейная жизнь, как у нормальной мамы с дочкой, но прошло уже почти три года – и ничего, ни малейшего импульса; я холодна, никаких желаний, никакой радости, эта девочка по-прежнему мне чужая… я ничего не испытываю к ней, никакой привязанности, никакого интереса. Мне неприятно на нее смотреть, у нас нет никакого контакта, нет общения, я вроде няни, выполняю основные функции: кормлю, мою, одеваю, забочусь, выгуливаю раз в день, но ничего не происходит, никогда. Никакой искры. Она мне безразлична, даже хуже – она наводит на меня тоску, ее присутствие – постоянный упрек, что я ее не люблю, что никогда не обнимаю. Она молчит, никогда не кричит и не плачет, но она все время рядом, и эти ее круглые глаза, которые пристально смотрят на меня, наблюдают за мной, я больше не могу их видеть! Долгое время это безразличие лежало тяжким грузом на моей совести, но теперь я миновала стадию вины. Нужно было сразу оставить девочку, тогда ее удочерили бы люди, которые любили бы ее… Я потерпела неудачу во всем.

– Я заметил, что, когда вы упоминаете свою дочь, вы называете ее «она», или «малышка», или «ребенок». Вы никогда не зовете ее по имени?

* * *

Во время последней трапезы с Луизой и Джимми в том большом ресторане на Елисейских Полях, перед моим отъездом в Израиль, мы отпраздновали с шампанским назначение Джимми на полноценную роль в будущем фильме Луиса Бунюэля и их предстоящую свадьбу с Луизой. Он жил тогда в маленькой квартирке на улице Сен-Мартен с видом на сквер и башню Сен-Жак. Возможно, они переехали в более просторную квартиру, и в этом случае я надеялся, что консьержка даст мне их новый адрес. Озабоченный этими мыслями, я шел по улице Риволи, когда увидел, что навстречу мне, слегка прихрамывая и опираясь на трость, идет Джимми с сигаретой во рту. Я застыл. Казалось, он полностью погружен в себя. Не дойдя до меня двух метров, он остановился, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы узнать меня; я увидел, что у него появился шрам под левой скулой. Он уронил трость, бросился ко мне и крепко обнял, хлопая ладонью по спине. Я слышал, как он повторяет: «Мишель, Мишель, Мишель…» Наконец он ослабил хватку, его лицо скривилось; из глаз хлынули слезы.

– Что случилось, Джимми?

Он удивленно посмотрел на меня:

– Да ведь Луиза… Луиза погибла!

– Что?!

Он вытер слезы рукавом.

– Да, старик, ее больше нет.

– Когда это случилось?

– Одиннадцатого июля.

– В день моего отъезда!

А я ничего не знал! Джимми хотел поднять трость, но я его опередил.

– Ты что – повредил ногу?

– Этот Джеймс Дин теперь похож на изломанную марионетку, правда? Я чудом выкарабкался, старик, ты и представить себе не можешь, через какой ад я прошел. Четыре перелома, две операции, пять недель в больнице; я думал, что никогда не выйду оттуда. Ну а потом я все-таки кое-как пришел в себя; правда, меня пока шатает – когда немного, когда сильнее, но я все-таки хожу.

Мы зашли в кафе на площади Шатле, где Джимми представил меня как своего лучшего друга и сильного игрока в настольный футбол; его обещание не брать в рот ни капли алкоголя улетучилось вместе с внешностью героя-любовника, и теперь он наверстывал упущенное.

– Авария случилась почти полгода назад, но я до сих пор так и не понял, что произошло. Какое было волшебное время, я всю жизнь мечтал об этом: наконец-то мне дали настоящую роль, я думал, когда закончатся съемки, мы поженимся. Луиза собиралась дождаться твоего возвращения: ей хотелось, чтобы ты стал ее свидетелем на свадьбе. Она предложила отвезти меня в булонскую студию, где я должен был примерить костюмы, на своем «энфилде», так было проще из-за пробок. Я сидел сзади и, как всегда, прижимался головой к ее спине, поэтому ничего не видел и не слышал. Очнулся только через три дня в больнице в Гарше, там мне спасли жизнь.

– Это была авария? Столкновение с машиной?

– Мотоцикл вынесло на встречную полосу, и он на полной скорости врезался в фургон. Луиза умерла мгновенно. По словам свидетелей, она совершила наезд намеренно, потому что прибавила скорость и ничего не сделала, чтобы избежать столкновения.

– Но ты что-то видел?

– У меня в памяти на этом месте – черная дыра.

– Это невероятно! «Энфилд» – почти развалюха, у него плохо работало рулевое управление, он должен был заглохнуть!

– Я говорю себе то же самое, и все-таки она прибавила газу! Возможно, в тот момент ей стало плохо.

Я заказал официанту еще виски с колой. Джимми попросил оставить бутылку на столе.

– У нее не было никаких причин для самоубийства: вы собирались пожениться, у тебя карьера пошла в гору.

– Я твержу себе это каждую ночь… И еще: в то утро Луиза сообщила мне, что беременна.

– Какой ужас!

– Для меня это была грандиозная новость, но Луиза не выражала никакой радости.

– Когда женщина беременна, она не кончает с собой!.. Это был твой ребенок?

– Она не знала, твой или мой, но мне было все равно, главное – что он есть, правильно? Теперь это не имеет никакого значения.

Мы разговаривали два часа, обсуждали эту историю со всех сторон, пытаясь найти ей объяснение.

– С тех пор я почти не сплю, все время думаю о Луизе, ночью разговариваю с ней. Ты помнишь ее и можешь меня понять. А знаешь, я по тебе скучал. Что, если мы сходим в клуб, пропустим по стаканчику?

– Уже поздно, тебе лучше вернуться домой.

– Ты же не бросишь меня!

– Куда ты хочешь пойти?

– Давай пойдем к Кастелю.

– Нас не пустят.

– Я член клуба, а ночи такие длинные. В моем несчастье мне немного повезло: продюсер «Тьерри-Сорвиголовы» оказался очень славным малым, он нашел оправдание моему отсутствию и, когда я начал ходить, вернул меня на роль коварного англичанина, только теперь я не езжу верхом. Я стал чем-то вроде звезды: поначалу люди меня оскорбляли, а теперь похлопывают по плечу: из-за моей фамилии и британского акцента они уверены, что я англичанин, и просят у меня автограф; к сожалению, я погибну в предпоследнем эпизоде, стрела пронзит мне сердце, но еще секунд десять я потрепыхаюсь… Я подписал контракт на драму времен Революции, и у меня есть еще два предложения, но только на телевидении. Лучше, чем ничего, правда?

Джимми подозвал официанта, чтобы расплатиться, но я достал бумажник.

– Предоставь это мне.

– Ты шутишь? Когда меня выписали из больницы, я еще месяц провел в санатории, отрезанный от всего мира, и однажды в приемной ревматолога, замечательного врача, мне на глаза попалась обложка «Пари-матч» с перевернутым автомобилем и деревом над ним; я читал статью с этими необыкновенными фотографиями и думал: «Как чувак сумел снять такое? Он же сильно рисковал: взять хоть фото на мосту со стволом дерева, которое прошило магазинчик насквозь, или с механиком, отмывающим свои отвертки, – они просто невероятны!» И вдруг я увидел твое имя и просто глазам не поверил. Ты обалденный фотограф, старик! Я спросил у дока, можно ли мне забрать журнал, он не хотел отдавать, но я сказал, что имею полное право его прихватить – при такой цене за консультацию. Кому только я не показывал твои снимки! Теперь ты знаменитость!

Был уже час ночи, когда мы оказались на улице Принцессы, у входа в клуб. Охранница, сидевшая в стеклянной будке, не позволила войти троим мужчинам в смокингах, однако пропустила нас, расцеловавшись с Джимми, который сказал: «Югетт, это Мишель, мой лучший друг». Потом повернулась к подошедшему высокому мужчине добродушного вида, с залысинами на висках и галстуком, повязанным на манер шейного платка. Мужчина пожал Джимми руку.

– Жан, познакомься с Мишелем Марини, это его фотографии наводнения во Флоренции ты видел в «Пари-матч», он мне как брат.

– Добро пожаловать, Мишель, чувствуйте себя как дома, – ответил тот.

Мы поднялись на второй этаж; Джимми ужинал здесь почти каждый вечер в интерьере бель-эпок[166], перегруженном позолотой и десятками фотографий в рамках на стенах; он знал большинство клиентов – в том числе нескольких знаменитостей кино и сцены, а также официантов и все блюда в меню. Он спросил, голоден ли я.

– Да, немного.

Джимми заказал две порции говяжьей грудинки и бутылку шабли. Рядом с нами какой-то американский актер пытался сказать на ломаном французском несколько слов бледной манекенщице с непроницаемым лицом. Официант откупорил бутылку вина и налил мне на донышко, чтобы я его продегустировал. Джимми не терпелось чокнуться за нашу встречу, и мы быстро «уговорили» всю бутылку.

И вдруг мне почудилось, что я схожу с ума: на лестнице, словно сияющий ангел, возник Клод Франсуа – да, сам Кло-Кло, – он направился прямо к нам, со словами: «Как дела, Джимми?» Они расцеловались – здесь все целовались при встрече, – и Клод сел с друзьями за столик недалеко от нас. Так я узнал, что наша национальная звезда не пропускает ни одной серии «Тьерри-Сорвиголовы» – своего любимого фильма.

– Клод, познакомься с моим другом Мишелем Марини, это он снимал наводнение во Флоренции для «Матч».

– Да-да, ужасное бедствие. Расскажите, что вы видели.

Мы проговорили целый час; похоже, Клод был потрясен масштабом разрушений, причиненных городу. Он тоже увлекался фотографией, захотел посмотреть на мой фотоаппарат, засыпал меня техническими вопросами о регулировке объектива, о диафрагме, об управлении глубиной резкости, о выборе объективов, потом даже спросил, не продам ли я его, но я отказался. Меня так и подмывало в свою очередь спросить, нельзя ли сделать несколько снимков, пока он наслаждается лососем по рецепту Брийя-Саварена[167], но я не решился. Люди приходили сюда выпить, пообщаться с друзьями, а не для того, чтобы стать добычей алчного фотографа. Если я хотел стать своим в этом клубе, нужно было соблюдать правила вежливости.

Часа в три ночи Клод изъявил желание размять ноги, и мы спустились в подвальчик клуба, где царила довольно непринужденная атмосфера. Клод познакомил меня со своими друзьями, и тут я очертя голову бросился в атаку: «Клод, можно я вас щелкну несколько раз?» Я ждал, что он сразу перестанет улыбаться и откажется.

– Это большая честь для меня, но лучше спросить разрешение у Иоланды, супруги Жана. Они ненавидят, когда у них в клубе фотографируют.

Мне не пришлось просить дважды.

– Если Клод согласен, то мы не против.

Я подготовил свою «Лейку», выставив диафрагму на 32 и фокусное расстояние 28 мм, чтобы снимать крупным планом. И пошел искать Клода в толпе виляющих бедрами танцоров. В этот момент «Бич Бойз» уступил место неизвестной мелодии, неистовому и ритмичному бурре[168], чередующемуся с отрывками в томном южноамериканском духе.

– Что это за музыка?

– Бостелла! – пояснила Иоланда, как нечто очевидное.

Танцоры то подпрыгивали, хлопая в ладоши над головой; то с воплями катались по полу, барахтались в куче, потом помогали друг другу встать и исступленно начинали все сначала. Я отснял целую пленку, запечатлевая Клода, который прыгал выше остальных, широко раскинув руки, словно хотел охватить неоновое небо, абсолютно счастливый посреди этого коллективного безумия.

Вторая пленка, третья…

Теперь я должен покаяться, отречься от тех глупостей, которые наговорил о Клоде Франсуа; я всегда говорю второпях, не задумываясь, воспроизводя чужие штампы. Я давал Клоду уничижительные оценки и теперь хочу отречься от них, потому что с этого дня я постоянно встречался с ним и он оказался приветливым и дружелюбным человеком; правда, иногда его подводил слишком бурный темперамент, но бывают ли звезды другими? В последующие десять лет я сделал сотни его фотографий, все необычные; он всегда с готовностью исполнял мои требования, убежденный, что я великий фотограф, в то время как это он был потрясающей моделью.

Мы вышли из клуба. В пять часов утра Париж еще спал, но у меня сна не было ни в одном глазу. Джимми предложил пойти в Ле-Аль, поесть лукового супа[169], но Клод предпочел вернуться домой, сказав на прощанье: «Дай мне номер твоего телефона на случай, если мне понадобится фотограф». Я еще не успел обзавестись телефоном, и он оставил мне свой номер. Потом я проводил Джимми до дому. Он спросил, не хочу ли я пойти вместе с ним в кино на проспекте Мак-Магона посмотреть еще раз «Бунтаря без причины». «Конечно, с удовольствием!» – сказал я. А после фильма, памятуя о том, что фотографии – товар скоропортящийся, пошел на улицу Реомюр и стал ждать в ближайшем кафе, когда откроется агентство. Филипп Морж появился в восемь часов. Я положил ему на стол три пленки.

* * *

Психоаналитик обводит бесстрастным взглядом кушетку, смотрит на часы, встает, потягивается; проходя мимо зеркала, проводит рукой по волосам, поправляет свой синий вязаный галстук. Он берет журнал, устраивается на кушетке и начинает читать. Спустя несколько дней он получает конверт от Сесиль Вермон с чеком и двумя нервно нацарапанными строчками на листке, вырванном из блокнота со спиралью: «Я знаю, что мы не закончили, но у меня нет времени ждать. Я должна принять свою жизнь».

Он терпеть не может, когда пациенты из-за какой-то прихоти внезапно отказываются от лечения, не думая о последствиях: это все равно что прыгнуть с парашютом, а в последний момент решить его не открывать. Никто не измерил разрушительное действие прерванного лечения – это своего рода психический рак, который незаметно будет пожирать их и заставит страдать до конца дней. Для него же это настоящий провал, ему не удалось вывести Сесиль на путь выздоровления. Он снова берет блокнот, просматривает свои заметки, отчеты о сеансах, ищет, когда он упустил важную деталь, нащупывает, как сыщик, малейшие зацепки, роется в воспоминаниях. Кажется, он уже близок к разгадке, но нет, ему не удается найти просвет в этом хаосе – пациентка оказалась трудной, много труднее, чем другие, и на нее требовалось больше времени. Все-таки от него ускользнули нюансы, которые прояснили бы картину, будь у него верное чутье.

Например, когда Сесиль сказала, что не любит смотреть на дочь или что ей тяжело находиться с ней рядом, надо было попросить ее прийти вместе с ребенком. Хотя бы один раз. Пусть даже девочке нет еще и трех лет. Но психоаналитик не видел в этом никакой пользы. И потом, это не принято. Жаль, иначе он сразу понял бы, что девочка – вылитая Сесиль. Анна и ее мать были похожи как две капли воды: одно и то же лицо с тонкими чертами и своенравным выражением, тот же легкий мальчишеский силуэт, те же каштановые волосы – короткие у Сесиль и собранные в конский хвост у малышки, та же моторика. Анна – это уменьшенная копия Сесиль. Если бы он увидел их вместе, возможно, терапия пошла бы по другому пути.

Сесиль никогда не отличалась хорошим аппетитом, но теперь она почти совсем перестала есть, ограничиваясь кофе с молоком и сухим печеньем. Ей плохо. Вот уже три года она плывет против течения, борясь со своей нелюбовью, с отсутствием чувства вины, прибегая к скальпелю психоанализа, но ее попытка спастись психотерапией стала еще одним источником разочарования. Она, как Сизиф, обречена всю жизнь вкатывать на гору огромный камень, который, едва достигнув вершины, раз за разом скатывается вниз. И она приходит к выводу, что эта отчаянная попытка установить полноценные отношения с дочерью закончилась полным провалом: «Я играю в дочки-матери, но ничего не чувствую. Мне нечего ей дать – даже улыбку, так кто я для нее?..» Она спрашивает, как точнее себя назвать – «самозванка» или «обманщица»?

А впрочем, какая разница? Она не любит Анну, не испытывает к ней никакой привязанности. Это чужой человек, может быть, даже враждебный ей, – значит, нужно наконец смириться с тем, что ей никогда не полюбить свою дочь.

И точка. Единственная услуга, которую она может оказать Анне, заключается не в любви, а в том, чтобы избавиться от нее. Она не видит иного выхода, раздумывает, примут ли ребенка органы опеки, не решается зайти в кабинет инспектора по социальным делам, всю ночь лежит без сна, перебирая эти подлые мыслишки.

И вот однажды утром, на рассвете, у Сесиль возникает идея. Отличная идея. И она засыпает. Наконец-то.

* * *

После отъезда Леонида Игорь нашел нового друга. Илья Каров уделял ему много внимания: постоянно звонил, интересовался его делами, звал на ужин или на футбольный матч команды «Маккаби», за которую страстно болел. Как-то вечером Игорь встретился с Ильей в местном ресторанчике, где в это время бывали только завсегдатаи. Игорь извинился за опоздание – день выдался более загруженный, чем обычно, – и спросил:

– Почему ты не пошел к врачу?

– Я страшно занят, и, честно говоря, меня немного беспокоит необходимость проходить обследование. Стоит попасть в больницу, и уже не знаешь, выйдешь ли оттуда.

– Ты должен сделать электроэнцефалограмму, сдать анализы, но прежде всего похудеть.

– Ты прямо как моя жена – она тоже повторяет это каждый день.

Илья вздохнул, утер клетчатым платком лоб и шею. Сняв пиджак, положил его на стул, и тут стала видна его татуировка с шестизначным числом на левом предплечье. Они сделали заказ подошедшему официанту.

– Видишь, я питаюсь правильно – рыба, жаренная на гриле, и салат. Проблема в том, что я всегда был толстым, как и мой отец, это у нас семейное. И это же спасло мне жизнь. Во время войны в лагере есть было нечего, и благодаря жировым запасам я продержался дольше других. Я снова запишусь к врачу.

– Ты должен ходить. Час в день.

– Игорь, я вешу больше ста тридцати килограммов, мне тяжело ходить. Я говорил по телефону с главврачом больницы, они очень довольны тобой, ты без проблем получишь врачебную лицензию. В министерстве меня спрашивали о твоем побеге из Ленинграда в девятьсот пятьдесят втором году. Я не смог ничего ответить… Как тебе удалось выбраться оттуда живым?

Игорь задумчиво поставил бокал на стол, отдаваясь воспоминаниям прошлого.

– Это было мрачное время, «чистки» следовали одна за другой; никто не знал, кого арестуют следующим и за что. Люди просто исчезали. И о них больше не говорили. Наступил безмолвный террор. В молодости, еще до войны, я свято верил в советскую власть, но потом мне стало ясно, что партия сошла с ума, что надо контролировать каждое свое слово и никому нельзя доверять, и тогда я сосредоточился на работе. Когда главного врача нашей больницы Этингера арестовали, его обвинили в том, что он участвовал в заговоре группы врачей, разумеется, зловредных евреев, которые убивали своих пациентов, видных партийцев, и планировали покушение на товарища Сталина. Обвинение нелепое и бредовое, однако предполагаемые заговорщики во всем признались, и газета «Правда» предоставила так называемые «неопровержимые доказательства». Я знал профессора, это был замечательный человек, и я не сомневался, что он невиновен, что признания его выбиты под пытками, а доказательства сфабрикованы; он стал жертвой коллективного антисемитского безумия. А потом мне позвонили и предупредили, что завтра арестуют меня.

– Кто тебя предупредил?

– В тот момент я не узнал голос, но потом понял, что это мой младший брат Саша. Мы были не слишком близки. Он служил в органах, участвовал в репрессиях и очень этим гордился. Но, несмотря на то что мы оказались противниками, он решил помочь мне. Я вмиг принял решение: вернулся домой, собрал чемоданчик и попрощался с Надей, моей женой. Никогда не забуду этот ужас. В одиночку я мог пробраться в Финляндию. Но с женой, двумя малолетними детьми, да еще посреди зимы, это было невозможно, нам пришлось расстаться. Я до сих пор помню, как Надя рыдала, как умоляла, цеплялась за мои ноги, чтобы не дать уйти, и мне пришлось ее оттолкнуть. Я сбежал, как вор, даже не поцеловав детей – Петьку и Людочку, спавших в соседней комнате. Я хорошо знал Карельский перешеек, знал, как добраться до Финляндии, тамошняя граница охранялась не так тщательно, так что мне, можно сказать, повезло.

– А что стало с твоей женой?

– Я больше ничего о ней не слышал. Ты же знаешь, после ареста мужа жена должна была отречься от него, выступить с осуждением на собрании и немедленно подать на развод, иначе ее сочли бы сообщницей, лишили бы работы, квартиры, а детей отправили бы в детский дом. Ей не оставили другого выбора. Она должна была начать жизнь заново.

– Ты поддерживал связь с еврейской общиной?

– Я отмечал большие праздники, больше по привычке, чем по убеждению – я агностик; просто это давало возможность побыть среди своих, вспомнить свои корни. Общественная жизнь свелась к минимуму, на триста тысяч ленинградских евреев осталась всего одна синагога; религиозные обряды власти открыто не запрещали, но и не одобряли. Только старики осмеливались бросать им вызов, продолжая посещать синагогу. Накануне войны коммунисты практически уничтожили религию; наше поколение считало ее настоящим «опиумом для народа», но Холокост открыл нам глаза. Я видел концлагеря, когда Шестидесятая армия освобождала заключенных Освенцима; мы с тобой могли бы там встретиться. После войны я изменился: ходил раз в год на Йом-Кипур в синагогу, когда тысячи людей заполняли улицу; это была скорее манифестация самоидентичности, чем проявление религиозных чувств, – древний инстинкт сопротивления и осознание своей миссии. Моя мать и жена соблюдали обряды, они зажигали свечи каждую пятницу, отмечали все еврейские праздники, но над нами постоянно висела скрытая угроза, каждый таился в своем углу; евреи почти не знали друг друга и всегда держались настороже. А если кто-то забывал о своем еврействе, партия тут же о нем напоминала.

* * *

В тот день я хотел запечатлеть нашу встречу с Камиллой на сумрачной платформе Северного вокзала. Я спокойно дождался прибытия поезда из Лилля; пассажиры вышли, я искал ее взглядом в толпе спешащих людей. Наконец я увидел ее. И побежал навстречу. А она побежала ко мне, уронив по дороге рюкзак. Нам казалось, что мы герои фильма Лелуша[170], разве что нет переливов скрипки и вертящейся волчком камеры; я сжал ее в объятиях и, отстранив, покружил, а потом мы поцеловались.

Стоп, снято!

Через несколько секунд мы как будто вернулись на два года назад, словно и не было никакого перерыва после нашей прогулки по Люксембургскому саду. Потом зашли в кафе напротив вокзала, чтобы выпить кофе.

– Так что ты там увидел, во Флоренции?

– Конец света. В пятницу вечером мы остались без электричества, без телефонной связи, без водопровода; жили как на необитаемой планете и, ложась спать, думали, что завтра нас затопит окончательно; но страха не было. А на следующий день увидели вокруг только грязь да мазут.

А Камилла рассказывала мне о своей работе, которая ей очень нравилась, она хотела заниматься этим серьезно; коллега дала ей телефон дома отдыха, который нанимал аниматоров на лето, и она послала туда заявление. Слушая ее, я снова испытывал радость и понимал, что если нам суждено быть вместе, то за этим не будет обдуманного решения или расчета.

Я привел Камиллу в свою квартиру на улице Сансье; она сразу заметила, что я оставил в ванной комнате одну полку пустой, а выглянув в окно, восхитилась видом на церковь Сен-Медар. Мы пошли ужинать на улицу Муфтар, и Камилла немного рассказала мне о своей жизни в Израиле, о разочаровании родителей, которых один за другим покидают их дети:

– Знаешь, я не хочу жить в иллюзиях, как они, думая, что можно создать семью на всю жизнь, а потом смотреть на то, как она распадается.

Ее рюкзак, как всегда, был набит книгами. Она дала мне почитать «В дороге» и «Голый завтрак»[171] – причем первую книжку она считала бесподобной и уверяла меня, что это два лучших романа современности, две главные книги нашей эпохи, которые вызывают у нас мечты о безоблачном счастье, дышат воздухом свободы, впускают в свои бескрайние миры, оставляя другие тексты пылиться на полках.

– Литература и жизнь – это одно и то же, понимаешь? Одно переходит в другое; мы живем в повседневности, в мире, который открываем и быстро пролистываем; каждый наш день – это и жизнь, и эксперимент.

И Камилла взяла с меня обещание, что я без промедления сяду их читать.

Наша первая ночь была не просто наслаждением от занятий любовью; мы становились одним целым, и должен признаться, что, глядя на нее, спящую рядом со мной, я испытывал такое счастье, которого до сих пор не знал. Во время завтрака я задал злополучный вопрос:

– Какие у тебя планы?

– Попробую встретиться с менеджером дома отдыха, а потом уеду – может, в Африку или в Индию. Одна моя подруга задумала отправиться в Непал. Я вернусь, когда кончатся бабки или, наоборот, когда у меня их будет достаточно. Поедешь со мной?

– У меня работа, я же тебе говорил! Я только что устроился в фотоагентство, получить такое место в моем возрасте – неслыханная удача. На следующей неделе у меня репортаж – буду освещать турне Сильви Вартан[172] по Испании и Португалии.

– Я никогда не поеду в страну, где царит диктатура.

– Ехать туда – не значит поддерживать Франко или Салазара, я просто делаю свою работу фотографа. Меня посылает туда мой босс. Я не могу отказаться. А если исходить из твоего принципа, то в Африку нельзя, в Азию и Латинскую Америку тоже и вообще никуда нельзя, кроме Швейцарии.

В почтовом ящике я обнаружил листок, на котором было написано: «Жду тебя там же, где всегда, в 15 часов». Я мгновенно узнал этот косой, почти неразборчивый почерк и неизменные фиолетовые чернила. После долгих лет молчания Сесиль наконец-то объявилась. В своей обычной манере. И у меня не было ни малейшего сомнения относительно того места, где она назначала встречу. Я надел рубашку в красную клетку, которую Пьер когда-то подарил Франку, – пусть она об этом узнает, – дошел пешком до Люксембургского сада и направился к фонтану Медичи. Из-за сильного холода, обычного в начале января, там было почти пусто; прохожие торопливо, не замедляя шага, проходили через сад. Я сел на один из стульев, поскольку пришел слишком рано. И снова, в который раз, меня зачаровало спокойное зеркало воды в бассейне. Здесь Полифем влюбляется в Галатею[173]. Не в эту ли минуту он принял решение убить прекрасного Ациса и похитить ту, к которой пылал страстью, хотя она не желала одарить его даже взглядом? Эта скульптура дышала такой любовью и такой угрозой, что невозможно было понять, кто из них двоих больше достоин жалости.

В три часа появилась Сесиль; я сразу узнал стройный силуэт; она шла энергичным шагом, держа одну руку в кармане расстегнутого плаща с поднятым воротником, а в другой дорожную сумку. В трех шагах позади нее, стараясь не отставать, плелась девочка. Девочка с темными волосами, собранными в хвост, в зеленом свитере и пальтишке гранатового цвета. Я встал; Сесиль подошла ко мне, и я убедился, что она совсем не изменилась. Ее взгляд скользнул по клетчатой рубашке, и в нем мелькнуло удивление, но она кивнула и попыталась улыбнуться: «Хорошо, что ты пришел». Девочка остановилась сзади, чуть поодаль.

– Может, выпьем что-нибудь горячее в баре? – предложил я.

– Не стоит, здесь хорошо.

– Это твоя дочь?

Сесиль не ответила и повернулась к ребенку.

– Ее зовут Анна.

– Вылитая ты! Просто чудо.

– Это дочь Франка.

– Что?!

Я наклонился к девочке и впился глазами в ее личико, как будто надеялся увидеть в нем черты моего пропавшего брата.

– Здравствуй, Анна, меня зовут Мишель, я твой дядя.

Девочка не отвечала, глядя на меня во все глаза.

Я обернулся к Сесиль:

– Почему ты молчала все эти годы?

– Я больше не могу заниматься ею, я сделала все, что в моих силах, но теперь мне надо уехать. Это далеко, и со мной ей ехать нельзя, прошу – забери Анну к себе.

– Ну, если это тебе поможет…

– Я собрала ее вещи: они в этой сумке вместе с документами.

Эти последние слова меня удивили. Сесиль поставила сумку на землю. Я попытался осознать то, что она мне сказала.

– Взять на какое время?

– На несколько месяцев… может, больше.

– Я могу ее взять только на несколько дней, у меня работа, я скоро уеду в Испанию.

– Ну, придумай что-нибудь.

– Но это невозможно. Я…

– У нее нет другой родни, кроме вас. Иначе мне придется отправить ее в приют. Без вариантов. Так что ей в любом случае будет лучше с тобой и твоей семьей.

– Что происходит, Сесиль? Я ничего не понимаю.

– Я положила деньги во внутренний карман сумки. Ребенок спокойный, не будет тебя раздражать, надоедать, она никогда не плачет, здорова, у нее есть карта прививок – те, что сделаны, и предстоящие. Мне пора идти.

– Почему так быстро? Ты застала меня врасплох. Нам надо поговорить. Согласись, нам есть что сказать друг другу… ведь столько времени прошло, разве нет?

– У вас есть какие-нибудь новости о Франке?

– Никаких.

– Тогда мне нечего тебе сказать.

– Как тебя найти, если возникнет необходимость?

– Я потом сама тебе позвоню.

Сесиль запахнула плащ и, не попрощавшись со мной, не поцеловав дочь, которая не отрывала взгляда от фонтана, направилась в сторону улицы Вожирар. Я подошел к Анне, протянул ей руку, но она ее не взяла.

– Пойдем, Анна, я не знаю, что мы будем делать, но не волнуйся, я позабочусь о тебе.

Подхватив сумку, я снова протянул руку Анне – безуспешно. Я сделал несколько шагов вперед – она пошла следом за мной. Так мы и шагали – я впереди, она в двух метрах сзади.

Сесиль, спрятавшись за деревом на улице Медичи, провожала их взглядом: Мишель без конца оборачивался, протягивал девочке руку, но та ее не брала. Сесиль думала: «Я не чувствую никаких угрызений совести, не ищу никаких оправданий, потому что ни в чем не виновата, у меня не было выбора. Так сложилась моя жизнь. Искра не вспыхнула. Я жила надеждой четыре года, прилагала усилия, убеждала себя, повторяла тысячу раз, что люблю Анну, прошла курс психотерапии. Все напрасно. Любви к ней у меня так и не возникло. Не знаю, почему я такая бездушная, как мне хотелось бы мне быть нормальной женщиной, которая обожает своего ребенка – обнимает его, играет с ним. Но эта девочка мне чужая. Завтра я о ней забуду. Я вовсе не желаю ей зла и приняла решение расстаться с ней ради ее же блага, чтобы у нее, если это еще возможно, началась нормальная жизнь, в нормальной семье. Я не чувствую никакой привязанности, никакой любви к этому ребенку, но это не значит, что я чудовище, я просто одинокая женщина. Одинокая и бездетная».

* * *

После окончания рабочего дня в министерстве Франк шел по улице Мазагран, собираясь сделать покупки у Хасана; тот работал без оглядки на других: начинал день до восхода солнца и ждал своего французского друга до самого закрытия лавки. Хасан уступил ему свой стул, сам сел на табуретку, предложил чай, сигарету, наслаждаясь тишиной заснувшего города и болтая ни о чем, а скорее обо всем сразу, о добрых старых временах, когда Франк служил у него приказчиком, прежде чем стать важным господином. С тех пор как Франк перестал работать в лавке, Хасан повидал с десяток бездельников, которые хотели зарабатывать, не напрягаясь; им трудно было вставать рано утром, а таскать мешки с рисом или кускусом они и вовсе не желали. Кроме того, все они нагло позволяли себе курить, обслуживая покупателей, или устраивать перерыв на целый час. Так что теперь Хасан работал один и был вынужден самолично пополнять запасы, заниматься складом, документацией и обслуживать клиентов, не говоря уже о тех растяпах, которые забывали дома кошельки, просили записать покупку им на счет, но не спешили его оплачивать: «И все же я не жалуюсь, такова жизнь бакалейщика. Слава богу, хоть не голодаю». В этот вечер Франк заметил, что Хасан мрачен: на вопросы о семье и делах он отвечал односложно.

– У тебя неприятности, Хасан? Мне ты можешь рассказать обо всем, сам знаешь.

– Да, я очень обеспокоен.

Вот уже несколько недель Хасан был жертвой не то галлюцинаций, не то вора, который ухитрялся проникать сквозь стены его лавки. Как иначе объяснить исчезновение массы товаров из кладовой, запертой на два оборота единственного ключа, который никогда не покидал его кармана? Десятки банок тунца в масле и по-каталонски, сардин, томатной пасты таинственным образом испарились, как и бутылки с оливковым маслом, коробки с сахаром-рафинадом, финиками и баночками нута. Невозможно было составить список украденного, он был бы слишком длинным. Хасан осмотрел стены в поисках потайного прохода или секретной двери, провел несколько ночей в лавке в ожидании этого дьявольского грабителя, но каждый раз засыпал с ножом в руке. Он отправился в полицию и написал заявление, старший капрал взялся за это дело сам, потому что много лет знал Хасана, а его жена покупала у него продукты; но полицейский пришел к такому же заключению: дверь не взламывали, стены прочные, а чердачное оконце такое узкое, что через него даже кошке не пробраться, тем более что оно закрывалось изнутри на щеколду, на которой нет никаких следов повреждений.

– Я вот думаю: а может, это призрак бывшего владельца, который приходит, чтобы отомстить мне, и радуется, глядя на мои мучения; так я сойду с ума и в конце концов разорюсь; прошу тебя, друг мой, помоги!

Франк внимательно осмотрел место, которое и без того хорошо знал. Благодаря металлической шторе дверь в магазин была совершенно неприступной, зато такая же штора на двери склада, выходившего во внутренний дворик, легко открывалась снаружи. Хасан грешил именно на нее и, заметив первые кражи, поменял запор и повесил стальной замок с внутренней стороны, однако кражи продолжались.

– Ладно, иди спать, Хасан, я сам займусь этим.

Они вышли из магазина. Полная луна освещала ночную улицу; на тротуаре они сразу расстались. Франк спрятался за пристройкой в углу двора, откуда была видна дверь склада, и стал ждать. Спустя час, устав стоять, он сел на корточки и в конце концов заснул. Около двух часов ночи вдруг раздались резкие, повторяющиеся звуки. Он вскочил, осторожно выглянул из своего прикрытия и через минуту увидел слабый луч света, который перемещался внутри склада; из чердачного окна выпадали банки с консервами и беззвучно приземлялись на флисовую ткань, разложенную на земле; за ними следовали коробки с сахаром и финиками. Потом медленно, по веревке, спустилась банка нута. Едва ее дно коснулось ткани, веревка стремительно улетела вверх и исчезла. Эта операция повторялась три раза. Франк заметил пустую плетеную корзину, прислоненную к стене склада. Потом в окошке показались две ноги, а за ними – тело, которое, извиваясь ужом, ловко протиснулось из узкого окна наружу. С помощью проволоки, пропущенной через крошечное отверстие в деревянной раме, вор защелкнул щеколду изнутри, и не успело окошко захлопнуться, как он выдернул проволоку, спрыгнул на землю и начал складывать банки в корзину. Франк уже стоял сзади. Он положил вору руку на плечо, но парень мгновенно оттолкнул его, с невероятной ловкостью прыгнул на крышу пристройки и попытался перебраться в соседний двор, однако Франк успел схватить его за ногу и потянул к себе. Мальчишка ожесточенно сопротивлялся, пинал его, бил кулаками, царапался, но Франк прижал его к земле и крикнул по-арабски, веля успокоиться.

– Я не понимаю арабский!

– Странно, ты только что обругал меня по-арабски. Сколько тебе лет?

Ответа не последовало. Тогда Франк включил фонарь и внимательно осмотрел своего пленника – им оказался худенький светлокожий мальчишка с темными вьющимися волосами; на нем была разорванная сбоку рубашка, некогда белая, черные шорты, а на ногах – непарные сандалии.

– Ты француз или алжирец? Если будешь молчать, я отведу тебя в полицию, и ты сядешь в тюрьму.

– В тюрьму?! А что я такого сделал?

Франк на мгновение заколебался, и мальчишка укусил его за руку; Франк отдернул было руку, но тут же снова схватил своего пленника и потащил в комиссариат на авеню Марны. Когда они были уже в десяти шагах от него, мальчишка попытался вывернуться и сбежать. Полицейский позвал дежурного инспектора, который сразу же узнал вора:

– Опять ты! – и, взяв паренька за ухо, отвел его в камеру.

Франк объяснил, при каких обстоятельствах он изловил похитителя. Инспектор обреченно пожал плечами:

– Мы называем их детьми-загадками: у них нет документов, они не числятся ни в одной картотеке. Мы ничего о них не знаем, и они этим пользуются. Этот утверждает, что его зовут Шарли. Проведенное нами расследование ничего не дало: он попадается на кражах в магазинах раз-два в неделю, но, как видите, слишком мал, чтобы получить тюремный срок, хотя ни его возраст, ни семейное положение нам неизвестны. Мы отвозим его в один из пяти детских домов Алжира, но они переполнены и не всегда могут принять новеньких, тогда мы их отпускаем. А если их и принимают, они быстро оттуда сбегают – ведь детский дом все-таки не тюрьма. Таких, как он, в стране десятки, а то и сотни предоставленных самим себе, осиротевших во время войны, а может, их родители после алжирского восстания оказались в тюрьме. Вполне вероятно, что он даже француз – таких сейчас много; государство устраивало их в приемные семьи, но при репатриации они оказывались брошенными в Алжире. Никто не интересовался их судьбой. Мы подержим его здесь до утра, а завтра я обзвоню приюты – надеюсь, у них найдется место.

Франк попросил инспектора открыть камеру и сел на край койки рядом с мальчиком, который притворялся спящим.

– Эй, Шарли, послушай меня.

Никакого ответа.

– Я знаю, что ты не спишь. Меня зовут Франк, я живу на улице Жерико напротив сквера Нельсона. Работаю в министерстве. Если хочешь, можешь жить у меня, у тебя будет собственная комната и свои ключи, чтобы приходить и уходить в любое время. Захочешь уйти – уйдешь, захочешь остаться – тем лучше, в доме всегда есть еда. Я ничего не жду от тебя взамен: ни делать покупки, ни убирать в квартире.

Шарли сел на кровати, поджав ноги:

– А какой тебе в этом интерес? У тебя что-то плохое на уме, да?

– Не волнуйся, у меня есть девушка, хотя мы с ней не живем вместе, и я вас познакомлю. Я часто уезжаю в командировки, поэтому не буду сильно тебе досаждать. Я просто хочу помочь; у меня тоже были проблемы, а когда живешь на улице, невозможно из них выбраться без чьей-то помощи. Уверен, что у тебя найдутся в жизни более интересные занятия, чем воровать сардины, правда же?

– А ты не боишься, что я и у тебя буду воровать?

– У меня есть только книги, да и те в основном подержанные.

Шарли сидел, понурившись; Франк встал, и инспектор открыл дверь камеры.

– Вы с ума сошли, он же вас обчистит!

Франк пожал плечами:

– Я такой же госслужащий, как и вы, получаю две тысячи динаров в месяц. У меня нечего красть.

Франк обернулся. Шарли все еще размышлял; потом он выпрямился, вскочил с койки и подошел к нему. Они отправились пешком; было четыре часа утра, луна сияла золотом.

– Ночь теплая, значит завтра тоже будет тепло.

Франк привел Шарли к себе домой, предложил выбрать одну из двух спален, и тот выбрал меньшую, в конце коридора. Франк дал ему связку ключей и показал банку из-под кофе, в которой держал деньги. Шарли мог брать из нее на карманные расходы.

– Я могу взять все?

– Я небогат, так что не трать слишком много, покупай лишь необходимое. За бакалеей, овощами и фруктами можешь ходить к Хасану, он отпускает мне в кредит, а в конце месяца я расплачиваюсь. Через несколько дней я уеду на две-три недели на юг и оставлю тебе свой служебный телефон, чтобы ты мог мне позвонить, если захочешь.

– А что мне делать?

– Обычно дети в твоем возрасте ходят в школу. Кстати, сколько тебе лет?

Шарли задумался:

– Я не знаю.

– Ты умеешь читать?

Шарли молчал.

– Хорошо бы научиться, потом сможешь выбрать себе занятие по душе.

– Терпеть не могу школу, она мне не нужна.

– Почему ты такой худой? Ты болен?

– Я всегда такой был.

– Так ты француз или алжирец?

– Ненавижу французов, они сволочи и трусы, меня от них тошнит. Ты задаешь слишком много вопросов.

На следующее утро, проснувшись, Франк обнаружил, что Шарли нет, его постель не смята, а деньги из банки исчезли. Франк позавтракал, надеясь, что Шарли появится, но ему пришлось уйти на работу, так и не дождавшись своего гостя. Он навел справки у владельцев местных лавок и у рыночных торговцев в сквере Нельсона, но никто не мог вспомнить этого мальчика. После совещания в министерстве, касающегося подготовки кампании по картографированию нефтяных месторождений, Франк рассказал Мимуну Хамади о своей встрече с Шарли.

– Если ты начнешь возиться с детьми, которые живут на улице, ты никогда из этого не выберешься. Это дурное семя, мальчишке просто нужно вернуться к родным.

– Может, у него уже и нет родных.

– Здесь у всех есть родственники, пусть даже дальние, и все помогают друг другу. Это мелкие воришки, от которых нет никакого проку.

– Я попрошу в Министерстве внутренних дел разыскать его. Не может не быть каких-то записей о нем. Если он стал сиротой во время войны, он должен значиться в детских списках. Я бы дал ему лет десять-одиннадцать – вероятно, он родился около тысяча девятьсот пятьдесят пятого года во французском департаменте и где-то зарегистрирован. Детей нельзя оставлять без присмотра, мы должны заботиться о них.

Как понять мотивацию человека, который жил так давно, в эпоху, когда были сильны традиционные устои и мораль так разительно отличалась от нашей? Каждый раз, когда Франк думал, что приблизился к истине, она от него ускользала. Обращение Фуко оставалось для него загадкой.

Непостижимой загадкой.

Вот человек, исповедующий атеизм, принадлежащий к старинному аристократическому роду, среди предков которого числятся участники Крестовых походов, архиепископы. Он порывает со своей средой, ведет развратную жизнь, пользуется заслуженной репутацией отчаянного гуляки, ходит к непотребным женщинам, занимается в основном тем, что разбазаривает наследство и одалживает такие бешеные суммы друзьям, что семья вынуждена взять над ним опеку, чтобы спасти от разорения. Он заканчивает Сен-Сир[174] с самыми низкими баллами из-за своевольного характера и нежелания подчиняться дисциплине и поэтому большую часть военной службы проводит под строгим арестом. В конце концов он бросает армию и начинает в одиночку готовиться к рискованному путешествию: изучает арабский язык и, притворившись жалким евреем-хасидом, преодолевает три тысячи километров диких и пустынных земель Марокко, где запрещено показываться неверным и где никогда не бывал ни один христианин. Из этой поездки он привозит массу уникальных географических и этнографических сведений, что впоследствии принесет ему известность, официальное признание и поставит на один уровень с такими путешественниками, как Ливингстон[175] и Бразза[176]. Однако, вместо того чтобы приступить к следующей миссии, этот бесстрашный человек в двадцать восемь лет обращается к учению святого Августина и объявляет о своем решении отречься от мира и посвятить свою жизнь Богу.

Франк пытался проникнуть в эту тайну, читая и перечитывая его биографию, написанную Базеном, поскольку его не удовлетворяло объяснение самого Фуко:

В начале октября 1886 года после шести месяцев семейной жизни в Париже, пока печаталась моя история о путешествии в Марокко, я оказался в окружении очень умных и добродетельных людей, настоящих христиан; в то же время во мне росло страстное желание просветления: я начал ходить в церковь без веры, но только там меня охватывала благодать, и долгие часы я проводил в такой странной молитве: «Боже, если Ты существуешь, дай мне знать об этом!» Но Ты не дал мне знака…

Страстное желание просветления? Но что это значит? Как оно возникает? Почему на этом этапе своей жизни он впадает в мистику? Какие страхи, какие душевные раны толкают его на поиск Божественного? И что произошло с ним во время его марокканского путешествия, если он начал искать Бога?

В соборе Африканской Богоматери[177] Франк нашел шесть благодарственных табличек, подписанных Фуко. Среди сотен других. Благодарность, высеченная в мраморе. Благодарность – за что? Все эти люди, выражающие свою признательность, кто они: просто фантазеры, мечтатели? Неужели какая-то высшая сила помогла им, спасла, облегчила участь, дала обрести потерянное? Франку нравилась атмосфера умиротворенности, царившая в этой базилике, находящейся вне города и вне времени, которую теперь посещают только старики в поисках прохлады или решившие умереть там, где они родились. Завтра Франк снова отправится на юг. Так и не получив ответа на свои вопросы.

Новое правительство Алжира обнаружило, что страна обладает крупными месторождениями полезных ископаемых, и приняло решение добывать нефть и газ собственными силами; однако вместе с французскими инженерами и техниками на теплоходах уплыли и все ноу-хау; больше не было субподрядчиков, которые поставляли запчасти, никаких организационных схем по разработке нефтяных залежей и денег в казне, чтобы инвестировать их в дорогостоящее буровое оборудование, трубопроводы, перерабатывающие заводы, инфраструктуру и терминалы. Подписав Эвианские соглашения, Алжир обязался соблюдать сахарский нефтяной кодекс, принятый еще в колониальную эпоху – в 1958 году, положив тем самым начало независимости Алжира, и сохранил привилегии французских нефтяных компаний, воспользовавшись втихомолку известным принципом «поменять все так, чтобы ничего не менялось». Переговоры между Францией и Алжиром велись ежедневно, но постоянно тормозились по причине некомпетентности участников, открывших для себя безжалостный мир нефтяного бизнеса, и соперничества отдельных руководителей и лобби в новой администрации. Создание государственной компании по добыче углеводородов, учреждение университетов, поддержка братских стран и использование кредитов британских банков в качестве инвестиций – все это должно было способствовать подъему нефтяной отрасли. Благодаря средствам, полученным от продажи нефти и газа, страна смогла бы вскоре освободиться от опеки колонизаторов, создать возможности для бурного роста экономики, к великой радости молодого поколения, и реализовать мечты тех, кто боролся за независимость. Именно так можно было положить конец расхищению национальных богатств меньшинством, покончить с отсталостью, нищетой, болезнями и неграмотностью.

После государственного переворота в июне 1965 года Мимун Хамади поручил Франку проверять контракты с американскими субподрядчиками – геологами, занимающимися картографированием и оценкой запасов нефти и газа. Изыскания на колоссальном пространстве – площадью в сто восемьдесят тысяч квадратных километров – являлись задачей первостепенной важности и должны были определить масштаб разработки нефтяных месторождений и инвестиционных программ на ближайшие годы.

– Но я ничего не понимаю в геологии, – возразил Франк.

– Для этой работы я выбрал две конкурирующие американские компании. Твоя задача – контролировать их и следить за сохранением всех собранных ими данных и результатов съемок. Французы всегда считали Сахару своей вотчиной и теперь хотят отделаться от нас жалкими крохами; зная наши реальные запасы, мы заставим их пересмотреть условия.

Франк превратился в человека пустыни – одна нога в Хасси-Рмель, где в 1956 году были открыты огромные запасы газа, другая – в Хасси-Мессауд, где можно было разрабатывать гигантскую нефтяную залежь площадью восемьсот квадратных километров. Два месторождения, расположенные в центре Сахары, с проложенной между ними дорогой из песка и гравия длиной триста километров, составляли основу алжирской программы.

Франк вошел в дом и сразу понял, что Шарли вернулся. Элвис Пресли так громко пел «Вернуть отправителю»[178], что было слышно даже на лестнице. У почтовых ящиков Франк столкнулся с мадам Беладжи, живущей на втором этаже, и она пожаловалась, что в его квартире стоит невообразимый шум, что она два раза стучалась, но никто ей не ответил, и вот уже две ночи в доме никто не спит. В этот момент Элвис сменился бешеным фортепиано Джерри Ли Льюиса[179]. Франк обнаружил Шарли в гостиной; развалясь в кресле, тот слушал радио, включенное на всю катушку. Франк приглушил звук, и Шарли резко выпрямился.

– Это кто сейчас играет?

– Ты ведь в доме не один, соседи жалуются на шум.

– Если мне ничего не говорят, откуда я могу знать, что звук слишком громкий?

Шарли слушал зарубежные радиостанции, в том числе одну на английском, которая передавала рок и кантри. По развязной манере ведущего Франк догадался, что это американское вещание.

– Вот я вырасту и уеду в Америку, хочу жить там, – сказал Шарли.

– Отличная идея. Ты умеешь читать?

– Не очень хорошо.

– Ты не сможешь выучить английский, если не умеешь читать по-французски.

– Американские дети, когда учатся читать, не знают французского, так что ты неправду говоришь, я не хочу учить язык французов, ненавижу их… Кстати, деньги кончились.

– Почему ты так ненавидишь французов?

Вместо ответа Шарли увеличил громкость радио.

Франк не мог много времени уделять Шарли – если его действительно так звали. Особенно теперь, когда выяснилось, что управлять картографической деятельностью американцев слишком сложно, поскольку алжирские службы были неспособны контролировать работу, порученную иностранным компаниям, чем те и пользовались. Франк уезжал на рассвете, когда Шарли еще спал; перед уходом он готовил сэндвичи с помидорами, сладким перцем, листьями мяты, тунцом в масле или сардинами, оставлял парочку на столе, а когда вечером возвращался, их не было. Но за три дня до отъезда в Хасси-Мессауд Франк нашел сэндвичи нетронутыми.

И в последующие два дня тоже.

В воскресенье, 6 февраля 1966 года Франк сопровождал группу геологов из Техаса, которые ехали тушить горящие нефтяные скважины в окрестностях Уарглы[180]. На обратном пути в среду, 9 февраля их задержала песчаная буря, и они смогли тронуться в путь только с наступлением ночи, но надо же было так случиться, что в Уэд Ирара их джип наткнулся на КПП французской полиции. Эвианские соглашения позволяли французским вооруженным силам осуществлять защиту определенных объектов в течение пяти лет. До сих пор они вели себя достаточно корректно, но в эту ночь они остановили джип, а нацеленные на него стволы пулеметов делали безнадежными любые попытки сорваться с места и уехать. Как потом рассказывали американские геологи, жандармы, не обращая на них никакого внимания, первым делом арестовали Франка, едва тот предъявил свое удостоверение личности: «Они стояли у въезда в оазис и явно поджидали нас; заставили Франка выйти из джипа, заломили ему руки за спину, надели наручники, несмотря на протесты, посадили в свой штабной автомобиль и уехали, оставив нас одних».

Франка заперли в единственной камере жандармерии Хасси-Мессауд, которая представляла собой халупу без окон, освещенную лишь тусклой электрической лампочкой; отобрали ремень, часы и шнурки, но бумажник оставили. Капитан показал ему ордер на арест, выписанный господином Онтаа, военным следователем постоянного военного трибунала вооруженных сил Парижа, и сообщил, что скоро его переведут на базу в Мерс-эль-Кебир, а оттуда репатриируют во Францию. Напрасно Франк доказывал, что его арестовали незаконно; капитан объяснил ему, что поскольку это произошло на алжирской территории, здесь действуют Эвианские соглашения и «они обязывают нас исполнять судебные решения, касающиеся французов, а вы сможете отстаивать свои права, когда предстанете перед судом в Париже дня через три-четыре». Капитан не разрешил Франку позвонить или сообщить кому-нибудь о своем аресте: «Вас будет судить военный трибунал, а он ничего подобного не предусматривает. Я доложу в штаб о вашем аресте и организую переезд».

Все было кончено.

Франка настигло его прошлое. Рано или поздно приходится платить за все. Он должен был помнить, что военный трибунал не сдается никогда, терпеливо выжидает, мобилизуя все средства государства для достижения своих целей. Ему придется отвечать за свои поступки перед судьями, которые рассматривают дело только под одним углом зрения, бесстрастно выслушивают ваши аргументы и приговаривают к максимальному сроку наказания, подкрепляя свои решения неопровержимыми юридическими доказательствами; их единственная цель – от имени армии свести счеты с теми, кто осмелился нарушить ее законы. Наказание будет максимально суровым. И не потому, что преступление того заслуживает. А в назидание другим. И судьи не примут во внимание никакие смягчающие обстоятельства, чтобы другие солдаты не вздумали объявить себя идейными пацифистами, уклоняясь от военной службы и дезертируя. Без такого систематического подавления и щедрой раздачи тюремных сроков вся военная машина рухнет. Франк знал, что любые объяснения будут бесполезными, что он не должен ждать ни снисхождения, ни амнистии.

Его история закончится в этом бараке.

Франк понятия не имел, который час, лампочка не горела, он оказался в полной темноте и всю ночь просидел на койке, не сомкнув глаз. Время от времени стена барака дрожала от порывов ветра.

В четверг утром лампочка снова загорелась. Франк несколько раз колотил в дверь, крича, что хочет поговорить с капитаном, – никто не отвечал. Молодой жандарм принес ему завтрак, но Франк к нему не притронулся. Он так и сидел на краю койки, прислушиваясь к редким звукам, заглушаемым порывами ветра. Вечером капитан сообщил ему, что буря помешала отправить его на вертолете, но погода улучшится и завтра «Сикорский»[181] сможет приземлиться. В пятницу на Франка снова надели наручники, и в сопровождении двух жандармов он сел в штабную машину; тюремные ворота распахнулись, но тут жандармы обнаружили, что дорогу им преградили военный грузовик и шеренга алжирских солдат, вооруженных пулеметами.

Капитан долго о чем-то препирался с алжирским офицером. Потом вернулся в жандармерию, ворота закрылись, и Франка отвели обратно в тюремный барак. Ожидание становилось бесконечным. Эту задержку он никак не мог объяснить, но она показалась ему добрым знаком. Жандарм принес ему флягу с водой; Франк стал допытываться, что происходит, но тот молча закрыл за собой дверь; позднее он поставил на стол поднос с едой и снова отказался отвечать на вопросы.

Франк разобрал документы в своем бумажнике, порвал те из них, которые могли создать ему сложности, обнаружил в прозрачном пакетике клевер-четырехлистник, вспомнил отца и ностальгически вздохнул. Он потерял счет времени и мог ориентироваться только на лампочку, которую включали днем, как он предполагал, и гасили ночью. Дважды в день молодой жандарм убирал поднос и приносил воду; другой жандарм, постарше, наблюдал за его действиями и закрывал камеру на ключ. Какой сегодня день? Суббота? Воскресенье? Франк лежал на койке и пытался как-то объяснить последние события, но гипотез было столько, что он не решился отдать предпочтение ни одной. А потом дверь открылась, и вошел капитан:

– Господин Марини, вас сейчас освободят, вы будете переданы алжирским властям. Надеюсь, вы сможете подтвердить, что с вами здесь хорошо обращались и не причинили никакого вреда.

С момента ареста Франка прошла почти целая неделя. Его вывели из камеры, жандарм вернул узнику личные вещи, капитан проводил его до ворот жандармерии, где по-прежнему стоял грузовик, перегораживая выезд, и передал его алжирскому лейтенанту, который посадил его в джип.

Там Мимун Хамади, облаченный по такому случаю в военную форму, протянул Франку руку:

– Надеюсь, сегодня у вас будет хороший день.

Джип рванул с места. Франк обернулся: грузовик, блокировавший выезд, тронулся и занял место в транспортной колонне; жандармы закрыли ворота. Франк положил руку на грудь, нащупал бумажник и подумал: «Это меня спас клевер отца».

Мимун был очень доволен тем, как обыграл французов.

– Я не мог себе представить, что у них хватит наглости тебя арестовать, зная, какую должность ты у меня занимаешь. Президент меня полностью поддержал и был готов идти на конфликт, он оценил результаты твоей поездки в Москву. Я вызвал французского посла и потребовал твоего немедленного освобождения, пригрозив, что в противном случае мы прибегнем к ответным мерам. Недостаточно быть просто сильнее. Нужна готовность умереть за свое дело, нам хватило решительности, а им – нет. В Париже этот вопрос рассмотрели на самом верху и довольно быстро спустили вниз с указанием: не поднимать шума; сейчас нам только не хватает новых проблем с алжирцами. Мы в восторге от этого инцидента: они потеряли лицо, выказали слабость. Скоро ты примешь душ, побреешься. Даю тебе на отдых сутки, потом возвращайся к работе. А все случившееся выкинь из головы.

Стоило решить одну проблему, как на ее месте немедленно возникали две новые – еще сложнее и неожиданнее. Местные чиновники были поражены тем, что принимаемые ими меры приводят к гораздо худшим последствиям. В своей постоянной борьбе за освобождение Алжира от опеки страны-колонизатора, которая де-факто сохраняла контроль над экономикой, президент Бумедьен постановил вести преподавание в учебных заведениях только на арабском языке; отныне французский язык считался иностранным наравне с английским или испанским. Это решение повлекло за собой массовое увольнение французских преподавателей – специалистов-«альтернативщиков»[182] и их сторонников, – в первую очередь тех, кто не говорил по-арабски; и к новому учебному году сотни классов начальной и средней школы остались без учителей и преподавателей. Вместо них срочно возвращали учителей-пенсионеров, нанимали матерей семейств, студентов и военных, которые хоть и говорили с учениками по-арабски, однако никогда в жизни не преподавали. Этот декрет сильно подорвал систему образования, став темой обсуждения на десятках совещаний в министерствах, где его оспаривали, анализировали, оценивали и в итоге решили в этой системе ничего не менять.

Угроза миновала.

Алжир стал гигантской стихийной стройплощадкой с огромными пустошами, которые быстро превращались в новые жилые кварталы с домами-муравейниками, куда тут же заселялись многодетные семьи, готовые жить в облаках пыли, поднимаемой экскаваторами, и в окружении подъемных кранов. Необходимо было в кратчайшие сроки построить десятки тысяч домов для населения, бежавшего из деревень в надежде получить работу в городах на побережье, а кроме того, гостиницы, спортивные комплексы, общественные здания, школы и мечети.

Как раз на строительной площадке будущего алжирского Института нефти, расположенной в Бумердесе[183], в пятидесяти километрах к востоку от столицы, Франк познакомился с Розеттой Альбани, только что окончившей Школу архитектуры в Риме. Став экспатом[184], она получила возможность заниматься избранной профессией и должность, на которую никогда не могла бы рассчитывать в своей стране, где женщины-архитекторы допускались только к дизайну помещений. Они оба понимали, что их роман не продлится долго, – слишком уж разными были их мечты: Франк не представлял себе будущее без Алжира, а для Розетты это был очередной этап жизни на ближайшие четыре-пять лет, после чего она собиралась продолжить карьеру в Италии или в любой другой стране, где есть перспективы. Когда он высказал ей свои взгляды на семью, объяснив, что она нужна только для передачи имущества по наследству и сохранения главенствующей роли мужчины, Розетта согласилась, поскольку это соответствовало ее убеждениям, но была очень удивлена, узнав, что эту идею развивал еще Энгельс: «Невероятно, ведь я была коммунисткой и не знала этого».

Ни он, ни она не хотели связывать себя браком, оба были увлечены своей профессиональной деятельностью, оба мотались по стране из конца в конец, работая одновременно над несколькими проектами. Даже несмотря на то что их отношения были довольно близкими, они понимали, что этому не суждено перерасти во что-то серьезное. Розетта не любила Франка, ничего к нему не испытывала – другое дело ее предыдущий друг Филиппо, от которого она была без ума, но тот, как и ее отец, считал, что женщина не может быть архитектором. А Розетта высмеивала сам институт брака, который больше не соответствовал чаяниям итальянок ее поколения, видевших, как их матери, старшие сестры и другие родственницы увядали и смирялись, отказываясь от всяких амбиций и пополняя армию домохозяек. Она громко провозгласила свою независимость, утверждая, что вполне самостоятельна и не нуждается в покровительстве мужчины. В шестидесятые годы молодой женщине, тем более итальянке, приходилось нелегко, если она желала заниматься мужской профессией, командовать прорабами, ездить на строительную площадку и ходить там в резиновых сапогах, добиваться уважения и выполнения ее указаний от начальников стройки, которые были ровесниками ее отца, вместо того чтобы рожать детей и стоять у плиты. Она боялась однажды стать копией покорной и безропотной матери или сестры, погрязшей в хозяйстве, и очень ценила личную свободу в отношениях с Франком. Каждый из них жил своей жизнью, не вмешиваясь в жизнь другого. Они виделись, когда хотели. И ни в чем не отчитывались друг перед другом.

Вернувшись из Хасси-Месауда, Франк не стал сообщать Розетте о своем аресте – его больше волновала судьба Шарли:

– Как создать между нами атмосферу доверия, убедить его перестать водиться с дружками-уголовниками? Он отказывается ходить в школу. Если его заставляешь, он сбегает. Не могу же я посадить его под замок. Я чувствую себя беспомощным. Тем более что у меня почти нет времени им заниматься.

– Тебе давно пора отказаться от привычных штампов, будто ребенка нужно защищать любой ценой, – это воспитывает в них инфантильность. Так мы, конечно, становимся незаменимыми, но оказываем им медвежью услугу. Ребенка надо уважать, видеть в нем полноценного человека, способного мыслить и делать выбор. Если ты хочешь кого-то мотивировать, ты должен его чем-то заинтересовать. У Шарли наверняка есть тайная мечта, так воспользуйся этим и заключи с ним договор, обещай, что поможешь ее реализовать.

– Он хитер, держит меня на расстоянии и никогда не рассказывает о своей прошлой жизни, о том, что пережил, и я чувствую полное бессилие…

И тут у Франка возникла новая проблема: Шарли опять исчез. Обычно он отсутствовал два-три дня, не больше, а потом возвращался – в основном для того, чтобы разжиться деньгами из кофейной банки. Но на этот раз он где-то пропадал уже три недели. Как найти ребенка, о котором ничего неизвестно? Франк позвонил агенту в Министерство внутренних дел и попросил его найти какую-нибудь информацию о мальчике, но поиск ничего не дал – все архивы сгорели во время войны за независимость.

В четверг утром во время собрания Франку позвонили из полицейского участка Орана. Комиссар сообщил ему, что они арестовали мальчика лет десяти, который назвал имя Франка и дал его телефон в министерстве; он находился в угнанной машине на заднем сиденье вместе с тремя другими подростками, одному из которых удалось сбежать. В багажнике машины обнаружена одежда, украденная из магазина. Объяснения задержанных были сбивчивыми. Мальчик клялся, что ничего не знал о краже, – он, мол, только что проголосовал на шоссе и сел в эту машину, – однако его дружки утверждали, что именно он пролез в окно магазина и открыл им дверь. «Я не смогу приехать раньше субботы, возьмите у него отпечатки пальцев, сделайте фото и скажите, что в понедельник его будут судить и отправят в тюрьму для несовершеннолетних. И еще передайте ему, что я не знаю никакого Шарли», – ответил Франк.

В субботу он приехал в Оран и попросил комиссара, чтобы Шарли привели в кабинет в наручниках, а пока просмотрел полицейское досье. Он почти не сомневался, что это дело рук банды, пусть и не очень опасной, не слишком изобретательной, однако за ней уже числилось несколько краж со взломом. Два сообщника Шарли, хоть и несовершеннолетние, уже имели судимости по аналогичным преступлениям. Шарли увидел Франка, и его лицо просветлело.

– Хорошо, что ты смог приехать.

– Извини, но я ничего не могу для тебя сделать. Факты неоспоримы, владелец магазина подал заявление, двое твоих друзей уже в камере, и они утверждают, что это ты открыл им дверь и что вы торгуете краденым на базаре. Назови мне хотя бы одну вескую причину, по которой я должен тебе помогать.

Шарли посмотрел на него и ухмыльнулся:

– Потому что я тебе нравлюсь, разве нет?

– Послушай меня внимательно, Шарли. Ты ведь сильно рискуешь. Отношения между двумя людьми построены на доверии, и, если я перестану тебе доверять, ты будешь сидеть в тюрьме или в исправительном учреждении до самого совершеннолетия. А если ты перестанешь доверять мне, я ничем не смогу тебе помочь, понимаешь? Доверие должно быть взаимным. Я хочу знать о тебе правду. Подумай сам: есть ли у меня серьезная причина вытаскивать тебя из каталажки?

Шарли опустил голову и призадумался.

– Хочешь знать правду? Я никому не доверяю, даже тебе, но придется все рассказать, чтобы выйти отсюда. Честно говоря, я жутко боюсь тюрьмы… Меня зовут Шарли Хаджади, моя семья родом из Буиры в Кабилии; мой отец, Юнес, был капралом во французской армии, мы жили в казарме Саида. Моя мать, Мишель, родом из Константины, у моих двух старших братьев и сестры французские имена, я – младший, мне двенадцать с половиной лет, с самого рождения у меня были проблемы со здоровьем, поэтому я такой худой, и моя мать звала меня глистой. Когда кончилась война, отец ждал, что его репатриируют во Францию. Он до последнего момента продолжал надеяться, не мог поверить, что французы не приедут за нами, бросят нас, ведь де Голль – человек чести. А ты еще спрашиваешь, почему я ненавижу французов! После объявления независимости мой отец и его товарищи решили перебраться в Тунис; мы поехали на автобусе вместе с другими семьями харки. На границе нас арестовали солдаты алжирской армии: они до смерти забили саперными лопатками двоих харки, а нас отвезли в Бухаджар, недалеко от тунисской границы; там они забрали мужчин и заставили их пройти первыми по минным полям – да-да, они использовали их для разминирования. Мы видели, как медленно они шли, а тем, кто останавливался, стреляли в спину; то и дело гремел взрыв, и поднималось облако дыма. В тот день погибли оба моих брата и отец. Солдаты изнасиловали и зарезали мою мать и сестру, как и других женщин и девушек, а оставшихся мужчин несколько дней страшно пытали. Алжирцы, глядя на это, радовались. Меня и еще четверых детей спас фермер, которому были нужны рабочие руки на поле. Он много месяцев использовал нас как рабов, но мне удалось сбежать. Вот почему я ненавижу и алжирцев тоже и при первой же возможности сбегу из этой проклятой страны. Можешь все проверить, если не веришь мне.

* * *

В жизни наступает такой момент, когда друзья начинают исчезать один за другим по серьезным или случайным причинам, а то и без всяких причин; Игорь радовался, что ему повезло найти такого товарища, как Илья, – заботливого и душевного, к тому же имеющего в запасе множество интересных историй; он приглашал его на дружеские вечеринки и праздничные ужины, говоря: «Ты не имеешь права отказываться, Ольга настаивает, а ты кто такой, чтобы отказывать моей жене?» Илья звал его к себе в пятницу вечером или в субботу днем, а Игорь, с тех пор как Мишель и Леонид вернулись во Францию, в выходные дни действительно чувствовал себя заброшенным. Какое это было счастье – после изнурительных будней в больнице вновь обрести русских друзей, слушать русскую речь; в такие минуты ему словно возвращали кусочек родины, но только с израильским солнцем в придачу. Конечно, возникали некоторые неудобства – например, Илья настаивал, чтобы он присутствовал на религиозных службах; чаще всего Игорю удавалось уклониться, но во время больших праздников он был вынужден уступать, чтобы не обидеть Илью.

– Я говорил тебе, что не особенно религиозен, и остался таким здесь, потому что это страна евреев, а не тех, кто проповедует иудаизм.

– Но это одно и то же! – воскликнул Илья. – Мы приехали сюда, потому что наш народ преследовали, потому что мы иудеи.

Ольга ухитрялась приглашать из Хайфы и окрестностей по очереди всех одиноких русских женщин – разведенных и овдовевших, знакомила их с Игорем и сажала рядом с ним за стол, расхваливая каждую из сторон.

– Знаешь, Ольга, я не собираюсь снова жениться, мне и так хорошо. В моем возрасте поздно заводить семью. У меня есть подруга в Тель-Авиве: мы видимся с ней время от времени, когда она приезжает навещать свою семью.

– Игорь, ты ничего не понял, тебе нужна не женщина, а русская жена. Вот увидишь: до конца года ты женишься и еще будешь меня благодарить.

В больнице «Рамбам» двоих врачей перевели в военный госпиталь, пришлось искать им замену. Игоря попросили дежурить по выходным, и он был вынужден согласиться, потому что еще не получил официального подтверждения своей врачебной квалификации. Пришел конец пятничным ужинам и субботним обедам. Он работал как каторжный, по семьдесят два часа в неделю; возвращался домой без сил, принимал душ и ложился спать, а утром снова уходил в больницу на целые сутки. В начале марта ему предоставили неделю отдыха.

Илья пришел в «их» ресторан с одним из своих друзей – это был мужчина лет пятидесяти, с квадратным лицом и высоким лбом, в ладно скроенном темном костюме и галстуке из светлого шелка; он назвался Ноа. Три месяца назад они как-то обедали вместе с ним, но тогда он за весь вечер не раскрыл рта и во время разговора только молча кивал и загадочно улыбался. На этот раз трапеза проходила оживленнее, а Ноа был разговорчивее.

– Вы работаете вместе с Ильей? – поинтересовался Игорь.

– Я работаю на правительство, – ответил Ноа.

– Он хочет кое о чем спросить тебя, – сказал Илья. – Послушай его внимательно.

Ноа допил свой бокал, нерешительно повертел в пальцах сигарету и помолчал, словно подыскивая слова:

– Я родился в Литве и тридцать лет назад, перед войной, эмигрировал в Израиль со своей женой и другими прибалтами; мы построили собственный кибуц на берегу Тивериадского озера. Жизнь была трудная, приходилось бороться за выживание. С тех пор многое изменилось. И многое еще изменится. Я задам вам вопрос: вы знаете, сколько жителей сейчас в этой стране?

– Два с половиной миллиона, так нам сказали в ульпане.

– А каково население четырех арабских стран, которые нас окружают и хотят уничтожить?

– Точно не знаю.

– В двадцать раз больше. Это чудо, что такая маленькая страна смогла дважды победить армии Египта, Иордании, Ливана и Сирии, которые насчитывают более пятидесяти миллионов жителей. Но так не может длиться вечно. Рано или поздно наступит новая война, и всего нашего мужества окажется недостаточно; враги нас сокрушат. Единственный шанс на спасение – ускорить иммиграцию евреев из диаспоры; мы должны любой ценой увеличить нашу численность. Вы следите за моей мыслью? Хорошо… Мы тут обсуждали этот вопрос с Ильей и подумали о вас.

Игорь нахмурился, не понимая, куда клонит Ноа.

– Мы предположили, что вы могли бы нам помочь.

– Каким образом?

– Вернувшись в Ленинград на две-три недели. В СССР миллионы евреев лишены всякой информации; они не знают, что мы их ждем, что мы нуждаемся в них, как и они в нас; что здесь им окажут прием и поддержку, что они смогут жить со своими семьями так, как посчитают нужным: соблюдать религиозные обряды или не соблюдать, свободно высказывать свое мнение и, если хочется, критиковать правительство, потому что мы – демократическая страна, соблюдающая права человека, в которой существует разделение властей, свободная пресса, независимый суд и регулярные выборы. Нам нужен кто-нибудь, кто сможет передать им послание; человек, которого они знают и не станут остерегаться.

– И вы думаете, этого будет достаточно?

– У нас нет другого решения. Но вы же шахматист и должны знать задачу Сиссы?

Игорь покачал головой.

– Это, конечно, легенда: давным-давно один индийский махараджа пообещал награду тому, кто придумает средство от скуки. Некий Сисса изобрел игру в шахматы, и с этого дня принцу уже никогда не было скучно. Он спросил Сиссу, какое вознаграждение тот хочет получить, и Сисса попросил немного пшеничных зерен: одно зернышко на первой клетке, два – на второй, четыре – на третьей, шестнадцать – на четвертой, и так далее, до шестьдесят четвертой клетки. Махараджа решил, что это ничтожное вознаграждение, и согласился, но так и не смог наградить Сиссу, поскольку конечное количество зерен превзошло все урожаи в мире, полученные за тысячи лет. Если вам удастся убедить в своей правоте хотя бы одного еврея, он расскажет об этом второму, а тот – третьему, и эти рассказы станут зернами, которые, будучи посажены в сухую почву, со временем прорастут. Вы можете вселить в них невероятную надежду, а мечта о лучшей жизни – это не то же самое, что набить деньгами свой сундук и сидеть на нем, это жизненная необходимость. И умножение Сиссы будет происходить неизбежно, даже если на это уйдут долгие годы, а семена высохнут или затеряются; однако с какого-то момента начнется выстраивание цепочки, которое невозможно будет остановить.

– Но ведь для меня это большой риск!

– Во-первых, КГБ потребуется время, чтобы понять истинную цель вашей поездки, – вы же будете иностранцем с рабочей визой и безвозмездно передадите СССР ультрасовременное медицинское оборудование в рамках договора о сотрудничестве с русскими больницами. Кроме того, израильтянин, посещающий синагогу, никого не удивит; когда они разберутся, в чем дело, вы уже уедете. Для первопроходца риск практически нулевой – он возрастет для ваших последователей.

– А если меня узнают?

– Некоторые ваши единоверцы в синагоге, с которыми вы были знакомы, конечно, узнают вас, и мы рассчитываем на это, но с вашего поспешного бегства в пятьдесят втором году прошло пятнадцать лет, вас все забыли, никто о вас уже не думает, вы больше не существуете. И никто не признает в вас того человека из прошлого, ведь вы прилетите под другим именем, как гражданин Израиля и врач, чьи родители якобы уехали из России во время революции.

Игорю хотелось тщательно обдумать это, но он не смог. Его бросило в жар, он глядел то на Ноа, то на Илью, потом налил в бокал воды и залпом выпил ее.

– Понимаешь, – продолжал Илья, – нам нужен тот, кто подожжет фитиль; ты будешь первым, а за тобой появятся другие; мы пускаемся в долгий путь, понадобятся годы, чтобы идея репатриации в Израиль обрела плоть и чтобы советские евреи приезжали к нам миллионами. Это сложное и опасное дело; КГБ будет всеми силами препятствовать его выполнению. Но для нас это вопрос жизни или смерти. Сейчас чудовище спит, ничего не подозревая, но, когда оно осознает опасность, его реакция будет жестокой. Возьми на себя эту миссию, мы убеждены, что она должна быть выполнена.

– Нет, я отказываюсь.

* * *

Мишель прошел улицу Суффло, миновал Пантеон, повернул на улицу Контрэскарп, обойдя пивную «Ля Шоп», где у него было слишком много знакомых, и, пройдя в конец улицы Муфтар, направился к своему новому дому напротив церкви Сен-Медар. Анна шла позади, в метре от него. Она часто останавливалась перед кафе или торговой лавкой и, сдвинув брови, долго разглядывала витрину; прохожие улыбались, заговаривали с ней, но она не обращала на них никакого внимания; потом поднимала голову, искала взглядом Мишеля и снова шла за ним. Улица уже кишела народом, и вдруг Анна остановилась, как вкопанная, перед булочной, у которой стояла очередь; Мишель наклонился к ней: «Ты хочешь кушать? Что тебе купить? Может, пирожное?» Он взял ее за руку, встал в очередь и, когда они оказались у прилавка, спросил: «Чего тебе хочется, Анна?» И попросил продавщицу: «Пожалуйста, булочку с шоколадом, с изюмом, молочную, круассан, яблочный пирожок, маленькую плитку молочного шоколада и багет». Выйдя из булочной, он открыл пакет и протянул его Анне: «Если ты ничего не хочешь, я сам все съем». Но девочка стояла, не шевелясь. Он достал круассан, показал ей: «Знаешь, это очень вкусно». Анна молчала. «Попробуй, это просто объедение. А может, хочешь что-нибудь другое? Выбери сама». Но девочка отвернулась, привлеченная криками торговцев, подзывающих прохожих. Мишель порылся в пакете, протянул ей булочку и плитку шоколада, снял обертку и фольгу, вставил плитку в булочку, но это не произвело на Анну никакого впечатления. Мишель откусил кусочек…

– М-м-м, как вкусно! Смотри, я ведь сейчас ее съем… Ты разве не любишь пирожные?

– Кто это? – спросила Камилла, увидев Анну, сидевшую за столом перед стаканом молока.

Мишель знаком позвал ее в кухню и там рассказал, как увиделся с Сесиль, а та попросила его позаботиться о дочери на время ее отсутствия и поспешно ушла.

– Но ты никогда не рассказывал мне о ее дочери.

– До сегодняшнего дня я знать не знал, что у Сесиль есть от Франка ребенок. Она пропала из виду после гибели ее брата Пьера в шестьдесят втором году. Я обрадовался, когда увидел ее спустя столько лет, но она изменилась и показалась мне странной: раньше была такая сердечная, а стала напряженная, настороженная. И она не оставила мне выбора: пришла уже с уложенной дорожной сумкой, сказала, что больше не может заниматься ребенком и не знает, когда вернется. Что я мог сделать? Вообще-то, она моя племянница, дочь Франка; проблема в том, что я не умею толком обращаться с детьми.

– Сколько ей лет?

– Недавно исполнилось четыре.

– Ее надо отдать в детский сад.

– Похоже, она не слишком разговорчива.

Камилла подошла к столу и села рядом с девочкой.

– Здравствуй, Анна, давай познакомимся, я – Камилла… Ты очень красивая девочка.

Анна отвернулась, слезла со стула и, подойдя к окну, зачарованно уставилась на шпиль церкви Сен-Медар и окружавший ее сад.

* * *

Франк долго обдумывал идею договора с мальчиком, которую подсказала ему Розетта. И уже в поезде, на обратном пути в город, поинтересовался у Шарли, чем тот собирается заняться в будущем:

– Ты, наверно, о чем-то мечтаешь?

– Если бы я мог, уехал бы в Америку.

– И что бы там делал?

– Не знаю… Рокером стал бы.

– Послушай, Шарли, у меня есть для тебя предложение.

Шарли не возражал. Что возразить человеку, который предлагает сделать все, чтобы ты смог уехать в Соединенные Штаты? Но сначала Шарли должен заговорить по-английски. Это обязательно. Так же, как уметь читать и писать. Шарли чувствовал, что ему дают шанс и главное – его не упустить. Франк пообещал купить ему билет на самолет до Америки. Когда ему, Шарли, исполнится восемнадцать лет.

– Если все пойдет хорошо и ты будешь соблюдать наш договор, в будущем году я оплачу тебе уроки игры на гитаре. Потому что рок – это прежде всего гитара.

Шарли опять стал ходить в школу; ему предстояло пройти программу за несколько пропущенных лет. Он оказался в классе с малышами, которые учились читать и писать, и, чтобы помочь ему, Франк платил за частные уроки. За спиной у Шарли была совсем другая, взрослая жизнь, и он чувствовал себя неуютно среди малых детишек; не сумев ни с кем подружиться, он изображал серьезного, прилежного ученика. А в классе все время смотрел в окно.

Заглянув в свой ежедневник, Франк понял, что проблема заключается в нем самом: он все время в поездках, и на Шарли не хватает времени; мальчик надолго остается один, не получая полноценной поддержки. Франк опасался, что он вернется к своему прошлому образу жизни.

На работе, пока шло совещание, он думал: «Идеальной для него была бы жизнь в семье, иначе ему не выбраться».

Франк пригласил Розетту на ужин; хорошие рестораны закрывались десятками, Алжир источал скуку сонного, провинциального городка, к которой добавлялось постоянное напряжение из-за комендантского часа. Они встретились в ресторане отеля «Алетти», где официантов было больше, чем клиентов, и уединились за столиком в огромном зале с панорамным окном и видом на море. В конце ужина Франк предложил Розетте переехать к нему и заняться воспитанием Шарли, пока тот не восполнит свои пробелы в учебе и не обретет уверенность в себе; то есть создать что-то вроде семьи, пусть и не настоящей, зато современной – на определенный срок и без каких-либо взаимных обязательств.

Франк ждал, что Розетта рассмеется, назовет его больным или сумасшедшим, но она сдвинула брови и задумалась.

Допив вино, она строго взглянула на него, закурила и сказала со своим обворожительным римским акцентом:

– Хорошо, мы создадим семью для Шарли, я сделаю это ради него. Чтобы помочь ему. Чтобы у него был шанс выкарабкаться. Но предупреждаю тебя: я не собираюсь заниматься хозяйством и готовкой. Ничем в этом роде. Мы не будем жить так, как живут супружеские пары. У меня собственная квартира. Куда я буду уходить, когда захочу. И у нас не будет общего бюджета.

– Конечно, я согласен.

– Знаешь, между нами не должно быть никакой двусмысленности, я ведь в тебя не влюблена.

– Я в тебя тоже.

Франк вполне удовлетворился таким исходом разговора, и они чокнулись за их новую жизнь. Как ни странно, Розетта обрадовалась, узнав, что Франк не испытывает к ней никаких чувств; это означало, что она сможет уйти и вернуться к себе домой когда захочет и что в какой-то момент их отношения растают, как кубик льда в бокале с водой. Она, однако, поостереглась объяснять ему, почему приняла его предложение. Сейчас ей тридцать лет, когда-нибудь у нее будет ребенок или даже двое и мужчина в придачу.

А как иначе?!

Но Розетта не знала, чего хочет на самом деле. Размышляя над предложением Франка, она сказала себе, что этот эксперимент сожительства в естественных условиях – нечто вроде генеральной репетиции, которая позволит ей оценить преимущества и неудобства жизни с мужем и ребенком и станет уроком на будущее. А кроме того, было еще одно, чего никто в этой жестокой стране не мог ожидать: за внешностью энергичной и боевитой женщины, которой казалась Розетта, скрывалась чувствительная душа. Когда Франк под страшным секретом рассказал ей историю Шарли, она прониклась к этому ребенку, с которым так сурово обошлась судьба, совершенно новым для нее чувством, и, как ни странно, Шарли тоже начал испытывать к ней привязанность, которой у него не было до сих пор ни к кому, кроме матери и сестры. Розетта имела на него влияние, которое поражало Франка. Когда она говорила: «Иди мыть руки», Шарли бегом бежал в ванную, а когда командовала: «Тебе пора спать, завтра в школу!» – он безропотно вставал, целовал их обоих и через пять минут уже спал. Она заставляла его заниматься почти каждый вечер и вскоре попросила своего шефа поручать ей проекты в городе, чтобы реже ездить в командировки. Благодаря ей Шарли добился серьезных успехов в чтении и письме, а заодно выучил несколько итальянских ругательств. Розетта не отличалась ангельским терпением, она легко выходила из себя, когда он ошибался. «Testa di piccone!»[185] – кричала она. Но Шарли не обращал внимания, потому что не понимал, что это значит, а так как она улыбалась, он принимал это за проявление любви.

Теперь Шарли больше не сбегал из дому. Похоже, его гнев улетучился или затих на время, притаился глубоко в сердце, готовый вспыхнуть по любому поводу. Он никогда не говорил о прошлом, не вспоминал о погибшей семье, вел себя так же, как другие подростки, – всегда был готов подурачиться и уже начал посматривать на девочек, которые на него не глядели, так как он по-прежнему был малорослым и тщедушным. Но главной переменой в жизни Шарли стала Розетта. И эта странная семья, которую они создали втроем. Когда они гуляли вдоль моря или шли лакомиться лимонным сорбетом на улицу Лазерж, всегда находился проницательный прохожий, который замечал, как Шарли похож на Розетту – мол, у него точь-в-точь такая же улыбка, – или что у него глаза Франка, – тот, конечно, не станет отрицать очевидное! Это вызывало у них улыбку. Они обменивались понимающими взглядами и ничего не отрицали. Потому что были настоящей семьей. Разве что никогда не ссорились между собой.

Шеф освободил Розетту от разъездов и поручил ей следить за выполнением всех проектов компании, помимо трех строек в столице. Она работала по двенадцать часов в день, у нее не было и десяти минут, чтобы сходить в магазин, и она решила поручить это Шарли: делать ему нечего, он только слушает радио да обезьянничает, подражая Элвису Пресли. Франк умолчал о том, при каких обстоятельствах познакомился с Шарли. Поэтому, когда она хотела отвести его к Хасану и обо всем договориться, Шарли в последний момент находил тысячу предлогов, чтобы смыться из дома; но Розетта не любила тянуть с решениями и в третий раз успела схватить его за руку: «Сегодня вечером ты пойдешь со мной, и я познакомлю тебя с Хасаном». Хозяин лавки был ошеломлен тем, что у Шарли хватило наглости заявиться к нему в лавку. Но он не посмел перечить Розетте, когда она заявила: «Мальчик будет брать все, что нужно, ты будешь записывать, а Франк оплачивать, как всегда, – договорились?» Хасан подумал, что при таких условиях было бы глупо отказывать покупателю, который готов платить по счету, не глядя. Так Шарли стал клиентом Хасана. Разумеется, под бдительным присмотром лавочника, без всяких улыбок, приберегаемых для остальных клиентов, и без привычных разговоров о погоде. Он даже не отвечал Шарли на его: «До свидания, Хасан, до завтра».

Поселившись с Франком, Розетта обнаружила одну его особенность, которая была ей до сих пор неизвестна. Да и как она могла о ней знать, не живя с ним? Франку требовалось немало времени, чтобы заснуть, и он до трех-четырех часов утра читал свои русские книги, прежде чем забыться тревожным сном. Ему часто снились кошмары. Он вскрикивал и просыпался с бьющимся сердцем, искаженным лицом, дрожащими губами, испариной на лбу. В первый раз он сказал: «Чепуха, мне приснился дурной сон, прости, что разбудил». Конечно, у него бывали и спокойные ночи, но не чаще двух раз в неделю; а один и тот же кошмар снился ему постоянно; он терял силы и все больше замыкался в себе. «Поговори со мной, – убеждала его Розетта, – тебе станет легче». Но Франк не хотел изливать душу.

Ни за что на свете.

В конце концов он нашел средство – но не психотропное: он прижимался к Розетте. Пристроившись к ней, он успокаивался и засыпал на несколько часов. А Розетте нравилось, что этот мужчина, которого она не любила обнимать, забывается сном, прижавшись к ее спине. Но стоило ему отодвинуться, как на него сразу набрасывались призраки прошлого. Однажды ночью измученный Франк рассказал Розетте свой чудовищный сон. В парижском метро беременная женщина, лица которой он не успел разглядеть, бросилась под поезд. Он слышал ее крики, его забрызгало кровью этой несчастной и ее ребенка. Такая сцена повторялась снова и снова. Без конца. С небольшими вариациями. Женщина смотрела на него пустыми глазницами и, улыбаясь, бросалась в пустоту. Или она хватала его за руку и тянула за собой, и ему приходилось вырываться. Иногда в последний момент он сам вдруг сталкивал ее вниз. Франк закрывал глаза руками, но все равно видел ее; затыкал уши, но все равно слышал ее крик. Неизвестная со станции «Корвисар» не переставала его мучить. Розетта предложила обратиться за помощью к психотерапевту, но Франк категорически отверг этот вариант – он был марксистом, материалистом, считал учение Фрейда (которое бесповоротно заклеймил Ленин) «мелкобуржуазным» и вообще ни секунды в него не верил и не хотел терять времени на этот вздор. Тем более что в Алжире не осталось ни одного психоаналитика: все они отплыли во Францию, чтобы анализировать французов, а уж там работы было навалом. Оставалась Розетта: она обнимала его, гладила по лицу и баюкала, как ребенка; тепло ее нежного тела, приникшего к нему, оказывалось куда действеннее, чем весь психоанализ в мире.

И Франк наконец засыпал.

Розетта не занималась стряпней, и это создавало проблему для семейных трапез. Днем каждый обедал в ресторане или столовой, но вечером все собирались на кухне, и Розетта говорила: «Иди сюда, Шарли, я научу тебя готовить ужин, в этом нет ничего сложного. Ты ставишь кастрюлю с водой на огонь, а когда вода закипит, бросаешь туда макароны; засекаешь время – три минуты, не больше, иначе они превратятся в кашу. Такое любят французы, но у меня дома, в Италии, макароны едят «аль денте», немного твердоватые. Пока они варятся, ты разогреваешь томатный соус на сковородке и кладешь в него все, что хочешь: зелень, оливки, каперсы, мясной фарш, креветки, козий сыр, колбаски мергез, грибы, сливки. Не все одновременно, конечно. А то, что есть под рукой. Потом быстро сливаешь воду с макарон, ставишь их на сильный огонь, и через минуту можно подавать. Ты понял? Если бы у нас был пармезан, но в этой дикой стране…

Никто не смог бы ответить на вопрос: что заставило Шарли повзрослеть за последние два года и почти догнать по росту и весу своих сверстников. В чем была причина: в размеренной жизни практически нормальной семьи (по крайней мере, так она выглядела со стороны); в чуть ли не ежедневных макаронах с томатным соусом, тефтелями, сливками и сыром; в любви Розетты к этому мальчику; в естественном, просто немного задержавшемся развитии подросткового организма; или в каждом из этих факторов в пропорции, которую Люсьен, время от времени приходивший к ним на семейные ужины, не мог определить точно, говоря: «Конечно, медицина пока бессильна ответить на все вопросы. Я съел бы еще немного пасташутты, как жалко, что нет пармезана!» Вполне вероятно, что эти перемены в развитии Шарли подчинялись законам эволюции, настоятельной потребности защитить себя и выжить при драках на школьном дворе с теми, кто сильнее, кто любит издеваться над самыми беззащитными, особенно если они – дети харки, которых все ненавидят.

Откуда эти негодяи узнали о его семье? Наверно, по случайной или умышленной неосмотрительности учителя. Тем не менее жизнь Шарли скоро превратилась в ад – сплошные стычки, нападения, плевки и оскорбления. Он мог бы открыться Франку. Он знал, что тот – правая рука одного важного министра, что он лично общался с президентом в то время, когда его работа была связана с поездками за границу; что ему достаточно пошевелить пальцем, чтобы эти скоты присмирели. Но Шарли не стал ябедничать – ему казалось, что такова судьба и с ней бесполезно бороться. Он сам виноват, что родился в семье предателя своей страны, и обречен нести всю свою жизнь наказание за эту вину. Шарли не злился на своих мучителей, он все понимал: на их месте он действовал бы точно так же, потому что сыновья должны отвечать за отцов.

Единственным человеком, который знал о беде Шарли, был Хасан. Он не питал иллюзий насчет этого покупателя, но Шарли вел себя безупречно; Франк без возражений оплачивал счета, которые Хасан выставлял ему в конце месяца (малость раздутые, конечно, но ведь и времена нынче тяжелые!); а спустя какое-то время Хасан и вовсе забыл о своей обиде на Шарли. Когда тот приходил за провизией – взъерошенный, исцарапанный, с горящими щеками и ссадинами на коленках, торговец воздерживался от расспросов, – Шарли наверняка ответил бы, что поскользнулся на одной из лестниц улицы Рамп Валле. Хасан доставал аптечку, промывал ссадины перекисью водорода, накладывал заживляющую мазь, а потом угощал Шарли мятным чаем, который они пили, сидя бок о бок, как два старинных друга, понимающие друг друга без слов. Как-то раз, обрабатывая раны Шарли, Хасан сказал: «Знаешь, а я ведь мозабит[186] и бербер, так что не понаслышке знаю, что такое травля и ненависть в этой стране; если захочешь поговорить, я к твоим услугам, друг мой».

Благодаря заботе Хасана Франк и Розетта, поглощенные своей работой, даже не подозревали, что Шарли стал объектом травли, тем более что тот рассказывал, предупреждая неприятные вопросы:

– Мы сегодня играли в футбол, матч был круче некуда; я стоял на воротах и здорово приложился, когда брал мяч, но все равно доволен: наши выиграли благодаря мне!

А два месяца спустя, за ужином, Шарли, сидевший над тарелкой спагетти с тефтелями и эстрагоном, вдруг отложил вилку и объявил:

– Я больше не хочу ходить в школу.

– Почему? – спросила Розетта. – Тебе вроде там нравилось.

– Мне скучно. Я уже умею читать и писать, этого достаточно. Хочу получить какую-нибудь профессию. Могу работать с тобой на стройке.

– Есть профессии получше, чем рабочий на стройке. Это физически тяжело и плохо оплачивается.

– Ну, тогда буду делать что-нибудь другое, но в школу я больше не пойду.

– Мы еще об этом поговорим, – сказал Франк.

На следующий день он улетал на месяц в Москву в составе делегации, с заданием создать совместный комитет для того, чтобы удвоить добычу нефти на месторождении в Хасси-Мессауд, которую хотели довести до тридцати миллионов тонн в год, и утроить добычу газа в Хасси-Рмель. Эти два грандиозных проекта окончательно избавили бы Алжир от французской зависимости, но переговоры с русскими затягивались до бесконечности, и у Франка не было времени разбираться с душевным состоянием Шарли. Так же как и у Розетты, которой приходилось подменять заболевшего коллегу.

И тогда Шарли поставил их перед свершившимся фактом. Он устроился на работу к Хасану, который стал сильно уставать, страдал от болей в спине, да и просто хотел помочь мальчику избавиться от травли одноклассников. Прежде чем достигнуть соглашения, они долго и ожесточенно спорили о зарплате Шарли. Хасан начал с того, что это ему надо приплачивать, раз он берет Шарли к себе; потом заявил, что ничего не должен платить, так как даром учил его работе продавца, в которой тот ничего не смыслил; затем начал торговаться за каждый динар, крича, что молодежь потеряла вкус к труду и думает только о развлечениях. Наконец Шарли добился своего, сделав хозяину хитроумное предложение и приведя неотразимый довод: «Если я опоздаю хоть на одну минуту, то весь день буду работать даром. Если я не выполню работу, которую ты мне поручишь, – то же самое». На это Хасану возразить было нечего, тем более что Шарли привел ему последний, убойный довод: «Тебе нужен как раз такой помощник, как я: у меня есть воровской опыт, и теперь никто у тебя и горошины не украдет. Я знаю все приемы и хитрости жуликов: как незаметно взять с полки товар и уйти, не заплатив. И засеку вора быстрей, чем ты. Если у тебя украдут хоть один орех, можешь лишить меня зарплаты. Так что благодаря мне ты в конце концов будешь с прибылью».

* * *

Рождение ребенка – это всегда потрясение, но Анну никто не ждал, никто о ней не мечтал, к ее появлению никто не готовился; это вызвало всеобщий переполох, который породил нескончаемые семейные споры. Когда Мишель объявил отцу, что приютил на неопределенный срок дочь Сесиль и Франка, Поль и Мари, не дожидаясь закрытия магазина, поехали к Мишелю, чтобы посмотреть на малышку. Они тщетно пытались ее развеселить, вызвать у нее улыбку. Поль говорил голосом Фернанделя, но девочка даже не смотрела в его сторону.

– До чего она похожа на свою мать, просто копия! – заметил Поль. – Как вы собираетесь выходить из положения?

– Мы об этом еще не думали, – сказала Камилла. – Мишель все время в поездках, а я очень занята, но мы как-нибудь устроимся. Надеюсь, ее примут в детский сад в квартале Гобелен.

По совету Мари они отвели девочку на осмотр к врачу, и он не нашел у нее никаких проблем со слухом. Что же касается молчания Анны, он предложил подождать шесть месяцев и посмотреть, как повлияет на нее новая жизнь. Элен, мать Мишеля, смотрела на Анну с подозрением: «Что-то она не похожа на Франка, мы не уверены, что она его дочь. И вообще, я остерегаюсь женщин, которые бросают своих детей». Зато у Мишеля не было никаких сомнений в отцовстве Франка, даты совпадали идеально.

В детский сад девочку приняли сразу.

Камилла и Мишель договорились между собой, как будут приводить и забирать ее, а когда возникали проблемы, они звонили Мари, и та выступала в роли бабушки. Мишель уже давно готовил фоторепортаж, с которым было связано много сложностей: он собирался спускаться вместе с шахтерами в угольные шахты Ланса и в течение двух недель снимать, как они работают, но для этого требовалось разрешение дирекции, а она настаивала на праве проверять фотографии перед публикацией, против чего Филипп Морж категорически возражал. В ожидании, когда ситуация разрешится, и благодаря Джимми, который недавно получил роль специалиста по разведению устриц, Мишель сделал репортаж о том, как проходили съемки очередной серии «В последние пять минут»[187].

Мишель много занимался Анной и замечал, что она меняется – пусть почти незаметно, но и это его обнадеживало. Малышка уже несколько раз ему улыбалась, держала его за руку, идя рядом, и не отказывалась взять яблочный пирожок, который он покупал ей по дороге домой. Однажды он застал ее за разговором со своей куклой – тогда он впервые услышал ее голос. В хорошую погоду он водил девочку в Люксембургский сад, и там она впервые прокатилась на пони: уселась на него «амазонкой», свесив ноги на одну сторону, и оттолкнула Мишеля, который стоял слишком близко. Потом Анна долго рассматривала лодки, качавшиеся на приколе в водоеме; Мишель предложил ей покататься, но она молча замотала головой. Неожиданно Мишель встретил коллегу, поболтал с ним немного и потерял Анну из виду; его бросило в дрожь при мысли, что она вышла из сада, заблудилась или ее похитили; он оповестил садовых сторожей. И наконец увидел ее: девочка неподвижно стояла перед фонтаном Медичи с полуоткрытым ртом, словно завороженная перспективой сада и венчающей ее скульптурой. Мишель подошел, вынул «лейку» из чехла и сделал серию снимков. А в один из майских дней, через пять месяцев после того, как Мишель привез Анну к себе, когда Камилла пришла за ней в детский сад с опозданием, потому что у нее остановились часы, малышка подбежала к ней, бросилась на шею и расцеловала.

* * *

Игорю понадобились годы, чтобы избавиться от мыслей о России, запрятать ее в самый дальний уголок памяти и выстроить вокруг непреодолимую стену; многие месяцы он работал ночным таксистом, потому что не мог спокойно заснуть. Некоторые говорили, что выживание в одиночку, когда рядом нет любимого человека, похоже на траур; с той лишь разницей, что против смерти человек бессилен, можно только смириться и принять неизбежное. В случае Игоря те, кого он любил, были живы, это он их бросил. Где сейчас его мать? Удалось ли ей сохранить рассудок после того, как исчезли сразу оба сына? А Надя, которую он оттолкнул, как последний мерзавец? А дети?

Когда он бросил их, Пете было семь лет, а Людочке пять. Как им объяснили, что у них больше нет отца? Неужели Илья мог подумать, что Игорь ухватится за любую возможность вернуться в Ленинград, к своим призракам, но призракам живым, – а ведь он приложил столько усилий, запрятав их в самый дальний угол своей памяти, чтобы они не свели его с ума! Стоило ему закрыть глаза, как они сразу возникали перед ним и улыбались, как в старые добрые времена. Порой его охватывала жгучая тоска, но постепенно он привык к этой боли. Разве можно хоть на секунду представить, что Игорь рискнет увидеть их снова, в надежде возобновить отношения спустя пятнадцать долгих лет? Словно достаточно крепко обняться и все забыть? Какое объяснение он дал бы своим детям? Что их семья попала под каток истории, потому что он стал жертвой сталинизма? Сколько было таких, как он? Миллионы и миллионы. Если бы Игоря замучили и расстреляли, его дети могли бы сказать себе, что их отец был героем, а сейчас они были детьми труса, который сделал их сиротами, чтобы спасти свою шкуру. Пете сейчас двадцать два, Люде – двадцать, они прожили все эти годы без него. Им не нужен отец-предатель, который способен внести в их жизнь лишь смятение.

Игорь лег в кровать. Но заснуть не мог. Дамба, которую он возводил годами, оказалась хрупкой и дала трещину. Он повернулся на бок, потом на другой, встал, выпил стакан воды, снова лег, снова встал, оделся и вышел из дома. Было четыре часа утра. От ходьбы по безлюдным улицам Хайфы стало легче; на небе поблескивали звезды, в воздухе чувствовалась свежесть морского бриза. Ему понадобился час, чтобы попасть наверх, в квартал Бахай, к дому Ильи. Он поднялся на третий этаж, несколько раз нажал кнопку звонка, постучал в дверь. Через пару минут дверь открылась, и Илья в одних пижамных штанах, взъерошенный и сонный, уставился на Игоря.

– Я согласен.

* * *

Записка Ильи Карова Ноа Леванону

Вторник, 4 апреля 1967 г.

Учитывая срочность, пишу этот текст от руки и оставлю его у тебя в кабинете, извини за ошибки.

Я звонил тебе сегодня утром, но твоя секретарша сказала, что ты уехал и будешь только завтра. После вчерашнего ужина, на котором Игорь Маркиш сообщил нам о своем отказе, я сильно удивился, увидев его в пять утра на пороге своей квартиры. Он передумал и жалеет о своем импульсивном поведении; мы вели себя слишком напористо, надо было больше с ним беседовать. Он поразмыслил и пришел к выводу, что это прекрасный масштабный проект. И выразился так: «Игра стоит свеч».

Мы разговаривали два часа. Я разделил людей, с которыми он когда-то был связан в России, на три категории: близкие друзья, хорошие приятели и дальние знакомые. Я сравню эти данные с нашими, на их основе составлю список людей, с которыми он будет вступать в контакт в синагоге, и сообщу, какой информацией следует с ними делиться – в зависимости от уровня надежности, который мы определим. Во время своих визитов в больницу он сможет контактировать с теми, кто не религиозен, но поддается влиянию.

Поскольку мы ничего с тобой заранее не согласовывали, я о многом упомянул лишь в общих чертах; ничего не сказал ни о ходе операции, ни о ее материальном обеспечении, ни о той легенде, которую мы ему подготовим. Напротив, я подчеркнул, что мы находимся на этапе разработки, а окончательное решение будет приниматься на более высоком уровне. Нам дадут зеленый свет лишь в том случае, если мы подтвердим, что риск минимален. И тогда операцию следует провести в короткие сроки, но перед этим потребуется несколько недель для подготовки и полная изоляция. Я подчеркнул, что для гарантии безопасности самого Игоря и наших агентов необходимо прекратить все контакты и ни с кем не сближаться во время выполнения задания.

Учитывая все, что мы знаем об Игоре Маркише, я прихожу к выводу, что он идеально подходит на роль агента влияния, которого мы ищем: говорит по-русски, инстинктивно не доверяет советским людям, всегда настороже; его знают члены общины, на которых мы рассчитываем, он согласен пойти на риск, а главное, он одинок, у него нет здесь ни семьи, ни друзей, и никто не потребует расследования, если операция провалится. Я упомянул его жену и детей, но Игорь ответил, что он перевернул эту страницу своей жизни; о том, чтобы увидеться с ними в Ленинграде, не может быть и речи – для него это слишком опасно.

Позвони мне как можно скорее, нам нужно срочно принять решение.

* * *

От детей часто бывает неожиданная польза – они мирят супружеские пары, которые без них уже давно бы расстались. Розетта с Франком были отныне просто парой, без всякой подоплеки: они забыли о том, что не любят друг друга, и это благодаря ребенку, нежданно-негаданно появившемуся в их жизни. Когда Франк узнал, что Шарли начал работать у Хасана, он разозлился и упрекнул торговца в том, что он нанял мальчика, не спросив его, Франка, согласия: «Тебе не кажется, что Шарли нашел бы вариант получше, чем стать бакалейщиком?»

Хасана обидело это замечание, он обвинил Франка в неблагодарности и напомнил, что еще совсем недавно он был рад, когда его самого взяли на работу в лавку: «Алжир может обойтись без таких людей, как ты, но без бакалейщиков – никак».

Прошло уже несколько дней, а Франк и Розетта еще не решили, как поступить с мальчиком. В это время Франк вел тяжелые переговоры с одной международной торговой компанией, расположенной в Тулузе, проводил по десять деловых встреч в день, звонил по телефону или ждал телефонных звонков, жизненно важных для страны, и поэтому, недолго думая, сделал Шарли предложение: он будет ему платить, чтобы тот продолжал учиться.

Зарплату. Каждый месяц.

– Mio Dio, fa paura![188] – воскликнула Розетта. – Ты с ума сошел! Детям не платят.

Сначала Шарли колебался, удивленный таким предложением, и тогда Франк увеличил сумму. Хасан посоветовал мальчику принять предложение – не каждый день подворачивается такая возможность.

– А потом, если я поступлю в лицей, чем я буду заниматься?

– Будешь учиться той специальности, которая тебе интересна.

– Это глупо. Я хочу быть бакалейщиком. Мне хорошо с Хасаном; работы у него много, но он добрый, и мы часто садимся поболтать, выпить чаю, посмеяться.

Франк уже собирался возразить: «Нет, ты продолжишь учебу, бакалейщик – это несерьезная профессия, никаких перспектив; вкалываешь за гроши, клиенты за твоей спиной тебя обкрадывают; а с дипломом в кармане ты сможешь путешествовать, купить „мерседес“ и… ну, не знаю… – заниматься политикой, вести красивую жизнь». Но тут вмешалась Розетта. И решительно заявила:

– Отстань от него! Что тебе, в конце концов, надо? Ты кем себя возомнил? Тоже мне – учитель жизни! Оставь его в покое!..

И Франк отступил, увидев по ее потемневшим, почти черным глазам и по дрожащим губам, что она не шутит. Он предпочел сохранить мир – хотя и довольно хрупкий, – чтобы не остаться в одиночестве, наедине со своими сожалениями.

– Ладно, Шарли, делай, что хочешь, мне все равно. Но не приходи потом жаловаться на то, что у тебя паршивая жизнь.

Это столкновение могло остаться без последствий, но одно все-таки было: связь между Шарли и Розеттой укрепилась. Раз она встала на его сторону и так решительно защищала его, мальчик сделал простой вывод: «Он меня не понимает, а она любит».

В начале июля Розетта объявила, что едет в Рим. Три года она работала, не покладая рук, и накопила шесть недель оплачиваемого отпуска: ей давно уже хотелось навестить мать и всю родню. В какой-то миг Франк представил, что поедет вместе с ней, но работы было непочатый край, а угроза ареста висела над ним, как дамоклов меч. Но хотя Италия являлась членом Общего рынка[189], Франку, возможно, удалось бы воспользоваться дипломатическим паспортом, чтобы прокатиться в Рим. Но он предпочел отказаться. И потом, кто-то должен присматривать за Шарли. Перед отъездом Розетта прочитала Франку лекцию – что можно делать, а чего нельзя. И тут только он понял, что, несмотря на свои великие принципы, работу и помощницу, которая им кое-что готовила, Розетта занималась всем остальным: покупками, питанием, стиркой, глажкой, уборкой. Он пообещал ей, что будет делать все то же самое, ну или почти все, и не понял, почему она при этих словах закатила глаза. Утром перед отъездом Розетта отвела Шарли в сторону и попросила его позаботиться о Франке: «Видишь, он совершенно не приспособлен к быту».

Итак, мужчины остались вдвоем. Как и прежде. Франк уезжал рано, работал даже в выходные, так что в конечном счете скорее Шарли заботился о Франке, а не наоборот. Он стирал и гладил его рубашки, каждый вечер чистил его ботинки, следил, чтобы в холодильнике всегда была еда, разогревал ужин, когда Франк поздно возвращался из министерства. Розетта прислала им цветную открытку с гладиатором и мурмиллоном[190], гордо позирующими на фоне Колизея. На открытке она наспех нацарапала несколько ласковых слов, но Шарли больше взволновали, буквально ошеломили два грозных гладиатора. Франк воспользовался этим, чтобы немного рассказать Шарли об истории Рима, Цезаре и гладиаторских боях: «Понимаешь, это было две тысячи лет назад, и мы их наследники». Но Шарли было трудно представить себе другую цивилизацию.

Как описать две тысячи лет? А римлян?

Желая доказать ему, что это не вранье и не пустая болтовня, в четверг Франк повез Шарли в Типазу – место в шестидесяти километрах от столицы, – чтобы показать ему руины древнего города, сохранившиеся на безлюдных равнинах. Для них обоих это стало открытием. Они оказались совершенно одни в этом фантастическом месте, где не было ни гидов, ни смотрителей, ни туристов. Мимо них прошмыгнул только рыжий кот. Франк примерно определил их местонахождение, глядя на выцветшую фреску с полустертой географической картой.

Насколько хватало глаз, здесь тянулись ряды колонн, лежали опрокинутые каменные глыбы и развалившиеся низкие стены, торчали припорошенные пылью кусты; под ногами у них простиралось море голубого барвинка, а над ними – голубое небо; так и чудилось, что развалины, подобно древним драгоценностям, заключены в голубой футляр. Вспомнив лицейские годы, Франк в соответствующей исторической атмосфере прочел Шарли курс о вдохновенных зодчих и грозных солдатах былых веков. Они искали среди беспорядочно разбросанных каменных глыб остатки стены Адриана[191] и нашли часть крепостного вала, которая вполне могла ею быть; потом отважились выйти на открытое пространство, продуваемое всеми ветрами, где еще остались основания стен, обезглавленные колонны, иллюзорные аркады (дуги которых только угадывались), а на разоренных саркофагах все еще виднелись фрагменты мозаики. Нужно было напрячь воображение и представить, что здесь, на этой занесенной песком и усыпанной камнями земле, стояла базилика. Они сели на гладкие блестящие ступеньки античного амфитеатра, который заполонила буйная растительность; их сразу же убаюкал стрекот цикад, и, опьяненные горьковатым ароматом полыни, они ощутили, подобно каждому приходившему сюда, мистическую принадлежность к этому исчезнувшему миру, чувство, что они по-своему являются его продолжателями. Трудно было представить себе, что на эти трибуны стекались пять тысяч человек ради театрализованных зрелищ; что люди приходили на религиозные церемонии в этих двух церквях, от которых остались только руины.

– Вот они все здесь, эти две тысячи лет. По крайней мере, что-то от них сохранилось.

Франк когда-то читал великолепный текст о Типазе.

– Попробую найти его в городской библиотеке.

– А почему сейчас это место заброшено? – спросил Шарли.

– У правительства есть дела поважнее. Ему нужно заниматься живыми.

На обратном пути оба молчали, каждый думал о своем.

– Скажи, Франк, а Розетта вернется? Она нас не бросит?

– Откуда такие мысли? Она вернется через неделю.

Франк улыбнулся ему и хлопнул по плечу. Два дня спустя он купил книжку по римской истории с картинками и фотографиями, но, когда захотел отдать ее Шáрли, оказалось, что его комната пуста. Он пошел к Хасану, но и тот был очень удивлен.

– Не знаю, где он. Я очень им доволен. У него всегда новые идеи. Думаю, через два-три года я оставлю торговлю – хорошо бы он взял дело в свои руки. Вам я предоставлю хорошую скидку. Ведь вы мне как родные.

– Это будет сложно: у него нет денег, а я на госслужбе.

Франк долго ждал Шарли и, не дождавшись, был вынужден ужинать без него, потом он лег спать, но ночью проснулся – Шарли по-прежнему не было.

Наступило утро, а Франк так и не придумал, что делать. Идти в полицию? Он решил подождать еще. Вернувшись с работы, он застал Шарли на кухне за приготовлением ужина.

– Ты должен был меня предупредить, я волновался, в твоем возрасте нужно ночевать дома!

– Я волен делать все, что хочу, я тебе не сын, а ты мне не отец и не имеешь права мне приказывать.

Спор разрастался, Франк почувствовал, что выходит из себя: он схватил Шарли за шиворот и еле удержался, чтобы не влепить ему пощечину; тот высвободился и ушел, хлопнув дверью. Франк слышал, как он вернулся в три часа ночи. Шарли перестал с ним разговаривать. И тщетно Франк спрашивал: «Почему ты на меня злишься? Я все делаю ради твоего блага». Парень больше не отвечал на его вопросы: он вставал из-за стола, брал тарелку и уходил в свою комнату. Розетта вернулась в назначенное время, в восторге от своей поездки в Рим, дав себе обещание возвращаться туда каждый год; она привезла им обоим по красному джемперу, связанному «косичкой», с треугольным вырезом, а еще большой кусок пармезана.

– Ну, как вы тут жили без меня?

– Не очень хорошо, – ответил Франк, – у нас сложная история отношений.

– Если она несложная, то это не история.

В понедельник, 29 мая 1967 года, поздним утром в московский аэропорт Шереметьево прибыл из Вены рейсом «Аэрофлота» доктор Андрей Альтман. В Москве он пересел на другой самолет и через три часа оказался в ленинградском аэропорту Пулково. На паспортном контроле он терпеливо ждал своей очереди, держа наготове визу и израильский паспорт, который свидетельствовал о его многочисленных заграничных поездках в качестве врача. Как и остальные пассажиры, он прошел все таможенные формальности, в том числе и тщательный осмотр содержимого его чемодана, в котором не было никаких подозрительных предметов, если не считать фотоаппарата «кодак» с пятью катушками пленки по двенадцать кадров в каждой и фотовспышкой для ночной съемки. Он поделился с офицером надеждой на то, что его миссия в Боткинской больнице оставит ему время на осмотр города и его достопримечательностей, которые он совсем не знает, и позволит увезти некоторые воспоминания на глянцевой бумаге. Комитет по встрече из пяти человек во главе с профессором Мосиным приветствовал Андрея Альтмана похлопываниями по плечу и объятиями. И вновь прибывший внезапно ощутил давно позабытое человеческое тепло.

Три деревянных ящика общим весом восемьсот шестьдесят три килограмма, которые привез с собой Альтман, были выгружены с соблюдением исключительных мер предосторожности. На последнем таможенном контроле служащий не хотел ставить штамп на сопроводительную ведомость, так как один прибор, ультразвуковой аппарат, не указали в декларации, и не существовало кода, который можно было бы ему присвоить. Профессор Мосин попытался ему объяснить: «Естественно, вы не найдете для него кода, ведь это совершенно новый, можно сказать, революционный прибор. В мире сейчас есть всего десяток экземпляров; и больница „Ихилов“ в Тель-Авиве, в лице доктора Альтмана, которого вы видите, щедро дарит его Боткинской больнице в знак солидарности и дружбы наших двух народов с целью продвижения медицинских исследований. Это исключительный шанс для нашей страны – возможность воспользоваться таким изобретением, – разрешение на его ввоз подписал лично министр здравоохранения Борис Петровский». Женщина с кудрявыми седыми волосами порылась в портфеле, достала необходимые справки и передала их профессору, который в свою очередь вручил их офицеру. Тот внимательно просмотрел все бумаги, так же как и его коллега, и проштамповал ведомость. Ящики перенесли в грузовик и тщательно укрепили. Профессор пригласил Альтмана в свой бежевый «москвич», и они тронулись в путь; за ними следовала машина с сотрудниками и грузовик с приборами.

Прошло пятнадцать лет с тех пор, как Игорь Маркиш покинул Ленинград, и разве что в самых фантастических снах думал, что может туда вернуться. Разве нормальный человек захочет снова угодить в лагерь, за колючую проволоку?! Вопреки предчувствиям, его совершенно не тронула эта равнина с чахлой, бледной растительностью; зато удивило отсутствие хоть каких-нибудь изменений: пейзажи, дома, люди, одетые как до войны, разбитые колымаги, старомодные магазины – все осталось точно таким, будто он отсутствовал всего несколько недель. Игорь ожидал, что все увидит новыми глазами, но он ничего не забыл, словно в этом застывшем мире время сжалось и каждый предмет, каждый человек остался на прежнем месте. И он вдруг поймал себя на мысли, что если ничего не изменилось в этом мире, то, может, и он сам остался прежним.

В прошедшие восемь недель Игорь был полностью отрезан от мира. Он проходил специальную подготовку в каком-то доме в пригороде Тель-Авива. Выйти оттуда он мог только в субботу вечером, чтобы поужинать вместе с готовившими его агентами. Этот был момент расслабления, когда они ни словом не упоминали о работе. Каждый раз к ним присоединялся Илья Каров, и, глядя на их веселую компанию, можно было подумать, что это встреча старых друзей. Если не считать того, что Игорю настоятельно посоветовали не раскрывать информацию, полученную в процессе обучения.

Игорь начал вживаться в новый образ. Ему предстояло стать реальным доктором Андреем Альтманом, который на все время миссии должен был оставить больницу «Ихилов» и находиться в изоляции. Когда Игорь попросил познакомить его с Альтманом, ему ответили, что это бесполезно, ему нужно просто усвоить все мельчайшие подробности жизни врача. Игорь без передышки, как робот, десятки раз повторял свою новую биографию до тех пор, пока его ответы не стали автоматическими, словно в этом и состояла цель: полностью очистить его мозг и впечатать в память данные того, кого он изображал, усвоить основные воспоминания, знать израильских друзей Альтмана, подробности его супружеской жизни. Речь не шла о том, чтобы походить на этого человека, – он должен был стать Альтманом, думать и реагировать как он. Его кураторы считали маловероятным, что у советской власти есть какие-нибудь сведения о ребенке, которого в семилетнем возрасте увезли из революционной России.

Психолог обучил Игоря основам техники допроса, чтобы он мог избежать традиционных ловушек, неоднозначных вопросов. Если ему станут их задавать, это плохой знак. Он объяснил ему, как сохранять спокойствие во всех ситуациях, даже в чрезвычайных. Главное – не давать повода для зацепок, повторять заданные вопросы, не проявлять своих истинных чувств, показывать лишь то, что собеседник хочет увидеть: предпочтительнее выглядеть дураком, чем слишком умным. Не надо держаться чересчур расслабленно; невиновный человек нервничает, волнуется, его пугает военная форма, и он боится милиции. Они воспроизвели разные опасные ситуации, чтобы научиться избегать решений, принятых в паническом состоянии: говорить поменьше, не пытаться убеждать следователей или объяснять им что-либо; остерегаться импровизаций и спонтанных поступков и, что бы ни случилось, во что бы то ни стало держаться своей легенды. Вероятность того, что он встретит человека, знавшего настоящего Андрея Альтмана, – почти нулевая, поэтому он должен сохранять спокойствие и стоять на том, что это его подлинная фамилия.

Другой инструктор объяснил ему, как распознать милицейских агентов, которые следят за вами на улице, и посоветовал не уходить от слежки, потому что законопослушному гражданину скрывать нечего. Еще один натренировал Игоря формулировать фразы с двойным смыслом, научил, какие предосторожности нужно соблюдать в речи, какие слова не следует произносить; заставил выполнить много практических заданий и остался очень доволен успехами своего ученика. Инженер показал ему, как собирать, разбирать и ремонтировать аппарат ультразвукового исследования, регулировать поток ультразвука и интерпретировать изображения на экране. Игорь мгновенно понял, как работает аппарат, ему даже не понадобилась фабричная инструкция. Гинеколог познакомил его с последними достижениями акушерства, которое не было его специальностью, и он не имел практики в этой области с тех пор, как в тридцатых годах проходил интернатуру.

Человек, назвавшийся Шломо, хотя Игорь сомневался, что это его настоящее имя, заставил его выучить наизусть список фамилий семнадцати человек, с которыми он должен был вступить в контакт; причем возглавляли этот перечень наиболее значимые персоны. Пятеро считались «вполне надежными» – два раввина и трое пожилых людей, известных и уважаемых в общине, последних членов консистории, оставшихся на свободе; еще семеро считались «практически надежными», так как отсидели в тюрьме или вернулись из лагерей и так и не смогли устроить свою жизнь; еще пятеро – «условно надежными», но в них полной уверенности не было – к этим следовало подходить с осторожностью. Игорь запомнил имена, фамилии, адреса и основные данные всех семнадцати человек. Он также выучил наизусть телефон израильского консула в Ленинграде; и на случай, если произойдет что-то непредвиденное, – швейцарского консула. Плюс пароль: фраза из Гоголя, которую нужно было произносить четко и внятно, чтобы дипломаты могли ее опознать. Ее также следовало использовать и в том случае, если связываться будут с ним: «Он лжет во всякое время, этот Невский проспект».

Все восемь недель, что длилась подготовка, Игоря постоянно информировали о том, как продвигается дело: начиная с предложения о безвозмездной передаче оборудования, которое было сразу же принято Боткинской больницей в Ленинграде, и ожидания санкции министра здравоохранения – только он мог дать разрешение на ввоз, но не спешил с этим. Потребовалось вмешательство заведующего больницы, который служил под его командованием во время войны, чтобы подтолкнуть дело, и Андрею Альтману выдали рабочую визу.

Агенты продемонстрировали высший профессионализм: они полностью изменили гардероб Игоря, изъяли все вещи, приобретенные во Франции, вплоть до трусов, маек, мочалки, а также ножниц и расчески. Игоря снабдили израильскими бритвенными принадлежностями, а также слегка поношенной одеждой – израильской и канадской, потому что Андрей Альтман ездил раз в год к своей дочери в Торонто, о чем свидетельствовали штампы в его паспорте. Ему сделали водительские права, удостоверение личности, визитные карточки, а также позаботились о содержимом бумажника, изготовив фотографии, на которых Игорь стоял рядом с дочерью Андрея и его внуками. Из своего прошлого Игорь не мог забрать ничего. После долгих споров офицеры согласились, чтобы он взял листик клевера, который был ему так дорог. В конце концов, это не могло принести вреда.

Во время последнего ужина с инструкторами и Ильей появился Ноа Леванон и спросил Игоря, чувствует ли он себя готовым, осознает ли взятую на себя ответственность, все риски и опасности, потому что он еще может отказаться и никто его за это не упрекнет. Игорь подумал и ответил, что не отступит от своего решения. Ноа подчеркнул, что ему придется придерживаться плана и отказаться от всякой инициативы, которая могла бы поставить под угрозу его миссию.

– Главное, не пытайся вступать в контакт с людьми, которых ты не знаешь. Они подумают, что ты агент-провокатор, и донесут на тебя. И бойся, как огня, барменов, они все работают на КГБ.

Напоследок он спросил, может ли сделать что-нибудь для него лично.

Игорь ответил:

– Пожелать мне удачи.

– Ни в коем случае.

После того как Андрей Альтман вышел с ленинградской таможни, доктор Мосин предложил ему проехаться по городу. Игорь безупречно сыграл свою роль, восторгаясь памятниками, как будто видел их впервые. Профессор протянул ему пачку сигарет «Новость» с белым фильтром, но он отказался, пояснив, что ему с трудом удалось бросить курить и он не хочет привыкать снова. Альтман поселился в гостинице «Бристоль», где больница забронировала ему хороший номер, и последовал совету, полученному перед отъездом: сославшись на усталость, отклонил предложение Мосина поужинать вместе и, поев в гостинице, пошел гулять по Ленинграду. Часа два он прогуливался как турист, держась настороже и без устали фотографируя Казанский собор, каналы, Смольный монастырь, церкви и дворцы. Не заговаривая ни с кем. Не оборачиваясь. Если за ним следили (в чем он почти не сомневался), то его поведение сочли естественным и вполне обычным для туриста.

Рано утром, в восемь часов, за гостем прислали машину и отвезли в Боткинскую больницу, где на первом этаже родильного отделения уже стояли ящики с новыми приборами. Андрей в течение четырех часов устанавливал аппарат ультразвукового исследования, уверенно и не спеша настраивал его, без устали давая объяснения десятку врачей, присутствовавших при установке:

– Основой для этого изобретения, которое называется также эхографом, послужил гидролокатор, который использовали для обнаружения подводных лодок. Мы посылаем ультразвук, зная скорость его распространения – тысяча пятьсот метров в секунду. Как только волна достигает твердого объекта, эхо-сигнал отражается и возвращается; таким образом мы можем определить массу объекта и расстояние до него. В медицине этот военный прибор сначала использовали для поиска раковых опухолей, но результаты были ненадежными. А потом одному шотландскому гинекологу пришла гениальная идея использовать ультразвук подобно тому, как он использовался в промышленности для обнаружения трещин и дефектов сварных швов на корпусах судов. Понадобилось восемь лет коллективной работы, чтобы создать устройство, которое вы видите перед собой, – конечно, громоздкое, но довольно простое в эксплуатации. Мы используем этот шарнирный рычаг, соединенный с датчиком, излучающим волны через регулярные промежутки времени, который подключен к камере осциллографа. Датчиком медленно проводят по животу женщины, намазанному нежирным кремом, что обеспечивает контакт между зондом и кожей, и записывают изображение на 35-миллиметровой пленке. Благодаря этому устройству мы, не вторгаясь внутрь, получаем практически идеальное представление о плоде, что позволяет поставить точный диагноз и лучше подготовиться к родам.

– Через тело женщины будут пропускать ультразвук, а это может быть опасно для плода, – заметил один молодой врач.

– За три года проведены тысячи таких УЗИ, и они не вызвали никаких проблем. Исследование очень короткое, максимум несколько минут, доза излучения небольшая, вреда от него не больше, чем от рентгена. До появления ультразвукового аппарата мы не располагали никакой техникой, способной поставить пренатальный диагноз; теперь же мы можем следить за развитием плода в течение всей беременности.

День продолжился новыми испытаниями, результаты выглядели убедительно. Андрей Альтман был доволен, аппарат функционировал отлично.

– Все в порядке? – спросил профессор Мосин. – Вы уверены в приборе?

– Я хочу сам сделать обследование, – сказал Андрей Альтман.

– Ну что ж, проведем эксперимент in vivo![192]

Он привел пациентку – молодую женщину лет двадцати на седьмом месяце беременности, которая сразу оробела, увидев перед собой дюжину врачей. Андрей попросил ее лечь на медицинский стол, успокоил, объяснив, что ей повезло: сейчас она пройдет обследование, абсолютно безболезненное и безвредное, и через несколько минут узнает, кто у нее – мальчик или девочка – и как себя чувствует ребенок.

Альтман попросил врачей встать у левой панели аппарата, который напоминал приборную доску самолета с ее шестью циферблатами и шестью тумблерами; объяснил им функции каждой детали, нажал несколько кнопок – и тут же на панели вспыхнули лампочки, на циферблатах дернулись и замерли стрелки. Он спросил имя молодой женщины, ее звали Надя. Он измерил ей давление, затем нанес на живот крем и еще раз успокоил: «Это не больно, все будет хорошо, я начинаю». Он провел зондом по ее животу, и на маленьком боковом экране появилось удивительное дрожащее изображение с округлыми очертаниями. Разинув рты, все смотрели на младенца, который, казалось, улыбается им, подняв ручки, сжатые в кулачки. В течение трех минут Андрей перемещал зонд по животу беременной. Врачи зачарованно смотрели на экран.

– Надя, у вас мальчик, и он отлично себя чувствует.

Все было тщательно подготовлено; Андрею оставалось только следовать программе. День за днем. «Самое трудное в твоей ситуации, – неоднократно объясняли ему, – выглядеть обычным человеком, который действительно доставил медицинское оборудование, он стремится выполнить свою работу как можно лучше и пользуется возможностью осмотреть один из красивейших городов мира. Не расслабляйся, не принимай бесполезных приглашений в гости. Ты не только израильский врач, но и религиозный еврей. Спроси адрес ближайшей синагоги – она теперь единственная, но считается, что ты об этом не знаешь. Объясни, что ты верующий еврей. Поэтому тебе надлежит ходить на утренние и вечерние службы, особенно на пятничную вечернюю и утреннюю субботнюю, когда в синагоге больше всего народу. И тогда ты обязательно встретишь тех, кто нас интересует».

В своем безупречном плане Илья Каров и Ноа Леванон упустили из виду лишь один важный момент: им не пришло в голову, что Игорь давно отошел от религии и стал чужим среди своих.

– Ты действительно не веришь в Бога? – спрашивал его Илья. – Как это может быть, чтобы еврей отрекся от своей веры? После всего, что с нами произошло!

– Трудно объяснить. Я считаю, что человек не должен подчинять себя Богу, он должен определяться самостоятельно.

Понадобилась помощь раввина, чтобы напомнить Игорю основы ритуалов, потому что последний раз он переступил порог синагоги в шестнадцать лет. Раввин объяснил ему, как носить талес[193] и накладывать тфилин[194], какие молитвы произносятся громко, а какие шепотом, словом, дал много полезных советов, чтобы тот выглядел ортодоксальным евреем:

«Понимаешь, главное – это показать, что ты общаешься с Господом, что обращаешься к нему лично. Если ты видишь, что на тебя смотрят, не отрывай взгляда от алтаря или закрой глаза и вдохновенно бормочи, кивая, как будто помнишь молитву наизусть».

Андрей Альтман знал дорогу к синагоге, но его предупредили, что он должен попросить женщину на стойке гостиницы «Бристоль» объяснить ему, как доехать до Лермонтовского проспекта. Ноа Леванон вернулся к первоначальному плану и решил, что первый визит Андрея в ленинградскую синагогу произойдет после вечерней службы, когда уйдут последние верующие. Андрей будет один и сможет поговорить с раввином Абрамом Лубановым, который жил со своей семьей при синагоге: «Если кого и надо убедить в первую очередь, так это его: вся община его уважает и любит, к нему прислушиваются. Он много лет провел в тюрьме; теперь он стар, и вряд ли его посадят снова; ему удалось сохранить синагогу, когда президента консистории приговорили к двенадцати годам лагерей за антисоветскую деятельность и пропаганду. В прошлом году у него пошатнулось здоровье, и он стал пользоваться микрофоном, хотя это запрещено властями, но он проигнорировал этот запрет, и микрофон ему оставили».

Андрею Альтману понадобился час, чтобы добраться до большой хоральной синагоги; он несколько раз оборачивался и в конце концов убедился, что слежки за ним нет. Ни разу не взглянув на здание в мавританском стиле с его уродливым куполом, он дернул за колокольчик у калитки пристройки. Показалась грузная женщина в платке; Игорь объяснил ей, что должен сообщить раввину кое-что важное. Она ушла в дом, а через мгновение вышла снова и открыла ему дверь. Переваливаясь на ходу с боку на бок, женщина провела его через зал, а потом по длинному кольцевому коридору в гостиную и сразу же вышла, притворив за собой дверь. В кресле, покрытом цветным покрывалом, сидел пожилой человек; левая нога у него была ампутирована; лысую голову с широким лбом прикрывала черная кипа, а длинная белоснежная борода, разделенная надвое, свисала на грудь двумя заостренными концами. Сдвинув брови и не спуская пристального взгляда с Андрея, старик указал ему на стул.

– Ваше лицо мне знакомо. – Погрузившись в воспоминания, он на несколько секунд закрыл глаза. – После операции я стал быстро уставать и плохо запоминаю имена, но я уверен, что знаю вас.

Андрей встал и наклонился к уху раввина:

– Я Игорь Маркиш, бежал из Ленинграда во время «дела врачей»; в синагогу я ходил редко, пожалуй, раз в год на Йом-Кипур, но моя мать Ирина Викторовна и жена Надя посещали службу регулярно.

– Игорь Маркиш! Я помню тебя. Ты почти не изменился за пятнадцать лет. Зачем ты вернулся? С ума сошел?

– Я вернулся, чтобы поговорить с вами. Но сначала скажите, вы что-нибудь знаете о моей семье?

– Да, Ирина Викторовна умерла три года назад; она была одной из последних похороненных на еврейском кладбище перед тем, как его закрыли. А Надежда вышла замуж за санитара; я вижу их обоих время от времени.

Игорь помолчал минуту, потом кивнул.

– Я слушаю тебя, Игорь. Что такого важного ты хотел мне сказать? Говори спокойно, здесь тебе нечего бояться.

Андрей придвинул стул вплотную к креслу раввина. Во время подготовки он много раз повторял свою будущую речь, но сейчас, перед лицом этого старца, чувствовал, что его одолевают сомнения, и это мешало ему продолжать. Имел ли он право втягивать его в такую авантюру, просить взваливать на себя такой риск? Не лучше ли было обратиться к более молодым людям, у которых есть силы выдержать неизбежные репрессии?

– Я приехал по поручению правительства Израиля. Меня выбрали, потому что я родом из этого города и меня здесь уже забыли. Не буду рассказывать вам о своей жизни после отъезда, скажу лишь, что в конце концов эмигрировал в Израиль, где стал врачом. Мне много помогали, как и всем иммигрантам: я прошел обучение, получил жилье, материальную помощь и смог начать новую жизнь. Недавно меня попросили внести свой вклад в помощь Израилю. Страна находится в отчаянном положении: она окружена врагами, превосходящими ее по численности населения в двадцать раз, они поклялись уничтожить нас. Единственная надежда – русские евреи, согласные на репатриацию, и я приехал, чтобы передать вам это послание.

– Но это невозможно. Границы закрыты, нас никогда не выпустят.

– Вы нужны там, вас ждет жизнь в абсолютной свободе, здесь же вы – люди второго сорта, всегда настороже, всегда вынужденные оправдываться, просить дозволения жить так, как вам хочется. Мы должны переломить этот ход вещей. Если все евреи целыми семьями подадут заявления на выезд, они не смогут долго вас удерживать и будут вынуждены отпустить.

– Наша ситуация немного улучшилась с тех пор, как сняли Хрущева, он был антисемитом. Брежневу плевать на евреев, но он не даст нам уехать по одной-единственной причине: это означало бы публичное признание несостоятельности партии. Свидетельство того, что ей не удалось ассимилировать нас за пятьдесят лет коммунизма, что мы несчастные граждане, которые только и мечтают о том, чтобы сбежать из социалистического рая. Они будут чинить нам всевозможные препятствия, чтобы отговорить от эмиграции, будут отказывать в визах, сажать в тюрьму самых смелых, шантажировать и прессовать самых слабых, угрожать женам, чтобы держать на крючке мужей; запрещать уезжать детям, разбивать семьи и, таким образом, пресекать все попытки уехать. А если мы будем настаивать, они без колебаний уничтожат нас, и никто даже слова не скажет в нашу защиту.

– Евреям жизненно необходимо исполнить свои тысячелетние чаяния. Это не только их долг, это свойство их самосознания. Каждый год вы повторяете, молитесь: «В следующем году – в Иерусалиме». В этом есть смысл, не так ли? Что вы предпочитаете – доживать в этой «тюрьме народов» или стать людьми, свободными в своих мыслях и вере? Я прошу вас передать это послание вашим прихожанам, вы для них авторитет и единственный человек на земле, которому они могут верить. Расскажите им, что есть страна, которая реализует их мечту, где их ждут, на них надеются и помогут обосноваться, где они будут жить жизнью свободных людей.

– Нет. Я здесь, чтобы защищать их, а не создавать им проблемы, толкая на безумный и рискованный шаг. Я понимаю, что это было бы полезно для Израиля, но чем это конкретно интересно русским евреям? Они живут в этой стране, как все остальные граждане; к православным здесь относятся не лучше, чем к нам. Мы не так уж несчастны. Мы можем и дальше жить в этом закрытом мире, который все-таки понемногу либерализуется, вынужденно открывается. Для чего ввязываться в борьбу, в которой нас заведомо раздавят жернова советской системы? Разве моя роль в том, чтобы подвергать опасности доверившихся мне людей ради того, чтобы обеспечить выживание маленькой далекой страны? Мы так долго ждали – мы можем подождать еще несколько лет, когда двери откроются.

– Три тысячи лет назад евреи были в рабстве у египтян. Однако нашелся человек, который встал и призвал их к Исходу, невзирая на опасности. Фараон хотел их уничтожить; я не буду рассказывать, что произошло дальше, вы это знаете лучше меня. Какое счастье, что Моисей не испугался!

Профессор Мосин решил, что обучение сорока восьми врачей, ординаторов и медсестер родильного отделения будет проходить в соответствии с рабочим графиком и что он первым опробует новый аппарат. Он также решил проводить обследование беременных женщин, но в среду, 31 мая возникла проблема, которую спровоцировал один из трех электриков, накануне подключавших аппарат к сети. Будучи заместителем секретаря партийной организации больницы, он запретил профессору Мосину использовать эхограф и вызвал директора больницы, чтобы тот также подтвердил недопустимость использования этого «капиталистического прибора».

Действительно, инструкция по установке и эксплуатации – толстая брошюра в девяносто страниц – была написана на языке «американского империализма»; все надписи и указатели на циферблатах, на счетчиках и индикаторах, измерительных шкалах и переключателях были выполнены на языке злейших врагов СССР. Директор пришел в замешательство и был вынужден признать справедливость этих возражений: «Надо все остановить, я должен сообщить начальству». Андрей Альтман попытался было объяснить, что прибор – родом из Ирландии, а не из США, что Ирландия и ирландцы, как известно, все сплошь революционеры-социалисты и друзья Советского Союза, но эти геополитические тонкости были восприняты как выпад против коммунизма, а электрик – он же заместитель секретаря паркома – заявил, что это заговор концернов-монополистов с целью подкупить медицинский персонал и отвратить его от линии партии.

– Этот прибор бесполезен: ну, забеременела женщина, какая разница, кого она родит – мальчика или девочку?!

– А если бы все было написано по-русски? – спросил Андрей.

– Не знаю. Надо собрать партячейку и обсудить.

– Думаю, что товарища министра здравоохранения, давшего согласие на установку прибора, устроит перевод на русский. Но быть может, вы сомневаетесь в компетентности самого товарища министра?!

Обучение персонала пришлось приостановить. Андрей немедленно принялся за работу. Английские надписи на приборе он заклеивал бумажками с текстом на русском языке. Перевести инструкцию по эксплуатации было не в пример сложнее. Андрей не владел в совершенстве языком Диккенса, и тогда профессор откопал где-то старый англо-русский словарь, изданный еще до революции, в котором не было и половины нужных слов, а в этой больнице никто толком не знал английского. Зато секретарша профессора взялась напечатать рукопись на машинке, как только текст будет готов.

Андрей сидел в гостиничном номере и работал без устали. Нужно признать, что еще никогда на свет не появлялся такой неряшливый и приблизительный технический текст. Несмотря на все усилия, дело продвигалось медленно: за один день ему удавалось перевести только шесть полных страниц плюс еще несколько строчек, вдобавок эта халтурная адаптация была больше похожа на промышленную диверсию. Андрей подсчитал, что на перевод ему понадобятся две недели, но это превышало срок его визы, а продлить ее было нереально. В конце дня, когда он уже собирался в синагогу, приехал профессор с предложением вместе поужинать, но Андрей отказался.

– Я человек верующий и никогда не пропускаю службу.

В списке людей, с которыми предстояло поговорить Андрею, после раввина Лубанова шел Лев Перец. В 1952 году он был приговорен по 52-й статье к восьми годам лагерей за принадлежность к контрреволюционной организации – в данном случае к консистории синагоги; а также обвинялся в том, что самовольно открыл курсы иврита. После освобождения его арестовывали еще два раза за такую же антиобщественную деятельность. В прошлом инженер железных дорог, теперь он работал мойщиком посуды в столовой судостроительного завода.

В четверг, 1 июня, в семь вечера Андрей стоял у дверей квартиры на третьем этаже красивого дома на Садовой, рядом с Никольским морским собором, и с тревогой смотрел на шесть звонков, под каждым из которых была указана фамилия жильца: адрес в списке Андрея оказался неточным, эта квартира представляла собой коммуналку, и в ней проживало шесть семей. Поколебавшись, он все-таки нажал кнопку звонка. Минуты через две дверь открыла девочка с косичками и сообщила, что папа вернется с работы не раньше десяти часов вечера. Она предложила подождать его, но Андрей услышал громкие голоса, смех и музыку, доносившуюся из радиоприемника. Из своих комнат стали выходить мужчины и женщины, они сталкивались в коридоре – в такой обстановке невозможно поговорить без свидетелей. Узнав от дочери Переца, что завтра у отца выходной, Андрей сказал, что приедет утром: «Передай ему, чтобы он не беспокоился, я его старый друг и в Ленинграде проездом».

Третьим в списке был Дов Пинкус, человек со схожей биографией. Член консистории синагоги. Его арестовали примерно за то, что он давал уроки иудаизма, и приговорили всего к двум годам – возможно, из-за героического поведения во время блокады Ленинграда. Игорь вспомнил, что однажды разговаривал с ним на свадьбе их общего друга, но лицо Пинкуса совершенно стерлось из его памяти. Тот служил бухгалтером в городской дорожной сети и был уволен за подачу заявления на выезд в Западную Германию, куда его дочери удалось эмигрировать после войны; с тех пор он каждый год подавал такое заявление и получал отказ. Он жил очень бедно – на зарплату ночного сторожа в Военно-морском музее. Добравшись до места, Андрей несколько раз постучал, долго ждал и уже собрался уходить, когда окно, выходившее на набережную, открылось; из него высунулся мужчина и проворчал:

– Музей закрыт, никого нет. Приходите завтра.

Андрей сразу узнал его круглое лицо.

– Дов Пинкус, это я, Игорь Маркиш, помните меня? Я уехал из города во время «дела врачей».

– Игорь? Глазам не верю! Я думал, вы умерли.

Дов Пинкус приоткрыл входную дверь, посмотрел по сторонам, запер за гостем дверь и повел его через мощеный двор музея в маленькую, тускло освещенную дворницкую, где он читал книги между двумя ночными обходами.

– Работа нетрудная, я здесь никого не вижу, брожу по музею, смотрю макеты, картины; вокруг так много прекрасных вещей. Я как раз заварил чай, хотите?

На столе стоял потускневший самовар и фарфоровый чайничек с синим узором. Дов Пинкус достал из шкафа две чашки с блюдцами.

– Наливайте себе сами, как вам нравится.

Он насыпал в чайник заварку и залил кипятком из самовара.

– Я не покупаю чай в магазине, он плохой; я сам готовлю его из смеси иван-чая, листьев черной смородины и разных трав. А вот мои крендельки, попробуйте – я сам их пеку, мне это нравится.

Игорь попробовал маленькие твердые печенья.

– Поздравляю, Дов, у вас замечательный чай и крендельки тоже. Это возвращает меня в далекое прошлое.

Некоторое время они молчали, дуя на дымящийся чай.

– Мы не были близко знакомы, но вы слышали обо мне. Мне удалось бежать накануне ареста, я долго жил во Франции, а потом оказался в Израиле. Я приехал сюда, чтобы сказать: там знают, кто вы, знают о вашем мужестве, о том, что вы пережили, сколько вы сделали для общины, какие притеснения вам пришлось испытать, и меня попросили передать вам послание надежды: вы не одиноки.

– Правда? Значит, они помнят обо мне, – пробормотал Дов Пинкус, сильно взволнованный. – Но я не сделал ничего особенного.

Игорь пододвинул стул вплотную, накрыл ладонью его руку и тихо сказал, наклонившись над самым ухом:

– Ваше место теперь не в этой стране, где над вами так издевались, а в Израиле: вам обеспечат там прекрасные условия: дадут квартиру, помогут материально, пока не найдете подходящую работу; вы сможете делать все, что хотите, соблюдать свою веру так, как считаете правильным. Вам нужно забрать с собой семью; если же вы не захотите там остаться, сможете сказать об этом без всяких опасений и уехать; а вот главное, чего от вас ждут: вы передадите это послание тем, в ком вы уверены; советские евреи должны знать, что есть страна, где они будут счастливы.

Дов Пинкус кивнул и продолжил пить чай маленькими глотками, поглядывая на Игоря.

– Я понимаю, это хорошие новости, но мне скоро стукнет сорок восемь, и я уже не так молод, чтобы пускаться в подобную авантюру; дети – другое дело, я подумаю об этом, посоветуюсь с женой, потому что здесь есть как плюсы, так и минусы. Вам надо поговорить с раввином Лубановым, к нему очень прислушиваются.

– Я виделся с ним, но он слишком стар, прошел через ужасные испытания, и он сказал мне, что его роль – защищать общину и что те, кто подаст заявления на выезд, подвергнутся репрессиям. Это будет нелегко.

– Я понимаю.

В пятницу, 2 июня, в девять утра Андрей стоял у дверей коммунальной квартиры, где жил Лев Перец. Не успел замолчать звонок, как дверь открыл мрачный мужчина лет шестидесяти.

– Это вы? Давайте выйдем.

Они быстро спустились по лестнице. На улице Перец украдкой осмотрелся и подошел к Игорю почти вплотную.

– Я знаю, кто вы и зачем пришли, но скажу вам только одно: я честный советский гражданин, я счастлив и горд тем, что живу в этой стране; я не собираюсь уезжать и не хочу вас слушать, а то, что вы собираетесь сказать, меня не интересует. Я прошу вас больше никогда не приходить ко мне.

– Вы ошибаетесь, я…

– А вы думали, мы польстимся на ваши посулы? Уходите немедленно, или я вызову милицию.

Андрей вернулся в гостиницу «Бристоль» и весь остаток дня переводил инструкцию по эксплуатации – он одолел тринадцать страниц, даже ни разу не заглянув в словарь. Ему было трудно перечитывать свой текст, и он сознавал, что в некоторых местах исказил смысл, но у него не оставалось времени на исправление. Нужно было двигаться вперед во что бы то ни стало. Встреча с Перецем взволновала его. Должно быть, тот расспросил раввина или Дова Пинкуса и принял его за провокатора. Миссия могла оказаться под угрозой.

В субботу, 3 июня Андрей пришел на службу в синагогу и очень удивился, увидев около сотни человек, которые стояли отдельными группами, кто на тротуаре, кто на проезжей части улицы, и тихо беседовали между собой, мешая движению машин. В палисаднике с криками и смехом бегали дети. В молельном зале люди стояли плотной толпой. Мужчины оборачивались на него и провожали взглядом. Неужели они узнали о его миссии? В конце концов он понял, что причиной их настойчивых взглядов была его одежда; по ней они догадывались, что этот человек приехал из-за границы. Он чувствовал исходящую от них угрозу: у них были замкнутые, враждебные, настороженные лица. Ему даже трудно было пробираться сквозь эту толпу.

Мужчина с изможденным лицом и гнилыми зубами потянул Андрея за рукав: «Календарь не купите?» Андрей колебался; тогда мужчина отвернул полу своего потрепанного пальто и достал рукописный религиозный календарь со всеми праздниками, с указанием их дат и часа, когда нужно возжигать свечи. Поскольку все евреи должны были знать правильные даты, а правительство разрешало издавать ничтожное количество календарей, их всегда не хватало, и этот человек сотни раз тщательно переносил содержимое печатных календарей на разграфленные в клетку листы бумаги: «Вот этот стоит пять рублей». Андрея удивила ничтожная цена за такую работу, и он дал продавцу двадцать рублей, тот порывисто пожал ему руку. Следом за ним к Андрею обратился другой мужчина с пергаментной кожей и волнистыми волосами до плеч:

– Вы откуда? На идише говорите? С вами опасно разговаривать, но мне бояться нечего… Мой двоюродный брат живет в Филадельфии, вы его, случайно, не знаете? Держитесь подальше от лысого, который сейчас стоит позади вас и усмехается, он стукач.

Потом он быстро сунул Андрею в карман сложенный лист газеты, отошел назад, и его поглотила толпа.

Андрей вошел в синагогу через левую дверь. С того места, где он находился, виднелось колыхающееся море белых талесов – молитвенных накидок религиозных евреев; боковые галереи на втором этаже были заполнены женщинами и детьми. Синагога находилась в плачевном состоянии: с пожелтевшего потолка отслаивалась известка, сырость оставила на потрескавшихся стенах широкие разводы, большая люстра источала бледный свет. Пытаясь найти глазами раввина, Андрей спрашивал себя, как он сможет переговорить с другими членами консистории.

Кантор пел сильным и мелодичным тенором; во время пения он покачивался, потом остановился и начал тихо молиться, а верующие вторили ему. Вот он замолчал, и люди несколько минут молились про себя. Кантор трижды поклонился, повернувшись к алтарю, потом вернулся к раввину; тот с трудом встал и пошел вперед на костылях, отказываясь от всякой помощи. Кантор передал ему микрофон, раввин дважды постучал по нему, и звук эхом разнесся по всей синагоге. Тысяча двести человек молча смотрели на него во все глаза, а он обвел взглядом собравшихся и заговорил:

– Братья мои, через неделю мы будем праздновать Шавуот; для всех это праздник урожая, но мы забываем, что это также праздник паломничества в Иерусалим, которое каждый еврей должен совершить хотя бы единожды в жизни. Кто мы такие, чтобы отказываться от своего обязательства, своего долга? Почему мы сдались? Потому что этот город далеко от нас? Потому что слишком сложно до него добраться? Но с каких пор путь евреев был усыпан розами и жасмином? Когда ваши предки были изгнаны из Иерусалима и рассеяны по всему миру, они дали клятву: «Если я забуду тебя, о Иерусалим, пусть забудет меня моя правая рука, пусть язык мой прилипнет к нёбу, если я забуду тебя…» Как мы поступили с этой клятвой? Исполнили ли мы ее? Какие же мы евреи, если нарушаем ее? Я вам скажу: мы станем как те народы, от которых ничего не осталось; станем как пыль, унесенная ветром. Эта клятва есть сама основа нашей веры, единственное оправдание нашего существования.

Раввин замолчал и, медленно подняв руку, указующе вытянул палец:

– Эта скиния[195], перед которой мы преклоняемся и к которой возносим наши молитвы, обращена входом к Иерусалиму. Ибо это место нашей встречи, место, где Авраам решил исполнить, чего бы это ему ни стоило, обещание Богу принести ему в жертву своего сына. Сей Завет и есть то, что составляет нашу силу, нашу уникальность, – абсолютная, всепоглощающая, слепая вера в слово Божье; именно в Иерусалиме возникла эта связь между Богом и еврейским народом на веки веков. И это Исаак, назначенный жертвой и согласившийся стать ею, показал нам, что в Иерусалиме Бог становится зримым. Пришло время исполнить пророчество.

Раввин Лубанов остановился, глубоко вздохнул и вытер лоб платком. Его взгляд вырвал из толпы верующих несколько лиц, и дальше он словно обращал свою проповедь к ним лично:

– В четырех тысячах километрах отсюда наши братья посылают нам слова надежды и говорят нам: «Мы думаем о вас. Каждодневно! Мы здесь, не теряйте веры. Мы протягиваем вам руку. Если хотите, мы поможем вам, приезжайте и живите в Израиле, вас примут с распростертыми объятиями. Всех. И верующих, и атеистов. В этой стране вы будете свободными». Времена рабства для нас закончились. Фараон не хотел отпускать евреев из Египта, но они все же ушли, не убоявшись его угроз. Путь будет долгим, и в дороге нас ждет много препятствий, но таков наш удел; самые слабые сдадутся, самые старые – такие, как я, – не увидят Землю обетованную, они могут только нести Слово; но самые молодые, самые решительные будут вознаграждены. Ради себя, ради своих детей они исполнят завет: «На будущий год в Иерусалиме».

В синагоге стояла напряженная тишина; каждый смотрел на соседа, думая, правильно ли он понял послание; все пытались осознать значение этой проповеди и этого призыва к восстанию. Зазвучали голоса, сначала разрозненные, потом к ним присоединились другие, и вот уже толпа дружно проскандировала три раза: «На будущий год в Иерусалиме!»

Слово распространилось среди верующих, как морской прилив, который ничто не может остановить; слухи ширились. Некоторые считали это чистым безумием: «Мы все потеряем, если позволим себе отмежеваться от народа», другие боялись ответных мер, которые не замедлят обрушиться на самых смелых, преступивших советские законы. «Как жить, если ты лишишься работы, квартиры, а у тебя дети и престарелые родители, которые не хотят уезжать? Воплощать мечты в реальность – это, конечно, хорошо, но практически невозможно, и уж во всяком случае самоубийственно». Но среди молодых были и такие, которые утверждали, что готовы подать документы на выезд: «Нам нечего терять, мы не хотим больше жить в этом загоне, как скот, без всяких прав. Плохо, если нам объявят войну; возможно, у нас будут проблемы, но всех за решетку они не посадят. Когда-нибудь им придется нас отпустить; чем больше нас будет, чем мы будем сплоченнее, тем сильнее станем». Начались горячие дискуссии.

Раввин словно поджег фитиль.

Рано или поздно, но взрыв произойдет.

Андрея кто-то тронул за плечо, и он обернулся. Ему улыбалась жена раввина: «Пойдемте со мной». Она пошла вперед, раздвигая толпу своим мощным телом: люди уступали ей дорогу. Пройдя молельный зал, женщина открыла ключом какую-то дверь и заперла ее, как только Игорь вошел вслед за ней. Они двинулись по коридору. Бросив взгляд назад и убедившись, что позади никого нет, она открыла следующую дверь, посторонилась, впуская его, а сама ушла. Игорь в недоумении застыл на пороге. В комнате сидела какая-то полуседая женщина в черном свитере; ее лоб прикрывала длинная челка; когда он вошел, она встала и повернулась к нему. И тут Игорь узнал Надю. Они стояли, молча глядя друг на друга. Потом она протянула руку, коснулась его щеки.

– Так это действительно ты.

– Я так счастлив тебя видеть. Даже не думал, что это возможно.

Она пожала плечами:

– Ты представить себе не можешь, как трудно было без тебя, сколько мы всего натерпелись. Зачем ты вернулся? Убедиться, что я жива? Что у меня все в порядке? Ну да, я снова вышла замуж, у меня хороший муж. Можешь уезжать.

– Я приехал, чтобы увидеться с вами, с тобой и детьми.

– У детей все хорошо, они живут своей жизнью. Им нет надобности встречаться с призраком из прошлого.

– Если бы я остался, меня расстреляли бы, как остальных.

– Я знаю. Но для нас ты умер.

– Мне нужно увидеть детей. Только один раз. Потом я уеду. Я тоже прошел через ад. Не было ни дня, ни ночи, чтобы я не думал о вас, не мучился вопросом – что с вами, как вы живете? Я пошел на страшный риск, вернувшись. Лишь бы поговорить с вами. Это единственная причина моего приезда. Я прошу тебя, Надя, в память о том, что мы пережили вместе, дай мне обнять моих детей. В последний раз. Я уезжаю в четверг. И больше не вернусь.

– Не надо ворошить прошлое, заставлять их снова страдать.

– Ты не спрашиваешь, как я жил, через что прошел? Я не смог начать все заново, не получилось.

– Сочувствую тебе. Ты был мне любимым мужем, но исчез пятнадцать лет назад, и я ничего не хочу о тебе знать. Что касается детей, то увидеться с ними невозможно. Люда далеко, в Волгограде, учится в педагогическом техникуме. А Петька тяжелее всех перенес твой отъезд. Однажды, очень давно, ему тогда было лет двенадцать, Людочка спросила о тебе: она хотела знать, как мы познакомились; Петя рассердился, накричал на сестру, я пыталась его урезонить, но он меня не слушал, а потом потребовал, чтобы мы дали обещание больше никогда не говорить о тебе. И это было правильно. И до сегодняшнего дня мы не нарушали это обещание. Так что лучше оставить его в покое.

– Но ему двадцать два года, столько времени прошло, пусть сам решает. Чем он занимается?

– Он учится на инженера, проходит практику в институте Госплана, который занимается атомной энергетикой. Он очень много работает, я поеду к нему сегодня, он живет в Лигово с одной женщиной – она старше его, но очень милая. А я теперь работаю в Покровской больнице, завтра заканчиваю в пять вечера. Мы можем встретиться в шесть, в ресторане «Нева» напротив Гостиного двора, больше ничего не могу тебе предложить.

Когда в воскресенье, 4 июня Игорь проснулся, небо сияло андалузской синью. В памяти мгновенно всплыли давние мечты; он подумал, что этот день, может быть, станет самым главным в его жизни, и сердце его учащенно забилось. Его ждала встреча с детьми. Возможно ли восстановить разрушенную связь? Помириться с ними? Он не знал, как вести себя. Никто не готовится к тому, чтобы воскреснуть из мертвых. Должен ли он объясниться? Попросить прощения? Ему было не в чем себя упрекнуть: попав в тиски, он просто спасал свою жизнь. Но что значат слова «это не моя вина» для брошенного ребенка?! Ладно, у него будет время подумать об этом. Все пятнадцать лет он сохранял безумную надежду, что когда-нибудь увидит жену и детей. И вскоре она должна сбыться. Он готов дорого заплатить, чтобы увидеть их хотя бы на мгновение.

Увидеть и обнять.

Только один раз.

В ожидании встречи Игорь вспомнил, что собирался повидать номер пятый из списка, но подумал, что благодаря посредничеству раввина Лубанова его миссия выполнена с лихвой и теперь нет необходимости во встречах и уговорах. Как много раз повторяли Ноа и Илья, он должен быть образцовым туристом. Сегодня Игорь решил выполнить ту часть программы, которая предусматривала посещение Эрмитажа. «Иди туда в воскресенье прямо к открытию, – уточнил Ноа Леванон, – так ты спокойно походишь, получишь удовольствие; тамошний голландский отдел восхитителен. Ты знаешь Франса Поста?[196] Это изумительный художник, хотя и малоизвестный. На третьем этаже не пропусти зал номер двести семьдесят девять, потом мне расскажешь».

Последний раз Игорь посещал Эрмитаж перед войной; Зимний дворец серьезно пострадал от артиллерийских обстрелов и бомбардировок и позднее был восстановлен в своем первозданном виде. Игорь бродил по галереям, ослепленный золотой лепниной и скульптурами, и наконец отправился в залы голландской живописи полюбоваться картинами Питера де Хоха[197] и Франса Хальса[198]. В этот ранний час в зале никого не было, кроме уборщицы. Игорь завернул за угол и вошел в зал № 279. Уборщица, довольно крупная женщина в сером фартуке, с волосами, завязанными в конский хвост, последовала за ним, старательно подметая вдоль стены; она подошла к нему, и он посторонился, чтобы не мешать ей. Оглянувшись вокруг и убедившись, что в этом зале, скрытом от взглядов посетителей, они одни, уборщица прошептала: «Он лжет во всякое время, этот Невский проспект». Игорь изумленно взглянул на женщину; у нее было некрасивое лицо с двойным подбородком.

– Операция отменена, возникла проблема, немедленно уезжайте из страны, вам заказан билет на рейс до Москвы в пятнадцать часов, а там следующий рейс в двадцать один час до Лондона. Не возражайте. Никого не предупреждайте, никому не звоните. Возвращайтесь в гостиницу, собирайте вещи и отправляйтесь на такси в аэропорт. А сейчас остановитесь здесь и внимательно разглядывайте эти картины.

Игорь постоял, с минуту разглядывая капибару на берегу какой-то бразильской реки, а когда повернул голову, зал был пуст.

Его обуяло сомнение. Если он подчинится, то никогда не увидит ни Надю, ни сына, а ведь он согласился ехать сюда только из-за них. О какой проблеме могла идти речь? Легенда у него идеальная, он неукоснительно придерживался правил конспирации, не проявлял никакой инициативы; итак, взвесив все за и против, он пришел к заключению, что, наверно, много шума вызвала проповедь раввина, но лично ему это ничем не угрожает. Никто не сможет установить связь между ним и выступлением раввина. Нужно просто не появляться в синагоге, тем более что его миссия уже завершена.

Игорь продолжил перевод инструкции, исправил некоторые ошибки и в четыре часа вышел прогуляться. Он дошел до Адмиралтейства, сфотографировал Кировский театр в память о Нуриеве и продолжил путь по набережной Красного Флота до Медного всадника, которого снял с нескольких ракурсов. Около шести часов он уже был в ресторане «Нева»; за столиками сидели и тихо разговаривали человек десять. Мужчина лет шестидесяти, с усталым лицом и ярко-голубыми глазами, который вошел следом за Игорем и сел через два столика от него, попросил прикурить; Игорь ответил, что не курит, и заказал пиво. В четверть седьмого появилась Надя.

Одна.

Она вошла, запыхавшись, и в нерешительности остановилась перед столиком.

– Я виделась с Петей вчера вечером, он отказался прийти, сказал, что с покойниками не обнимается. Его девушка пыталась его убедить, но сын и слушать не захотел. Я думала, он сразу вскипит, но он выглядел довольно спокойным.

– Все-таки давай попробуем. Скажи ему, что я не в обиде. И что на его месте, возможно, вел бы себя так же. Мы не виноваты, время такое было, чудовищное. Пожалуйста, присядь на минуту. Давай хоть поговорим немного. Мы ведь больше никогда не увидимся.

Надя села; они помолчали. Потом она достала из кармана пачку сигарет «Астра», закурила и предложила Игорю, но он молча покачал головой. Подошла официантка, Надя заказала чай.

– Я тебя предупреждала, что лучше оставить его в покое.

– Как ты? Расскажи о себе, о своей жизни.

– Не хочу я ничего о себе рассказывать. Теперь ты для меня посторонний человек. И для детей тоже – так что не нужно было возвращаться. Ты что воображал? Что мы запрыгаем от радости? Что начнем нашу жизнь заново? Мы знали, что тебе удалось спастись. Тем лучше. А мне удалось забыть тебя.

– Надя, а я никогда не переставал думать о вас, я только хотел…

Игорь осекся. За спиной Надежды появился молодой человек; он подошел и прислонился к спинке ее стула; у него были печальные глаза, тонкие черты лица и усики над верхней губой. Игорь впился в него взглядом, Надежда обернулась.

– Петя! Ты пришел… это хорошо, ты правильно сделал.

Петр не шевелился; глаза его были прикованы к отцу, который тут же встал, улыбаясь ему.

– Я бы тебя не узнал, ты такой взрослый, садись. Что тебе заказать?

Петр не двигался. В кафе вошли двое мужчин в форме цвета хаки и фуражках. Петр указал на Игоря, и к нему сразу подошел мужчина, который просил прикурить, а за ним двое военных.

– Игорь Маркиш, вы арестованы, – объявил человек с голубыми глазами.

– Вы ошибаетесь, меня зовут Андрей Альтман. Я гражданин Израиля. Вот мой паспорт.

Но прежде, чем Игорь сунул руку во внутренний карман пиджака, один из военных резко развернул его спиной к себе и надел наручники. Игорь вздрогнул, увидев на его рукаве эмблему КГБ – в синей рамке меч на щите, красная звезда, желтый серп и молот, – и сказал себе: «Я пропал». Они грубо выволокли его на улицу. Надежда, застывшая у стеклянной витрины кафе, увидела, как Игоря затолкали в черную «волгу», и машина умчалась.

Надежда обернулась к сыну:

– Что ты натворил?! Это же подло!

* * *

Поль решил подарить Камилле на день рождения цветной телевизор самой последней модели, и ему пришлось настоять на том, чтобы она приняла этот подарок; он не понимал, как можно не получать удовольствие от гениального изобретения, осчастливившего его друзей и клиентов: «Все любят телевизор, и если ты его ни разу не смотрела, то откуда тебе знать, что тебе не понравится?» Он взял в привычку дарить молодой паре бытовую технику, а когда была возможность, привозил, как трофей, последнюю модель пылесоса, кофемолку или электрический тостер. Камилла складывала коробки в шкаф, пока не забила его полностью: «Пожалуйста, скажи своему отцу, чтобы он больше не дарил нам все эти игрушки, я все равно не буду ими пользоваться». Мишель и Камилла не жаловали телевидение; молодая женщина на дух не переносила новостную программу, которую она называла «Голос хозяина». Чтобы доставить удовольствие Полю, они поставили телевизор в углу гостиной, но включали его всего несколько раз: когда Мишель смотрел матчи международного чемпионата по регби и на Олимпийских играх в Гренобле. Только Джимми, когда пару раз в месяц приходил к ним на ужин, смотрел какие-то передачи. Каково же было их удивление, когда они обнаружили, что Анна научилась его включать, регулировать звук и выбирать программу на одном из двух доступных каналов! Но больше всего их поразило то, что она никогда не смотрела детские передачи и, если ни одна из программ ее не интересовала, просто выключала телевизор.

А потом случилось нечто неожиданное. Однажды утром Камилла с трудом разбудила Анну – та накануне поздно заснула. Мишель с Камиллой не слишком строго следили за тем, чтобы Анна вовремя ложилась спать. По вечерам они садились на диван, Мишель ставил на электропроигрыватель английские пластинки, они читали, разговаривали, Анна слушала, разглядывая фотографии в книгах о далеких странах. В то утро Камилла вошла в ее комнату, раздвинула занавески и сказала: «Пора вставать, дорогая, ты опоздаешь». Анна открыла глаза: «Да, мама, встаю». Камилла застыла: девочка впервые заговорила с ней. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Анна улыбалась ей. Камилла бросилась к Мишелю: «Она заговорила!» Оба решили, что нужно вести себя так, будто ничего не произошло. И во время завтрака болтали с ней, как обыкновенно болтают о всяких пустяках родители с детьми. Жизнь продолжалась, только девочка решила больше не молчать, а самое удивительное было то, что она рассуждала вполне разумно и здраво, как десятилетний ребенок, хотя ей исполнилось только семь. В каком-то смысле она повзрослела быстрее других, поэтому у нее так и не появилось подружек-ровесниц, да она их и не искала.

Благодаря телевизору раскрылась одна из черт ее характера: она была упряма и знала, чего хочет. Несмотря на юный возраст, Анна никогда не пропускала по понедельникам кулинарную передачу с Рэймоном Оливером[199]; по средам это была «ТВ-филателия», по четвергам она увлеченно смотрела «Голова и ноги»[200], а по воскресеньям, когда Мишелю и Камилле хотелось подольше поспать, их будила прямая трансляция утренней мессы. Как-то вечером они смотрели шоу Клода Франсуа, с которым Мишель должен был на следующей неделе делать фоторепортаж из его дома на мельнице[201], и вдруг в дверях появилась Анна; они подумали, что ее разбудил слишком громкий звук телевизора, и уже собрались приглушить его, как вдруг девочка твердо заявила: «Я хочу смотреть „Журнал путешествий“, это моя любимая передача».

Анна росла счастливым ребенком: она дважды праздновала Рождества, дважды день рождения и именины 26 июля – и все благодаря Полю и Элен, ее разведенным деду и бабушке, которые считали делом чести переплюнуть друг друга: кто преподнесет больше дорогих подарков, чей праздничный торт будет круче. Камиллу и Мишеля огорчало, что Анна никогда никого не приглашает на день рождения, но она говорила, что знает только имя девочки, которая сидит с ней за партой. Ее совершенно не волновало то, что у нее нет друзей, ей хотелось завести кошку, но Камилла не соглашалась, потому что страдала аллергией на шерсть животных: она непрерывно чихала, у нее слезились глаза, распухал и краснел нос. Анна обожала, получив подарок, разрывать цветную обертку; и в этой маленькой прелюдии у Поля перед Элен было одно преимущество: он узнавал о новинках еще до того, как они поступали в продажу, и мог дарить девочке удивительные вещи: небьющийся портативный проигрыватель, транзистор, который даже в Японии был редкостью, брендовые брелки для ключей, которые Анна начала коллекционировать, и разные технические новинки, в которых никто не мог разобраться. Нередко Поль и Элен покупали одинаковые подарки: им следовало бы договариваться заранее, но, поскольку они избегали друг друга, с каждым семейным праздником дубликаты накапливались. Скоро стало ясно, что эта девочка не похожа на других: она равнодушна к игрушкам, куклам и их гардеробу, настольным играм. Элен подарила ей набор для вязания, но Анна даже не стала слушать ее объяснения и убрала его в ящик. На игрушечную плиту из зеленой пластмассы с набором крошечных кастрюль она едва взглянула. Единственное, что вызывало у нее страстный интерес, – это иллюстрированные книги о путешествиях или о дикой природе. Тогда они стали дарить ей книги. И получали от этого большое удовольствие, потому что девочка радостно ахала, листая страницы, восторгаясь древними замками и чарующими пейзажами другого полушария.

Мишель решил положить конец этому потоку одинаковых подарков, предложив на каждый праздник собираться всей семьей. Элен так оскорбилась, словно он сморозил невероятную глупость: «Ты с ума сошел?» Тогда Мишель принял решение, которое удивило его самого: он объявил, что все праздники будут проходить у него дома и кто захочет, тот придет.

Так как Анна родилась 1 января, Мишель рассудил, что можно сэкономить на семейном празднике, и объявил, что все рождественские подарки считаются также подарками на день рождения. Услышав это, Анна растерялась: «Вы не хотите праздновать мое рождение?» В следующее воскресенье Мишель собрал в квартире часть распавшейся семьи. Элен и Поль приехали с кучей подарков, и каждый привез роскошный торт с восемью свечками. Так что Анна задувала их дважды, получив две порции аплодисментов и выслушав два раза «Happy birthday, dear Anna…». Поль не удержался и спросил: «Какой торт тебе больше понравился, солнышко?» Бабушка похвалила внучку за отличную успеваемость в школе. Разрезав шоколадный торт, она спросила Анну: «Ты уже решила, чем хочешь заняться, когда вырастешь?» – уверенная, что в ответ услышит: «Хочу быть певицей (фигуристкой, танцовщицей)». Словом, что-то вроде того, о чем мечтают девочки. В ожидании ответа все молчали; наконец, проглотив кусочек торта, Анна твердо ответила: «Я хочу уехать».

* * *

Времена изменились. Больше не звучали вдохновенные речи прекрасных дней независимости. Надежды на новый мир увяли; иллюзии рухнули. В то время, когда французы только-только ушли из Алжира, можно было списать на них все проблемы, считая их последствиями колонизации, и мобилизовать молодежь выступить против прежних хозяев; но теперь возникали новые, неожиданные трудности и требовались другие виновные. Идеалисты, демократы уступили место бизнесменам, генералам и политикам, которые достигли такого совершенства в использовании штампованного языка революции, что их стало невозможно отличить от уничтоженных ими утопистов. Умышленная подмена происходила так медленно и незаметно, что люди не отдавали себе в этом отчета, по-прежнему твердо веря, что возникшие трудности вызваны проклятым наследием колонизаторов. Огромные государственные средства тратились не по назначению, обогащая самые состоятельные семьи. Чтобы воспользоваться этой новой «манной небесной», нужно было вращаться в высших эшелонах власти, иметь доступ к армейской элите или к партийным бонзам и достигать желаемого, используя тайные связи. А когда вскрывались факты коррупции, виновные ссылались на необходимость адаптироваться к капиталистическому миру. На фоне бесчисленных экономических проблем нового Алжира возникла катастрофа национального масштаба, для устранения которой у правительства не было ни малейших возможностей. Страна ежегодно производила четырнадцать миллионов гектолитров вина, и, за редким исключением, количество преобладало над качеством. До того как страна обрела независимость, французы спокойно пили это обычное столовое вино, но, когда их изгнали из страны, к великому облегчению виноградарей Франции, алжирцам пришлось складировать астрономические количества своего посредственного алкоголя, который не потребляли ни они сами, ни их соседи по другую сторону границы; вдобавок это вино не могло долго храниться и быстро превращалось в уксус. Эвианские соглашения не предусматривали по этому поводу никаких мер; три тысячи винодельческих хозяйств разорились, и государство было вынуждено оказывать им финансовую поддержку. Переговоры с французами закончились полным провалом, те объявили: «Мы тоже не знаем, что делать с нашими излишками. Мы запускаем национальную кампанию по сокращению числа дорожно-транспортных происшествий, ограничивающую потребление алкоголя для водителей двумя бокалами максимум».

На этот раз угрозы ответить контрмерами не возымели никакого эффекта; приходилось выливать вино в реки или опорожнять цистерны прямо на полях, чтобы затем наполнить их продуктом нового урожая. Президент приказал уничтожить несколько миллионов виноградных лоз, но эта мера была чревата катастрофическими последствиями, и лозы посадили снова. Чиновники из Министерства сельского хозяйства вели нескончаемые переговоры в поисках желающих купить это вино, уже не нужное французам и не потребляемое мусульманами. Оставалось молиться небесам, чтобы грозы уничтожили виноград на корню, но погода стояла прекрасная, и урожай оказался беспрецедентным. Столкнувшись с некомпетентностью технократов от сельского хозяйства, президент попросил Мимуна Хамади взять в свои руки это взрывоопасное дело, а тот перепоручил его Франку, сказав: «Необходимо найти решение, притом срочно». Франк подошел к вопросу прагматически. В отличие от других алжирских чиновников, он изучал экономику и усвоил ее базовый принцип: законы рынка игнорировать невозможно, и, что бы мы ни делали, всегда решает потребитель, поэтому не нужно задаваться вопросом – кто купит вино, следует искать тех, кто будет его пить.

И у него возникла идея.

Он вспомнил Жан-Батиста Пюэша, могучего, похожего на регбиста парня, говорившего с акцентом уроженца юго-западной Франции, которого встретил во время поездки в Москву; тот успешно торговал сельскохозяйственной продукцией и имел деловые связи во всех странах Восточной Европы благодаря членству во Французской компартии. Они тогда долго обсуждали возможность сотрудничества в области экспорта алжирских цитрусовых, но, поскольку излишков не было, Франк не стал поддерживать это знакомство. Он разыскал визитку, которую в свое время получил от Пюэша, позвонил по указанному в ней телефону конторы в пригороде Тулузы, представился секретарше и через десять секунд услышал хриплый голос: «Как дела, дорогой друг, рад вас слышать, чем могу быть полезен?» Франк изложил свою проблему, Жан-Батист объявил, что ему надо сделать два-три телефонных звонка, и назначил встречу на следующей неделе в шикарном женевском отеле. Франк приехал с полудюжиной бутылок вина из разных сортов винограда, но собеседник отказался их дегустировать: «Я пью редко и только хорошее вино, но я рад за вас, до меня доходили положительные отзывы об этих марках».

Не стоит вникать в тайны их переговоров, которые проходили сложно и долго. В бизнесе тулузец оказался неуступчивым, и все-таки он согласился на приобретение алжирского вина в количестве шести миллионов гектолитров ежегодно, а в урожайные годы – восьми миллионов; разумеется, по смешной цене, но он платил в долларах, а потом загонял вино русским, восточным немцам и полякам. И как всегда бывает в хорошем бизнесе, все остались в выигрыше. Эта удачная сделка спасла алжирское правительство от отставки, и поэтому никто не задавал коварных вопросов об условиях ее заключения. По такому случаю в швейцарских банках, имевших безупречную репутацию, через посредничество доверенных женевских адвокатов были открыты номерные банковские счета. Многочисленные участники сделки, а также алжирская и французские политические партии получали прибыль от сделок – конечно, скромную, – но из-за колоссального количества операций проценты, полученные от каждой, складывались во внушительные суммы. Коммунист Жан-Батист Пюэш стал привилегированным партнером алжирского правительства, покупая при каждом сборе урожая винограда еще и несколько тысяч тонн апельсинов и перепродавая их в страны народной демократии, где люди обожали цитрусовые.

Мимун Хамади настойчиво уговаривал Франка брать свою долю барыша, торопил его открыть номерной счет в семейном банке Женевы, но Франк чувствовал себя неловко, он медлил и отказывался, потому что не был членом ФНО; в конце концов ему пришлось согласиться: Мимун утверждал, что это принесет практическую пользу. И действительно: чтобы объяснить необходимость этих тайных платежей, Мимун привел доводы, которые не приходили Франку в голову: представители партии должны иметь в распоряжении значительные средства для финансирования операций, которые нельзя официально отразить в бюджете, а главное, нужно готовиться к будущему: «Мы не знаем, что принесет завтрашний день, понимаешь? Ситуация нестабильна. У нас так много внутренних и внешних врагов, которые мечтают отстранить нас от власти. Мы должны создать казну на случай возможной войны. Случись сейчас государственный переворот, мы, во всяком случае, сможем защитить революцию. И потом, немного потратить на себя – это не преступление: нам мало платят, и мы будем лучше работать, зная, что наши семьи обеспечены». Все алжирские чиновники имели личные счета в банке, а объяснения, которые они приводили, выглядели вполне убедительно. Судьба алжирской социалистической революции была надежно застрахована, пока на эти счета падала обильная манна небесная еще и в виде доли от нефтегазовых доходов.

На следующий год Франк смог позволить себе купить пятикомнатную виллу с террасой на холме Эль-Биара, с великолепным видом на залив. Правда, этот дом уступал в роскоши дому Мимуна, в нем не было ни парка, ни бассейна. Только красивый сад с фруктовыми деревьями. В благодарность за эффективную работу и верность делу Мимун подарил Франку новый бежевый «Мерседес-504», сказав: «Если ты так и будешь мозолить глаза своим помятым „рено-дофин“, уважения тебе в этой стране не видать. Ты должен показать, кто ты есть. Кроме того, это всего лишь компенсация за жалкую зарплату госслужащего. И начни наконец прилично одеваться!»

* * *

Поездка на черной «волге» заняла всего шесть минут, в окне стремительно пролетали городские улицы; наконец машина остановилась перед внушительным, облицованным гранитом зданием на Литейном проспекте… Игорь вспомнил, как некогда, переходя здесь на другую сторону улицы, всегда оказывался перед «Живым кладбищем» – такую репутацию имело это место: здесь то ли из подземелья, то ли еще откуда-то порой доносились крики и стоны; внезапно они прерывались, и наступала страшная, невыносимая тишина.

В комнате на первом этаже с него сняли пиджак, галстук, часы, ботинки, вынули мелочь из карманов брюк, прощупали одежду согласно тюремному порядку и повели в подвал.

Он шагал по бесконечному коридору; справа и слева тянулись тюремные камеры; когда он проходил мимо них, заключенные начинали кричать и барабанить в железные двери. Они миновали уже несколько коридоров, которые, вероятно, проходили под близлежащими зданиями; внезапно его втолкнули в крохотную камеру с бетонными нарами; дверь захлопнулась, и тут же погас свет. Игорь сел и стал ждать в темноте, ловя звуки в коридоре, но там было тихо.

Через два-три часа дверь открылась, и два человека в форме отвели его в подвальное, примерно двадцатиметровое помещение, где за столом, обложенный папками с документами, сидел тот самый пожилой человек с пронзительно-голубыми глазами, который его арестовал. Игорь увидел свой чемодан, пиджак, кошелек, печатную машинку, переведенную им инструкцию к ультразвуковому аппарату и другие свои вещи из гостиничного номера. Его посадили на деревянный стул. Сотрудник в штатском тщательно осмотрел содержимое чемодана. Голубоглазый закурил.

– Господин Маркиш, не будем ходить вокруг да около. Мы знаем, что вы незаконно въехали в страну под чужим именем и привезли с собой медицинский прибор для Боткинской больницы. Здесь не все ясно. Через жену раввина вы восстановили контакт с бывшей супругой. Мы не совсем понимаем, что это значит. Надеюсь получить от вас объяснение. Думаю, вы человек умный. И сможете избежать многих неприятностей, если будете сотрудничать с нами.

– Меня зовут Андрей Альтман, я гражданин Израиля и…

Один агент в форме схватил Игоря за волосы, а другой с такой силой ударил его кулаком в живот, что он согнулся пополам. Потом оба начали его избивать; Игорь упал на колени, пытаясь защититься, тогда его стали бить ногами. Кровь залила ему лицо, голова ударилась о стол, он потерял сознание. И очнулся уже в своей камере. А может, в другой. Все тело ныло от боли. Особенно болела правая ключица: дотронувшись до нее левой рукой, он не смог удержаться от крика. Тогда он осторожно ощупал подбородок, нос, скулы… Лежа на тюфяке, Игорь неотрывно смотрел на лампочку. Он не знал, сколько времени пролежал так, когда дверь снова открылась. Двое охранников схватили его за плечи, рывком подняли с тюфяка и вытолкнули в коридор. Он снова оказался перед усталым голубоглазым следователем, присевшим на краешек стола. Игоря оставили стоять со связанными за спиной руками.

– Вы обдумали мое предложение, господин Маркиш? К вам вернулась память или начнем все сначала? Кто, по-вашему, устанет первым?

Игорь глубоко вздохнул.

– Вы ошибаетесь, меня зовут Андрей Альтман, я израильский гражданин и требую известить посольство Израиля.

– Сегодня на рассвете Израиль напал на своих арабских соседей. Это война. Он окружен со всех сторон, на этот раз его раздавят. СССР разорвал дипломатические отношения с еврейским государством; все дипломаты и израильские агенты в ближайшие дни будут высланы. Кроме вас, конечно. Консулу перед посадкой на московский рейс задали вопрос, и он подтвердил, что ничего о вас не знает. Итак, вы расскажете мне, что делали в Ленинграде? Что было объектом шпионажа?

– Меня зовут Андрей Альтман, я врач и гражданин Из…

Он не успел договорить: на него обрушился град пощечин. Игорь прикрыл руками голову, его стали бить ногами по телу, он вскрикнул от боли и услышал: «Не так сильно, ребята, вы его убьете». Игорю не хватало воздуха, рот был полон крови, он закрыл глаза и, теряя сознание, сказал себе: «Конец». На него вылили ведро ледяной воды, и это привело его в чувство.

– Меня зовут Андрей Альтман и…

– Ваша бывшая жена опознала вас и подтвердила, что вы хотели увидеть сына и дочь. Что вы упираетесь, как баран? Лучше скажите мне, для чего вы сюда приехали.

Игоря допрашивали и избивали несколько дней подряд, он не мог определить точнее, сколько именно, так как потерял счет времени в этом мире, где вместо смены дня и ночи был только слепящий свет электрической лампочки. На каждом допросе он повторял: «Меня зовут Андрей Альтман, я гражданин Израиля».

– Вы шпион, и я вам это сейчас докажу. Ваш паспорт был изготовлен в Израиле Моссадом, и теперь вы мне скажете, что вы собирались разнюхивать в Ленинграде.

– Меня зовут Андрей Альтман и…

– Вот настоящий Андрей Альтман! Эта фотография сделана на конгрессе в Манчестере четыре года назад; Альтман лысый, он выше вас и старше.

И офицер показал ему английскую газету с групповой фотографией, на которой улыбалась группа мужчин в смокингах; согласно подписи внизу, Андрей Альтман был третьим слева.

– Меня зовут Андрей Альт…

На него снова обрушился град ударов. Агент взял хлыст и начал методично избивать его, выбирая места на теле, которые до сих пор щадили. Игорь не мог увернуться от ударов – руки были связаны за спиной. От невыносимой боли из его горла вырвался вой. Едва живого узника снова водворили в камеру.

Он долго лежал на полу, собирая остатки сил; на четвереньках подполз к куску черного хлеба, оставленному у двери, но тот оказался слишком черствым, и Игорь не смог его прожевать. Голова как будто весила тонну; нос и ключица отзывались болью при малейшем прикосновении, но, главное, он задыхался и кашлял кровью. Распростершись на полу, он пролежал так, казалось ему, целую вечность – сутки или двое? А может, и больше… В какой-то момент дверь снова открылась, и двое конвоиров поволокли его в комнату для дознания; следователь с голубыми глазами задавал ему все те же вопросы, но Игорь не отвечал.

Какой смысл?

– Мы нашли это в кармане вашего пиджака.

Следователь показал газетный листок, который сунул Игорю в синагоге пожилой седовласый еврей.

– Какая странная идея – писать на газете «Правда»!

И он начал читать – медленно, с трудом разбирая написанное поверх типографского текста: «Передайте моему двоюродному брату Эли Финку, который живет в Филадельфии, чтобы он сделал мне приглашение и подал заявление в посольство. У меня больше нет сил. Умоляю вас. Марк…» Он вопросительно посмотрел на Игоря, ожидая ответа.

– Кто этот Марк? Почему он дал это именно вам?

Голубоглазый слегка кивнул, и агент влепил Игорю оглушительную пощечину, но тот продолжал молчать; за первой пощечиной последовала вторая и третья, которые также не возымели никакого эффекта.

Именно тогда следователь увидел, как на губах Игоря на какую-то долю секунды появилась улыбка: это легкое подрагивание уголков рта было почти неразличимо, но он видел его много раз на лицах людей, которых допрашивал на протяжении долгой службы. И он понял, что допрос продолжать бесполезно, потому что этот упрямец ускользнул от него, он шагнул туда, где разум оказывается вне досягаемости, а тело превращается в инертную, бесчувственную массу. Что теперь делать с этим кретином? Расстрелять? Повесить? Экстрадировать? Но это пусть решают другие.

Наступает момент, когда человек срывается с крючка, не держится за жизнь, которая больше не имеет значения; когда он отказывается от борьбы и готов к смерти. Через одиннадцать дней пыток Игорь достиг этого предела. Он больше не чувствовал страха; паника, охватившая его, когда он впервые оказался в комнате для допроса, рассеялась; несмотря на сломанный нос, вывихнутое плечо, гематомы, распухшие суставы, невозможность дышать, боль отошла на второй план; он чувствовал себя легким, спокойным, свободным от своих палачей.

Вот тогда и возникла у него эта улыбка.

Через два дня его вывели из подвала, втолкнули в машину и куда-то повезли. Стояла ночь. Игорь смотрел в окно и думал, что видит этот город в последний раз. Машина пересекла Неву, и перед Игорем выросла громада «Крестов» – тюрьмы, о которой ходили жуткие слухи. Когда его данные заносили в тюремную книгу, он случайно узнал, что сегодня пятница, 16 июля 1967 года. Это означало, что он провел в подвале КГБ двенадцать суток. Расписываясь в дежурном журнале, он попросил, чтобы его осмотрел врач, потому что чувствовал сильную боль в груди. Надзиратель ничего не ответил. В этой переполненной тюрьме томились двенадцать тысяч заключенных на площади, предназначенной для девятисот человек, Игоря поместили в шестиметровую камеру, пропахшую потом и дымом, где одиннадцать узников по очереди спали на четырех койках. Не отвечая на вопросы сокамерников, он привалился к стене и заснул.

На следующее утро его вызвал конвойный. Игорь подумал, что его отведут в медпункт, но вместо этого он оказался в подвале с черными, склизкими от сырости стенами. Это была трехметровая одиночка с высоким потолком; он лег на грязный матрас и стал ждать. И снова потерял счет времени. Когда заключенный, раздающий еду под присмотром охранника, просунул в окошко миску баланды и кусок хлеба, он спросил: «Какой сегодня день? Который час?» Но тот молча захлопнул дверцу. Игорь не смог удержать миску в руках; она упала на пол. Дважды в день он задавал один и тот же вопрос заключенному и надзирателю, приносившим еду, но те не отвечали. Ему казалось, что его похоронили заживо; временами абсолютная тишина становилась невыносимой. Почему из других камер не раздавалось ни звука? Неужели заключенные умерли? Он взял в привычку напрягать слух, когда слышал скрип катящейся тележки с едой.

В этом зловонном подземелье Игорь постоянно чувствовал удушье; он понимал, что причина в нем самом: лоб и виски у него горели огнем, каждый вздох давался с болью. И тщетно он барабанил кулаками в дверь, крича, что ему нужен врач, что он болен, – никто не отвечал. Когда охранник в очередной раз принес ему миску баланды и кусок хлеба, он бросился к окошку и выкрикнул, что у него сепсис, что он умирает, но окошко тут же захлопнулось. Обессиленный Игорь повалился на койку; на лбу выступила испарина; широко открыв рот, он жадно хватал воздух, губы дрожали; он понял, что его решили убить таким способом. Началась рвота, голова кружилась, он уже не мог есть. Малейшее движение требовало невероятных усилий. Ему казалось, что он провел в этом вонючем застенке дней десять, а может, и больше, какая разница. Он умрет здесь от сепсиса, постепенно теряя сознание, – и уже начинал чувствовать первые симптомы. Игорь ворочался на тюфяке, ему чудилось, что он ничего не весит, парит в воздухе. Он закрыл глаза, призывая счастливые воспоминания, и ему привиделась Надя: она только что родила и с сияющей улыбкой прижимала к себе спеленутого сына; Игорь вспомнил, что он подумал в тот момент: «У нас будет прекрасная семья и счастливая жизнь».

И все-таки он ни разу ни о чем не пожалел. Ни о том, что согласился на эту миссию, ни о том, что ослушался приказа, который передала ему уборщица в музее. Они хотели защитить его до того, как начнется война. Но было уже слишком поздно. Ему не давало покоя только одно: он не знал, чем все закончилось. Удалось ли его маленькой стране невозможное или она сметена и уничтожена яростью многочисленных врагов?

Смог ли Моше Даян совершить чудо или он потерпел фиаско?[202]

Игорь боялся умереть, так и не узнав этого. Было очень жарко, он задыхался, бредил, перед ним чередой проходили видения: ему что-то рассказывал отец, его губы шевелились; Игорь просил: «Говори громче, я тебя не слышу». Отец протягивал руку, но Игорь никак не мог ее ухватить. Он снова увидел Ирину, свою мать: она зажигала тысячи свечей, и их огоньки, петляя по земле как светлячки, поднимались в ночное небо, рисуя в воздухе желтую дорожку. Игорь проснулся, весь дрожа, и снова забылся сном; ему приснилось, что дверь камеры открывается и в нее входит Саша. Нет, призрак Саши – ведь брат повесился три года назад в дальнем кабинете кафе на Данфер-Рошро. Саша в горчично-зеленой форме КГБ печально улыбался ему.

– Значит, ты простил меня, – сказал Игорь. – Скоро я буду с тобой.

Саша сел на край тюфяка, вынул из кармана носовой платок и отер Игорю лоб.

– Все будет хорошо, теперь я здесь и позабочусь о тебе.

– Спасибо, Саша, но это ни к чему, для меня все кончено. Я так винил себя за то, что не помог тебе, ведь ты спас мне жизнь.

Призрак положил ему руку на плечо.

– У тебя жар, я не твой брат, я Виктор, твой племянник; говорят, я очень похож на отца.

Игорь резко сел в кровати, испуганно вгляделся в Виктора:

– Это ты, Саша?

– Я Виктор Маркиш, сын Саши, сейчас позову врача, он тебе поможет.

* * *

Сесиль бесследно исчезла. Хотя это не совсем точное слово. Перепоручив Анну Мишелю, она с тех пор не подавала признаков жизни, ни разу не позвонила. Жива ли она? А может, заболела? Никто этого не знал. По рекомендации партнера Поль нанял частного детектива – бывшего полицейского, который носил закрученные кверху усы и имел связи в префектуре. Тот нашел последнюю квартиру Сесиль – на бульваре Ришара Ленуара, но она съехала оттуда, не оставив нового адреса и попросив отправлять ей всю корреспонденцию «до востребования» на почту в Рубэ[203]. Сесиль забрала письма один раз, через два месяца после своего исчезновения, но с тех пор на почте не появлялась. Она также закрыла свой счет в «Лионском кредите» – возможно, у нее были счета в других банках. Полицейский не имел доступа к документам Центробанка, однако это его не остановило. Он нашел информацию о ее дяде, который жил в Страсбурге, встретился с ним, но тот не располагал никакой информацией о своей племяннице. Сесиль буквально испарилась. Детектив задействовал систему оповещения, которая в прошлом уже доказала свою эффективность; таким образом, префектура, служба гостиничной регистрации, служба административных правонарушений, полиция ВВС и пограничные службы, а также другие информаторы, о которых он предпочел умолчать, немедленно сообщат ему, если Сесиль хоть как-то обнаружит себя. «Так что рано или поздно, – заверил он, – она попадет в мою паутину». Он стал ждать, каждый месяц посылая Полю неутешительный отчет. Вместе со счетом за проделанную работу.

Один вопрос не давал Мишелю покоя: знает ли Анна что-нибудь о своей матери и о своем отце? И если знает, то что именно? Анна никогда не вспоминала о Сесиль. Нужно ли было ждать, пока она подрастет, чтобы затронуть эту тему? Да, лучше подождать. Сейчас она слишком мала. В среду днем, как всегда, Камилла повела Анну в кукольный театр в Люксембургском саду; театр был полон, возбужденные дети радостно вопили при каждом появлении Гиньоля, Нафрона и Мадлон[204]. Сидя во втором ряду, Анна равнодушно наблюдала за зрелищем. Камилла спросила, понравился ли ей спектакль, девочка ответила: «Не очень». Купив две сахарные вафли, Камилла протянула одну Анне.

– Спасибо, мама.

Они сели на скамейку.

– Знаешь, Анна, я ведь не твоя мама. Понимаешь, что я хочу сказать? Твоя мама – Сесиль, ты помнишь ее?

Анна прожевала кусок и повернулась к Камилле.

– Нет. Кто это?

– Ну как это «кто»? Сесиль… Не говори мне, что ты ее не помнишь.

Анна продолжала смаковать вафлю. Камилла не могла понять, насколько девочка с ней искренна. Она смахнула с ее носа и подбородка крошки сахара.

– Спасибо, мама.

Они ушли, взявшись за руки. Камилла уже почти два года заботилась об Анне и, наблюдая за ней, убедилась, что эта маленькая девочка никогда не лжет и не умеет уклоняться от ответов. Она пришла к убеждению, что Анна забыла Сесиль, стерла из памяти воспоминания об этой ненужной женщине, как избавляются от громоздкого предмета, который мешает жить. Проблема заключалась в том, что если Анне удалось выкинуть Сесиль из головы, то Мишель и Камилла думали о ней постоянно, задаваясь вопросом: «Что делать, если она вернется?»

Впрочем, поживем – увидим.

Оставалось непонятным – да и никто и не пытался это объяснить, – почему Анна никогда не звала Мишеля «папой», а только по имени, хотя любила его как отца. Но ее сердце покорил другой мужчина. Она восхищалась Джимми, лучшим другом Мишеля, и его отвратительным персонажем – англичанином в фильме «Тьерри-Сорвиголова». Джимми невероятно эффектно умирал в предпоследней серии; потом он сыграл Карно[205] в драме о Комитете общественного спасения – сцена его ссоры с Робеспьером у всех осталась в памяти, на него градом посыпались новые предложения. Он уже смирился с мыслью, что внесен в список телеактеров и никогда не сыграет на большом экране, как вдруг ему предложили роль комиссара Монтеня в полицейском сериале нового типа, который с трудом пробивался на телевидение, поскольку все тогдашние звезды отказались в нем играть. А Джимми согласился, увидев в этом неприкаянном персонаже отголоски собственной жизни. У Монтеня по вине лихача-водителя погибла жена; он хромал, порой пил по-черному, был вспыльчив, ворчлив и любил приврать. В первый же день съемок Джимми внес свой личный вклад в сценарий: обнаружив труп бухгалтера перед открытым сейфом, он быстро перекрестился. Он повторял это жест всякий раз, как прибывал на место преступления, не скрывая своего сострадания к жертвам, не вынося черствости, свойственной сыщикам, привычным ко всему. По сценарию не предполагалось, что этот вспыльчивый и крикливый коп, который пренебрегает хорошими манерами и уголовно-процессуальным кодексом, понравится широкой публике и удержит ее внимание больше чем на один сезон, но после того, как первая трансляция прошла с оглушительным успехом, ОРТФ[206] подписало с Джимми эксклюзивный контракт и увеличило количество серий с четырех в первый год до восьми – во второй и до десяти – на все последующие годы. Закончив с этим сериалом, Джимми начал сниматься в мыльной опере и еще в одном-двух проходных фильмах. Он не переносил простоев! Ему требовалось постоянно быть в работе. Чтобы не думать. Чтобы не напиваться.

Отслужив пятнадцать лет телевидению верой и правдой, Джимми решил двигаться дальше и отклонил грандиозный контракт нового сезона – теперь он был самым известным и самым богатым актером на телеэкране. И хотя лишний вес и шрам на лице заставили его отказаться от амплуа героя-любовника, он по-прежнему коллекционировал романы и разрывы со старлетками, поставляя богатый материал на первые полосы бульварных газет, что способствовало его популярности. Подружки Джимми делились с читателями подробностями его вероломных поступков: этот бессовестный человек отказывался жениться, несмотря на обещания и подаренные кольца; он морочил им голову, чтобы в итоге обмануть и цинично бросить. Джимми с готовностью принял эту заслуженную репутацию сердцееда. Он регулярно появлялся у Мишеля и Камиллы с очередной «большой любовью», но через несколько месяцев – самое большее через год – эту пассию сменяла другая, и, чтобы не допустить оплошности, приходилось запоминать имена девиц и их пристрастия, тем более что Изабели, Полины или Коринны периодически вновь возникали на горизонте.

И только два-три человека знали, что Джимми так и не оправился после смерти Луизы: она всюду сопровождала его, держала за руку, читала вместе с ним сценарии, разговаривала с ним, отвечала. Говорить о ней он мог только с Мишелем.

– Как ты думаешь, Луиза сделала это специально? Я не могу поверить: мы же собирались пожениться, завести детей, у нас была бы прекрасная жизнь; женщина не пытается прикончить мужчину, за которого собирается замуж. Это слишком невероятно.

– Да нет, старик, это был несчастный случай. И если кто-то посмеет утверждать обратное, дай ему по роже.

– Не могу, Луиза все время это повторяет, когда приходит ко мне.

И в другой раз:

– Я уже задолбал тебя своими историями, но ты единственный, с кем я могу вспоминать ее. Ты, наверно, много думал об этой аварии, у тебя есть объяснение?

Но Мишелю нечего было сказать, чтобы смягчить его тоску.

И в следующий раз Джимми снова спрашивал:

– Ведь ты тоже любил ее, правда? Это ты порвал с ней или она с тобой? Я тут подумал: может, она поступила так в отместку?

Мишель успокоил Джимми:

– Я не был влюблен в Луизу, а она не была влюблена в меня. Между нами все кончилось очень давно, это ты ее любил. Только ты.

А потом в жизнь Джимми вошла Анна. Он хотел бы иметь такую дочь. Малышка его обожала: он никогда не говорил с ней как с ребенком. По собственной инициативе Джимми постановил: «Я буду твоим крестным и позабочусь о тебе». Анна пришла в восторг оттого, что породнится с такой знаменитостью. Когда девочке исполнилось десять лет, Джимми привел ее на съемочную площадку и добился, чтобы ей дали маленькую роль, но она, по-видимому, не одобрила этот опыт и отказалась от продолжения. Зато по воскресеньям Анна часто помогала Джимми, подавая реплики. Если ему было трудно запомнить текст, она брала распечатку и предлагала: «Говори тише, в этом месте все должны напрячь слух», или: «Ничего не говори, улыбайся, остановись на середине фразы», или: «Не будь так суров к подозреваемому, пусть он думает, что ты ему веришь». Она единственная могла сказать ему: «Ты слишком много пьешь, Джимми, у тебя пахнет изо рта».

И он не злился.

Самое забавное было в том, что Джимми прислушивался к ее советам. В благодарность он решил подарить ей красивое платье, но Анна отказалась: «Терпеть не могу платья». Тогда он поступил как другие: купил ей красочные книги о путешествиях. Джимми привык приходить к Мишелю и смотреть очередную серию «Комиссара Монтеня». Это стало ритуалом. Они все по-семейному садились рядышком на диван, Анна прижималась к Джимми, когда появлялись знакомые титры под звуки арфы, ксилофона и варгана[207], все наслаждались новыми приключениями героев, стараясь вычислить преступника. Это было непросто, ведь опытные сценаристы все время подбрасывали ложные версии и подозрительных персонажей. А Джимми все это время сидел с каменным лицом.

Анна сразу оказалась самой проницательной. В первые же полчаса она объявляла: «Убийца – партнер» (или господин Менье, или консьерж, или мадемуазель Ролан). Перед развязкой, в ходе очередного знаменитого беспощадного анализа дела, комиссар Монтень производил смотр подозреваемых, объяснял их мотивы, ошибки следствия, четко реконструировал обстоятельства драмы и разоблачал того или ту, кого Анна заподозрила еще час назад. Камилла и Мишель, которые до последней минуты пребывали в неведении, приходили в восторг от необыкновенного чутья Анны и пророчили ей блестящую карьеру в сыскном деле. Как ни странно, самым строгим критиком фильмов оказался Джимми; после финальных титров он вздыхал: «Да, не фонтан; Луизе это вряд ли понравилось бы». И очень редко говорил: «А вот это Луиза оценила бы». И все же они отлично проводили такие вечера. Однажды Джимми, собираясь уходить, наклонился к своей крестнице и спросил, глядя ей прямо в глаза:

– Значит, ты сразу догадалась?

– Ну конечно, Джимми, это несложно: преступник всегда тот, кого меньше всего подозревают.

* * *

Франк слишком поздно открывал для себя некоторые очевидные истины. Он относился к тем наивным людям, которые только на склоне лет начинают понимать, что деньги дают огромные возможности. И определенно являются заменой счастья. Если бы он сейчас встретил кого-нибудь из парижских друзей, к которым прежде часто захаживал на собрания партийной ячейки в Латинском квартале, то поклялся бы, что ни на йоту не изменил своим юношеским идеалам: ему по-прежнему ничего не требовалось. Деньги – это не про него, это про Розетту – вот кто ликовал в их новом доме на алжирских холмах. Она приглашала коллег-архитекторов и устраивала незабываемые ужины на террасе, с которой открывался изумительный вид на море, повергавший гостей в немой восторг. Розетта вздумала перестроить виллу по своему вкусу: расширить оконные проемы, убрать перегородки, добавить две комнаты с выходом в сад, превратить подвал в подземный гараж, установить вторую лестницу и полностью покрыть мозаикой стены двух ванных комнат; это ничего не стоило, потому что компании, которым она поручила перестройку, были счастливы предоставить ей эти услуги бесплатно. А кроме того, был Шарли. И необходимость обеспечить его будущее. Притом вопреки желаниям мальчика. Франк договорился с Хасаном о выкупе его бакалейной лавки. С отсрочкой на три года. За это время он скопит необходимую сумму.

А что оставалось делать?! Жизнь нас меняет.

Если этот дурачок Шарли предпочитает торговать сардинами, томатным соусом и турецким горохом в своей убогой лавчонке, так тому и быть. Франк сделал все, чтобы ему помочь. Заключить сделку с Хасаном оказалось тяжелее, чем продать миллион гектолитров вина Жан-Батисту Пюэшу. У того был крестьянский склад ума. Когда он говорил: «Идет!» – и они обменивались рукопожатием, это означало твердое обещание, которое не подлежало пересмотру и при этом подразумевало выплату колоссальных сумм. В то время как соглашение с Хасаном походило на танго в зыбучих песках. Например, на вопрос «Что будет гарантией обязательства?» – он отвечал: «Зачем гарантии, ты же меня знаешь!» Или: «Клянусь, я никогда не говорил этого, друг мой, ты ослышался. Я назвал цену разрешения на торговлю, а не товаров. Товары – это сверх того. И наличными». Или: «Какой еще договор аренды? Нет никакой аренды. Собственник сбежал на теплоходе, и теперь эти стены мои, хотя мы и не подписали бумагу; так что это мне Шарли будет платить за аренду. Мы с ним договоримся. Я хочу помочь мальчику, он же мне как сын. Ты опять неправильно понял мои слова, все время спешишь, не слушаешь, стены – это сверх того…» Или: «Нет, я не хочу динары, это не деньги, а фантики; хочу новые франки, а еще лучше – доллары, разве я не сказал тебе?»

Хуже всего было то, что Шарли так и не передумал. Ему нравилось это занятие, он любил лавку и хотел ею владеть. Франк был вынужден противостоять причудливой коалиции Хасана, Шарли и Розетты. «Разве ты не хочешь, чтобы он был счастлив? Мы ведь можем сделать это для него, правда?» И тщетно Франк доказывал Розетте, что это приобретение обойдется в бешеную сумму, что он предпочел бы купить что-нибудь более солидное, Розетта стояла на своем: «Он хочет именно лавку Хасана, а не просто какой-нибудь магазин». И Франк начал собирать деньги. Ему пришлось сделать перевод со счета Мимуна, на который у него была доверенность, объяснив тому причину списания и предмет операции: бакалейная лавка! «Этот мальчишка просто идиот. Лучше бы ты купил ему квартиру в Париже», – заметил Мимун.

В этом году Розетта решила снова взять отпуск. Но она могла уехать всего на пятнадцать дней; патрон отказывался давать ей еще неделю дополнительно, потому что они и так отставали от рабочего графика. Розетта предложила Франку поехать вместе с ней и с Шарли, ей хотелось познакомить их с родными, но Франк в это время участвовал в переговорах представителей Хасси-Мессауд с Россией о проекте расширения нефтяной торговли. Хочет ли Шарли поехать с ней? Тот был в восторге от мысли, что увидит Колизей и Римский форум, но этому воспротивился Хасан: «Я пока еще хозяин, и у меня в магазине не бывает отпусков; конечно, ты имеешь право уехать, мой мальчик, но, когда вернешься, на твоем месте уже будет кто-то другой». Столкнувшись с такой угрозой, Шарли решил остаться.

* * *

«Кресты» занимали целый квартал: два пятиэтажных кирпичных корпуса тюрьмы, каждый в форме креста (самые удачливые заключенные могли видеть из окна Неву); мастерские, гигантская кухня, способная кормить четырнадцать тысяч человек, административные корпуса, церковь с куполами, закрытая еще до войны, больница, морг на триста мест, ледник, кузнечный цех с дымовой трубой, которая возвышалась над тюрьмой; комната для свиданий, похожая на вокзал, и подвальные помещения, находившиеся исключительно в ведении КГБ. Об этом таинственном и страшном месте рассказывали истории, от которых холодело в груди, с ужасными, наверняка выдуманными подробностями, потому что оттуда не так часто возвращались живыми. Никто точно не знал, сколько знаменитостей сидело здесь до и особенно после революции, – многие заключенные погибли в эпоху «больших чисток» от болезней или жестокого обращения. Эта тюрьма, построенная еще в царское время, слыла идеальной благодаря своей крестообразной планировке: крылья каждого корпуса сходились к центральной ротонде, что, вероятно, позволяло единственному охраннику держать в поле видимости всех заключенных на этаже; правда, с тех пор здания пришли в упадок и потихоньку разваливались.

В тот же вечер, после разговора с Виктором, Игоря перевели в тюремную больницу, занимавшую отдельное четырехэтажное здание; в общих палатах стояло по двадцать больничных коек, разделенных занавесками. Игоря отвели на четвертый, последний этаж, в карантинную зону, где размещали больных с подозрением на туберкулез и другие инфекционные заболевания. Место было мрачное, уровень смертности – выше некуда, но у каждого больного был отдельный бокс с грязными, облупленными стенами. Из зарешеченного окна больницы, поверх стены с колючей проволокой, можно было видеть город, простиравшийся далеко на запад, и боевые орудия крейсера «Аврора», доживавшего свой век на стоянке.

Виктор поручил Игоря доктору Маринеско, о котором шла худая слава: заключенные говорили, что после его лечения выживают немногие; по слухам, он попал сюда потому, что на воле ни одно медицинское учреждение не желало иметь с ним дела. Что было зловредной сплетней: Маринеско всю войну прошел военврачом в составе 57-го армейского корпуса под командованием Жукова, который высоко ценил его и лично наградил за медицинскую службу во время кровопролитной Курской битвы. На Константине Маринеско был белый халат, под которым скрывался твидовый костюм, – никто не знал, где он достает элегантную одежду и галстуки; пышная шевелюра, усы и остроконечная бородка, крашенные в черный цвет, придавали ему смутное сходство с Троцким, однако никто не осмеливался высказать это вслух. Маринеско ни в чем не мог отказать Виктору Маркишу: тот прибыл к ним прямо из московской Лубянки и, по словам директора тюрьмы, был сотрудником Андропова, только что назначенного главой КГБ. «Всегда полезно оказать услугу могущественному человеку», – думал Маринеско. Что касается следователя с ярко-голубыми глазами, то он объяснил Игорю, какие шаткие обвинения были против него выдвинуты, и молча поздравил себя с тем, что не дал забить его до смерти на допросе.

– Я сам буду лечить этого пациента, – сказал Маринеско Виктору, внимательно осмотрев Игоря.

Состояние больного сильно ухудшилось, температура подскочила до сорока одного градуса, он тяжело дышал, его бил озноб, кожа была влажной от пота, временами он бредил, звал Сашу, но невозможно было понять, что он ему говорит.

– У него все признаки сепсиса, ему необходимы ежедневно, в течение двух недель, большие дозы антибиотика с кортизоном; надеюсь, это не почечная инфекция, потому что у нас нет оборудования для такого лечения.

Поскольку Маринеско не питал никакого доверия к двум другим врачам тюремной больницы, он запретил им приближаться к Игорю. Эти равнодушные врачи, не отягощенные профессиональной ответственностью, работали «от и до», поглядывая на часы; один ходил с грязными ногтями, от другого несло водкой. Оба были стукачами; доносили даже друг на друга и передавали начальству все откровения своих пациентов. Осужденные за мелкие проступки, они тянули лямку в этой убогой тюремной больнице, за работу им платили сущие гроши, но другой работы у них не было. Если пациент умирал, они лишь пожимали плечами; никто не начинал расследование, никто не обвинял их в оплошности, и никто не давал объяснений родственникам, которые радовались уже тому, что им вернули тело. Маринеско вспомнил о своей репутации в армии Жукова, о том, что ему удавалось спасать тяжелораненых с помощью фаготерапии[208], притом, что в его распоряжении не было пенициллина, и решил во что бы то ни стало вылечить коллегу. Маринеско начал давать Игорю большие дозы антибиотиков, но температура не спадала; через три дня он увеличил дозу и добавил кортикостероиды, превысив допустимый предел; никакими другими возможностями лечения он не располагал. Требовалось сделать дополнительное исследование – рентген легких, в которых, судя по всем симптомам, уже развилась окклюзия[209], но рентгеновский аппарат уже год как стоял сломанный, а перевезти пациента в гражданскую больницу было невозможно.

Оставалось только уповать на Бога.

И ждать.

Ждать и верить, что инфекция со временем отступит, сердце выдержит, почки не откажут, у больного не разовьется язва или тяжелый сепсис. Маринеско понимал, что состояние его пациента требует пойти на риск. И испробовал смесь из противомикробных препаратов для гнойных ран: это подействовало. Утром шестого дня Игорю стало лучше: температура упала; правда, он исхудал, был бледен, под глазами чернели круги, и каждый вздох давался с трудом, но болезнь отступила. Маринеско выждал неделю, прежде чем уменьшить дозу антибиотиков; он навещал Игоря несколько раз в день в сопровождении Алины – единственной медсестры, которая имела право входить в бокс Игоря. Она прослушивала его стетоскопом, измеряла пульс и температуру.

– Я очень довольна, у вас тридцать семь и пять – это хороший признак. Но вы ничего не съели.

– Я не голоден.

– Да ведь это запеченное мясо! Понимаете? Настоящий ростбиф! Здесь о таком можно только мечтать! Вы должны есть, вам нужно набраться сил.

Игорь знал, что Алина права, и заставил себя медленно прожевать несколько кусочков мяса. Он пытался восстановить свои воспоминания с момента приезда в Ленинград до ареста и последовавших за ним жестоких допросов. Память играла с ним дурные шутки: он путал день и ночь, сны и явь, лица друзей и врагов, а главное, не помнил, видел ли он Сашу, или тот ему приснился, и без устали вел свое собственное, мысленное расследование. Саша возвращался, ласково разговаривал с ним, брал за руку, вытирал ему потный лоб. Измученный Игорь засыпал, а Саша улыбался ему – помолодевший, полный энергии, не похожий на человека, сломленного жизнью, каким он был в Париже. Игорь просыпался с этим образом, от которого никак не мог избавиться, и постепенно, по мере того как к нему возвращались силы, вспоминал, что у Саши было какое-то другое имя; но тщетно он напрягал память – она наталкивалась на глухую стену. Он мог бы попросить помощи у доктора Маринеско, который был очень внимателен к нему, но решил не рисковать: «Не доверяй никому, – без конца повторял ему Ноа Леванон, – и особенно тем, кто тебе улыбается». Так что Игорь не задал доктору ни одного вопроса. Через двенадцать дней, проведенных в этом чистеньком боксе, со спецпитанием, Игоря вдруг осенило, что подобное лечение невозможно, невообразимо без божественного вмешательства; он был в одном шаге от расстрела, и никого это не волновало, когда вдруг, словно по взмаху волшебной палочки, его положение непостижимым образом улучшилось. В чем причина такого поворота? И тут как-то раз, во сне, вдруг всплыло имя: Виктор. И голос, который повторял: «Виктор… Виктор…»

Кто же он, этот Виктор?

Долгие дни, в ожидании прихода доктора или Алины, Игорь размышлял, глядя в окно или закрыв глаза. Он не знал, какая судьба его ожидает, но добился того, о чем мечтал пятнадцать лет: снова увидеть Надю. И не важно, что их встреча оказалась нерадостной, – он был счастлив узнать, что его жена и дети живы, хоть они и отвергли его. Он не осуждал сына, не держал на него обиды и упрекал только самого себя: ему следовало помнить, что в этой стране донос – один из способов выживания. Он задался вопросом, сообщили ли дочери о его приезде, и сказал себе, что дочь никогда не предала бы своего отца.

Но полной уверенности у него не было.

Однажды утром, когда Игорь выглянул из окна и увидел шпиль Петропавловского собора, выплывавший из тумана, части головоломки сложились у него в голове, и он в смятении вспомнил, кто такой Виктор.

И еще вспомнил, что сын был копией отца.

Он вздохнул.

Виктор появился в больнице через двадцать дней. Игорь всмотрелся в него: не такой стройный, как Саша, пошире в плечах, зато лицом очень похож. Но что-то в его внешности беспокоило – то ли это сходство, то ли форма, которую тот носил. Рядом с этим человеком ему было неуютно. Возможно, оттого, что он чувствовал свою вину перед Сашей. Виктора сопровождал Маринеско, который дал подробный отчет о состоянии своего пациента; боли в области ключицы исчезли, кровоподтеки сходят на нет, синяки начали рассасываться, правда, давление пока еще высокое; окончательное выздоровление – вопрос времени и полноценного питания. Вот только искривленную носовую перегородку нельзя выправить – для этого ее пришлось бы снова ломать, но Игорь предпочел остаться с таким изъяном. Виктор сказал доктору:

– Оставь нас. – Маринеско вышел. Виктор сел на край кровати. – Игорь, я так рад, что ты выбрался из этого кошмара. Сейчас у нас очень много работы, и у меня совсем нет свободного времени. Надеюсь, в следующий раз его будет побольше. Мне хотелось бы узнать побольше об отце, я его плохо помню: тогда я был маленький и жил с матерью в Москве.

Игорь рассказал о «деле врачей» в 1952 году, о выдвинутых против врачей-евреев обвинениях и о том, как Саша предупредил его о предстоящем аресте, позвонив по телефону и изменив голос.

– Это меня не удивляет, – заметил Виктор.

Дальше Игорь заговорил о побеге Саши за границу через Карелию, о его приезде в Париж и тяжелой тамошней жизни.

– Перед этим твой отец работал в архивном отделе Управления ленинградского КГБ; он ретушировал снимки, убирая с них людей, ставших жертвами «чисток», и был настоящим виртуозом. В Париже он также занимался фотографией, работал лаборантом в фотоателье. Жизнь у него была несчастливая, с ним мало кто общался, его обвиняли в том, что он принял сторону палачей и участвовал в репрессиях.

– Он, конечно, зашел слишком далеко, но у него не было выбора – в то время за неповиновение людей сразу уничтожали.

– В Париже у нас было небольшое землячество беженцев из СССР и стран соцлагеря; мы собирались, играли в шахматы, говорили об оставленной родине, но Сашу в свой круг не принимали.

– Ах да – вы же «Неисправимые оптимисты».

– Откуда ты знаешь?

– А как ты думаешь?! Стоит хотя бы четверым русским где-нибудь собраться – в России или в любой другой стране, – мы сразу об этом узнаем и получаем подробный рапорт. Но вы не представляли для нас никакого интереса.

– Значит, вас информировал кто-то из членов Клуба! Кто же? Саша? Леонид? Кто-то другой?..

– Теперь это не имеет значения. – И Виктор встал. – Ну мне пора. Выздоравливай, а я приду тебя навестить, как только смогу.

– Скажи мне, Виктор, кто победил там, в войне?

– На этот раз арабы опять не смогли объединиться. Может, в следующий раз получится.

Виктор появился спустя пять недель, когда Игорь почти выздоровел, – только коварная боль в шее вынуждала его постоянно вскидывать голову, и это придавало ему высокомерный вид прусского помещика; но поскольку он все еще принимал кортизон, Маринеско не хотел выписывать ему новое противовоспалительное средство и предложил обезболивающую мазь на основе камфоры, которая была в общем-то бесполезна: «Вам нужно набраться терпения, боли в шее по большей части носят психосоматический характер».

Игорь скучал в своем боксе. Маринеско разрешил ему проходить сто шагов по коридору, но запретил спускаться вниз или гулять одному во дворе, поэтому каждый день в течение двух часов Игорь ходил взад-вперед по своему этажу, болтая с другими пациентами, которые дивились тому, что здорового с виду человека все еще держат в больнице. Игорь спросил у Алины, может ли он брать книги в библиотеке, но она объяснила, что во время страшной зимы 1956 года, когда закончились уголь и дрова, здесь топили книгами, чтобы согреться. Маринеско одолжил ему несколько своих книг, Игорь с удовольствием перечитал «Героя нашего времени» и «Мертвые души».

Разговоры в больнице не отличаются весельем; пациентам нечего делать, кроме как жаловаться друг другу на свои несчастья. Игорь был потрясен грубыми диагностическими ошибками, которыми объяснялись постоянные осложнения, вторичные инфекции и общее ухудшение здоровья его товарищей по несчастью. Латыш Николай из соседнего бокса страдал почечными коликами, но Игорю казалось странным, что его мучает высокая температура, тошнота и рвота, но при этом болит живот, а не поясница. Как-то вечером Игорь осмотрел его: Николай жаловался на сильную боль, у него был «твердый» живот. Игорь диагностировал приступ аппендицита.

Он посоветовался с Маринеско. «Возможно, вы правы, – сказал тот, – но сейчас мы не можем его прооперировать». Игорь обратил его внимание на то, что у Николая рвота черного цвета, а кожа приобрела желтоватый оттенок – такие симптомы не характерны для почечной колики.

– Если вы будете ко мне приставать, больше не выйдете из своего бокса, – отрезал врач.

На следующее утро Николай исчез, в его боксе было убрано, и незадолго до полудня туда положили нового больного. Игорь стал расспрашивать Алину, но та сделала вид, будто не слышит, и он так никогда и не узнал, что произошло с Николаем. Игорь заговорил об этом с Виктором, но и он уклонился от прямого ответа:

– Здесь сложно найти врача, слишком тяжелые условия; да и кто не ошибается?!

Виктор показал Игорю фотографию жены и двух дочек, которые жили в Москве.

– Нам повезло: нам дали квартиру в сталинской высотке.

Он выразил надежду, что Игорь когда-нибудь познакомится с ними.

– К сожалению, это невозможно.

Виктор убрал бумажник.

– Я просмотрел твое дело. Ничего больше пока не скажу, но должен задать тебе вопрос. Ты видел раввина Абрама Лубанова?

– Разумеется, когда ходил в синагогу.

– А до того разговаривал с ним? Передавал обращение израильских властей? Имеешь отношение к проповеди, в которой он призвал ленинградских евреев требовать визы для эмиграции в Израиль?

– Конечно нет. У меня не было с ним никаких разговоров.

– Тогда зачем ты приехал в Ленинград?

– Когда я узнал, что больница «Ихилов» в Тель-Авиве собирается подарить ультразвуковой аппарат Боткинской больнице в Ленинграде, я предложил свою кандидатуру, чтобы провести необходимое обучение персонала, и вдобавок была у меня тайная мысль увидеть Надю, Петра и Людочку. Поскольку я говорю по-русски, мою кандидатуру приняли.

– По-моему, ты говоришь не всю правду. Тебе повезло, что наверху не очень серьезно относятся к этой проповеди раввина. У нас есть проблемы поважнее, чем несколько старых, выживших из ума евреев, желающих эмигрировать. Но мы также уверены, что это произошло не само по себе. Само по себе ничего не происходит. Кстати, ваш ультразвуковой аппарат сломался, и никто не может его починить.

Через две недели, ночью, Игорь вдруг понял, что в комнате он не один. Какой-то человек сидел на краю кровати. Его темный силуэт четко выделялся на фоне окна. Игорь включил свет: это был Виктор, он, видимо, давно уже смотрел на него, не решаясь будить.

– Почему ты меня не разбудил? Ты давно здесь?

– Сегодня я не собирался приезжать, но мне надо срочно возвращаться в Москву. Ты не мог бы рассказать мне об отце?

– Что именно ты хочешь узнать?

– Как он жил в последние годы? Сожалел о чем-нибудь? Говорил обо мне?

– Знаешь, я злился на него и перестал с ним общаться, так что мы никогда ничего не обсуждали. Но после смерти Саши я узнал от одного молодого парижанина, который посещал наш шахматный клуб и подружился с ним, что твой отец спас от уничтожения какие-то стихи, написанные от руки, изъятые при обыске; он их спрятал и выучил наизусть, чтобы они не исчезли навсегда; твой отец знал их сотни, как те персонажи Брэдбери, которые спасали книги от забвения, выучивая их наизусть[210], только там это вымысел, а здесь его личный способ бороться и оказывать сопротивление властям.

– Моя мать говорила, что он обожал поэзию… Ты считаешь, что я на него похож?

– Очень.

Три недели Игорь ждал прихода Виктора, все это время поглощая романы, которые приносила ему Алина. Он прочитал «Молодую гвардию» Фадеева, «Строговых» Георгия Маркова и уже приступил к «Оттепели» Эренбурга, когда в его бокс вошел Виктор. Он взглянул на книгу в руках Игоря и на те, что лежали на подоконнике.

– Дядя, ты увлекаешься душеспасительным чтением? Все сплошь лауреаты Ленинских премий. Нам нужно поговорить.

Виктор сел на деревянный стул, а Игорь – на край койки. Виктор вынул из кармана фляжку с коньяком, протянул ее Игорю, но, когда тот отказался, пригубил из фляжки сам.

– У меня мало времени. После твоего ареста мне удалось убедить начальство, что тебя можно использовать для обмена; мы вели переговоры с израильтянами, но они затянулись, потому что после Шестидневной войны СССР разорвал с ними дипломатические отношения; затем посредниками выступили швейцарцы. Короче говоря, они согласились обменять одного из наших агентов, задержанных в США, на тебя – видно, очень тобою дорожат. Тебя отправят сегодня же вечером, обмен состоится послезавтра в Австрии. Я рад, что все закончилось так благополучно. Скоро ты будешь на свободе. Не думаю, что нам выпадет шанс еще когда-нибудь встретиться.

Виктор пристально посмотрел на Игоря, который все так же сидел в задумчивости.

– Ты хочешь сказать, что я должен уехать из России?

– Похоже, тебя это не радует.

– Я не хочу уезжать.

– Это невозможно, Игорь, ты не представляешь, каких усилий мне стоило убедить их и организовать этот обмен.

– Я отказываюсь. Я остаюсь здесь. Я русский. Это моя страна, и я больше не уеду отсюда.

– Если ты будешь упорствовать, то попадешь под суд и получишь срок. Судя по тому, с какой готовностью израильтяне и американцы приняли наше предложение, ты действительно их агент и именно ты подсказал тему проповеди раввину Лубанову, так что тебя ждет суровое наказание.

– Пусть. Я предпочитаю остаться.

– Ты сумасшедший или дурак? Прошу тебя, подумай, – если ты будешь настаивать, я больше ничем не смогу тебе помочь.

Шестого февраля 1968 года Игоря Маркиша привезли на Фонтанку, и по окончании заседания, которое длилось двадцать шесть минут, городской суд Ленинграда приговорил его к четырем годам тюремного заключения по статьям 58 и 190 часть 1 Уголовного кодекса «за антисоветскую деятельность и пропаганду сионизма».

* * *

Первого января 1968 года Мишель отправил Игорю письмо с поздравлениями и пожеланиями всего самого лучшего в новом году, выразив надежду вскоре увидеться. В феврале письмо вернулось обратно со штампом почты Израиля и пометкой, что адресат больше не проживает в Хайфе по указанному адресу. Мишель позвонил Леониду, они немного поболтали: Леонид вернулся к работе таксиста, с Миленой тоже все было хорошо: «Она замечательная женщина; можем как-нибудь вместе поужинать». Мишель ответил, что обсудит это с Камиллой, и спросил, не знает ли Леонид новый адрес Игоря. Леонид задумался:

– Странно, мне он ничего не говорил, – скорее всего, решил уехать к своей подруге в Тель-Авив.

В апреле Мишелю удалось договориться с Филиппом Моржем о том, что он поедет делать фоторепортаж, который журнал «Экспресс» заказал агентству; материал посвящался жизни еврейской семьи из Франции, решившей обосноваться в кибуце недалеко от ливанской границы. Он объяснил свою просьбу тем, что знает эти края как свои пять пальцев, бегло говорит по-английски и может сказать пару слов на иврите. Итак, Мишель поехал в Израиль вместе с журналистом и, пока тот брал интервью у членов семьи переселенцев, сделал серию фотографий. Работа состояла из двух этапов и трех переездов; Мишель предупредил журналиста, что останется еще на несколько дней по личным делам, и отослал с ним в Париж отснятые пленки.

Оказавшись в небольшом, на несколько квартир, доме в Хайфе, где проживал Игорь, Мишель обнаружил, что с почтового ящика исчезло его имя. Он расспросил нового обитателя его квартиры, соседей, владельца ресторана, где они раньше часто ужинали, но никто из них не знал, куда уехал Игорь: «Он никому ничего не говорил, просто исчез однажды, и все». Мишель позвонил в Париж Леониду с вопросом, помнит ли он имя подруги Игоря и не знает ли, случайно, ее адрес? «Ее зовут Мириам, это брюнетка с короткими волосами, лет сорока, она работает в отеле „Экстериор“ в Тель-Авиве».

Отель «Экстериор» оказался роскошным современным зданием, расположенным посреди огромного парка, за которым начинался пляж. Мишель познакомился с Мириам, работавшей в отеле администратором.

– Игорь звонил мне в начале мая и сообщил, что должен срочно уехать в Европу, – сказала она, – он явно очень спешил, но поскольку с тех пор я ничего о нем не слышала, то подумала, что он остался в Париже. Хотя нам было хорошо вдвоем. Меня это очень расстроило.

Такое необъяснимое исчезновение встревожило Мишеля. На следующий день он вернулся в Хайфу, пришел в Еврейское агентство, представился и попросил о встрече с Ильей Каровым, которого прождал целый час.

– Я и сам не понимаю, что случилось, – сказал тот. – Игорь устроил свою жизнь, собирался получать израильское гражданство, был доволен работой в больнице, все его ценили. В начале мая он сказал мне, что увольняется и возвращается во Францию; мы договорились о встрече на следующий день, но он не пришел. Я отправился к нему домой – но там и следа его не осталось; с тех пор я ничего о нем не слышал. И меня это очень беспокоит.

Илья Каров смотрел на Мишеля, сочувственно улыбаясь, как бы говоря: «Что можно поделать в таком случае? Ровным счетом ничего».

На обратном пути во Францию, в течение всего полета, показавшегося ему невероятно долгим, Мишель без конца задавался вопросом: «Почему Игорь не объявился, если он прилетел в Париж? Это на него не похоже».

* * *

Пятнадцатого и шестнадцатого июля Филипп Морж получил от трех газет заказ на фоторепортаж о фестивале стран Африки, который должен был открыться 21-го числа в Алжире и объявлялся важнейшим мероприятием с участием африканских артистов и представителей диаспоры в Европе, интеллигенции, кинематографистов и деятелей многочисленных африканских революционных движений. Кроме того, планировались бесплатные концерты таких известных певцов, как Нина Симон, Арчи Шепп, Барри Уайт, Оскар Питерсон и Мириам Макеба – южноафриканская певица, вынужденная покинуть страну из-за своих выступлений против апартеида. Ожидался также приезд «Черных пантер» – их легендарный лидер Элдридж Кливер, обвиненный в убийстве и сбежавший от американского правосудия в Гавану, прибыл в Алжир еще в середине июня. Правительство Алжира намеревалось представить этот фестиваль как форпост борьбы с империализмом, чествуя африканские делегации. Филипп Морж, большой поклонник джаза, решил объединить приятное с полезным и попросил Мишеля составить ему компанию. Они вдвоем едва успеют охватить все мероприятия и концерты, которые будут проходить в течение двух недель.

Девятнадцатого июля Филипп и Мишель встретились в Орли и сели на «Каравеллу» компании «Эр Франс» на рейс до Марселя – на прямые рейсы билетов уже не было. Организовать поездку оказалось сложно, в алжирских отелях не осталось свободных номеров. Анни, секретарь Филиппа, нашла две комнаты, которые сдавал один экспат в своем доме рядом с парком Галлан. На теплоходе Филипп дал Мишелю инструкции: «Мы там будем не одни, попробуем выделиться своими фотографиями. Снимаем только в цвете. Я займусь концертами, а ты встречами: сделай мне агрессивную съемку, что-то жизненное, без официоза, на двадцативосьмимиллиметровой, портреты крупным планом – пусть даже не слишком четкие. Можем договориться с начальником аэропорта, чтобы наши негативы отправляли в агентство дважды в день».

Франк приехал в министерство; не успел он войти в свой кабинет, как раздался телефонный звонок, и сотрудник службы внутренней безопасности сообщил, что некий Мишель Марини и сопровождающий его владелец фотоагентства, находящиеся сейчас в Кайруане, прибудут в начале дня в алжирский порт; они запросили аккредитацию на различные мероприятия фестиваля. Франк подумал, что это не самое подходящее время для приезда в Алжир, однако Мишель был единственным членом его семьи, которого он был бы рад увидеть снова, не считая отца, разумеется. Но они оба принадлежали к ушедшей эпохе. Знает ли Мишель что-нибудь о его деятельности в Алжире? Или он оказался здесь по чистой случайности, из-за фестиваля?.. «Я не хочу его видеть. Я начал новую жизнь. О чем нам с ним говорить? О наших печалях? О сожалениях? Как объяснить все, что произошло? Он меня не поймет. А что мы скажем друг другу, когда будем прощаться? До встречи еще через двадцать лет? Их жизнь меня не интересует, я давно перерезал пуповину, и начинать с нуля было довольно трудно. Важно лишь то, чем мы живем в настоящем, и завтра будем жить с теми, кого любим. Сегодня у меня новая семья. И старая – не в счет. Я ничего не выбирал, ничего не решал. Я просто должен быть последовательным и идти своим путем».

Франк позвонил агенту службы внутренней безопасности и распорядился: «Когда приедет Мишель Марини со своим коллегой, вы не должны впускать их в страну. Придумайте любую причину: например, что у них нет виз или аккредитации. А лучше не давайте никаких объяснений, просто вежливо сообщите, что им запрещен въезд на территорию Алжира. И посадите обоих на теплоход, чтобы они отбыли вместе и немедленно».

Франк не смог удержаться и приехал на пристань. Из кабинета таможни, глядя в щели жалюзи, он наблюдал, как полиция задерживает Мишеля и Филиппа Моржа. Начальник таможни внимательно изучил их паспорта и, не говоря ни слова, исчез на полчаса, а вернувшись, объявил, что они должны сесть на первый же теплоход, который идет до Марселя. Франк не ожидал, что реакция будет такой бурной; он не слышал, что говорит Филипп Морж, но, судя по всему, тот был в ярости. Франк приоткрыл дверь кабинета: Морж требовал, чтобы ему позволили связаться с французским послом, которого он знал лично, и с каждой минутой все больше выходил из себя, тем более что таможенник держался совершенно невозмутимо. Но в какой-то момент Морж вдруг сдался и замолчал. Их отвели в зону посадки. Мишель за все это время не сказал ни слова; пытаясь успокоить своего шефа, он положил ему руку на плечо, но тот оттолкнул его. Франк отметил, что младший брат вырос и отпустил длинные волосы. Глядя ему вслед, он почувствовал укол в сердце: упущен единственный шанс, когда он мог обнять Мишеля, расцеловать его. В конце концов, большего и не требовалось. Но он только пожал плечами, сказав себе, что, видно, так до конца и не избавится от своей сентиментальности.

Филипп Морж воспринял этот запрет как личное оскорбление, о котором с гневом вспоминал долгие годы, накапливая все новые хитроумные объяснения и гипотезы. Он так и остался при убеждении, что стал жертвой завистливого конкурента, сумевшего оттеснить его, – конечно, за взятку! Подавленные этой неудачей, они с Мишелем вернулись в Кайруан и прибыли в Марсель как раз вовремя, чтобы увидеть репортаж о том, как Нил Армстронг делает первый шаг на Луне.

* * *

Это был великий день. Из тех, что случаются один-два раза в жизни; веха, отмечающая наше существование и остающаяся в памяти навечно, как, например, свадьба, рождение ребенка, смерть любимого человека. В эту среду, 2 декабря 1970 года Франк осуществил свою мечту: он стал алжирцем, без сожаления отказавшись от французского гражданства. Путь к этой цели, которую он поставил себе, вернувшись в Алжир, не был усыпан розами, это была борьба.

А теперь пришло вознаграждение за службу.

Зал заседаний Министерства промышленности оказался слишком мал, чтобы вместить толпу друзей и чиновников (последних, разумеется, было значительно больше), спешивших поздравить его, пожать ему руку или обнять. Перед Франком проходили незнакомые люди, и он улыбался им; других он едва знал, но тепло благодарил, обещая в скором времени увидеться. Русские, чехи, кубинцы, болгары – каждая дружественная страна направила в Алжир своего представителя, каждое министерство – своих сотрудников. В большом количестве прибыли местные генералы и полковники. Сам президент Бумедьен прислал личного секретаря. Его дружеское объятие привлекло всеобщее внимание и было встречено аплодисментами. Франк не заблуждался на сей счет, понимая, что этими почестями обязан статусу ближайшего соратника Мимуна Хамади, близкого друга президента. Хамади тоже принимал поздравления с подобающей скромностью; его супруга, стоявшая рядом, целовалась с женами сановников рангом ниже, сообщая им о предстоящем ужине.

Единственным другом-французом на этом празднике оказался Люсьен: «черноногих» практически не осталось; даже те, кто родился в Алжире, бежали или были изгнаны, да и большинство приезжих специалистов, работавших по контракту, также ждала высылка на родину.

Французы стали не нужны.

* * *

Игорь отбывал наказание в колонии № 5 Мурманской области – суровом крае за полярным кругом, где лютая зима длится шесть месяцев, а лето с его тучами комаров превращается в сущий ад; в условиях долгой полярной ночи, непрерывных снежных буранов и тяжких лишений, выживание становится почти невозможным. Игоря, учитывая его профессию, отправили в центральный диспансер, где он мог не бояться холода, где кормили почти сносно и освобождали от изнурительного труда, в то время как другие заключенные рыли каналы, строили плотины или прокладывали дороги, которые тут же исчезали под двухметровым слоем снега. Охранники его не трогали, разговаривали с ним по-человечески и жаловались, что с ними обращаются ненамного лучше, чем с заключенными. Игорь ограничивался тем, что делал свою работу, не выказывая ни малейшего недовольства, хотя в его распоряжении не было никаких лекарств, кроме мази от обморожения, таблеток от поноса и отваров, которые он готовил из хвойных иголок или трав, – они помогали при кашле, различных воспалениях и ревматизме. Иногда к нему обращался заключенный, умоляя избавить от мучительной боли, и тогда ему приходилось превращаться в средневекового зубодера или в лекаря времен царской России.

В течение этих четырех лет Игорь не получал никаких вестей от Виктора, но понимал, что своим привилегированным положением обязан именно ему. Он был освобожден через неделю после окончания срока. В лагерной канцелярии ему вернули чемодан с гражданской одеждой, выдали разрешение на переезд и бумажник, конфискованный при аресте, где по-прежнему, как и четыре года назад, лежало двести двадцать долларов и восемьсот рублей. Открыв отделение на молнии, Игорь с радостью обнаружил в нем пластиковый конвертик с четырехлистным клевером – подаренным Мишелем перед его отъездом в Израиль. Когда он садился в грузовик, чтобы ехать в Мурманск, охранник протянул ему коричневый конверт с листком бумаги, на котором было напечатано: «Москва, площадь Восстания, дом 1, 21-й этаж». Игорь покинул колонию под проливным дождем: стояла оттепель, превратившая весь край в топкое, ледяное болото, в котором ноги увязали по щиколотку.

После всех этих лет, проведенных в безмолвии арктических лесов, Москва показалась Игорю чудовищным городом: от шумных улиц, от грохота метро у Игоря кружилась голова. Виктор Маркиш жил в просторной квартире на двадцать первом этаже высотки на площади Восстания, одного из семи колоссальных небоскребов, довлеющих над столицей своей чудовищной массой. Игорь познакомился с Дорой, супругой Виктора, которая преподавала игру на скрипке в консерватории и вместе с мужем растила двух дочерей, Веру и Ирину. Игорь был тронут тем, что Виктор назвал одну из дочерей в честь бабушки.

– Вы неплохо выглядите, – сказала Дора, здороваясь с ним.

Виктор вернулся домой перед самым ужином; он ждал Игоря только через неделю.

– Межведомственная связь работает плохо, но главное, что ты здесь и в хорошей форме. Я не мог приехать, но регулярно получал о тебе известия; надеюсь, с тобой хорошо обращались. Думаю, у тебя там было достаточно времени, чтобы пожалеть о своем решении остаться в этой стране.

– Благодаря тебе эти четыре года оказались не такими уж тяжелыми, но я ни секунды не жалел о своем решении. Меня осудили, я выплатил свой долг и теперь могу жить здесь; может быть, даже когда-нибудь увижу своих детей. Я забыл, как ты похож на Сашу, и, когда увидел тебя, почувствовал, будто сам помолодел лет на двадцать; а ты – испытываешь ли ты угрызения совести из-за того, что работаешь в КГБ?

– Ты говоришь об ушедшей эпохе; нынче политика правительства изменилась, сегодня наши главные враги – взяточничество и черный рынок. Наша цель – улучшение благосостояния населения. Нам не удалось спокойно поговорить; и ты мне не рассказывал, как живут люди в Израиле. Они счастливы, свободны? Действительно ли иммигранты получают помощь от государства, как утверждает израильская пропаганда?

– Это не пропаганда: люди много работают, но страна молодая, в ней все предстоит создавать с нуля, и там каждый может найти себе место.

Виктор снял китель, развязал галстук и посмотрел Игорю прямо в глаза.

– Во всяком случае, тот, кто четыре года назад поджег фитиль, сделал свое дело: мысль об отъезде неумолимо распространяется, десятки тысяч евреев просят разрешение на эмиграцию в Израиль; власти постепенно начинают выдавать визы. Наверху долго колебались между желанием выпустить их и тем самым избавиться от хлопот и боязнью подать дурной пример остальным. Было принято решение строго наказать еврейских активистов, подрывающих авторитет партии, потому что возникла проблема, которую никто не мог предвидеть. Ведь в нашей стране «еврей» – это не религия, а национальность, такая же, как «грузин», «узбек» или «армянин». Поэтому в пятой графе анкеты – «национальность» – пишут «еврей», а когда представители одной из национальностей СССР хотят массово эмигрировать в другую страну, это воспринимается как угроза государству… Есть смешной анекдот, вот послушай.

Брежнев спрашивает Косыгина:

– Сколько у нас в СССР евреев?

– Два-три миллиона, – отвечает председатель Совета министров.

Генсек опять спрашивает:

– А если мы откроем ворота, сколько уедет?

– Миллионов двадцать.

– Это как минимум.

Игорь двое суток ехал на поезде в Волгоград, где жила его дочь. Виктор отговаривал его от поездки, которая могла обернуться новым разочарованием, но Игорь твердил: «Это моя дочь, я хочу с ней увидеться». Тогда Виктор разузнал ее адрес. Выйдя с вокзала, Игорь спросил дорогу, и ему посоветовали сесть на трамвай, но у него так затекли ноги, что он решил идти пешком. Пересек весь город, разрушенный во время одной из величайших битв в истории, однако не увидел никаких следов сталинградской трагедии, за исключением памятника – гигантской статуи, самой высокой в мире, которая недавно была торжественно открыта и возвышалась над городом, полностью восстановленным в своем довоенном виде. Дойдя до храма Святого Николая Мирликийского, Игорь понял, что заблудился, и сел на скамейку. Прав ли он, желая встретиться с дочерью, для которой это наверняка станет серьезным потрясением? Людочке исполнилось пять лет, когда он в одночасье покинул Ленинград, а сейчас ей уже двадцать пять. Что значил для нее отец? Не будет ли у нее такого же отторжения, как у Петра? Вообще-то, она ни разу не написала ему, пока он отбывал срок. Игорь подумал, что на вопросы, которые так давно его мучают, он сможет получить ответы именно сейчас или уже никогда.

Он подошел к ее дому – опрятному трехэтажному зданию, поднялся на второй этаж и позвонил в дверь. Ему открыл атлетического вида мужчина. Василий работал в пожарной части и дежурил по ночам в городском театре; он сразу понял, что перед ним Игорь.

– Когда мы с Людой познакомились, она сообщила мне, что вы пропали без вести, и я подумал, что вы умерли. Пять лет назад она узнала от матери о вашем возвращении, аресте и приговоре, но говорить со мной об этом не хотела.

Он рассказал, как они познакомились на танцах, 1 мая. Люда сказала, что ей восемнадцать лет, хотя на самом деле едва исполнилось шестнадцать, но узнал он об этом слишком поздно – когда уже влюбился; все было непросто – ведь он был на десять лет старше, а она не желала выходить замуж, иметь детей, и он не мог понять почему… Василий предложил Игорю чаю, но тот не хотел ждать и спросил:

– А если я сам зайду к ней на работу?

Василий объяснил, как найти школу, и начал описывать Людмилу:

– Она брюнетка, невысокая…

Игорь перебил его:

– Это моя дочь, я ее узнаю.

Матери, ожидавшие своих детей, стояли у ворот и разговаривали; некоторые поздоровались с ним. Прозвенел звонок, и из школы гурьбой повалили дети. Игорь обратил внимание на двух молодых брюнеток, которые вышли вслед за школьниками; им было лет двадцать пять; он впился глазами в их лица, словно пытаясь уловить свои черты, но ничто не привлекло его внимания, и они прошли мимо, почти не заметив мужчину, который так настойчиво их разглядывал. Игорь продолжал смотреть на выходящих учителей, хотя они были гораздо старше, как вдруг услышал сзади: «Папа?» Игорь обернулся: перед ним стояла Людмила; он подошел ближе, разглядывая это совсем не знакомое ему лицо; несколько секунд они изучали друг друга; она подняла руку, коснулась его щеки. И спросила: «Это ты?»

У дочери не было претензий к Игорю, она не держала на него обиды за то, что он уехал, бросив ее пятилетнюю, – такова жизнь. И ничего не помнила о нем, как будто у нее никогда не было отца. Надя уничтожила все фотографии Игоря: снимки их свадьбы, поездки на Ладогу во время отпуска, рождение сына. Абсолютно все.

Одежда Игоря, его личные вещи исчезли, не оставив никаких следов его существования. Одновременно прервалась всякая связь с отцовской родней – прежде всего с бабушкой Ириной. Дома об отце никогда не говорили. У Люды с детства развилось это шестое чувство, присущее каждому советскому человеку: вовремя понять, о чем нельзя говорить и какие опасные вопросы нельзя задавать, чтобы жить спокойно. Поэтому ей ничего не требовалось объяснять. Она не говорила об отце, он был тайным, спрятанным в самом дальнем уголке ее сознания немым вопросом, и она знала, что потребуется много времени и терпения, чтобы получить на него ответ.

Они с Игорем зашли в кафе, взяли по стакану чая, и она засыпала его вопросами. Игорь отвечал, не стараясь выставить себя в выгодном свете, он говорил то, что считал правдой.

– Я рада, что вижу тебя; знаешь – это большое счастье, – сказала ему дочь.

Она предложила Игорю переночевать у них дома, и они разложили диван, стоявший в гостиной. Игорь провел у дочери пять дней; по утрам он провожал ее в школу, а вечером встречал; они гуляли по этому огромному городу, и Людмила показывала ему воронки на берегах Волги, перепаханных снарядами, и огороженную, еще не разминированную территорию, куда нельзя было заходить. И рассказывала ему о матери, о брате, которого видела довольно редко.

– Такова жизнь. Как мы можем встречаться, между нами тысяча семьсот километров?

– Я снова к тебе приеду, – пообещал он.

Игорю не составило труда получить в Минздраве список доступных для него медицинских вакансий. Его запрос касался небольших населенных пунктов в сельской местности с маленькими больницами, которые не привлекали молодых врачей. Виктор предложил ему помочь устроиться в Ленинграде:

– Конечно, было бы еще лучше, если бы ты жил в Москве – мы могли бы часто видеться.

Но Игорь был настроен на другое:

– Я хочу жить спокойной жизнью в провинции. И тем лучше, если это будет далеко.

Он совершил пять разведывательных поездок, чтобы на месте увидеть то, что его ждет, и в результате устроился врачом в больнице Кунгура – небольшого городка в уральской глуши, в девяноста километрах от Перми.

– Район замечательный, такое впечатление, будто находишься на краю света; и директор больницы мне очень понравился.

– Ты умрешь от скуки в этой дыре, – сказал Виктор. – Хочу задать тебе один вопрос, потому что с тобой я могу говорить свободно. У нас есть проблемы с евреями, которым отказали в визе. Вместо того чтобы смириться с этим, они устраивают манифестации, провокации, объявляют голодовки и настраивают заграницу против нас. По-твоему, что нам делать?

– Избавьтесь от них.

– Мы так и сделали. Было принято решение дать возможность нескольким тысячам евреев эмигрировать. Но есть смутьяны, активисты, которые устраивают шумиху вокруг этого, и, возможно, им пособничают из-за границы. С этими мы разберемся, но есть масса других. Мы не понимаем, почему они хотят уехать в такую далекую страну, с незнакомым языком; к тому же большинство из них – атеисты и не разбираются в религиозных вопросах. Они давно должны были забыть свое происхождение, однако упорно требуют признать их идентичность, хотя ничего о ней не знают и называют себя евреями, не имея понятия о том, что это значит.

– Это поведение нельзя объяснить логикой и разумом, ими управляет иная мощная сила: они мечтают о таком мире, который ваша система не в состоянии им предложить, и никакие репрессии не способны помешать им воспользоваться своим шансом. В другом месте может оказаться лучше, но уж точно не будет хуже. Поэтому их не остановят лишения, страх неизвестности, бесчисленные препятствия, чинимые властью, тюрьма или смерть и враждебность коренных жителей, многие из которых не собираются уступать им место под солнцем. Эти люди готовы пожертвовать тем немногим, что у них здесь есть, лишь бы их дети жили на Земле обетованной. Такова природа веры, вы не можете помешать человеку стремиться к лучшей жизни, если ради нее он готов все поставить на карту. Это называется надеждой.

В сентябре 1972 года Игорь Маркиш переехал в Кунгур. Он был хорошим врачом и, не жалея себя, все силы отдавал пациентам, поэтому в больнице его с первых дней оценили по достоинству. Он снял дом над рекой Сылва; когда позволяла погода, он составлял компанию директору больницы Сергею Девяткову, который слыл опытным рыбаком и всегда возвращался с богатым уловом судака, уклейки и жереха. Сергей одолжил ему удочку и научил основам своего искусства, но Игорь так и не сумел стать хорошим рыбаком – его внимание привлекали бескрайние пейзажи. Он предпочел бы стать художником-импрессионистом, который ловит игру солнечного света и трепет сверкающей воды; он упивался тишиной, дыханием ветра и журчанием воды в реке и забывал об удочке. Случалось, он даже засыпал, хотя уверял, приоткрыв один глаз, что размышляет. Ему приходила мысль, что надо бы заняться чахлым садиком, окружавшим его дом, но он ничего не понимал в садоводстве; вдобавок в этой болотистой или известняковой, большую часть года мерзлой почве мало что росло; вскоре он отказался от своего намерения и, глядя на соседские палисадники, оставил все как есть.

В одном Виктор оказался прав: жизнь в Кунгуре оказалась смертельно скучной: здесь никогда ничего не происходило, местные жители говорили только об охоте, рыбалке или о капризах погоды. Дороги регулярно заносил снег, заливали талые воды, но к этому все привыкли и терпеливо ждали, когда восстановится движение. Вначале, в первый понедельник месяца, Игорь ездил вместе с Сергеем в Пермь делать закупки. Они всегда немного терялись, попадая в сутолоку областного города. Игорь шел в центральную библиотеку за новыми книгами – библиотека Кунгура не могла похвастаться богатым выбором книг. И там же, в Перми, в мае 1973 года он познакомился с женщиной, работавшей в библиотеке. Ее звали Наталья Олеговна. Когда он доставал из бумажника паспорт, необходимый для записи в библиотеку, из него выпал прозрачный конвертик с клевером; она спросила, не суеверен ли он, но Игорь объяснил, что получил этот клевер от одного французского друга и не расстанется с ним ни за что на свете. Они разговорились. В итоге теперь Игорь каждый понедельник, кроме тех дней, когда дорога становилась непроходимой, садился в автобус, идущий из Свердловска, и меньше чем через два часа оказывался в Перми.

* * *

Алжир избавился от восьмисот тысяч французов; теперь там оставалось несколько десятков стариков, которые отказывались уезжать, считая, что им слишком поздно начинать новую жизнь, тем более что они родились здесь, под этим чистым небом, и ждали того дня, когда навеки воссоединятся на кладбище со своими женами или мужьями. С каждым годом их становилось все меньше; они жили на свои скромные пенсии, некоторым удалось получить алжирское гражданство, а все остальные старались жить незаметно, и новые соседи просто забыли о них. Два-три раза в год – на Рождество, в Вербное воскресенье и на Пасху – они вспоминали о своих корнях и, поднявшись на холм, собирались на мессе в соборе Пресвятой Девы Африканской: собирались потихоньку, с должной осмотрительностью, чтобы не оскорбить государственную религию. В этих случаях огромная базилика немного оживала; малочисленность прихожан только сильнее сближала их, давая ощущение, что они, словно первые христиане, прославляют свою веру среди враждебного мира; по окончании каждой службы все обменивались сердечными поцелуями.

Розетта не была убежденной католичкой: у нее имелись претензии к Римской церкви за то, что та проповедует принцип мужского доминирования, а женщинам навязывает роль покорных супруг и домохозяек. Однако, несмотря на это фрондерство, ей приходилось считаться со своим происхождением, и в первый же год знакомства на Рождество она потащила Франка пешком на церковный холм, потому что автобус отменили; вдобавок Шарли не захотел оставаться один и увязался за ними. Для каждого из троих Рождественская месса стала традицией, но по разным причинам. Франк видел в этот ритуале религиозные пережитки и предрассудки, но в то же время он искал в нем успокоения. Вначале месса казалась ему невыносимо длинной. Фуко провел здесь долгое время и оставил шесть благодарственных табличек, повод для которых так и остался неизвестным. Причина его обращения к Богу всегда была для Франка загадкой. Что могло подтолкнуть человека в расцвете сил оставить мир и посвятить свою жизнь настолько смутной идее? Обрел ли он истину в бедности и в умерщвлении плоти? Погруженный в эти размышления Франк закрывал глаза и зачарованно слушал монотонное пение на церковной латыни; потом поднимал глаза к тускло освещенным сводам и чувствовал нисходящее на него умиротворение.

А для Розетты эта церемония была неотъемлемой частью детства. Только и всего. На какое-то мгновение она снова становилась счастливой маленькой девочкой, которая не задается вопросом о своем месте в обществе, а просто чувствует, что ее вера становится еще сильнее. Она глубоко переживала мученическую смерть Христа и буколический характер его рождения, которое уже предрекало Голгофу. Что же касается Шарли, то он был очарован фигурками вертепа, елкой и рассказом Розетты о Рождестве.

К которому она ничего не добавляла от себя.

Она не хотела впадать в прозелитизм, обращать его в свою веру. Шарли был алжирцем, мусульманином. Но он сам подталкивал ее к этому, одолевал вопросами. Что значит «Сын Божий»? Неужели он отдал свою жизнь из любви к людям? Разве можно любить до такой степени? У Розетты не было готовых ответов, она их уже забыла; к счастью, Франк в детстве изучал катехизис в церкви Сент-Этьен-дю-Мон и ходил к причастию; в ту пору он верил в Рай и Ад и у него даже мысли не возникало, что можно подвергать сомнению истинность Святой Троицы или Непорочного зачатия, это было вне обсуждения. Повзрослев, он избрал другую дорогу. Но его память все сохранила. Как будто это было вчера. Поэтому он приходил на помощь Розетте, и они рассказывали уже вдвоем. Шарли слушал и восклицал: «Какая прекрасная история!»

Франк говорил себе, что Розетта и Шарли стали его второй семьей – первую ему когда-то не удалось сохранить, и он не собирался терять эту. Время от времени он вспоминал Джамилю, которая так легко от него отказалась и забрала Карима; а он и видел-то его всего несколько минут и даже не успел запомнить лица сына. Теперь они уехали во Францию, и у него не было никаких шансов встретиться с ними снова. Франк смирился, а что еще ему оставалось?! Иногда он жалел о своей безалаберности, о том, что не видел, как растет его сын, не смог стать ему отцом.

Но сегодня уже ничего не исправить.

На самом деле никто не выбирает свою жизнь. Франку повезло столкнуться на своем пути с Шарли, встретить Розетту. С годами шероховатости сглаживались. Любила ли его теперь Розетта? Есть вопросы, которые лучше не задавать. Они жили вместе, заботились о Шарли, но скоро он станет совершеннолетним и переедет в квартиру над лавкой Хасана, который каждый месяц получал от Франка внушительный денежный взнос. Что изменится после того, как Шарли отделится от них? А если у них родится ребенок?.. Может быть, сейчас самое подходящее время? Между ними не было безумной любви, но они достаточно уважали и ценили друг друга, чтобы думать о совместном будущем. В какой-нибудь подходящий момент он с ней об этом поговорит.

Когда Франк принес Хасану очередной ежемесячный взнос, он заметил, что улыбка бакалейщика при виде его сменилась гримасой. Франк подождал, когда уйдет последний покупатель, и вручил торговцу толстую пачку денег, которую тот сразу сунул в ящик, не поблагодарив и не предложив традиционную чашку чая.

– Что-то случилось?

– Смеешься надо мной? Да как ты смеешь смотреть мне в глаза?! Я тебя убить готов!

– Что происходит, Хасан? Я не понимаю.

– Шарли объявил, что хочет стать христианином, а ты даже не в курсе!

– Клянусь тебе, он ничего нам не говорил.

– Скажешь, что ты и на мессу его не водишь?

Объяснения Франка звучали неубедительно. Слова о том, что празднование Рождества не религиозный акт, а лишь способ создать Шарли яркие воспоминания о детстве; что идентичность личности выходит далеко за рамки религии, никак не могли успокоить Хасана.

– Можешь болтать сколько угодно, но зачем вы водите с собой в церковь Шарли, если он мусульманин? Я ни за что не отдам мой бизнес в руки неверного, мы отменим продажу магазина и квартиры.

– Ага, тогда, значит, ты вернешь мне все деньги?

Этот коварный вопрос заставил бакалейщика задуматься.

Когда Франк спросил Шарли, действительно ли он хочет перейти в христианство, тот был менее категоричен.

– Я никогда не говорил, что хочу сменить веру, сказал только, что месса шикарная, пение такое красивое и рождественский вертеп с фигурками и яслями тоже; по-моему, послание любви Христа – это здорово, мне было интересно его понять, мне нравится, как он говорит: «Возлюбите друг друга».

Шарли нашел на скамье в храме оставленный кем-то требник и теперь увлеченно читал Послания апостолов и Евангелие, попутно засыпая Розетту вопросами, на которые она не знала ответа: «Как Иисус ходил по водам? Это какой-то фокус? А его бесчисленные исцеления – это действительно чудеса? Достаточно ли сильно верить, чтобы они произошли? Может ли любовь вылечить?» Это была великолепная, ошеломляющая религия по сравнению с его собственной – строгой и даже суровой, где нужно без конца падать ниц, в сущности не получая взамен ничего особенного; и эта внешняя религиозность в сочетании с недостатком сострадания к своим же братьям по вере и с вечной готовностью зарезать ближнего как можно искуснее – все это сильно его разочаровывало.

Франк вновь открыл Коран, подаренный Хасаном, и перечел несколько сур; но у него не было ни времени, ни желания вести с бакалейщиком бесконечные споры. На следующей неделе обсуждение было коротким: «Ничего не меняем, я продолжаю платить». Но их духовная близость пропала. С этого дня отношения между Франком и Хасаном были омрачены подозрениями, былая дружба оказалась под угрозой. Остались только продавец и покупатель, а между ними – Шарли, которому не понравилось, что в Вербное воскресенье его лишили мессы. Он рассердился и, естественно, нашел поддержку у Розетты.

– Католиком становятся не оттого, что ходят к мессе, к тому же у него есть право на собственное мнение, – заявила она.

– Послушай меня, Шарли, – сказал Франк, – когда ты будешь самостоятельным, можешь делать что угодно, но пока ты живешь в этом доме, все останется как есть. Ты волен размышлять о чем угодно, но молча; не нужно делиться этим с людьми, которые подумают, что ты их предаешь, а я тебя к этому подталкиваю.

И снова Шарли сказал себе, что Розетта его понимает, а Франк – нет. Ему так нравились эти таинственные песнопения, которые уносят куда-то, вызывают дрожь и заставляют душу взмыть к самому куполу; эти огоньки свечей, дрожащие у ног хрупкой черной Мадонны, и слова любви, – ну да ничего, скоро он избавится от опеки Франка и будет жить так, как ему захочется. Все считали Шарли своенравным подростком с задержкой развития; в его возрасте естественно стремиться познать мир и испытывать трудности, ища свой собственный путь в этом вселенском кавардаке; окружающие надеялись, что его строптивость с возрастом пройдет, но никто не понимал, что же творится в его душе. Даже он сам. На самом деле он так и не смирился со смертью отца, которого убили на его глазах солдаты Фронта национального освобождения; в Алжире нелегко быть сыном харки. Живя с Франком, он чувствовал себя защищенным, но ненависть никуда не ушла, она была все такой же острой и распространялась по капиллярам души не только на самих палачей, но и на их религию. Выбор будущего уже был им сделан раз и навсегда, он просто еще не сформулировал его.

* * *

Виктор Маркиш относился к категории хладнокровных натур и был типичным продуктом партийной школы; иначе он не мог бы работать в КГБ после того, как его отец предал свою родину. Виктор был «ошибкой молодости», его мать после очередной комсомольской вечеринки, потеряв голову от прекрасных глаз одного резвого товарища, забеременела от него и решила сохранить ребенка. Виктор мог на пальцах перечесть, сколько раз он видел отца. Их последняя встреча состоялась в 1951 году, когда мальчику исполнилось тринадцать лет; до этого он долго не видел отца и теперь восхитился этим человеком, невероятно красивым в своем мундире защитного цвета со множеством орденов и знаков отличия, которые внушали почтение окружающим. Когда Саша встретился со своим почти случайным сыном, которого практически не знал, его поразило их внешнее сходство; он подумал: «Этого парня я не смогу не признать». И почувствовал, что уже испытывает привязанность к подростку, который словно был его отражением: потрепав сына по щеке, он спросил, чем тот планирует заняться в будущем, и оторопел, услышав в ответ: «Тем же, что и ты».

Виктор выделялся среди пионеров, а потом и комсомольцев своей приверженностью принципам ленинизма: он без колебаний доносил на товарищей, если те хотя бы на волосок отходили от линии партии, и на колхозников, по его мнению отлынивающих от работы, которых он встречал в летних трудовых лагерях; за это его четыре года подряд назначали знаменосцем комсомольской дружины. Благодаря своей общественной активности Виктор поступил в Московский военный институт иностранных языков, где его завербовал КГБ, после чего он стал быстро продвигаться по служебной лестнице. Он работал не покладая рук, пока не попался на глаза Юрию Андропову. Тот искал талантливых единомышленников, разбирающихся в экономике, которые не скомпрометировали себя работой в органах при Сталине и Хрущеве, что было далеко не просто. Поэтому, когда в 1967 году Андропов стал главой КГБ, Виктора взяли в только что созданное подразделение по борьбе с экономической преступностью и доверили ему строительный сектор, в котором из-за деятельности подпольных структур поток государственных средств растекался по личным карманам; где происходило масштабное разворовывание цемента, древесины и прочих строительных материалов; где на всех уровнях расцветало взяточничество. Виктор почти сразу показал себя эффективным и неподкупным сотрудником; он раскрыл несколько хорошо организованных преступных схем, после чего прослыл человеком влиятельным и очень опасным.

А потом Виктор нашел своего дядю Игоря и спас его от верной смерти.

Его близкие, друзья и даже сам Игорь были убеждены, что он поступил так из родственной привязанности, откликнувшись на зов сердца, который требует от нас спасать попавших в беду членов семьи. Он и сам долго был в этом убежден. Но с годами Виктор ощущал, как в нем рождается странное чувство неловкости, едва заметный дискомфорт, которому трудно подобрать название, как будто он стал чужим самому себе. Он приписывал это напряженности работы, важности дел, которые выполнял на своем посту и за которые его высоко ценило начальство, что сулило еще более престижные должности.

В четверг, 19 апреля 1973 года Виктор снял в своем кабинете форму и переоделся в гражданский костюм. Это не удивило ни секретаря, ни коллег – они знали, что иногда по вечерам он встречается с женой или друзьями где-нибудь в центре и не успевает заехать домой на Восстания, чтобы переодеться. Виктор уехал с Лубянки ближе к вечеру; на улице было пасмурно, тающий снег заливал улицы коричневой слякотью. Он шел быстрым шагом, обходя грязные лужи, и через пятнадцать минут переступил порог хоральной синагоги в переулке близ Китай-города. Впервые в жизни. Почему именно в этот день? Задай ему кто-нибудь этот вопрос, он не смог бы ответить.

Просто так, вдруг захотелось посмотреть.

В этот четверг на вечерней службе присутствовало десятка два верующих – одни старики; они сидели в белых талесах по трое на скамейках перед алтарем, бормоча молитвы по памяти. Единственный зажженный семисвечник с трудом рассеивал слабый свет; своды потолка и хоры оставались в полумраке. Виктор тихо вошел, сел в последнем ряду и погрузился в таинственные звуки молитв, стараясь различить слова, – он не сразу осознал, что здесь молятся на иврите. Старик лет восьмидесяти медленно подошел к нему, приглашая присоединиться к ним, но Виктор отказался; ему предложили талес и молитвенник, но он отклонил и это предложение. Старик сказал:

– Я никогда не видел вас здесь раньше.

– Я в Москве проездом.

– Добро пожаловать. Если сможете, приходите в воскресенье, мы будем праздновать начало Песаха.

По окончании службы старики обнялись, похлопав друг друга по плечу и обменявшись рукопожатиями. Виктор вздохнул, служба не впечатлила его: Бог не выполнял свои обещания или же был слишком рассеянным. Виктор не почувствовал ни возбуждения, ни радости; никакого чуда не произошло, это было пустословие, вздор экзальтированных старцев, последних представителей исчезнувшего мира, готовивших себе запасной выход… Но наверху ничего нет. Только облака.

И однако, в воскресенье после обеда, вместо того чтобы, как всегда, пойти гулять с Дорой и детьми, Виктор вдруг спохватился и объявил, что ему надо ехать на работу, докончить одно срочное дело. Он приехал в синагогу к концу дня, и каково же было его удивление, когда он увидел, что вся улица запружена людьми, которые стояли перед входом небольшими группками, беседуя. Он с трудом протиснулся внутрь, не обращая внимания на испытующие взгляды мужчин, изучавших незнакомца. Люстры ярко освещали огромный неф; кантор что-то мелодично пел на иврите; некоторые верующие следили за текстом по книге, большинство слушало, закрыв глаза или отрешенно созерцая золоченую лепнину, настенные узоры и скинию со свитками Торы, покрытую красной бархатной драпировкой.

Когда кантор умолк, главный раввин, приземистый белобородый старик, с трудом поднялся на кафедру и начал проповедь:

– Мы празднуем первый день Песаха, в этот священный день мы должны вспомнить, что наши предки были пленниками фараона, а Моисей вывел их из Египта для долгого путешествия, которое длилось сорок лет. Моисей попросил фараона освободить евреев, но тот отказался с высокомерием и презрением. Тогда Господь поразил египтян девятью казнями, чтобы заставить их освободить народ-пленник, ибо фараон ничего не хотел слышать, убежденный в том, что могущество его империи и сила армии защитят его от этого Бога, которого он презирал; он презрел божественные предупреждения, более того, упорствовал и ожесточался. И вот, дабы наказать его за самонадеянность, высокомерие и неповиновение, Господь послал ангела смерти, дабы он совершил десятую казнь, самую ужасную: убил всех египетских новорожденных младенцев, мужчин и животных. А перед этим Он велел евреям принести Ему в жертву ягненка и помазать его кровью косяки своих дверей, чтобы ангел знал, кого щадить. Благодаря этому знаку, выделившему евреев, ангел миновал их дома, не причинив ни малейшего вреда. Песах – это слово означает «переход», знак нашего подчинения Богу, конец нашего рабства и этой тоталитарной власти, начало нашей свободы. Каждый еврей вышел из Египта, и каждый еврей выйдет из Египта. В «Исходе» Бог сказал евреям: «Из поколения в поколение вы будете отмечать этот день как праздник во славу Господа…» Вот смысл праздника, который связывает нас с Богом… В следующем году – в Иерусалиме!

Виктор наконец определил суть своего смятения, подобрал название своей тревоге, и это его не обрадовало; открытие оказалось ошеломляющим, как постыдная болезнь, словно он – гомосексуалист, суккуб или еще того хуже. «Нет, я не еврей. Их история – не моя история. Я русский, я коммунист и горжусь этим». И Виктор сделал то, что делает каждый здравомыслящий человек, обнаруживший в себе социальный изъян, – он отказался его признавать.

Это не он. Это не его…

Он знал, что не может претендовать на принадлежность к этому народу, такое было просто немыслимо. «Я, должно быть, очень устал, если уступил своей прихоти и пришел сюда». Зная, что его посещение синагоги в пасхальный день не останется незамеченным, он вызвал сотрудника, курировавшего этот район, и тот подтвердил, что уже получал рапорты о происходящем.

– Мы недостаточно отслеживаем ситуацию, я приехал лично проверить это и не ожидал увидеть такую толпу, – сказал Виктор.

– Я уже давно докладывал наверх, – ответил лейтенант. – Посещаемость синагог по непонятной причине выросла, увеличилось количество заявлений на выезд в Израиль. У нас на местах работают десятки агентов, но толку от этого нет. Если мы не будем наказывать людей, ситуация выйдет из-под контроля.

Начались десятки встреч на высшем уровне, бесконечные дискуссии о том, что же делать. Тень Сталина всех пугала, никто не хотел возвращаться к лагерям прошлых лет, но протест отдельных групп населения разросся до таких размеров, что нельзя было не принимать ответные меры, чтобы осадить не только евреев, но и других возмутителей спокойствия: чересчур ревностных православных, националистов, требующих независимости, правозащитников. К середине шестидесятых годов в высших эшелонах власти и КГБ сформировался такой подход: протестующие, когорта диссидентов с их девиантным поведением – психически больные люди, а раз они больны, нет надобности их судить, чтобы посадить в тюрьму, тем более что иностранные газеты любили ухватиться за такие отдельные случаи, привлекая к ним неоправданно большое внимание. Вполне достаточно объявить такого диссидента психически больным, и можно запереть его в одной из больниц КГБ, где с ним будут обращаться так, как он того заслуживает. Поскольку не существует никаких стандартов диагностики, врачи могут ставить такие диагнозы, как «вялотекущая» или «параноидальная шизофрения», при любом «асоциальном» поведении, требуя «в интересах больного» его изоляции и адекватного лечения. Теперь любого диссидента можно было сразу поместить в психбольницу, где он проведет за решеткой долгие годы.

Условия содержания там были ужасающими: отсутствие гигиены, грязь, сексуальное насилие, скученность, систематические унижения, наказания, применение нейролептиков и электрошока, побои, лишение воды и пищи. Невозможно точно установить число и личность жертв, но, по некоторым оценкам, за этот период принудительному лечению были незаконно подвергнуты около двух миллионов человек.

* * *

Каждый год в октябре Франк ездил в Женеву вместе с Мимуном; у обоих были дипломатические паспорта, что избавляло их от неудобств полицейских проверок. Они приезжали к Жан-Батисту Пюэшу в его особняк с видом на озеро, проводили там восхитительную неделю, наслаждаясь изысканной кухней и тонкими винами (последнее не относилось к Мимуну, тот не брал в рот ни капли алкоголя), и обговаривали условия очередной сделки. К этому времени они объявляли объем произведенного алжирского вина, от которого Пюэш должен был их избавить.

Любой ценой.

И тут начинались сложные переговоры, непонятные тем, кто не имел к ним отношения, так как речь шла о миллионах гектолитров, которые Пюэш собирался приобрести, и он никогда не забывал напомнить, на какой невероятный риск он идет, помогая своим друзьям. Что произойдет, если его клиенты из восточноевропейских стран передумают и под предлогом борьбы с депрессией населения – возможным последствием алкоголизма – откажутся покупать вино в прежних количествах. Зато у Мимуна Хамади была другая навязчивая идея: размер выручки должен покрыть, хотя бы примерно, то, что государство заплатило кооператорам за это колониальное пойло, а также комиссионные, которые добавляются к цене. Или вычитаются из нее.

Смотря по обстоятельствам.

Это зависело от методики расчета и от того, покупал ли Пюэш также и зерновые, цитрусовые и финики. Но данные вопросы обсуждались уже в апартаментах, отведенных Мимуну. Пюэш постоянно звонил кому-то, телефон перегревался от потока цифр фиктивных сделок, которые могли поставить в тупик непосвященных; цифры никогда не произносились вслух; все трое с подозрением смотрели на страницы с результатами и процентами; отвечали молча, только кивнув или отрицательно покачав головой, и повторяли операцию до тех пор, пока не приходили к результату, удовлетворяющему всех. Вслед за чем начиналась долгая дискуссия о «доле ангелов»[211]: обычно это было десять процентов, в урожайные годы – одиннадцать-двенадцать, которые «испарялись» из бочек под воздействием Святого Духа или, возможно, жары; и в итоге оказывалось, что несколько сот тысяч гектолитров (на самом деле испарившихся не для всех) тайно перераспределялись между сторонами. При наличии некоторой логики можно было бы избавить друг друга от этих виноторговых переговоров и сразу перейти к главному, но, когда они действовали таким образом, у каждого создавалось впечатление, что он выполняет порученную ему работу.

И они приходили к согласию. Всегда.

Пюэш и Мимун удовлетворенно обменивались рукопожатием и с понимающей улыбкой похлопывали друг друга по плечу. Затем обменивались несколькими телексами с официальными цифрами контрактов и, как только их получение подтверждалось, переходили к главному. Они отправлялись в банк Джулиуса Сихолла – элегантное здание в османском стиле – и поднимались по парадной лестнице на второй этаж, в принадлежавший вице-президенту угловой кабинет с видом на озеро и фонтаном, чтобы сделать переводы на номерные счета. Мимун доставал из портфеля лист бумаги, который содержал тридцать зашифрованных строк. Пюэш подтверждал: «Все в порядке». Банкир давал указание помощнику произвести перевод средств высокопоставленным чиновникам в правительстве, которые обеспечивали гарантии по сделке. Затем он передавал Мимуну увесистый чемоданчик среднего размера, в котором лежали деньги – половина во франках, половина в долларах, – которые Мимун впоследствии распределял по принципу, известному лишь ему одному, никогда не посвящая в это Франка. Но все оставались довольны. Поначалу Мимун убедительно доказывал необходимость экономии на черный день: «Это всего лишь мера предосторожности на случай политических потрясений; если однажды придется снова уйти в подполье и покупать оружие, снаряжать солдат, финансировать новую войну, необходимо иметь военную казну». Но предосторожность оказалась лишней: режим стоял крепко, не давая спуску недовольным и уничтожая своих противников. Так что в конце концов Мимун прекратил эти разговоры, ставшие излишними и даже неуместными.

Прежде чем окончательно расплатиться с Хасаном за лавку и квартиру при ней, Франк в последний раз спросил у Шарли:

– Ты действительно хочешь быть бакалейщиком? Ты мог бы выбрать другую профессию. Лучше шел бы учиться, ты же молодой, пользуйся этим!

Но Шарли стоял на своем, он спешил взять дело в свои руки, потому что за последние несколько месяцев их отношения с Хасаном сильно испортились:

– Он больше со мной не разговаривает.

– Когда ты был маленьким, ты мечтал стать рокером, уехать в Америку; если хочешь, я оплачу тебе это путешествие. Поедешь, посмотришь, как там живут, выучишь английский – открой же глаза наконец!

– Ты очень добрый, Франк, но я хочу быть бакалейщиком.

Из практических соображений и с учетом налоговых последствий Хасан хотел продать лавку в 1977-м, в начале финансового года, что позволяло за оставшиеся месяцы оформить сделку. Розетта, казалось, со страхом ждала этого события и ухода Шарли из дома; Франк пытался ее урезонить: «Он же будет недалеко, ты всегда сможешь прийти к нему за покупками; сможешь видеться с ним хоть каждый день». Но ее это не убеждало. И тогда Франк решился: как-то вечером, когда они оба сидели за чтением в гостиной, он подошел и взял ее за руку:

– Если хочешь, давай поженимся, я буду счастлив, если мы станем настоящей семьей: родим детей, будем их воспитывать. Мы давно знаем друг друга, доверяем друг другу, у нас может быть прекрасная жизнь; я не собираюсь превращать тебя в домохозяйку – знаю, ты это ненавидишь; мы наймем прислугу, ты сможешь по-прежнему работать архитектором, останешься независимой, у нас будет равноправие – я никогда не приму решения без твоего согласия. Ну а если не хочешь выходить за меня – жаль, конечно, но мы все равно можем стать настоящей семьей – в общем, сделаем, как ты решишь.

Розетта не ответила, только пристально посмотрела на Франка, словно пыталась прочитать его скрытые мысли.

– Дай мне немного подумать, – сказала она. – Я уезжаю в отпуск на две недели, в Рим. Мне тоже хочется иметь семью, я раньше думала, что молодость продлится еще долго, и пока ты не вступил в брак, вроде и не стал взрослым, но, возможно, это время пришло. Я дам тебе ответ, когда вернусь.

На следующий день Розетта спросила Франка, не будет ли он против, если она возьмет с собой в Италию Шарли.

– Мне надо с ним поговорить прежде, чем я приму решение. Он – член нашей семьи. Не хочу, чтобы он чувствовал себя посторонним.

– Не возражаю; может, в этом году он согласится.

Во время ужина Розетта спросила Шарли:

– Ты хотел бы поехать со мной в Рим?

Она подготовила несколько аргументов, чтобы убедить его: ему будут полезны небольшие каникулы перед тем, как он займет место Хасана, он мог бы, раз представился такой случай, изучить работу римских лавок, которые торгуют всем, что душе угодно, – пиццей, сыром и колбасными изделиями; может, у него возникнут идеи для своего магазина, а заодно он посмотрит вместе с ней самый красивый в мире город, полный бесчисленных чудес.

Но ей даже не удалось привести свои доводы.

– Конечно, хочу!

* * *

Виктор был образцовым сотрудником, начальство ценило его за компетентность и честность – яркий пример для коллег, верный сын революции. В апреле 1976 года Юрий Андропов присвоил ему звание полковника и назначил заместителем начальника отдела по борьбе с экономическими преступлениями, вопреки мнению начальника отдела кадров, который считал тридцативосьмилетнего Виктора слишком молодым для такого ответственного поста. Относительно отказников среди начальства не было единого мнения. Виктор придерживался генерального курса на зачистку: «Мы должны избавиться от тех, кто портит нам жизнь. Какой смысл удерживать их силой в нашей стране? Они хотят уехать? Скатертью дорога. Пусть испытают на себе прелести капитализма. Лучше использовать нашу энергию в борьбе с внутренними врагами; займемся теми, кто пытается разрушить родину коммунизма изнутри». Виктор настаивал на принятии закона о воссоединении семей, который позволял выдавать визы всей семье; а также на ратификации Хельсинкских соглашений 1975 года о гуманитарных правах, в частности права на свободную эмиграцию. В течение нескольких лет власти выдали сто пятьдесят тысяч виз эмигрирующим в Израиль.

Виктор умело маскировался. Днем он был идеалом партийного руководителя, а дома становился самим собой. Он забирал себе разные учебники и пособия, конфискованные органами при обысках, комментарии к Библии, молитвенники, самоучители иврита и, укрывшись в стенах квартиры, проникался этими текстами, понемногу усваивал основные элементы религии предков и чувствовал воодушевление. Дора это не одобряла, считая, что муж ставит под угрозу благополучие их семьи. Однако Виктор соблюдал осторожность. В конце концов, это была его работа. Вторая натура.

Им пришлось столкнуться с несколькими затруднительными ситуациями. Однажды их дочери, Вера и Ирочка, стали задавали глупые вопросы: «Что это за странные буквы? На каком языке написаны эти книги?» Виктор вывернулся: «Это документы с работы». Друзья удивлялись, что он отказывается от жареной свинины и ест на ужин только картошку, уверяя, что не голоден. А коллеги дивились его профессиональной добросовестности – слишком уж ревностно ходил он на службы в хоральную синагогу – и с недоверием принимали его объяснения: «Я хочу вычислить агитаторов, мы должны выйти с Лубянки на поле боя и вступить в общение с противником».

Можно, конечно, лгать окружающим всю жизнь, скрывать свой характер, темперамент, свои убеждения, но играть эту отвратительную комедию тем более тяжко, что таить приходится то, что затрагивает самую суть личности. Бремя становится непосильным, и его невозможно вынести.

Виктор видел, как растет количество виз, выдаваемых семьям; некоторые из тех, кого он знал по синагоге, уезжали в Израиль в рекордно короткие сроки. И однажды бессонной ночью он сказал себе: «А почему не мы?» Он заговорил об этом с Дорой, но жена пришла в ужас от его идеи. Она умоляла его продолжать играть свою роль. И Виктор согласился. Из любви к Доре и понимая, что она права. Это была запретная зона, поле битвы, в которую невозможно было вступить, не подвергая опасности семью. И тогда Виктор велел себе замолчать, поставив крест на растущем в нем желании крикнуть всем, кто он есть на самом деле, провозгласить эту самую главную истину: «Я еврей, нравится вам это или нет, и я хочу уехать отсюда, чтобы жить на своей исторической родине!»

Он по-прежнему старался соблюдать конспирацию, посещая службы, но в этой стране было слишком много стукачей – тысячи, миллионы, которые постоянно шпионили, писали тонны доносов, и даже он сам не знал их. Три года назад на одном заседании в верхах начальник управления заявил, что в идеале на каждого советского гражданина с двенадцати лет нужно заводить дело и регулярно пополнять его документальными материалами; таким образом все окажутся связанными между собой невидимой паутиной, в которой станет видно, кто есть кто.

Виктор потребовал выдать ему дела еврейских и религиозных активистов и был поражен, когда служащий архива ответил, что у него нет доступа к этим документам. Ему бы насторожиться, уйти на время в тень, но он совершил ошибку, переоценив свои возможности. Он считал себя всемогущим, неуязвимым. Спустившись на четвертый этаж в Пятый отдел, занимавшийся наблюдением за религиозными организациями, он в довольно резкой форме потребовал у работника отдела выдать ему досье. Но этот ничтожный человечишко, вместо того чтобы взять под козырек, спокойно ответил: «У вас нет доступа». Виктор пригрозил ему наказанием, но тот был невозмутим; он позвонил куда-то, сообщил о запросе и, положив трубку, сказал: «Вас вызывает начальник».

Когда Виктор поднялся на восьмой этаж и вошел в кабинет Анатолия Лазарева, он сразу почувствовал: что-то не так. Анатолий, всегда такой приветливый, на этот раз не встал, чтобы пожать ему руку, а продолжал сидеть, листая документы.

– Садись, Виктор. И объясни мне, для чего тебе нужны эти дела.

– Мне нужно получить полное представление о ситуации, чтобы определить нашу политику.

– Твой отдел этим не занимается… И по нашим данным, за последние три месяца ты был в синагоге шесть раз.

– Мне нужно понять, что толкает евреев уезжать из нашей страны.

– Ну и как, понял?

Анатолий не спеша взял документ из лежавшей перед ним стопки.

– Ведь ты приходишь в синагогу, садишься в последнем ряду, после службы ни с кем не беседуешь и уезжаешь домой. Может, ты чувствуешь симпатию, какую-то общность с этими людьми? Все-таки у тебя еврейское происхождение.

– Ты же меня знаешь, я просто выполняю свою работу, стараюсь добыть как можно больше информации.

– Тогда что это такое?

Анатолий достал пачку черно-белых снимков и разложил их перед Виктором. Это были фотографии книг, которые тот уносил домой.

– Значит, ты читаешь каждый день страницу за страницей для повышения личной культуры? Или чтобы усовершенствовать свое религиозное образование? Я уж не говорю о твоем ходатайстве за дядю, Игоря Маркиша, израильского шпиона. Ты договорился об обмене со швейцарцами и американцами, а он отказался уезжать и был осужден, но ты присматривал за ним и потом добился, чтобы его сослали в мурманскую колонию номер пять, далеко не самую худшую. Если ты скажешь мне правду, Виктор, то избавишь нас всех от многих неприятностей.

Виктор молчал, даже не пытаясь придумать правдоподобное объяснение. Это был конец; он-то думал, что сможет ускользнуть от железных тисков этой машины, ведь он так хорошо ее знал; но ни одна, даже самая умная, самая хитрая мышь не может годами уворачиваться от кошачьих лап: рано или поздно кошка загонит ее в угол. Бесполезно все отрицать, уверять в своей невиновности. И теперь, когда его поймали, он почувствовал, что освободился от тяжкого груза; его бросило в жар – но не от страха, а от облегчения. Виктор вздохнул: он только что прошел сквозь зеркало, оказался по другую его сторону – теперь он мог не прятаться за отвратительной ширмой своего мундира, стать наконец самим собой.

– Ты прав, Анатолий, я еврей, но это не делает меня преступником; я обрел веру и не стыжусь в этом признаться. Да, я еврей и хочу уехать из этой страны; буду просить визу для себя и своей семьи.

– Ты с ума сошел!

Формально Виктор был прав: он не нарушал закон: принадлежать к еврейскому народу в СССР считалось не преступлением, а просто чем-то постыдным. Но он оказался ренегатом, который добровольно вставал в ряды униженных. Его арестовали, однако серьезное обвинение против него не выдвигалось, ведь он не совершил предательства и был фактически невиновен, что совсем не мешало наказать его и отправить гнить в психбольницу. Когда о его вероломстве доложили главному начальнику, тот пробормотал сквозь зубы: «Сволочь!» – и приказал: «Вышвырните его вон, как собаку. Пусть послужит примером тем, кто захочет пойти по этому пути». Виктора уволили из КГБ, отобрали все удостоверения, значок и форму; он сдал оружие и покинул Лубянку в цивильном костюме, с сумкой, в которую сложил личные вещи. На улице его уже не ждал личный водитель. Несмотря на дождь, он бодрым шагом дошел до площади Восстания и увидел в вестибюле своего дома троих охранников. Никто из них с ним не поздоровался, и Виктор спросил себя: который из них проник в его квартиру и сфотографировал книги? Дора была потрясена новостью:

– Что с нами теперь будет?

Но Виктор старался сохранять спокойствие:

– Не волнуйся, теперь ситуация изменилась, все уже не так, как раньше, они больше ничего не смогут с нами сделать; я подам заявление на выезд. Через несколько недель, максимум через несколько месяцев мы уедем в Израиль; ты не представляешь, какое облегчение я чувствую. Я больше не мог лгать, не мог прятаться. Теперь, по крайней мере, все ясно.

На следующее утро раздался звонок в дверь: это был Олег Атанасов, комендант высотки на Восстания, давний друг Виктора, который часто приходил с женой к ним на ужин; они вместе праздновали дни рождения.

– Мне очень жаль, Виктор, но завтра утром ты должен освободить квартиру: собирай вещи и переселяйся в другое место.

– Куда мне, по-твоему, идти? Я не могу найти жилье и переехать так быстро. Мне нужно время, два или три месяца.

– Я получил приказ. Ты должен выехать немедленно. Могу дать тебе сорок восемь часов на сборы. Все же мы не чужие. Но в воскресенье вас здесь быть не должно. Я и так сильно рискую.

Эти двое суток были очень тяжелыми. Особенно для Доры, которая совершенно потеряла голову:

– Где я буду покупать продукты, если у меня больше нет доступа к спецраспределителю в нашем доме?

Теперь ей придется выстаивать очереди в обычных магазинах, объяснять дочерям, что отныне их ждет совсем другая жизнь: им придется сменить школу и забыть прежних друзей. Телефон был отключен, вахтер в здании с ними не разговаривал. Как в таких условиях найти грузовик, грузчиков, как снять жилье? Виктор столкнулся с неодолимыми препятствиями. Соседи, которых он знал много лет, еще вчера шутившие с ним, сегодня захлопывали двери у него перед носом; никто из них не позволил ему позвонить по телефону. Он звал через дверь: «Дима, это я, Витя, мы же друзья, прошу, не бросай меня». Но Дима не отвечал. Как и Лев, Борис, Алексей и все остальные. Виктор стучался во многие двери, на разных этажах.

Все напрасно.

Он оказался изгоем в огромном городе, где жил всю свою жизнь. В тот вечер он понял, что друзей у него нет. Как переезжать без посторонней помощи? Это невозможно. Мебель, одежда, вещи – куда их девать? У Киевского вокзала он нашел еще открытое кафе, откуда смог позвонить близким друзьям, но ему было трудно объяснить причину такой срочности: когда Виктор откровенно рассказывал, в какой ситуации оказался, люди сразу бросали трубку, а если он перезванивал, линия оказывалась занятой. Он не знал, что еще предпринять, когда один посетитель кафе, тридцатилетний атлет с курчавой шевелюрой, обратился к нему: «Извини, что вмешиваюсь, но я тут беседовал с другом и нечаянно услышал твои телефонные разговоры. Мы с ним можем достать грузовик со стройки и найти ребят, которые помогут тебе с переездом. А на заводе есть ангар, где можно хранить мебель, пока не найдешь для нее места». Эдик Тарашвили (так его звали) объявил условия: они могут помочь, но не бесплатно, им нужно увидеть квартиру, из которой люди будут выезжать, чтобы определиться с ценой. Виктор подумал, что у него все равно нет выбора, да и собеседник производил приятное впечатление. Бывают такие минуты, когда надо бросаться в реку, даже не умея плавать. Они отправились пешком, все втроем, на Восстания. Подойдя к высотке, Тарашвили тронул его за плечо:

– Чем же ты занимаешься, если живешь в этом дворце?

– Я был офицером КГБ, у меня на работе возникли проблемы, и я должен съехать; это для тебя что-то меняет?

– Просто грузовик принадлежит заводу, я оказываю тебе услугу и не хочу нажить неприятности.

Лифт поднял их на двадцать первый этаж; Виктор объяснил Доре, что нашел грузчиков; Тарашвили и его напарник обошли квартиру, тихо переговариваясь; казалось, они не могут прийти к согласию; потом Тарашвили подошел к Виктору и Доре, в ожидании сидевшим на диване.

– Работы здесь много, мы можем перевезти все, но у нас нет упаковочного материала для мебели: когда будем грузить, есть риск ее поцарапать. Посуду можно сложить в картонные коробки, но что-то может разбиться по дороге. Я возьму за переезд триста рублей. Если ты согласен, завтра утром приду с ребятами, и к вечеру мы закончим.

На этот раз взбунтовалась Дора: у нее не было никакого доверия к этим подозрительным грузинам, которые собирались перебить ее посуду; она хотела, чтобы Виктор позвонил нормальным грузчикам.

– У нас нет времени, Дора, к ним надо записываться за полгода, а потом ждать три месяца, пока они составят смету. Мы должны убраться послезавтра, а до того найти новую квартиру. Ребята хотят немного заработать, и это не так уж дорого, придется рискнуть, даже если что-то разобьется по дороге.

Утром в шесть часов приехал Тарашвили, а с ним пятеро крепких парней, его соотечественников; они работали молча, каждый в своей комнате, но помогали друг другу втаскивать мебель в лифт. В полдень Тарашвили сообщил Виктору, что грузовик заполнен доверху и что двое ребят поедут на завод и разгрузят его: «Я недооценил объем работы, придется взять с тебя побольше». Виктор и Дора продолжали паковать посуду и одежду, и вскоре весь коридор до самого выхода был загроможден коробками. Дора также собрала четыре чемодана с вещами, которые они хотели держать при себе. В конце дня в квартире оставался еще десяток коробок с книгами и пластинками, для которых не нашлось места в грузовике, и Олег Атанасов, комендант высотки, разрешил сложить их на какое-то время в подвале дома. Он же дал Виктору адрес рабочего общежития в Хамовниках. Виктор с женой съездили туда: это был невзрачный, довольно обшарпанный дом. Неожиданно для Виктора Дора продемонстрировала готовность к самопожертвованию, заявив: «Дом, конечно, не ахти, но вместе нам здесь будет хорошо, пока не найдем что-нибудь получше». Они выбрали большую комнату для семьи. Виктор вернул Олегу ключи от прежней квартиры, снял со сберкнижки триста рублей и отдал их Тарашвили, который должен был расплатиться с тремя из своих товарищей. Тарашвили велел им ехать на завод и укатил на грузовике, а Виктор, Дора и их дочери отправились на такси с четырьмя чемоданами. Только через час они добрались до авиазавода на Советской улице в Балашихе – уродливой промзоне в восточном пригороде Москвы – и стали ждать у ворот.

Ждали долго.

Больше они не видели ни Эдика Тарашвили, ни его грузовика с их имуществом. Никто не знал Эдуарда и никогда не слышал о нем: ни заводской сторож, заверивший их, что ангары не используются для хранения мебели, ни рабочие, которые постоянно входили и выходили из ворот. И в соседнем кафе – тоже. Наступила ночь, Виктору и Доре пришлось признать очевидное: их имущество переехало куда-то без них. И они даже не могли пожаловаться в милицию. Да и на кого жаловаться? На самих себя? От прошлой жизни осталось только четыре чемодана. Что ж, делать нечего; одежду и мебель придется покупать в Израиле.

Пока Виктор работал, он не сталкивался с визовым отделом, этот сектор был вне его служебной компетенции, и теперь он очень пожалел об этом. Доехав на двух троллейбусах с пересадкой до МИДа на Покровке, он увидел на тротуаре очередь человек в двадцать и, обойдя ее, направился к самому входу. Ему преградил путь милиционер и спросил, что ему нужно. «Хочу подать заявление на выезд в Израиль». Милиционер ткнул пальцем в молчаливую очередь и повернулся к нему спиной. Виктор встал в конце. Стоявший перед Игорем человек взглянул на него и заметил: «Сразу видно, что ты новичок. Здесь учатся терпению. Они все делают для того, чтобы у нас опустились руки. Приходится стоять в очереди целыми днями. Иногда она двигается быстрее, но с сегодняшнего утра прошло только три человека: визами в Израиль занимается один-единственный чиновник, вдобавок он очень придирчивый. Все время требует дополнительные документы или требует принести какой-нибудь новый, потому что прежний устарел, и каждый раз процедура начинается заново. Хорошо хоть, сегодня не под дождем стоим».

В этот первый день Виктор продвинулся всего на десять метров. В семнадцать часов милиционер захлопнул дверь министерства, нисколько не заботясь о тех, кто ждал на улице; все молча разбрелись в разные стороны. На следующее утро Виктор приехал в восемь утра, за час до открытия, но на улице уже ждало человек десять, и он попал на прием только в три часа. Служащий выдал ему формуляр и список из одиннадцати документов, которые нужно было представить на каждого члена семьи. И Виктор начал изнурительное хождение по инстанциям; самым трудным оказалось получить вызов из Израиля – без него визу не выдавали. Не зная, как его раздобыть, Виктор поехал в синагогу и объяснил раввину свою ситуацию, но собеседник держался очень настороженно.

– Вы можете мне доверять, – сказал Виктор. – Меня выгнали из министерства, когда узнали, что я посещал службы. Кругом полно стукачей, будьте осторожны, я их не знаю. Как получить вызов? У меня в Израиле нет ни одного знакомого. Если я его не получу, у меня не примут документы.

– Не понимаю, о чем вы говорите, я этим не занимаюсь.

Виктор задал вопрос прихожанам, которые как раз собирались на вечернюю службу, но те только недоуменно качали головами и отходили в сторону. Напрасно Виктор убеждал их, что им нечего бояться: он наталкивался на непреодолимую стену страха, который внушала им раньше его форма. Напрасно он говорил: «Клянусь вам, я больше не работаю в КГБ, хочу эмигрировать с семьей в Израиль, умоляю вас, помогите», – верующие делали вид, что не слышат его; некоторые улыбались, но тут же отворачивались, и никто не отвечал. Когда он садился на скамью, чтобы молиться вместе со всеми, его соседи пересаживались подальше. Виктор понял, что стал изгоем в своей общине и что ему придется действовать без ее поддержки. Спустя несколько дней Дора пришла с работы вся в слезах: ректор консерватории, где она преподавала, объявил ей об увольнении «за антиобщественную деятельность». Виктор, как мог, утешал жену. «Нам нужно преодолеть это испытание; они стараются загнать нас в угол, используют тактику выжженной земли, но им не удастся нас запугать».

Виктор, у которого теперь было много свободного времени, начал тяготиться вынужденным бездельем. Он понемногу собирал требуемые для визы документы, но большую часть времени проводил в поисках продуктов: консервов, сыра, кур, картошки, – бегая по городу. Ему по-прежнему не хватало письма с вызовом, но как получить его, если после Шестидневной войны дипломатические отношения между СССР и Израилем прерваны и у него не было там ни одного знакомого? Он снова приехал в визовый отдел, надеясь найти решение на месте. Очередь перед министерством бурлила. Его товарищи по несчастью говорили только о соглашении, подписанном с американцами, по которому странам, разрешившим свободную эмиграцию, предоставлялись кредиты и торговые преференции. Виктор познакомился со своим соседом по очереди, евреем из Минска, который пришел с дополнительным заявлением и свидетельством о рождении дочери, родившейся три недели назад, и тот объяснил ему:

– Благодаря этому соглашению визы будет получить проще: ты отправляешь письмо в израильское консульство, например, через финское или австрийское посольство; на конверте так и пишешь: «Консульство», приложив копии паспорта и свидетельства о рождении, и довольно быстро тебе приходит письмо-приглашение. Потом, как только ты получишь загранпаспорт с выездной визой, ты волен делать все, что хочешь; лично я поеду не в Израиль, а в Англию.

Виктор отправил письмо в израильское консульство в Хельсинки. Через месяц он получил четыре приглашения и отнес их в ОВИР. Раз в неделю он приезжал, чтобы узнать, как продвигается его дело, и чиновник неизменно отвечал: «На рассмотрении». Два месяца спустя ему выдали загранпаспорта с выездными визами для Доры и дочерей:

– А вам самому отказано.

– Почему?

– Причины не сообщают. Отказано, и все.

Это был самый тяжелый период в его жизни. Виктор хотел, чтобы Дора с дочками уехала, уверяя, что скоро к ним присоединится: «Они не смогут удерживать меня вечно». Но Дора отказалась. Что ей делать одной с двумя детьми в чужой стране? Виктор настаивал, но она была непреклонна: «Я остаюсь, мы поедем только вместе».

Виктор подал новое заявление, через два месяца пришел ответ.

«Отказано».

И тут он понял, что ему никогда не выдадут загранпаспорт: «Они мне мстят, хотят, чтобы я заплатил за отступничество, я слишком много знаю, они боятся, что я расскажу об их преступлениях и о спекуляциях дефицитным товаром. Но я не позволю заткнуть себе рот, я буду бороться, и им придется дать мне свободу». Во время бесконечных стояний на тротуаре перед ОВИРом Виктор познакомился с другими евреями, находившимися в сходной ситуации: советская администрация отказывалась выдать им заветный документ. Им было плевать на то, что Виктор – бывший кэгэбэшник, они убедились в его искренности и поняли, что он не стукач. Среди них были служащие, научные работники, писатели, журналисты, военные, преподаватели вузов и все прочие. Жили они скудно и, чтобы как-то продержаться, устраивались рабочими по ремонту дорог, землекопами, садовниками, получая копейки за свой тяжелый труд.

И ждали.

В это время арестовали Иосифа Ледермана, переводчика с немецкого, которому отказали в визе на выезд. Милиция устроила обыск в его квартире, пытаясь найти самиздатовскую газету, которую он распространял из-под полы. Во время ареста он сопротивлялся. И, вероятно, ударил оперативника. Он предстал перед судом; ему грозило десять лет тюрьмы. «У него нет никого, кто поддержал бы его; если мы его бросим, он погибнет, и мы тоже», – доказывал товарищам Виктор. Они попросили иностранных журналистов прийти в суд. Когда Иосифа ввели в зал, Виктор и еще десяток «отказников» начали размахивать самодельными плакатами, протестуя против этого незаконного ареста, требуя его освобождения и права на свободную эмиграцию в соответствии с международными соглашениями. Судьи, пораженные таким неслыханным бунтом, невероятным в этой стране, увидели в нем доказательство существования заговора, организованного «кучкой отщепенцев-перерожденцев, управляемых из-за границы», и даже не стали скрывать свою неприязнь к евреям. Милиция вышвырнула демонстрантов из зала, и на следующее утро, избитые, они предстали перед тем же судом, который приговорил их к штрафам в размере ста пятидесяти рублей за нарушение общественного порядка. Благодаря присутствовавшим в зале журналистам и нескольким фотографиям, которые им удалось сделать, эта демонстрация получила огромный резонанс во всем мире, о ней упоминали в телевизионных новостях во многих странах.

Зарубежные газеты прислали в Москву репортеров, те связались с протестующими, которые решили продолжать борьбу, и услышали следующее::

– Они хотят заткнуть нам рот, чтобы мы смирились, но мы не дадим им передышки, будем протестовать при каждой возможности, будем все их действия предавать огласке, которой они так боятся.

Двадцать восьмого апреля 1979 года во время посещения президентом Валери Жискар д’Эстеном Красной площади десять отказников пришли туда с плакатами, чтобы привлечь внимание к своему положению, но не успели они их развернуть, как на них набросился целый милицейский полк, смутьянов быстро затолкали в машины, а официальная церемония продолжилась, словно ничего не случилось. При каждом визите иностранного президента или премьер-министра, на каждом спортивном мероприятии появлялась горстка отказников, размахивающих своим смехотворным оружием. Они протестовали, кричали; их избивали, давали им сроки, но они выходили на улицы и начинали снова: «Нам нечего терять, у нас все отняли: работу, дом, будущее. Осталась только одна надежда – уехать, а ее не отнимут».

* * *

Шарли видел фотографии Рима в журнале, но не обратил на них внимания; черно-белые снимки плохо передавали масштаб и перспективу. Однако, приехав туда с Розеттой, мальчик был поражен необъятностью площадей и множеством церквей – практически на каждом перекрестке – с барельефами и вычурными украшениями на фасадах, с многочисленными скульптурами в нишах или на карнизах. От уличной сутолоки у него закружилась голова; поток машин, рычащие мотороллеры, шныряющие между ними; беспорядочные гудки клаксонов – все это оглушало его. Теперь Алжир казался ему сонным провинциальным городком.

Но больше всего его поразили древние обелиски, на которые никто не обращал внимания: они выглядели так, словно город когда-то был захвачен египтянами. Розетта на время стала гидом и рассказывала ему о событиях, происходивших на этих улочках в течение многих столетий, о преступлениях и вековой вражде знатных римских семей. Прохлада и тишина церковных нефов давали им передышку. Шарли путал имена святых, над его головой было так много фресок с падшими ангелами; он чувствовал себя беспомощным перед этим изобилием персонажей и фантасмагорией красок. Он предпочитал сокровища ризниц: вычурные распятия из слоновой кости, дароносицы из перегородчатой эмали, мраморные драпировки на статуях, похожие на ткань, – вся эта роскошь завораживала. Трагизм Пьеты[212] потряс его; стойкость мучеников (это ли не доказательство Божественной любви?!) вызывала восхищение. Страх исчезал, плоть не чувствовала боли, кровь переставала течь, они с надеждой смотрели на небо. Однажды утром Розетта повела его на Форум, но пошел дождь, а зонта с собой не было; тогда она предложила Шарли пойти в музей, но руины интересовали его больше; дождь разогнал туристов, они единственные бродили среди поверженных храмов по полю, усеянному каменными обломками. А потом, укрывшись под навесом, наблюдали за действиями десятка мужчин и женщин, которые, сидя на корточках, ложками выкапывали из земли какие-то черепки и осторожно очищали их кисточками.

Семья Розетты приняла Шарли как родного сына; у него была своя комната, ключи от квартиры. Каждое утро Анжела, мать Розетты, спрашивала, какое блюдо ему приготовить, кое-как произнося несколько слов по-французски; от нее он узнал первые итальянские слова; они вместе ходили на рынок, он нес тяжелые корзины с фруктами и овощами, помогал их чистить и резать, следил за приготовлением оссобуко[213] по-римски. Анжела давала ему пробовать: смотри, как это вкусно! Она показала ему место рядом с храмом Адриана, где продавали самое лучшее мороженое в городе; они простояли в очереди пятнадцать минут, зато Шарли впервые попробовал страчателлу[214], его только расстроило, что он не смог выразить свое счастье по-итальянски. Шарли не понимал, почему Розетта так яростно отказывается походить на свою мать. Она показала ему места, о которых не знал ни один турист, вдали от шумного центра; чтобы попасть туда, нужно было идти пешком несколько часов, а потом бесконечно долго подниматься на холм, зато на вершине их ждал захватывающий вид: великолепный город в обрамлении пиний. А еще Розетта водила его ужинать к Тестаччо, в тратторию, расположенную возле скотобоен. Она часто встречала старых друзей, с которыми не виделась долгие годы, и тогда болтала с ними часами, а Шарли не понимал ни слова. Шли дни; они уже порядком устали от беготни по городу и испепеляющей жары. За три дня до возвращения они сели в своей любимой траттории, заказали пиццу и кувшин охлажденного «марино»[215], и Розетта, грустно улыбнувшись, произнесла:

– Я должна тебе сказать кое-что очень важное.

– Я тоже должен сказать тебе кое-что важное.

– Тогда говори первый, – предложила Розетта.

– В общем, я хорошенько подумал и принял решение: не хочу возвращаться с тобой в Алжир. Хочу остаться в Риме. Хочу жить здесь. А ты что собиралась мне сказать?

– То же самое. Я не хочу возвращаться. Я останусь здесь.

29 августа 1976 года Франк ждал в международном аэропорту Розетту и Шарли. Самолет компании «Алиталия» опоздал на полчаса; пассажиры выходили в зал, толкая перед собой багажные тележки, но Розетты и Шарли среди них не было. Наконец поток пассажиров иссяк; Франка охватило тягостное предчувствие, но он отогнал его и пошел к стойке авиакомпании, убеждая себя, что они опоздали на рейс, застряв в какой-нибудь чудовищной пробке, которыми так славится Рим. Любезная служащая компании проверила список пассажиров и объявила, что Розетта и Шарли в нем отсутствуют. «Но этого не может быть!» Молодая женщина позвонила в Рим и после краткого разговора на итальянском положила трубку и сообщила: «Два дня назад аннулированы два билета и пассажирам возвращены деньги».

Проклятье!

В первый момент Франк представил, как ближайшим же рейсом отправится на их поиски, будет бороться, убеждать вернуться. Лучшая жизнь могла их ждать только здесь, в этой молодой стране с огромными перспективами, но эти дурни не понимали своего счастья, своего привилегированного положения. Он подумал, не позвонить ли послу в Риме, поручив ему найти их любой ценой и репатриировать Шарли, алжирского гражданина; или приставить к ним частного детектива, который выяснит, что они там задумали… Но он отказался от этой мысли – не потому, что понимал всю нелепость своей затеи, а потому что знал: он все равно ничего не добьется. Ни от кого нельзя добиться любви уговорами. А Шарли и Розетта его не любили. Теперь это стало очевидно. Ему пришлось признать, что он человек, не созданный для семейной жизни; его искреннего желания создать семью, иметь детей и видеть, как они растут, оказалось недостаточно, чтобы убедить женщину жить с ним. Может, над ним довлеет какое-то проклятье, а может, он сам был проклятием? С Джамилей он потерпел мучительное фиаско, вот теперь и Розетта дала ему понять, что он ничего для нее не значит. Третьей попытки не будет, он должен раз и навсегда распрощаться с мечтой о семье; у него никогда не хватит смелости начать все сначала. Мимун пригласил его на ужин.

– Помнишь, что я говорил тебе, когда ты нашел и снова потерял Джамилю и сына? Тебе нужно научиться избавляться от несчастья, которое отравляет жизнь, как от камешка в ботинке. Оставить его на обочине и двигаться дальше.

С этого дня Франк изменил свое поведение, хотя никто этого не заметил: он работал допоздна, никогда не возвращался в свой огромный дом раньше десяти или одиннадцати вечера; пятницу и субботу проводил в министерстве, разбираясь с незавершенными делами, но он больше не пытался найти решения, которые улучшали бы жизнь его сограждан. Именно в этот период он приобрел репутацию жесткого, высокомерного технократа, всегда готового выполнить грязную работу: закрыть завод, уволить рабочих, проверить неэффективно работающее учреждение или деятельность некомпетентных, а то и коррумпированных чиновников.

Франку было плевать, что его ненавидят.

Единственное, чего он ждал, это объяснения Розетты, письма, в котором она выразит свои сожаления, объяснит, как тяжело ей дался этот выбор, и попросит прощения за то, что так жестоко поступила с ним; сообщит ему новости о Шарли, расскажет об их новой жизни в Риме. Каждый день, возвращаясь с работы, он открывал почтовый ящик в надежде увидеть конверт с итальянской маркой, надписанный Розеттой. Но приходили только счета и служебная корреспонденция. Когда звонил телефон, что случалось редко, он бросался к нему, но услышать голос Розетты ему так и не пришлось. Прошел год, и он принял бесповоротное решение: сыну министерского сторожа, торговавшему одеждой на рынке, было велено освободить его дом от всех вещей Розетты и Шарли. Заодно Франк порвал все их фотографии на мелкие кусочки и сжег злосчастный пазл, а пепел бросил в раковину. Больше от них ничего не осталось, как будто эти двое никогда не существовали.

* * *

Москва, 17 марта, 1980 г.

Дорогой Игорь Эмильевич,

пишу Вам, чтобы сообщить ужасную новость о внезапной смерти моего любимого мужа и Вашего племянника Виктора. Это случилось двенадцать дней назад при загадочных обстоятельствах. Извините за дрожащий почерк, но мне трудно держать ручку; я до сих пор не могу осознать, что Виктор оставил нас, для меня он по-прежнему жив. Может быть, поэтому я пока не чувствую горя. Пока. Наверно, Вы будете поражены этой новостью, потому что Виктор не хотел рассказывать Вам о своем поступке; тысячу раз я умоляла его связаться с Вами и попросить совета, но он отвечал, что Вы и так достаточно настрадались, и не хотел взваливать на Вас свои проблемы, доставлять Вам неприятности. По этой причине он так долго не давал о себе знать. Теперь я жалею об этом, Вы могли бы его убедить, может, помогли бы ему. Но уже слишком поздно.

Виктор сделал выбор, который перевернул нашу жизнь; мы были несчастны, но я никогда ни словом не упрекнула его, и тем более теперь, потому что никому не уйти от судьбы, и любящие должны поддерживать друг друга в беде. Виктор подал заявление на выезд в Израиль, ему было отказано, а он подавал снова и снова, хотя знал, что ответ будет отрицательным. Они отпускают евреев, которые не представляют никакой опасности, но для ученых, исследователей, военных и тем более для бывших сотрудников КГБ эмиграция закрыта навсегда. Виктор знал слишком много. Их секреты, их подлые методы. Они никогда не согласились бы отпустить его. Он представлял для них вечную угрозу, поэтому они его убили. Да, именно так, они его убили. Потому что он перешел на другую сторону, общался с их врагами, которые мечтали уничтожить эту безумную систему. Он разговаривал с журналистами и иностранными дипломатами и передавал им информацию об отказниках и диссидентах, о тех, кто находился в заключении или под домашним арестом; о тех, кого они всеми способами хотели заставить молчать. Виктор понимал риск своей деятельности; он пытался успокоить меня, уверял, что они не посмеют его посадить, но думаю, он сам себе не верил. Дело в том, что он не знал, как выбраться из этого положения.

Однажды утром Виктора нашли прохожие в парке Коломенское; его забили до смерти. Убийцы долго лютовали над ним, его было трудно узнать. Милиция утверждала, что его убили в пьяной драке, но я-то знаю, что он не пил, ну почти не пил. И ему совершенно нечего было делать в этом районе и в этом парке, засыпанном снегом. За несколько дней до своего исчезновения Виктор признался, что загнал нас в эту тупиковую ситуацию, сожалеет об этом и опасается за нашу безопасность. На похороны пришли его новые друзья, их было много, и они плакали. С тех пор я никак не могу решить, что нам делать: уехать или остаться? Я сто раз меняла решение. Говорила себе, что нельзя ломать жизнь девочкам, но все-таки решилась: мы эмигрируем. У нас уже есть визы в Израиль, и мы уедем. Потому что так хотел Виктор. И без преувеличения могу сказать, что он будет с нами, мы вместе покинем эту проклятую страну.

Прощаюсь с Вами, дорогой Игорь Эмильевич, потому что вряд ли мы с Вами когда-нибудь увидимся. А мне так хотелось познакомиться с Вами поближе, Виктор очень любил Вас. Будьте здоровы и вспоминайте о нас.

Дора Анатольевна Маркиш

* * *

Если бы в ноябре 1966 года после их возвращения из Израиля Мишеля и Камиллу спросили, каким они видят свое будущее через десять лет, они оба ответили бы: «У каждого – свое». Между ними было слишком много разногласий, которые в один прекрасный день могли сработать как бомба замедленного действия. Камилла не терпела ограничений, и независимость стояла у нее на первом месте.

Спустя три месяца после того, как они обосновались в конце улицы Муфтар, Камилла познакомилась на одном литературном вечере в парижской книжном магазине с писателем, специалистом по эзотерике, который представлял свой последний опус о загадках Великой пирамиды Хеопса; в нем он доказывал, что она была построена инопланетянами, которые, не имея возможности вернуться в свою галактику, послали таким образом видимый сигнал своим далеким соплеменникам. Некоторые читатели, присутствовавшие на этой встрече (видимо, рационалисты), начали спорить с автором, утверждая, что он переоценивает факты, которые поддерживают его тезис, и игнорирует все остальные. Каково же было их удивление, когда в дискуссию вдруг вмешалась молодая женщина и увлеченно начала излагать подробности, подтверждающие инопланетное вмешательство. Ее страстное и бурное выступление так зажгло собравшихся, что все имеющиеся в магазине экземпляры были мгновенно распроданы. Автор опуса Шарль Анди пригласил Камиллу на бокал вина и обнаружил, что молодая женщина, как и он, поклонница «Утра магов» с той лишь разницей, что она прочитала его не меньше десяти раз, сопроводив каждую страницу примечаниями, и просмотрела большинство книг, указанных в приложении. Оба они были убеждены, что научный истеблишмент и конформисты объединились в грандиозном заговоре с целью скрыть очевидную правду: жизнь на нашей маленькой планете развивалась благодаря внеземной цивилизации, которая позже исчезла по неизвестным причинам; только это обстоятельство позволяет объяснить тайны нашего мира, начиная с летающих тарелок, необъяснимого возникновения древних цивилизаций, нетленной Библии с ее чудесами, континента Му[216], Атлантиды, Вавилонской башни и заканчивая тамплиерами и тайными обществами. Область исследований обещала работу на долгие годы, и Анди искал ассистентку – архивистку-переводчицу, так как очень плохо говорил по-английски. Когда он предложил Камилле взять на себя эту роль, она сразу ответила согласием, даже не спросив об условиях.

Когда она рассказывала Мишелю подробности своего знакомства с Анди, ее глаза горели таким восторгом, что он понял, насколько этот проект важен для нее, и не стал над ней подтрунивать, а сделал то, что делает любой здравомыслящий мужчина, если он не хочет потерять свою подругу, сказав: «Да, это может быть интересно. Посмотрим».

В это время у Мишеля была гораздо более серьезная проблема. Сесиль избавилась от своего бремени, и на его попечении оказался четырехлетний ребенок. Камилла заботилась об Анне как о собственной дочери, и между ними двоими возникла очень тесная связь, тем более что Мишель с его постоянными командировками редко бывал дома. Никто не знал, помнит ли Анна свою мать, страдает ли оттого, что брошена ею, но, когда девочка называла Камиллу «мамой», та сразу ее поправляла, не строя никаких иллюзий на этот счет. Доктор, наблюдавший Анну, считал, что нужно оставить все как есть: «Ей нужна мать, и она выбрала вас». Несколько раз Камилла упоминала Сесиль, спрашивала Анну, не хочет ли она что-нибудь узнать о ней, но ребенок, а потом уже девочка-подросток никак не реагировала. По всему было видно, что эта тема ее не интересует. Когда в 1970 году Камилла родила Лорана, а через два года – Каролину, Анна повела себя как старшая сестра, помогая Камилле заботиться о детях. Мишель и Камилла в конце концов согласились, что у них такая же семья, как и у других, или почти такая же, с той лишь разницей, что Анна всегда называла Мишеля по имени. Его же больше всего беспокоило то, что с возрастом Анна все больше походила на Сесиль: тоненькая, с правильными чертами лица, с черными, очень коротко стриженными волосами, подчеркивающими ее мальчишескую внешность, и лукавой улыбкой. В тысяча девятьсот семьдесят третьем году сосед этажом ниже переехал, и Мишель снял его четырехкомнатную квартиру. Семья нашла разумный компромисс: Мишель мотался со своими репортажами по всему земному шару, Камилла разрывалась между домом и работой, которая поглощала ее целиком, а дети были предоставлены самим себе.

В феврале 1980 года в одном из кинотеатров на авеню Гобеленов показывали новый фильм – «Путешествие на край ада»[217], получивший в Голливуде массу «Оскаров». За ужином Камилла вздохнула:

– Хотелось бы посмотреть этот фильм; кажется, это что-то выдающееся.

– Сходите завтра, а я присмотрю за детьми, – сказала Анна.

Раньше «кино» означало мультфильмы, которые смотрели всей семьей. Но в этот воскресный день Камилла и Мишель с радостью приняли предложение Анны. Те, кто утверждает, что ни один фильм еще не изменил чью-то жизнь, ничего не понимают в кино. Камилла, например, пришла в восторг от «Путешествия на край ада», хотя картины о войне с ее смертельным риском не нравились ей. Она не любила насилие, но хорошо понимала, что это фильм не столько о войне во Вьетнаме, сколько о том, как война разрушает человека изнутри. Зато ее восхитила сцена венчания в православной церкви, которая длилась целых тридцать минут. Они вышли из кинотеатра молча, потрясенные трагедией этих исковерканных жизней. На улице Мишель наконец заговорил:

– Тебе понравилось?

Камилла вышла из задумчивости:

– А что, если нам пожениться?

– Мне казалось, что ты даже думать об этом не хочешь.

– А теперь я сама делаю тебе предложение! Ты можешь его принять, или я выйду замуж за другого. Свадьба будет как в этом фильме – веселая, шумная. Хочу собрать всех близких, особенно тех, с кем давно не виделись. Это хороший предлог, чтобы помириться. Пригласим моих родителей – они не отвечают на мои письма и не видели наших детей; братьев, которые злятся на меня из-за ерунды; всех наших друзей. И твоих родителей тоже.

– Семейные встречи Марини и Делоне редко бывают удачными.

– Иногда достаточно немного подтолкнуть судьбу и забыть прошлое; мы поженимся в июле, это будет красивый праздник, дети должны знать свою родню.

В пятницу, 18 апреля 1980 года Филипп Морж вызвал в агентство всех своих пятерых фотографов, чтобы договориться о съемке на следующий день: «Восемь иностранных журналов заказали нам репортаж о похоронах[218]; на месте будут десятки наших коллег; мне нужны живые сцены с рыданиями – даже на проводах этого полезного идиота[219]. Сделаем ставку на известные лица: туда съедется вся левая тусовка – певцы и актеры-миллиардеры, революционеры из Сен-Жермен-де-Пре[220] – это последний шанс увидеть их всех вместе. За кортежем на кладбище пойдет куча народу, выдвигайте телеобъективы, если нужно, возьмите фокусное расстояние двести миллиметров, я хочу видеть эмоции толпы».

Филипп предложил мне выгодную точку обзора у входа на Монпарнасское кладбище со стороны бульвара Эдгара Кине: там можно было взобраться на ограду, чтобы не упустить ни одной детали этого зрелища. Я не разделял взглядов моего босса на Сартра: мне всегда нравился этот хрупкий, болезненного вида человек, который хотел изменить мир и всю жизнь боролся с обществом, беспощадно критикуя его, а оно в ответ носило его на руках. В отличие от многих других он честно признал бóльшую часть своих ошибок. И только одно оставалось для меня загадкой: каким образом Сартр сумел сочетать свой принцип личной свободы с непоколебимой поддержкой красных диктаторов и кровожадных террористов? Я собирался приехать по крайней мере за два часа до появления похоронной процессии, чтобы найти подходящую точку для съемки.

И там, на боковой аллее со стороны бульвара Распай, я увидел Павла Цибульку. Мы потеряли друг друга из виду лет пятнадцать назад – с тех пор, как закрылся Клуб неисправимых оптимистов. Павел, бывший посол Чехословакии в Болгарии, чуть не стал жертвой «чистки», в результате которой повесили Слански, в прошлом секретаря Чехословацкой коммунистической партии, и Клементиса – министра иностранных дел. Павел был ближайшим соратником Слански, но ему удалось спастись: в последний момент он сбежал в Париж, где вел скромную жизнь, работая ночным портье в отеле. Пока он подходил ко мне, я вспоминал его обвинения Сартра в том, что тот молчал, когда казнили Слански и его товарищей, поддерживал вторжение советских войск в Будапешт в 1956 году, а главное, осудил диссидента Кравченко, хотя знал, что тот говорил правду. Павел огрузнел, потертое светлое пальто в «елочку» еле сходилось на нем, но его темперамент остался прежним – он был все таким же порывистым. Мы зашли в кафе «Селект». Бывшие члены Клуба теперь собирались в Люксембургском саду, чтобы играть в шахматы, и Павел предложил присоединиться к ним в воскресенье; холод ему не мешал, у себя в Восточной Европе он привык играть на улице в любую погоду. Я спросил, закончил ли он свою книгу о Брест-Литовском мире – труд всей его жизни, которую он без конца переписывал.

– Я кучу сил в нее вложил, но ни один издатель ею не заинтересовался; все же я не теряю надежду – может, когда-нибудь мне встретится нужный человек.

Я спросил его об Игоре, который пропал лет десять назад.

– О нем никто ничего не слышал: ни Вернер, ни Леонид, – ответил Павел. – Небось живет счастливо где-нибудь далеко и думать о нас забыл – что ж, тем лучше для него.

– Послушай, Павел, я летом женюсь на Камилле. Помнишь ее? Мы уже тогда были с тобой знакомы, и я страшно нервничал, потому что ее родители собирались эмигрировать в Израиль. Я хотел бы пригласить всех вас на нашу свадьбу.

Мы подозревали, что собрать в одном зале враждующих родственников, из коих двое пережили болезненный развод, будет непростым делом, но надеялись, что с тех пор их ненависть утихла. Я рассчитывал на то, что мои родители смогут на время забыть взаимные обиды ради счастья их сына, – ведь я ничего больше не просил у них, только потерпеть друг друга несколько часов и при этом даже не обязательно горячо обниматься, улыбаться и петь хором – достаточно просто не портить праздник. Но я ошибся. Из-за наивности или оптимизма. Возникла новая проблема, а я ее не заметил. Камилла тоже.

Проблема заключалась в Жероме.

Жером был поздним ребенком отца и Мари. Непреодолимая трудность для моей матери состояла не в том, что у отца на пятьдесят втором году жизни родился сын, а в том, что он родился от женщины на двадцать лет младше ее. В то время для развода «по вине одного из супругов» другая сторона должна была предъявить всевозможные отвратительные доказательства того, что виновный (или виновная) осквернил священные узы брака. Мой отец, который не мог обвинить мою мать ни в чем, кроме того, что он ее больше не любит, сразу отказался от битвы и не стал оправдываться на суде; таким образом, вину полностью возложили на него, и он вышел после объявления вердикта, по его словам, «раздетым догола, но довольным»: у него была Мари, и благодаря ей он вновь обрел молодость и вкус к жизни. Когда я сообщил матери, что собираюсь жениться, она сразу напряглась: «Прекрасно, дорогой, я рада за тебя, для детей будет очень хорошо, что вы узаконите ваши отношения, но если на свадьбу явится та женщина, я не смогу прийти».

Моя мать никогда не называла Мари по имени – слишком много чести! Она была просто «та женщина». Мать ни на минуту не забывала, что соперница стала любовницей отца еще во время их брака: «И вдобавок она его служащая, подумать только!» Тот факт, что Мари – ровесница Франка, казался ей особенно унизительным. Точно так же она никогда не называла их сына Жеромом, он был просто «ребенок». А то, что Жером родился на три месяца раньше моего сына Лорана, являлось отягчающим обстоятельством: такая ситуация, когда племянник старше своего дяди на три месяца, могла возникнуть только из-за низости мужчин вообще и моего отца в частности: «Нет, дорогой, ты не должен обращаться ко мне с такой просьбой, это равносильно плевку в лицо; может, я старомодна, но придерживаюсь определенных моральных ценностей и никогда им не изменю. В жизни нельзя вытворять что угодно и не нести потом за это ответственность. Меня можно упрекнуть во многом, но я никогда не жила во лжи и не изменяла своим принципам».

Я ни секунды не собирался поддаваться на этот шантаж и устраивать свадьбу без Мари и Жерома. Они были неотъемлемой частью моей жизни. Так же, как мать. Я возвращался к этому вопросу еще несколько раз. Бесполезно. Она не злилась, никогда не повышала голос, просто отвечала: «Нет – значит „нет“, я не флюгер и, по крайней мере, себя уважаю». Среди моих близких было не так много людей, которых я мог попросить о помощи. Жюльетта, моя сестра, разругалась с матерью, поэтому повлиять на нее не могла. В отчаянии я попытался найти поддержку у моего дяди, Мориса Делоне, ее делового партнера. После его отъезда из Алжира прошло почти двадцать лет, но он сохранил неизменным свой акцент уроженца Баб-эль-Уэда и привычку бурно жестикулировать при разговоре: «Что ты хочешь, чтобы я ей сказал? Такая уж она, твоя мать. Мне очень жаль, если она не придет, – значит, от нас на свадьбе никого не будет».

Что касается Камиллы, то она получила от своей семьи примерно такой же ответ, как и я. Она написала длинное письмо своим родителям в кибуц Шаар-Хаголан и пригласила их на нашу свадьбу. Они не виделись со дня ее отъезда из Израиля; вначале Камилла посылала им из Парижа открытки на Новый год, но, так как ее мать не отвечала, между ними уже лет пять не было никакой связи. Чета Толедано игнорировала ее письма. Когда я задавал ей вопросы на эту тему, она сухо отвечала, что ей нечего сказать. Прошел месяц, и она написала второе письмо, а в конце мая получила в мятом конверте ответ матери.

Моя дорогая дочь,

уже давно я собиралась написать тебе, чтобы узнать, как ты живешь, и рассказать о нас, и твое письмо с приглашением на вашу свадьбу меня очень обрадовало, я уверена, что ты будешь счастлива с Мишелем. Я видела его на ужине в кибуце, твоему отцу он, кажется, понравился, хотя этого недостаточно. К сожалению, мы не сможем присутствовать на вашем празднике, прежде всего из-за небольших проблем со здоровьем (ничего страшного, но у твоего отца ишиас, который затрудняет ему передвижение), а также из-за трудностей с деньгами: мы не можем позволить себе такое путешествие, поскольку наш кибуц находится в тяжелом финансовом положении. Возможно, мы бы как-то выкрутились и одолжили у кого-то деньги, но твой отец не одобряет брак с католиком, даже с симпатичным, даже если у вас гражданский брак. Он страшно возмущен тем, что ты не собираешься воспитывать своего сына в иудейской вере, а поскольку ребенок к тому же не прошел обряд обрезания, твой отец не считает его своим внуком. С годами он стал очень религиозным, не терпит никаких отклонений от Закона и отказывается идти на компромисс даже с родными. Такая же проблема у нас возникла несколько лет назад, когда твой брат женился на испанке. Религия здесь играет все бо`льшую роль и направляет нашу жизнь.

Когда я высказала желание увидеться с тобой, побывать на твоей свадьбе и познакомиться с внуками, твой отец ответил мне, что никуда не поедет, потому что у него больше нет дочери; что мы должны понимать, кто мы есть; что евреи не могут поступаться некоторыми правилами, если не хотят исчезнуть как народ, и единственное, о чем он теперь жалеет, так это о том, что у него есть дети. У нас нет никаких известий о твоих братьях. Я даже не знаю, где они, как живут… Но что я могу поделать? Такова наша жизнь. Желаю тебе большого счастья.

Нежно целую.

Любящая тебя мать

P. S. Дорогая, не могла бы ты мне послать несколько фотографий с вашей свадьбы – твою с мужем в мэрии, и детей тоже, мне это доставило бы большое удовольствие. Но на наше имя больше не пиши, посылай письмо и фотографии в кибуц на имя Алисы Пинхас, а она мне их передаст.

Примерно за месяц до свадьбы я застал Камиллу в спальне: она сидела заплаканная, с опухшими глазами, держа письмо от матери, которое дала мне прочесть. Наш законный брак начинался не с самых лучших предзнаменований. Я обнял ее.

– Знаешь, мы, наверно, ошиблись, желая свести их вместе; нафантазировали себе историю о воссоединении семей; видно, лучше махнуть рукой и оставить все как есть. В сущности, нам и так неплохо.

Камилла долго молчала, прежде чем высказаться:

– Разумеется, мы женимся, потому что это нужно нам. Они не хотят приезжать? Ну и ладно, обойдемся без них.

Итак, семейство Толедано воздержалось от приезда, и семейство Делоне – тоже. Нас отлучили от наших корней, но мы все-таки улыбались, хотя на душе кошки скребли. И вели себя так, будто это не имеет никакого значения. Камилла не хотела обсуждать это, но я знал, что равнодушие родителей и братьев причиняло ей боль. Ее мечты о семейном примирении разбились о суровую действительность: на самом деле люди – тщеславные существа, неспособные помочь ближнему или простить. Правда, лично я не могу сказать, что мне в этот день так уж не хватало матери. Я просто о ней не думал. Но это меня, конечно, с ней не сблизило.

Свадьба уже началась, а нашего свидетеля все еще не было.

Что ж, для звезды такое поведение было вполне естественным. Джимми снимал в Ренне фильм, но из-за непогоды съемки начались с опозданием, и ему пришлось наверстывать упущенное в субботу. Поэтому он опоздал на церемонию в мэрию, и я попросил Филиппа Моржа заменить его. В конце концов служебная машина доставила Джимми в ресторан в тот момент, когда уже вынесли многоэтажный свадебный торт. Отказавшиеся приехать так никогда и не узнают, что они потеряли. По единодушному мнению, свадьба получилась веселой. Никто не скучал, гости потягивали коктейли или разглядывали фонарики, каждый разговаривал с соседом по столу как с близким другом, а если рядом была соседка – то приглашал на танец; если же парень робел, девушка брала инициативу на себя; мы отплясывали диско, рок-н-ролл и танго – даже я, не умевший их танцевать. А еще были томные, медленные фокстроты, фарандолы и сарабанды.

Все как в кино.

Джимми измучился вконец – все дамы хотели танцевать только с ним. За всю ночь он не остановился ни на минуту. Даже несмотря на негнущуюся ногу – память об аварии, – Джимми был искусным танцором; он научился играть своим телом и превращать недостатки в достоинства. В полночь музыканты снова заиграли по его просьбе; он подошел к Анне, взял ее за руку и немного церемонно вывел на середину зала; раздались первые звуки «Контраданса» Нино Роты, и они заскользили в танце. Одни. Никто не осмелился к ним присоединиться. Едва заметная скованность Джимми придавала величавость его движениям, когда он элегантно кружил Анну и направлял ее, а она так грациозно порхала, что казалось, над ними не властно земное притяжение.

Я позвал на свадьбу сотрудников агентства и десяток коллег-фотографов. Так шикарно еще не фотографировали ни одну церемонию. Я дал себе слово не думать об отсутствующих и почти сдержал его. Но около трех часов утра у меня пошла кругом голова – было ли в этом виновато шампанское? Мне почудилось, что прямо напротив меня сидят и что-то мирно обсуждают, как любящие братья, Игорь и Саша. Я очень скучал по ним. Мой отец рассмешил публику своими подражаниями Габену и Бурвилю; Леонид и Павел выучили «Калинку» и исполнили ее дуэтом по-русски, мы пили и пели хором; дети играли рядом со взрослыми и засыпали тут же, за столом, да и некоторые взрослые тоже. Мы разошлись только под утро, поклявшись друг другу не ждать десять лет, чтобы встретиться снова, и я сказал каждому из гостей: «Сходите посмотреть „Путешествие на край ада“, этот фильм изменит вашу жизнь».

* * *

Ходили слухи, что Бумедьен болен. За последний год он практически исчез из новостей алжирского телевидения; увидеть президента можно было только издалека, когда он стоял на трапе самолета и приветственно махал рукой, или на заседании глав государств, где было заметно, как он похудел и ссутулился, но это была запретная тема, которую никто не осмеливался выносить на публику.

В сентябре 1978 года в его анализах мочи обнаружили следы крови, но врачи не смогли определить причину. Несмотря на невыносимые головные боли, мучившие президента, он решил бороться с болезнью. Но отказался от предложения Жискара д’Эстена пройти курс лечения в больнице «Кошен» – возможно, потому, что не хотел быть должником французов. Личный врач Бумедьена напомнил ему о возможности поехать в Базель, где есть клиника, специально занимающаяся такими заболеваниями. Однако президент после недолгих колебаний принял приглашение лечиться в СССР. 5 октября самолет Бумедьена приземлился в Москве: его сопровождали супруга, Мимун Хамади и небольшая группа приближенных. Делегация остановилась в «Метрополе», рядом с Большим театром, – эта некогда роскошная гостиница была одним из самых знаковых мест Октябрьской революции – здесь выступали Ленин и Троцкий; кроме того, она была единственной приличной гостиницей в городе, с рестораном, достойным так называться. Франк организовал быт делегации и подыскал переводчика, а заодно воспользовался случаем и позвал в Москву Пюэша, чтобы тот заключил с русскими годовой контракт на поставку вина. 6 октября Бумедьен встретился с генсеком Брежневым. В тот же вечер, в условиях строжайшей секретности, Бумедьена перевезли в крупнейшую московскую больницу, где он провел шесть недель. Врачи испробовали всевозможные методы лечения, но они не помогли. 6 ноября развернутый анализ показал, что пациент страдает болезнью Вальденстрёма – неизлечимым раком крови, который четыре года назад свел в могилу президента Помпиду. 14 ноября Бумедьен был отправлен в Алжир и госпитализирован в больницу Мустафы-паши. За неимением других решений к нему был приглашен из Мальмё сам доктор Ян Гёст Вальденстрём, который подтвердил диагноз. Бумедьен впал в кому, очнулся, снова впал в кому – агония длилась целый месяц. Он умер 28 декабря 1978 года в возрасте сорока шести лет.

Задолго до кончины президента сановники уже ожесточенно спорили, кого назначить его преемником, и вели яростную борьбу за кресла и министерства. Вопрос о преемственности обсуждался на заседании Революционного совета, который многие сравнивали с советом директоров предприятий – все его восемь членов были сказочно богатыми людьми. Мимун Хамади уже видел себя главой государства, но внезапно ему изменили двое сторонников, вынудив своего лидера уступить дорогу ставленнику военных. После бесконечных интриг и происков преемником был назначен полковник Шадли Бенджедид. И он же, за неимением других кандидатов, был избран в феврале 1979 года президентом при поддержке девяноста девяти процентов избирателей. Его приход к власти сопровождался изменением экономической политики в сторону постепенного отхода от государственного капитализма, который показал свою несостоятельность, почти целиком разрушив сельское хозяйство и ввергнув государство в чудовищные долги. Самые хлебные места захватили военные.

* * *

В среду, 3 октября 1979 года Франк сел в самолет «Ил-18» компании «Эр Альжери» и полетел в Москву в составе делегации Министерства промышленности, целью которой было заключение новых контрактов на разведку и добычу полезных ископаемых. Во время вынужденной посадки в Вене к алжирской миссии присоединился Жан-Батист Пюэш и занял место рядом с Франком. Через полчаса после взлета самолет попал в сильнейшую грозу, которая сильно раскачала его; самолет начал вибрировать; с каждой минутой вибрация нарастала; из багажных отсеков посыпались сумки и чемоданы; от потолочных светильников начали отрываться куски арматуры; командир объявил, что самолет преодолевает зону очень низкого давления и грозовых облаков, но беспокоиться не о чем, и приказал экипажу сесть и пристегнуть ремни.

Внезапно раздались крики: из турбовинта на правом крыле вырвалось пламя. Пюэш, сидевший у окна, побледнел: «Один из двигателей горит, а два воздушных винта остановились!» На индикаторах загорелась надпись «Пристегните ремни». Самолет начал пикировать, сотрясаясь и кренясь влево; свет погас; пассажиров на несколько секунд оторвало от сидений; непристегнутых швыряло на багажные отсеки, их лица были залиты кровью, они кричали. Лицо Пюэша освещалось заревом огня снаружи. «Нам конец! Мы все здесь сдохнем!» Франк перекрестился, выхватил бумажник, достал из прозрачного конвертика четырехлистный клевер и прижал его к губам. «Не бойся, ничего с нами не случится». Он закрыл глаза и пробормотал молитву, крепко сжимая пальцами клевер. Центральный проход был завален бутылками, газетами, вещами. Самолет продолжал головокружительное падение; облака неслись мимо с безумной скоростью; оглушительный рев моторов сливался со звериными воплями людей, и только один Франк сохранял хладнокровие: «С нами ничего не случится, мы выберемся». Внезапно облака исчезли, внизу показались леса и долины; самолет выровнялся, тряска кончилась; успокоительно зазвучал ровный гул моторов, и командир объявил: «Все в порядке, мы находимся в воздушном пространстве Польши и скоро совершим посадку во Вроцлаве».

В середине октября Москву накрыл сильный снегопад; снегоуборочные машины расчищали центральные улицы города, особенно вокруг Кремля и министерств, но весь остальной город был непроезжим. Переговоры с русскими буксовали; Франк давно уже привык к проволочкам, но на этот раз его партнеры по переговорам в министерстве менялись в одночасье, и каждый вновь назначенный чиновник предлагал обсудить все условия контракта заново, словно до этого не было никаких договоренностей. Жан-Батист Пюэш тоже не понимал этой манеры вести дела: «Что-то явно происходит, но что именно?» Когда он звонил в министерство, никто не отвечал. В ожидании нового раунда переговоров они проводили время в баре гостиницы «Метрополь» и поначалу развлекались, играя в шахматы. Но очень скоро Пюэш отказался от этого – Франк неизменно его обыгрывал. Утро Франк проводил за чтением биографии Фуко – единственной книги на французском, которую он захватил с собой, а после обеда ходил в Третьяковскую галерею, чтобы полюбоваться экспрессивными полотнами Малявина, или осматривал немногие открытые церкви, приходившие в упадок. Когда он уезжал из Алжира, лето еще не закончилось, а здесь ему пришлось купить куртку на меху.

Как-то рано утром Пюэш постучал в дверь номера Франка и бесцеремонно вытащил его из постели.

– Давай выйдем, прогуляемся немного, – громко сказал он ему, потом прошептал на ухо: – Отель нашпигован микрофонами.

На улице он озабоченно посмотрел на Франка:

– У меня плохие новости: вчера арестовали Мимуна Хамади и еще нескольких его сторонников.

Франк даже не сразу понял его и только через секунду осознал: его мир рухнул. Как ни странно, в этот момент он подумал не о своей катастрофической ситуации, не о том, что же будет с ним самим, а о Хамади.

– Думаешь, они его посадят?

– Новость о его задержании не разглашается, по радио не сказали ни слова, в прессе – ни строчки, но твой патрон наверняка принял меры предосторожности.

Жан-Батист Пюэш был прав: Мимун Хамади слишком много знал, и армейская служба безопасности, продержав арестованного две недели в потайном месте, освободила его, не причинив ни малейшего ущерба. Только в газете «Эль-Муджахид» появилась короткая заметка, информирующая население о том, что из-за проблем со здоровьем министр промышленности отбывает на лечение в Швейцарию. Через несколько недель Хамади вместе с семьей поселился в одном из эмиратов Персидского залива, и началась его новая жизнь в пустыне.

Если бежавших из страны счастливого рабочего класса и крестьянства было великое множество, то обратный путь, в поисках убежища в СССР, проделали всего несколько десятков человек: в основном британские дипломаты, шпионы с дипломами Оксфорда и Кембриджа, латиноамериканские и иранские военные, один французский интеллектуал и несколько диктаторов, по большей части африканских, спасавших свою шкуру от правосудия. Франк легко получил политическое убежище: просителей было мало, он бегло говорил по-русски и совершил десятки поездок в Восточную Европу, поэтому советский режим уже давно располагал о нем сведениями, полученными от советского культурного атташе в Алжире, который охарактеризовал его как человека, симпатизирующего советской власти; к тому же он имел весомую поддержку в лице Жан-Батиста Пюэша, одного из четверых иностранцев, открывших торговое представительство в Москве в годы холодной войны. Этот выдающийся член Коммунистической партии Франции первым из всех понял, что русские не любят тратить деньги, которых у них и нет; они во всем видели покушение на свою экономическую независимость и не желали платить за сельскохозяйственные продукты, в которых сильно нуждались, чтобы заполнить полки своих магазинов; они справедливо боялись, что западные банки оберут их дочиста при конвертации валюты, поскольку рубль по отношению к доллару почти ничего не стоил, русские деньги не признавались на международном рынке, а у советского правительства не было достаточных валютных резервов, чтобы покупать продукты питания. Хорошо ориентируясь в марксистских догмах, Пюэш предложил тот тип торговли, который не противоречит коммунистическому принципу: бартер. «Вам нужны миллионы тонн риса, пшеницы, мяса, масла, а у вас есть нефть – устроим обмен, а все формальности я возьму на себя: организую доставку, найду покупателей для ваших нефтепродуктов; вам не придется ничего платить, мы компенсируем затраты». Это была блестящая сделка. Долговременная. От которой получили выгоду и советские товарищи.

Жан-Батист Пюэш взял Франка на работу в свое московское представительство, поскольку тот хорошо разбирался в бизнесе и в скучных вопросах импорта-экспорта, транспортировки грузов и страхования. Франк сразу приступил к работе, быстро освоил это сложное, но прибыльное дело, научился менять домашнюю птицу, свинину, сухое молоко, цитрусовые, фильмы, спектакли, грузовики, нефтяное оборудование, тунисские джинсы и многие другие товары на нефть, сталь и уголь. Часто ему приходилось вести переговоры с бывшими сотрудниками, что облегчало заключение сделок, и он любезно принимал своего алжирского преемника, который заботился лишь о том, чтобы русские избавили его от миллионов гектолитров вина.

Франк снял квартиру в Люблино – спальном районе Москвы, находившемся еще в процессе строительства, – поскольку зарплата не позволяла ему жить в центре города. Окна спальни выходили на окружную дорогу, и он не сразу привык к постоянному шуму потока автомобилей. Франк подружился с некоторыми из своих соседей, которые приглашали его по пятницам на вечеринки, затягивающиеся допоздна. Каждое утро ему приходилось совершать тридцатиминутный марш-бросок, а потом втискиваться в битком набитую электричку. Чтобы избежать сутолоки, он стал по утрам приезжать позже, а вечером уходить с работы после девятнадцати часов. Франк решил отойти от политики, он чувствовал себя потерянным и униженным, как обманутый любовник; алжирская история оставила у него чувство горечи, тысячу раз он задавался вопросом: «Почему у нас ничего не получилось?» Он терялся в догадках и неизменно приходил к заключению, что такова природа всех революций: они плохо кончаются и пожирают своих детей.

Но в 1985 году политика напомнила о себе самым зловещим образом – с приходом к власти Михаила Горбачева. Сначала этот молодой и харизматичный генеральный секретарь, вдохновленный идеей встряхнуть устаревшую экономико-политическую систему, которая уже дышала на ладан, показался ему человеком, способным вытащить страну из болота, в котором она увязла. Но первые же принятые генсеком меры обернулись для Франка катастрофическими последствиями: для борьбы с пьянством – национальным бедствием русских – правительство объявило «сухой закон». Цены на водку, вино и пиво в одночасье выросли на тридцать процентов; магазины имели право продавать алкоголь только с двух часов дня до семи часов вечера, что порождало километровые очереди, провоцировало конфликты. Импорт вина из Алжира был приостановлен. Жестокие меры оказались особенно непопулярными в народе: «Что за безобразие, нельзя даже поднять бокал на свадьбе!» Количество пьяниц нисколько не уменьшилось, так как мгновенно возник черный рынок алкоголя. Экономика забуксовала, цены на нефть рухнули, и бартерные операции стали невозможными.

В 1988 году Жан-Батист Пюэш, лишившийся всех своих высоких покровителей, предупредил Франка, что ему придется закрыть представительство в Москве: «Круг людей, которых мы знали, сужается с каждым днем, здесь нам больше нет места». И предложил помочь ему вернуться во Францию: его личный адвокат займется делом Франка, изучит досье, судебные предписания и варианты возможной амнистии. Франк даже не стал просить времени на размышление: «Я перевернул эту страницу жизни, теперь я русский, и мне здесь хорошо». У него были сбережения, позволявшие продержаться какое-то время. Теперь он жил плохо оплачиваемыми переводами и мухлевал с талонами на питание, обменивая положенные ему пятнадцать пачек сигарет в месяц на макароны или мыло.

Словом, вел жизнь обычного москвича.

Один предприниматель, стремительно богатевший на продаже польских курток и свитеров, у которого Франк приобрел партию турецкой одежды, предложил ему место управляющего на своем предприятии в Котельниках, где изготавливал модную «варёнку» – вываривал джинсы, добавляя хлорку. Условия работы были тяжелыми, так как в цеху отсутствовала вентиляция: чтобы не умереть от удушья, приходилось держать окна открытыми, и внутри стоял лютый холод.

Однажды вечером, выйдя из метро в своем далеком микрорайоне, Франк увидел лежащего на земле православного священника в перепачканной грязью черной рясе. В тот же момент он заметил наряд милиции, который собирал на улицах пьяниц и заталкивал их в фургон. Несмотря на запрет, алкоголики исхитрялись добывать самопальную водку или одеколон, который стоил в десять раз дешевле, а когда не хватало денег и на это, пили политуру или антифриз. Франк растолкал священника, заставил встать на ноги, оттащил в сторону и тем самым помог избежать облавы. Поддерживая священника под руку, он отвел его к себе домой, уложил на кровать, и тот сразу провалился в сон.

Отец Борис был циклотимиком: приступы лихорадочного вдохновения, когда он мог увлечь толпу пламенными проповедями, сменялись периодами глубочайшей депрессии: в такие дни он называл себя ничтожеством, утратившим веру, и напивался до потери сознания. Во времена Хрущева от священников требовалось немалое мужество и твердая воля, чтобы терпеть репрессии против Церкви, каждодневно бороться со злом, бедностью и невзгодами вместе с прихожанами, которые боялись, что их начнут травить, если увидят на Божественной литургии. Только старухи еще осмеливались пересекать порог разрушавшихся церквей, помогали заделывать трещины в стенах глиной, кирпичной крошкой или картоном. Отец Борис, придерживая рукой бороду библейского пророка, пил обжигающий чай и грустно улыбался Франку: «Где теперь Бог? Почему Он нас оставил? Разве мы пережили недостаточно испытаний? Люди боятся венчаться, больше не крестят детей, Храм Божий медленно умирает, мы агонизируем». После тридцати лет борьбы с атеистическим режимом он утратил мужество и глушил сознание алкоголем.

Просто от отчаяния.

Несколько дней назад в его церкви от сырости обвалилась штукатурка со старинной фреской; и с тех пор он плакал, не переставая. И пил. И просил у Бога прощения за то, что не смог уберечь Его дом от нечестивцев; а в худшие моменты, усомнившись в Его милосердии, спрашивал: «Этот варварский режим когда-нибудь кончится? Нас терпят, как шелудивых собак, – посадили в конуру и забыли; с нами мирятся, потому что мы тише воды ниже травы. Да, именно так, мы должны вести себя тише воды ниже травы».

Впервые в жизни отец Борис коснулся дна бездны – он осознал, что не увидит конца гонениям. Его боевой дух угас после того, как он испортил отношения с Московским патриархатом. Вот уже два года он добивался назначения в церковь Успения Пресвятой Девы Марии в Барашах. Это заброшенное и разрушенное здание, обнесенное забором, недалеко от Курского вокзала, сорок лет назад приспособили под электромонтажный завод, который потом закрылся. Преступив законы церковной иерархии и нормы ремонта, отец Борис взялся за восстановление церкви с несколькими такими же, как он, упрямыми приверженцами истинной веры, после чего отслужил литургию при свечах и самолично дал церкви имя Непорочного Сердца Богородицы. Затем при поддержке одного инженера, вышедшего на пенсию, он приступил к ремонту колокольни, возведя вокруг нее строительные леса из досок и балок, подобранных на разных стройках, правда, довольно шаткие. Он надеялся, что скоро сможет вернуть крест на его прежнее место, на купол. Работы продвигались медленно, потому что не хватало помощников и нужно было платить за стройматериалы, а денег не было. Местные старики поддерживали священника, но ему почти все приходилось делать своими руками. Франк стал помогать ему в те дни, когда не работал в цеху. Он взялся укрепить строительные леса: поперечные балки не везде были установлены под прямым углом.

В воскресенье, при свете нескольких свечей, отец Борис отслужил литургию святого Иоанна Златоуста для десятка старушек в цветастых платках; они простояли на ногах три часа перед куском белой ткани, символизирующим когда-то украденный иконостас, не обращая внимания на отклонения от суровых канонов богослужения и на то, что обязанности дьякона исполнял бывший инженер. «Мы здесь как первые христиане, которые молились в катакомбах, готовые жертвовать собой, чтобы получить причастие и засвидетельствовать свою любовь к Господу», – возгласил священник. Отец Борис и Франк подружились; то немногое, что Франку удавалось сэкономить, он отдавал на закупку стройматериалов и помогал на стройке, не жалуясь на холод. Возмущался он только тогда, когда видел на столе бутылку водки:

– Я даю тебе деньги не для того, чтобы ты покупал «Русскую» и напивался. Может, хватит пьянствовать?!

– Ты не понимаешь моего отчаяния. Бог отвернулся от России… По правде говоря, я чувствую себя виноватым в том, что посмел усомниться в Божественной благодати. Поэтому я пью. Из-за того, что утратил веру.

– Это тяжелое испытание; только те, чья вера тверда, обретут Землю обетованную.

Соотечественники редко выражали сострадание отцу Борису. Однажды, желая продемонстрировать Франку дружбу и доверие, священник заложил дверь церкви балкой и показал ему свое сокровище. Приподняв железным ломом каменную плиту, он осторожно подпер ее, достал из углубления кованый ларь и вынул из него три сильно поврежденные иконы, спасенные им от уничтожения. Подняв выше свечу, он показал икону Сергия Радонежского, своего любимого святого-отшельника, совершившего немало чудес, который исцелял больных, воскрешал мертвых и основал изумительную Троице-Сергиеву лавру в Сергиевом Посаде. Затем из-под холстины появилась почти выцветшая икона Бориса и Глеба, сыновей князя Владимира, обратившего Русь в христианство; они были подвергнуты пыткам и убиты за то, что не отреклись от своей веры, и теперь почитались как святые покровители Земли Русской. И наконец, передав свечу Франку, он осторожно достал потемневшую федотьевскую икону Божией Матери в серебряном окладе с тусклыми самоцветами, из которого выступали ее бесстрастное лицо и нежные руки; трижды поклонившись ей, он протянул икону Франку, и тот коснулся ее губами.

«Нам нужна перестройка». С момента прихода к власти в 1985 году Михаил Горбачев без устали повторял этот лозунг. Чтобы предотвратить крах Советского Союза, он отменил статью Конституции о руководящей роли коммунистической партии, попытался демократизировать страну, положил конец всевластию КГБ. И все же политик недооценил дряхлость системы. Его реформы были не только малоэффективны, но и усугубляли ситуацию; советская экономика рухнула, перестройка стала тяжелейшим испытанием для народа, обернувшись провалом, а падение цен на нефть вызвало тотальное обнищание. «Горби» приоткрыл крышку бурлящего котла, она сорвалась и ударила его по лицу. Ему пришлось вступить в борьбу и с партийными аппаратчиками, которые обвиняли его в желании разрушить режим, и с либералами, требовавшими свободных выборов. Брожение масс достигло Восточной Европы, где стала набирать силы антикоммунистическая оппозиция. Дважды – в Польше и в Восточной Германии, а затем в странах Балтии – Горбачев не стал применять силу, чтобы подавить протесты. Без поддержки вооруженных сил Варшавского договора трухлявые народные демократии рухнули в одночасье. Но Горбачев не уступил давлению консерваторов и отказался посылать Советскую Армию на усмирение бунтарей.

9 ноября 1989 года пала Берлинская стена. А через несколько недель рухнули все коммунистические режимы. Горбачев, защищаясь, выступил против своего бывшего протеже Бориса Ельцина, вставшего во главе Российской Федерации.

25 декабря 1991 года Горбачев ушел в отставку, СССР перестал существовать, бывшие советские республики стали независимыми; возродилась прежняя, многовековая Россия – с трехцветным флагом, свободой совести и тесной связью между государством и Православной церковью, которая теперь переживала настоящее возрождение.

Бог явно сделал свой выбор: изгнал язычников, восстановил в правах тех, кто почитал Его с незапамятных времен. Отец Борис каждодневно благодарил Господа за то, что ему было дано дожить до этого благословенного дня; сердце его переполнялось радостью. Гнев утих. И однако, он пил. Так же, как и раньше. Проводя в церкви долгие вечера за строительными работами, отец Борис и Франк вели нескончаемые споры. Франку было трудно представить себе эти особые отношения с Богом, к которому верующий постоянно обращается и который ему отвечает. «Понимаешь, – объяснял отец Борис, – Бог говорит со мной, потому что я верю в Него, я могу помолиться, попросить Его о помощи, и Он исполнит мою просьбу». Этот способ общения с Господом был для них источником глубоких разногласий. Франк ненавидел такого рода торг: «Я в Тебя верю, а взамен Ты оказываешь мне услугу». Он был уверен, что не стоит докучать Богу, думая, что мы Его интересуем, словно мы – центр вселенной. Очевидно, что Бог, если Он существует, уже очень давно отвернулся от нас, устал от нашего нытья, от нашего торга. Единственное правильное решение – обращаться к Нему только ради того, чтобы следовать за Ним, внимать Его слову и уповать на то, что мы сможем приблизиться к Нему; мы приносим Богу свою любовь и ничего не просим взамен.

* * *

Вот уже восемнадцать лет Игорь Маркиш счастливо жил в Кунгуре; ему нравилось неторопливое течение жизни этой провинции, словно застывшей в другом времени, вдали от суеты больших городов. Здесь все друг друга знали, каждый день встречались на улицах, болтали о пустяках. Когда он бродил по необъятным лесам или гулял вдоль реки Сылвы, у него возникало мистическое ощущение, что над ним простерта Божественная длань. Никто, кроме одного друга, заведующего больницей Сергея Девяткова, не знал о фактах его бурной биографии, о бегстве из СССР и рискованном возвращении. Игорь был убежден, что, отправившись в ссылку на эту далекую землю, он оставил свое прошлое позади, однако в ноябре 1973-го, спустя всего год после того, как он здесь поселился, с ним произошло одно странное событие, которое избавило его от иллюзий.

За несколько недель до этого он познакомился в пермской библиотеке с сотрудницей фонда Натальей и пригласил ее на обед в ресторан старого города. Когда они проходили мимо дома купца Грибушина, который упоминается в романе «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, их остановили туристы – пожилая супружеская пара. Мужчина попросил Игоря сфотографировать их на фоне элегантного бирюзового особняка; Игорь сделал три снимка, они немного поболтали с этими дружелюбными пенсионерами, и те сообщили им, что они израильские туристы и скоро возвращаются домой после интереснейшей поездки по региону. Игорь был так ошеломлен, что не задал ни одного вопроса. Мужчина посмотрел на него, загадочно улыбаясь, украдкой приложил палец к губам и ушел вместе со своей спутницей.

Игорь все понял.

Каждый год во время отпуска Игорь садился в поезд и отправлялся в долгое, тысячу шестьсот километров, путешествие до Волгограда, чтобы увидеть дочь и провести неделю с ней и Василием. За это время он по-настоящему сблизился с дочерью, которую оставил пятилетним ребенком и вновь увидел уже двадцатипятилетней. Как ни странно, Людмила почти не задавала ему вопросов о его жизни за границей; единственное, что ее интересовало, – это Париж, куда она мечтала когда-нибудь поехать, но, поскольку это казалось совершенно невозможным, Игорю пришлось подробно рассказать ей о роскошных парижских универмагах, о квартале Сен-Жермен-де-Пре и о набережных Сены. Люда мало общалась с матерью и братом, оставшимися в Ленинграде. Она писала матери только два раза в год: на Новый год и на день ее рождения.

В 1976 году у них с Василием родилась дочь Милена – черноглазая кудрявая малышка, и они долго обсуждали, на кого из родителей она больше похожа. Василий в очередной раз попросил Людмилу выйти за него замуж, но она снова отказалась. Он попросил совета у Игоря, как убедить ее принять предложение, но тот ничем не мог помочь. Василий настаивал на том, чтобы его дочь в соответствии с православной верой крестили; Люда поняла, что для него это важно, и согласилась. Она подумала, что это подходящий момент для попытки воссоединить разрозненную семью: позвонила матери и пригласила на крестины; приглашение застало Надежду врасплох, она долго колебалась, но потом согласилась приехать. Зато брат Петр, узнав, что отец тоже будет на крестинах, сразу ответил отказом и повесил трубку.

Надя приехала без мужа, который не мог оставить работу. Она выглядела озабоченной, в Волгограде осталась только на одну ночь и на следующий день после церемонии вернулась домой. А перед этим сообщила дочери и Игорю, что они с мужем подали заявление на эмиграцию в Израиль, что их документы приняты и через два месяца они навсегда уедут из страны. Наступило тяжелое молчание, мать и дочь думали о том, что видятся в последний раз.

– Игорь, ты должен быть доволен, – сказала Надя, – ведь это и было целью твоего приезда?

Игорь подумал, что судьба смеется над ним: он так мечтал вновь увидеть жену, а теперь она уезжает – и в чем-то благодаря ему. Надя вышла с сигаретой на балкон и позвала Игоря.

– Я волнуюсь за Петра, у него все плохо. Он осознал, что натворил, разоблачив тебя, и теперь не смеет появляться, считает, что его вина непростительна; я уговаривала его приехать и поговорить с тобой, но он боится. Ты сердишься на него?

– Конечно нет. Я прекрасно понимаю, какую боль причинил ему, когда бросил таким маленьким; передай Пете, что я люблю его, что он остается моим сыном и я очень хочу с ним увидеться.

– Я предложила ему тоже подать документы на выезд, но он отказался. Все-таки хорошо бы вам с ним встретиться. Я поговорю с ним.

Игорь долго ждал появления сына или какой-нибудь вести от него – может быть, письма, но время шло, а тот все не давал о себе знать. Игорь часто думал о друзьях, оставшихся в Париже, – о Вернере, Леониде и Мишеле; упрекал себя в том, что не сообщил им, где теперь живет, но эпизод с туристами около дома Грибушина остался у него в памяти, и он подумал, что время еще не пришло. Коллеги в больнице очень ценили Игоря – он охотно шел навстречу, соглашаясь дежурить в праздничные дни, и не претендовал ни на какое продвижение по службе. В 1989 году Сергея Девяткова перевели в Пермь, и перед Игорем открылась перспектива занять его место, но он никогда не стремился стать заведующим больницы и поэтому уступил место более молодому врачу. Новый заведующий, узнав возраст Игоря, растерялся:

– Игорь, так тебе уже шестьдесят один год? Ты же имеешь право на пенсию и на заслуженный отдых!

– Если я перестану работать, то пропаду; я – хороший врач, могу еще несколько лет приносить пользу. Хочу работать до тех пор, пока Наташа не выйдет на пенсию, а это будет через восемь лет. Я вроде неплохо выгляжу для своего возраста?

Новый заведующий охотно согласился.

Игорь смог перевернуть ту страницу жизни, где Надя занимала огромное место, и дело не в том, что она вдруг стала ему безразлична, просто Наталья постепенно заполнила пустоту в его сердце. Она овдовела задолго до их встречи. С тех пор как ее муж погиб в дорожной аварии, она не могла избавиться от ощущения, что колеса проехали по ней самой. Она нашла в себе мужество жить дальше лишь благодаря своим детям да еще вере. Наталья не пропускала ни одной церковной службы. Однако в шестидесятые-семидесятые годы регулярное посещение храма, да еще с малолетними детьми, хотя и не было официально запрещено, но осуждалось: тот, кто держится за дедовские суеверия, явно неблагонадежен. Вот поэтому Наталья так и осталась рядовым библиотекарем, в то время как коллеги давно обогнали ее. Вооружившись терпением, Наталья продолжала стойко переносить неудачи. Кто бы мог подумать, что накануне своего сорокалетия, после девяти лет вдовства, она влюбится в человека на пятнадцать лет старше, к тому же еврея и атеиста?!

Раз в неделю, в свой выходной, Игорь на автобусе приезжал в Пермь, и они с Натальей забывали все горести жизни. После того как дети уехали на учебу, Наталья почувствовала себя свободнее: она часто бывала в Кунгуре, проводила вместе с Игорем отпуск и один раз съездила с ним в Волгоград: он очень хотел познакомить ее с дочерью и внучкой. Игорь и Наташа осознавали, что им очень повезло встретить друг друга. И хотя она истово верила в Бога, а он был закоренелым атеистом, это не помешало Наталье после выхода на пенсию переехать к Игорю.

Падение Берлинской стены повлекло за собой самые разные последствия. В странах Восточной Европы оно вылилось в настоящее землетрясение, которое смелó правительства и государственные институты, еще накануне казавшиеся непоколебимыми. Во Франции падение этой далекой стены породило множество общественных дискуссий, но мало кто осознавал, что мир с этого дня бесповоротно изменился. А если бы жителей бывших стран народной демократии спросили, какие изменения они считают самыми важными, они ответили бы: «Мы больше не живем в лагере, осажденном врагами; мы вольны ехать, куда захотим, граница открыта; наша система могла существовать только за стеной; без колючей проволоки нет коммунизма».

Каждый вечер Павел Цибулька смотрел бурные немецкие демонстрации, которые показывали по телевизору в отеле Шестого округа Парижа, где он работал ночным портье. После Германии настала очередь Чехословакии, и Павел не верил своим глазам: пятьсот тысяч человек, собравшихся на эспланаде Летна, возле стадиона Спарта по призыву писателя-диссидента Вацлава Гавела, слушали под дождем Александра Дубчека, героя Пражской весны, произошедшей двадцатью годами ранее, который дорого заплатил за стремление демократизировать Социалистическую республику. Каким чудом объяснить то, что не появился ни один полицейский и не арестовал его? Бывший лидер требовал свободных выборов, народ устраивал бурную овацию, и никто не пытался заткнуть ему рот. Павел был неверующим, однако он подумал: «Спасибо Тебе, Боже, что дал мне увидеть, как сдох этот монстр!» Впервые за долгое время он почувствовал прилив радости.

Решение было принято 25 ноября 1989 года. После просмотра вечерних новостей Павел позвонил своему начальнику, объявил, что тому придется поискать кого-то на замену, потому что он возвращается к себе на родину, и положил трубку, даже не дав тому ответить. Затем, несмотря на поздний час, позвонил Мишелю Марини и попал на Анну, которая сразу передала трубку Мишелю.

– Ты смотрел телевизор? В Праге происходит что-то невероятное, они вышвыривают гебистов и, надеюсь, скоро поставят их к стенке. Я возвращаюсь домой; скажи, ты не хочешь составить мне компанию? Потому что мне страшновато ехать одному.

Мишель готовил репортаж о триумфальном турне Милен Фармер, он только что получил аккредитацию на закулисную съемку ее концертов в Берси.

– Я буду работать всю эту неделю, поедем позже?

– Я не могу ждать, но не знаю, нужна ли туда виза и дадут ли мне ее.

Мишель жалел, что пришлось отказаться, но он с таким трудом получил согласие продюсера на съемку, что не мог сбежать за три дня до концерта.

– На самом деле я не особенно нужен Павлу, просто он нервничает при мысли о том, что́ там найдет, вернее, чего НЕ найдет.

– А давай я поеду с ним, – сказала Анна. – Я всю жизнь мечтала увидеть Прагу. Завтра же утром поговорю об этом с моим шефом. Смена обстановки – как раз то, что мне сейчас нужно.

Мишель вздохнул, зная, что бесполезно даже пытаться ее отговаривать, если она что-то вбила себе в голову. Анна отличалась решимостью с самого детства. В ее двенадцатый день рождения Джимми спросил, чем она собирается заняться дальше.

– Я хочу путешествовать.

– Тогда тебе нужно выйти замуж за почтового голубя, – пошутил он.

– Ну вот еще – я сама стану почтовым голубем и никогда не выйду замуж.

Обычно Анна проводила лето в молодежных лагерях; она без труда получила лицензию аниматора, а потом диплом о среднем специальном образовании в области туризма и работала то в одном, то в другом месте, но ей хотелось путешествовать не только во время каникул. Ее парень – Мишель уже не помнил, который именно, – познакомил ее с туроператором; тот искал гидов на маршруты в Грецию, Италию и Испанию. Таким образом, Анна могла реализовать мечту и провести жизнь в путешествиях; ее рабочий график был составлен на год вперед. В восемнадцать лет она встретила свой идеал – севильского экскурсовода Луиса; прожила с ним шесть месяцев, пока не поняла, что он зануда; а возможно, это был Никос – управляющий курортного комплекса на Корфу, который вскружил ей голову, но не хотел покидать свой остров. Наконец после нескольких мимолетных связей она переехала к Антуану – такой же перекати-поле, как она, он специализировался по направлению Марокко и Тунис. Мишелю нравился Антуан, который делал великолепные фотографии пустыни, и он очень расстроился, узнав об их разрыве; Анна тогда влюбилась в Луиджи, владельца пиццерии на улице Монж, что являлось несомненным плюсом, потому что предполагало оседлую жизнь. И все бы хорошо, но, увы, Луиджи был женат, имел двоих детей, а развод оказался более сложным делом, чем выглядел вначале. Месяц назад Анна приехала домой с чемоданом; она выглядела осунувшейся и ничего не желала объяснять. Когда Мишель спросил: «Что случилось? Вы расстались?» – Анна поморщилась: «Только не сейчас, ладно?» Она снова стала жить дома. Временно. Пока ситуация не прояснится и она не найдет квартиру. Камилла по секрету сказала Мишелю, что Анна снова встретилась с Антуаном, и добавила: «Все очень сложно».

Конечно, сложно.

На следующий день начальник объявил Анне, что у него возникла блестящая идея распространить их деятельность на Чехословакию; он предложил ей подумать о двух-трех турах будущим летом и выделил небольшой бюджет на подготовку. Анна навела справки в парижском консульстве Чехословакии, которое могло быстро оформить ей визу, но из-за того, что у Павла Цибульки не было французского паспорта, начались сложности. Павла лишили гражданства в 1954 году, но он отказался просить гражданство во Франции.

Из принципа.

Некоторое время он надеялся уехать к брату в Соединенные Штаты, но его просьбы систематически отклонялись: американская администрация считала его партийным бонзой. Павел оказался человеком без гражданства, и, чтобы выдать ему визу, консул должен был послать запрос в Прагу, а это заняло бы несколько недель. Коллега Анны, вернувшаяся из Варшавы, рассказывала, что без всякой визы въехала в Либерец, пересекла всю страну и выехала из Розвадова, так что границы на поверку оказались дырявыми. Анна попросила у Мишеля одолжить ей машину, на аренду у нее не было денег.

– Это невозможно, машина нужна мне, чтобы перевозить оборудование.

– Ты мог бы как-нибудь выкрутиться, – сказала Камилла, которая всегда поддерживала Анну. – Взять такси, например.

В эту ночь Мишель заснул с трудом; интуиция подсказала ему, где сейчас его место: концерты Милен Фармер – это, конечно, хорошо, но открыть для себя Прагу вместе с Анной и Павлом, увидеть воочию, как происходит мирная революция, было бы куда интереснее. Утром он позвонил Филиппу Моржу и изложил ему свою идею репортажа:

– Значит, так: после тридцати восьми лет изгнания чех возвращается в Прагу. Но это не простой чех, а бывший посол, соратник Клементиса и Слански, которых повесили; ему удалось спастись в последний момент, но при этом он потерял все: положение, семью, друзей – и с тех пор еле сводит концы с концами во Франции; он хочет, чтобы я поехал с ним, я буду идти за ним след в след, сделаю несколько хороших снимков а-ля «возвращение в родные пенаты». Ты обязательно найдешь на это покупателя, а мне подыщешь замену, ладно?

Мишель, Павел и Анна уехали на следующий день. Труднее всего оказалось закрыть багажник «Пежо-504», потому что Павел не желал отказываться от двух огромных чемоданов, как, впрочем, и говорить об их содержимом, а Мишель вез громоздкую фотоаппаратуру. Во время поездки Павел молчал, полностью погрузившись в свои мысли, – невозможно было вытянуть из него больше двух слов подряд; Анна не переносила запах табака в машине, но он все-таки закурил сигарету – «только одну-единственную!» – и приоткрыл окно, чтобы выпустить дым. Мишель поставил кассету с Simple Minds[221], но Павел с гневом отверг «концерт для кастрюль»; тогда Мишель нашел на волне «Франс мюзик» «Богему» Пуччини; Павел слушал ее с восторгом и даже подпевал «Che gelida manina» и «O soave fanciulla»[222]. Мишель и Анна обменялись через зеркало заднего вида понимающими улыбками, и он подумал: «Невероятно, как же она похожа на Сесиль!»

Вечером они сделали остановку в Меце. За ужином Анна спросила у Павла, как он считает: его страна перейдет к капитализму или начнут строить «социализм с человеческим лицом», который проповедовал Дубчек во время Пражской весны?

– Анна, ты смеешься? Или ты слишком молода, чтобы понять. Социализм с человеческим лицом существует только в ущербном воображении коммунистов, которые не нашли другого способа продавать свои байки: все о нем говорят, но никто никогда не видел и не увидит. Это как эликсир молодости или Лох-несское чудовище. Ловушка для простаков.

– Однако ты сам верил в него и был убежденным коммунистом, – заметил Мишель.

– Это правда, но теперь мне кажется, что мы пытались совместить несовместимое. В реальной жизни это невозможно. Анна, ты не будешь доедать фламбэ?[223]

Анна протянула ему свою тарелку с пирогом, к которому едва прикоснулась.

– В конце концов, я мало что о тебе знаю, Павел, разве лишь то, что ты чех и всю жизнь пишешь исследование о Брест-Литовском мире.

– То, чем я занимаюсь, мало кого волновало. Пожалуй, только Леонида и Мишеля, но они никогда не задавали мне вопросов. Временами я оглядываюсь назад и вижу движущиеся тени, как в немом кино. Когда в пятьдесят первом году за мной пришли (я тогда работал в нашем посольстве в Софии), мне удалось бежать. Я был женат на Терезе – замечательной женщине, единственной, кого я знал по-настоящему и которая любила меня от всего сердца; она преподавала литературу и отличалась не только лучезарной красотой, но и сильным характером, общительностью; любила смеяться, танцевать и петь. Я говорю в прошедшем времени, потому что не знаю, что с ней стало; тогда она находилась в Праге, и я не успел ее предупредить; я не рискнул связаться с ней, чтобы не навредить, и она тоже ни разу не дала о себе знать. Нашу жизнь разрушили, мне пришлось оплакать женщину, которую я любил до безумия; мне казалось, будто меня похоронили заживо и я кричу в гробу. Думаю, она развелась, отреклась от меня – это было почти обязательно, чтобы избежать ареста и начать новую жизнь. Ничего я не знаю и о Людвике, нашем сыне, которому исполнилось пять лет, когда мне пришлось бежать. Постарайся понять, Анна: если бы мне не удалось в тот день исчезнуть, меня повесили бы, как Слански, Клементиса и других. Я часто думал, что это не самый скверный исход, потому что жить, не зная, что со мной произошло, наверно, было для них еще хуже. А я вместе с ними потерял половину себя. Все, на что я надеюсь сегодня, это найти и обнять Терезу и Людвика, вымолить у них прощение.

Павел грустно улыбнулся, допил красное вино и, подозвав официантку, попросил ее разогреть тарт фламбэ.

– Я не успел тебе рассказать, что собираюсь делать репортаж о твоем возвращении в Прагу, о том, как ты разыскиваешь жену и сына и, надеюсь, снова обретаешь семью.

– Ты шутишь, Мишель? Даже не думай, еще чего не хватало!

Они продолжили путь рано утром. После Нюрнберга ехали молча, опасаясь, что их остановят и отправят обратно. На германо-чешской границе во Франкенройте они оказались в шестнадцать часов. Машины проезжали редко, в этом направлении очередь не успевала скапливаться, и шлагбаум был поднят; два чешских пограничника сидели на плетеных стульях по обе стороны дороги, покуривая и болтая; машины замедляли ход, чехи разглядывали пассажиров через стекло, потом делали знак рукой «проезжайте» – так Анна, Мишель и Павел оказались по ту сторону границы.

Через три километра они миновали Розвадов, сонный чешский городок, и продолжили путь на Пльзень, минуя сосновые леса и холмы. Туман поднимался с земли, скрывая деревья, дорогу, заволакивая похожие друг на друга деревни с уродливыми бетонными постройками и крытыми железом свинарниками. Была уже глубокая ночь, когда сельская местность закончилась; Мишель ехал медленно, в ожидании дорожного указателя; пригород казался совершенно безлюдным, словно покинутым своими обитателями.

– Мы заблудились.

Павел опустил стекло и набрал в легкие побольше влажного воздуха:

– Na ty vaše chmury![224] Мы в Праге… Сейчас прямо, на втором перекрестке направо, потом опять прямо, а как проедем вокзал – налево.

– Ты все помнишь? После стольких лет?

– Так ничего же не изменилось.

Павел направлял их в лабиринте улиц, как будто уехал только вчера. Они поселились на улице Штепанской в обшарпанной гостинице, которую ремонтировали еще при царе Горохе. Три лифта из четырех не работали, номера были неудобные и плохо отапливались, полуоторванные шторы висели тряпками, но из всех имеющихся отелей этот был лучшим. Утром Мишель узнал от портье, что Павел очень рано ушел. Анна собиралась ехать в Министерство туризма, чтобы получить необходимую информацию для организации туров. Они вдвоем отправились смотреть город; Мишель нес на плече тяжелую сумку с фотоаппаратурой; туман начал подниматься с земли, покрывая тенью стены домов, но, когда он рассеялся, на обветшалых, дряхлых зданиях обнаружился грязный черный налет, а на медных куполах – зеленая патина. Они ходили по мрачным улицам, готовые к любым неожиданностям, стараясь запомнить эти картины, похожие на кадры из экспрессионистского фильма. Несмотря на грязь и общее запустение, Мишель был так зачарован этим зрелищем, что даже забыл достать камеру. У входа в парк две пожилые женщины подметали улицу, у каждой была метла и побитый ржавчиной железный совок. Когда Мишель с Анной поравнялись с ними, одна из женщин вдруг улыбнулась и заговорила с ними по-чешски. Мишель беспомощно развел руками:

– Не понимаю.

– А, француз, добро пожаловать, – сказала старшая.

Мишель вынул из сумки фотоаппарат и показал его женщине; она согласно кивнула. Так на его первых пражских снимках оказались две эти дворничихи в шерстяных платках, с удивительно кроткими лицами. На фасадах домов эпохи ар-нуво, почерневших от копоти, кое-где проглядывала поверхность пастельных цветов; во многих местах отвалилась плитка и выпали кирпичи; балконы держались на подпорках. И однако, на улицах царило оживление, зеваки улыбались этим хорошо одетым иностранцам, пытались завязать с ними разговор, произнести несколько слов по-английски или по-французски. Мишель и Анна повторяли: «Франция… Париж». Глаза пражан сияли, некоторые обнимали их, выражая этим свое гостеприимство лучше всяких слов. Несколько раз вокруг них собиралась толпа; Мишель сделал много групповых снимков, приговаривая: «Пожалуйста, не надо делать „чи-из“».

Небо было землистого цвета; они ходили по городу уже почти два часа и не чувствовали холода. Мишель поменял деньги в «Статни банка». Вход в рестораны повсюду был перегорожен цепью, за которой полагалось ждать до тех пор, пока метрдотель не соизволит сообщить вам, что обслуживание на сегодня закончено. Около центрального вокзала они увидели кафе-булочную с выставленными на витрине блюдами; им удалось отведать сосиски с довольно сладкой горчицей и хреном и картофельные драники, показав на них пальцем. Они выпили пива, съели маленькие толстые оладьи со сливовым вареньем и сметаной. Хозяин кафе принес счет, который Мишель оплатил, не глядя, а потом мысленно прикинул, сколько всего они съели, и подумал, что хозяин, наверно, ошибся – итог вышел смехотворным.

У студента, который немного понимал французский, Анна спросила дорогу к министерству; они с Мишелем решили расстаться там и встретиться позже в отеле: «Вечером нам нужно поговорить», – сказала Анна. И они разошлись в разные стороны.

Мишель повернул к реке: Влтава почти растворилась в тумане; он прошел через каменный мост, украшенный призрачными статуями; сумерки наползали на город, постепенно захватывая Градчаны[225]; дома были покрыты трещинами, водопроводные трубы – ржавчиной, из-за высоких заборов внезапно появлялись очертания каких-то загадочных сооружений. Мишель отснял несколько пленок подряд. «Сомневаюсь, что какую-нибудь газету заинтересуют эти снимки, но тем лучше – сохраню их себе на память».

Вечером Анна вернулась в отель совершенно измученная. В министерстве она ходила из кабинета в кабинет; чиновники не знали ни слова по-английски, с французским дело обстояло не лучше, и никого не интересовали иностранные туристы. К счастью, в конце концов одна женщина направила ее в организацию, занимающуюся развитием туризма, и там она получила полезные сведения: теперь Анна легко могла бы организовать для своих клиентов недельные поездки в Прагу. Ей предложили пакет услуг на двоих человек, включающий оформление виз, шесть ночей в отеле с завтраком, двенадцать талонов на питание в определенных ресторанах Старого города, и все это за пятьсот франков – смехотворно низкая цена, даже с учетом того, что оба отеля не отличались комфортабельностью. «К этому мы добавим транспорт, услуги гида и накладные расходы и тогда сможем предложить очень привлекательный отдых; осталось только подготовить программу. А где Павел? Он мне нужен».

Но Павел исчез. Не появился он ни на следующий день, ни позже. Мишель и Анна начали волноваться: вдруг он попал в автомобильную аварию? Не следует ли сообщить в полицию? На четвертый день поздно вечером, когда Анна работала с Мишелем в лаунж-баре отеля над программой пребывания, которую она назвала «Культура и открытия», Павел наконец появился – мрачный, небритый, в растерзанной одежде. Криво улыбнувшись, он сел напротив них, вынул из внутреннего кармана поношенного пальто бутылку водки «Выборова», вылил остатки в стакан и, проглотив одним махом, внимательно осмотрел пустую бутылку.

– Раньше мы пили больше, гораздо больше; тогда говорили: «Если водка не решила твою проблему, значит было мало водки». Свою проблему я не решил. Я исколесил всю страну, и у меня больше нет сил; они разрушили все: я ездил в Остраву, в Брно, в города, которые никто не знает, кроме тех бедолаг, что там живут. Искал Терезу и Людвика, тщетно показывал маленькие фотокарточки сорокалетней давности, исходил десятки лестниц, стучался в сотни дверей, спрашивал соседей, служащих в мэрии; но здешние люди опасаются незнакомцев, задающих вопросы, и неудивительно: они прошли хорошую школу, и все теперь бдительны. Даже если и знают что-то, никогда не скажут. Из принципа. У Терезы не осталось здесь родственников – одни умерли, другие уехали бог знает куда. Из меня получился бы плохой полицейский; завтра я попробую найти Йозефа Каплана – моего лучшего друга. Он врач и может что-то знать, если, конечно, еще жив.

– Мы его найдем, – сказал Мишель.

– А вы, значит, осматривали город? Попадались вам хорошие рестораны?

– Мне нужна твоя помощь, Павел, – сказала Анна. – Я наметила две программы с двумя концертами. В первой – искусство и культура: мы посещаем несколько музеев, церкви, Замок, Оперу, проходим «дорогой Моцарта». Во второй – только история и архитектура: Австро-Венгерская империя, ар-нуво, Национальная галерея, Замок и прогулка по Праге: Малый Град, Градчаны, еврейский квартал и кладбище. Можно было бы вспомнить о Кафке, но я здесь не нашла никаких упоминаний о нем.

– Естественно, здесь Кафка никого не интересует. Он писал на немецком – языке оккупантов и правящего класса, а не простого люда. Его книги, изданные в Берлине, не переводились на чешский, если не считать второстепенных публикаций в специализированных журналах. Чехи не изучают его в средней школе. В «Замке» или «Процессе» нет ни одной детали, указывающей на то, что действие происходит в Праге; точно так же оно может происходить в Эдинбурге или Вене, и, однако, он страстно любил этот город. Кафку вывели из забвения Сартр и Камю, которые видели в нем предтечу экзистенциализма, а в его творчестве – манифест абсурда. Хотя чешский менталитет больше склонен к юмору и иронии и воплощен в «Бравом солдате Швейке». Тем не менее чехи, как и французы, слышали о Кафке, и если ты подготовишь экскурсию по Старе-Место[226], где он жил, у туристов создастся впечатление, что их просветили.

Мишель позвонил атташе по культуре французского посольства и рассказал ему о проблеме Павла. Когда вечером они вернулись в отель, на стойке администратора их ждала записка с адресом Йозефа Каплана. Тот теперь жил не в семейных апартаментах на улице Капрова, а в Градчанах, в старом доме на холме. «Сегодня уже поздно», – сказал Павел. На следующее утро он нашел другие предлоги, чтобы ничего не предпринимать: объявил, что зря приехал в эту туманную страну, думая воскресить прошлое, что нас вечно подводит сентиментальность и он предпочел бы вернуться в Париж. Мишель предложил проводить его к Каплану, но Павел отказался: «Оставь меня в покое, иди делай свои снимки». Улицы побелели под тонким слоем снега. Павел начал брюзжать, опасаясь сломать ногу: «Может, я выберусь позже, если погода улучшится». Наконец он решился и вышел из гостиницы; добрел до Вацлавской площади, обессиленный, постоял пять минут и повернул обратно.

А Мишель с Анной отправились в Старый город на поиски неизвестного Кафки. Дом, где он родился, стоял недалеко от церкви Святого Николая, на пересечении улиц Майселова и Капрова, но никакой таблички на нем не было. Мишель спрашивал по-французски и по-английски прохожих, людей, входящих в дом и выходящих из него, но никто ничего не знал, так же как и в соседнем доме, где родились три сестры писателя, погибшие впоследствии в концлагере. Три квартиры, которые Кафка занимал в течение своей короткой жизни, находились в одном квартале, но ни одна табличка об этом не сообщала; не нашли они его следов и в кафе Арко, которое он посещал вместе с Максом Бродом[227] и где познакомился с Миленой Есенской – любовью всей его жизни и переводчицей нескольких его произведений на чешский язык.

– Жаль, что здесь он никому не интересен, – сказала Анна, – по-моему, романы у него захватывающие. Когда я их читаю, то просто не могу оторваться, мне даже становится не по себе, и возникает ощущение, что ему тоже было плохо, когда он это писал. Пойдем выпьем чаю, я должна кое-что тебе сказать.

Они сели за столик в прокуренном кафе; Мишель заказал пиво; Анна понурилась, у нее был странный вид.

– Итак, Анна, я слушаю.

Она внезапно выпрямилась, нахмурила брови. Мишель снова подумал: «Как же она похожа на Сесиль!»

– Я беременна! Не смотри на меня так.

– Я просто этого не ожидал. Рад за тебя. И за Луиджи тоже.

– Я ему ничего не сказала. Потому что не знаю, чей это ребенок – его или Антуана. И потом, я еще не решила, сохраню ли его. Он расстраивает все мои планы: я не чувствую в себе готовности остепениться и создать семью – хочу жить и путешествовать, а не нянчиться с младенцем. Когда я смотрю на подруг, меня не тянет им подражать. Камилла ничего не знает, это должно остаться между нами. И расскажи мне о моей матери.

– Разве я не предлагал тебе? И ты всегда отказывалась слушать.

– Тогда было не время. Но у меня не осталось никаких воспоминаний о ней. Не то чтобы мне ее не хватало, мои родители – это вы, конечно… Почему она меня бросила?

Мишель тяжело вздохнул, закрыл глаза, вызывая воспоминания тридцатилетней давности…

– Есть то, что я знаю, и то, что предполагаю… Отношения между Франком и Сесиль всегда были бурными; она – восхитительная женщина, он – убежденный коммунист, а потому и решил пойти в армию, не дожидаясь призыва. А потом вдруг, в конце шестьдесят первого года, дезертировал, и мы долго не могли понять почему. Причина крылась в одной темной истории. Оказывается, он влюбился в алжирку. Когда она забеременела, Франк хотел дезертировать и уехать вместе с ней; его попытались задержать, но он застрелил офицера и с этой минуты стал беглым преступником. Попав в Париж, он снова встретился с Сесиль, они помирились, решили уехать из Франции и жить вместе; возможно, Франк даже в это верил, но в последний момент, так и не предупредив Сесиль о разрыве, просто бросил ее и скрылся. Я думаю, из-за той женщины, которую он не хотел оставлять одну с ребенком. Конечно, Сесиль была потрясена. А когда погиб ее обожаемый брат Пьер – за несколько дней до окончания войны в Алжире, – это оказалось последней каплей, добило ее окончательно. И она исчезла. Четыре года спустя твоя мать появилась и привела тебя – а я и не знал, что она родила ребенка от Франка; она хотела, чтобы ты пожила у меня какое-то время, я совершенно растерялся, а когда собрался с мыслями, она уже ушла.

– Она меня не любила?

– Ее жизнь разрушило предательство Франка, Сесиль возненавидела его, а ты стала живым напоминанием об этой поруганной любви. Она не смогла справиться со своим гневом и горем.

– Ты ее видел после этого?

Мишель помолчал, прежде чем ответить.

– Да, через несколько лет она уехала на Кубу искать твоего отца, убежденная, что он живет там, но не нашла его. Ей выпала нелегкая жизнь. Твоя мать заботилась о тебе, любила тебя… по-своему, не надо винить ее, ей не дали выбора.

– А мой отец – ты знаешь, где он сейчас?

– Он бесследно исчез, нам о нем ничего не известно.

Павел очень боялся поскользнуться и сломать ногу, поэтому раздобыл трость. Подойдя к дому Йозефа Каплана на улице Споркова, он стал его ждать и прождал до самого вечера, несмотря на холод, дождь и густой туман. Время от времени он садился на скамейку у дома, и, уткнувшись подбородком в трость, любовался панорамой замершего города. И тут он увидел Йозефа. Все такой же статный, несмотря на свои восемьдесят лет, тот шел прямо к нему. Йозеф крепко обнял Павла. Он рассказал, что Тереза скончалась год назад:

– Мы прожили вместе почти тридцать лет, поскольку оба оказались одиноки, но это произошло много позже твоего отъезда. Я взял на себя заботу о Людвике, он потом женился на Елене – ты помнишь мою дочку, ей было три года, когда ты уехал? А сколько было Людвику в ту пору?

– Пять лет.

– Они будут так рады снова увидеть тебя!

Однако Павел боялся встречаться с сыном, боялся не узнать его, услышать упреки, на которые нечего возразить, но больше всего его пугала мысль, что он ничего не почувствует при встрече. На лестнице он остановился, собираясь повернуть назад, и Йозефу пришлось подбодрить его:

– Настало время вернуть себе сына; он не ждет тебя, но ты ему нужен и его детям тоже.

Он поднимался по ступенькам, держа Павла за плечо, и сам нажал на кнопку звонка.

Людвик открыл дверь: перед ним стоял плотный пожилой мужчина с раскрасневшимся лицом и спутанными седыми волосами, а за его спиной – Йозеф. Людвик переводил взгляд с одного на другого. И все понял. Его охватила дрожь, по лицу потекли слезы. Вышедшая в коридор Елена увидела, что ее муж плачет в объятиях высокого старика, а тот ласково похлопывает его по плечу. Он поднял глаза: «Елена!» Она подошла и обняла обоих. И так они долго стояли, не разнимая объятий.

– Антонин, девочки, идите сюда, ваш дедушка вернулся!

Как связать нити, которые не существуют? Которые никогда не существовали? Как заполнить пробел длиной в тридцать восемь лет? Глядя на сына, отдаленно напоминавшего его собственного отца, Павел молчал. Тысяча вопросов, которые он задавал себе во время парижского изгнания: «Что он сейчас делает? Любит ли школу? Играет ли в футбол? Знает ли, что у него есть отец?» – вдруг улетучились, он не знал, о чем спросить и с чего начать. Перед лицом своей вновь обретенной семьи, которая окружила его любовью, внуков, безоговорочно принявших его, Павел почувствовал, что его оставляют силы. Ни разу за все время изгнания у него не было и проблеска надежды вернуться на родину: коммунистическая диктатура казалась вечной. Возвращаясь в Прагу, он еще не осознавал того, что у них украли его жизнь, их жизни, что он никогда не сможет восполнить эти годы, ибо время безвозвратно потеряно. Что бы они ни делали, что бы ни говорили, они навсегда останутся друг другу чужими.

У Павла возникло ощущение, что он вернулся с другой планеты. Франция оставила на нем свой след и поглотила его. И он понял, что проиграл в этой игре. Как бы он ни старался, при всем желании ему не стать вновь чехом, он больше не сможет думать как они; он теперь чужой среди своих. И Павел сказал себе, что в его возрасте уже не исправляют прошлое, а хранят воспоминание о нем.

– Ты можешь остановиться у меня, – сказал Йозеф. – У нас много места.

– Нет, он поедет к нам, – вмешался Людвик.

– Я пробуду в Праге максимум несколько дней, со мной здесь парижский друг и его дочь, и я уеду вместе с ними. У меня в Париже важные дела. Я работаю над книгой. Но я вернусь.

Йозеф напрасно откупорил две бутылки сухого «Богемского», которое хранил для особых случаев; Павел остался непоколебим. Он уехал через двенадцать дней. Ни Людвик, ни Елена, ни Йозеф не поняли, почему он так спешно их покинул.

* * *

Жизнь Франка Марини была сложной и полной превратностей; он долго пытался привести ее в соответствие со своими идеями, даже ценой отказа от некоторых принципов, но его характер не позволял искать легкие пути.

Однако, приехав в Москву, он обрел покой: его больше не интересовала политика, он отступился от намерения изменить мир; теперь у него остались только две заботы – заработать на жизнь и завершить восстановление церкви Успения Пресвятой Богородицы в Барашах. Четырехъярусная колокольня была восстановлена в прежнем виде и увенчана великолепным крестом искусной работы; здание обнесли красивой оградой, заменившей уродливый частокол; в алтаре восстановили двойную арку. К внутреннему убранству возвращалось былое великолепие благодаря пожертвованиям прихожан – с каждым днем их становилось все больше. Московский патриарх в конце концов вверил церковь отцу Борису, который теперь был в фаворе; а Третьяковская галерея согласилась вернуть иконостас и иконы, долгие годы хранившиеся в ее запасниках. Жизнь Франка могла бы идти дальше без серьезных потрясений, но однажды, в воскресенье, 8 августа 1993 года, в три часа тридцать пять минут, произошло событие, полностью перевернувшее все.

В тот день у отца Бориса было назначено собрание по подготовке к церковному Собору; Франк отвез его туда на такси, а обратно пошел пешком. Погода стояла прекрасная, теплая. Франк уже лет десять не бывал на Красной площади. Ни одному москвичу не пришло бы в голову гулять там, куда стекаются провинциалы да туристы, – то ли потому, что здесь находились ненавидимые всеми могилы, то ли потому, что оно превратилось в коммерческий парк развлечений. Франк любовался чудом сохранившимися разноцветными луковицами собора Василия Блаженного, когда рядом с ним остановилась группа туристов во главе с гидом, высоко державшим свой флажок. И вдруг он ясно услышал: «Франк!»

Произнесенное по-французски.

Франк уже много лет не говорил на родном языке. Здесь его называли на английский манер – Фрэнк. На этой площади стоял такой шум, царила такая суматоха, что он подумал, не послышалось ли ему. Элегантно одетая седая женщина смотрела на него с мучительным вопросом в глазах; ее лицо что-то смутно напомнило ему. Она медленно подошла ближе и спросила: «Франк, это ты?» Его словно током ударило, по телу пробежала дрожь… «Мама?» Франк не видел мать с 1960 года. Она никогда не одобряла политический выбор сына, не одобряла мужа, оказавшего ему помощь, чтобы он мог бежать из страны. Поэтому семья Марини распалась.

Прошло тридцать три года. Целая жизнь.

Элен, которой было уже семьдесят три с лишним, выглядела грузной старухой. Они долго стояли лицом к лицу, пожирая друг друга глазами, как будто хотели убедиться, что не стали жертвой галлюцинации. Когда сомнение исчезло, она шагнула вперед, несмело коснулась щеки сына, ее губы задрожали, из глаз брызнули слезы; крепко обняв Франка, она порывисто прижала его к себе. Никто не обратил ни малейшего внимания на этих двоих немолодых людей; группа ушла. Они остались одни.

– Сколько тебе сейчас? Ты так исхудал! Ты не болен? Тебе пятьдесят три, верно? Ах, какая глупость, ну что я спрашиваю?! Я так рада тебя видеть, ты даже не представляешь! Где ты живешь? Ты здесь проездом?.. А я приехала с подругой, мадам Фор, помнишь ее? Пойдем посидим где-нибудь. – Элен взяла его за руку и потащила в кафе на террасе у ГУМа; они сели за столик. – Что ты хочешь? Чай? – И она заказала официантке два чая. – Я, наверно, очень изменилась, да? Почему ты молчишь?.. Тоже волнуешься… Ладно, тогда я начну, а потом твоя очередь. Так много всего произошло! Твой отец заработал целое состояние и открыл столько новых магазинов, что я уже сбилась со счета; в конце концов он выкупил у меня мой собственный – в противном случае пришлось бы просто закрываться. А потом в семье произошли перемены – и не в лучшую сторону… Жюльетта… не хочу о ней говорить, она живет с подругой, мы больше не видимся, всему есть предел… Твой отец снова женился, сначала мне было трудно это принять, а потом я смирилась, – что мне еще оставалось?! Мишель теперь известный фотограф, разъезжает по всему миру. Ты знал Камиллу? Я уже не помню, так давно это было, мы нечасто ее видим… У них двое детей, Лоран и Каролина, они уже пошли в школу. Лорану столько же, сколько Жерому, сыну твоего отца, представляешь? Какая дикость, – впрочем, сегодня это обычное дело… Анна без конца путешествует, но это естественно, она гид и самая милая из них всех: постоянно мне звонит. У нее есть друг – тоже гид, они оба ездят по свету, но вместе не живут; ей недавно исполнилось тридцать лет, но она не хочет выходить замуж, не хочет детей, такое сейчас поколение. А ты как живешь? Расскажи мне…

Нахмурившись, Франк посмотрел на Элен:

– Тридцать лет, говоришь? Кто такая Анна?

– А ты не в курсе? Только не говори, что ты не знал! Мишель предполагал, что ты не знаешь, а я не верила. Это ваша дочь – твоя и Сесиль! Сесиль поручила ее Мишелю, кажется, в шестьдесят седьмом – девочке тогда было четыре года, и Сесиль с тех пор ни разу не объявилась, бесследно исчезла. Поль даже нанял частного детектива, чтобы ее найти, но бесполезно. Все-таки странно – взять и бросить родную дочь, правда?

– Этого не может быть! Не может быть!

Франк вскочил, опрокинув стул.

– Этого не может быть! – Он сделал несколько шагов, бормоча, как пьяный: – Этого не может быть…

И бросился бежать.

* * *

«Пришло время осознать свою жизнь, настоящую жизнь, ту, к которой я стремился, а не ту, что навязана мне обществом, – в той я никогда не чувствовал себя свободным. Этот путь, на прозрение которого у меня ушло пятьдесят лет, был скрыт глубоко внутри меня, спрятан за безумием бесплодных действий и заранее проигранных сражений, не принесших мне ничего, кроме горечи и разочарований. На земле не будет лучшего мира. Это просто миф, который навязывают нам шарлатаны-политики, продавцы счастья, потому что их так называемая социальная справедливость, их несбыточное „равенство“ – призрак, которого никто не видел и никогда не увидит. Я столько лет мечтал иметь ребенка, но и в этом мне было отказано. Трижды эта надежда ускользала от меня. Я всегда делал неправильный выбор, я сам все разрушил и только сам несу ответственность за свое одиночество, за то, что со мной стало. С годами я научился приручать боль. Чтобы не пойти ко дну. Чтобы идти дальше. Сегодня я понял, что должен вернуться к самому себе. Мои убеждения так непрочны; я должен искать правду в своей душе, в своем сердце. Перед тем как сделать решительный шаг, Фуко писал: „Господи, если Ты существуешь, подай мне знак“. Долгое время я думал, что ему повезло или он был просто наивен, теперь же понимаю, что он был абсолютно честен и нашел свой путь, несмотря на трудности и препятствия. Моя жизнь только начинается. Мое решение – не констатация поражения, не отречение, не бегство, а обет. Только обет. Без суетных мечтаний. Без запасных вариантов. Без торговли с Богом. Это моя судьба на этой земле, и я принимаю ее».

* * *

Петр Маркиш весил чуть ли не центнер и с трудом передвигался. Казалось, он несет на своих плечах все тяготы этого мира. Сначала он работал в Госплане, потом в Институте теплоэнергетики, но всюду оставался бесцветным служащим, которого сторонились сослуживцы: он никому не смотрел в глаза, был молчалив, ни с кем не дружил и довольствовался механической работой инспектора в отделе технического контроля. Замкнутый подросток превратился в мрачного, одинокого взрослого, который постоянно чувствовал себя усталым.

Дряхлой развалиной.

По совету разных врачей он сдал кучу анализов, но никто так и не смог диагностировать у него хоть какую-нибудь из известных болезней. В конечном счете врачи пришли к заключению, что его расстройство носит психосоматический характер, хотя Петр категорически не принимал эту гипотезу. Одна из его редких подруг убедила его сходить к психологу, что в брежневскую эпоху было почти равносильно предложению лечь в психушку. Петру повезло: он попал к последователю Фрейда, и тот выявил мучившую его болезнь – это была серьезная проблема в отношениях с отцом. Игорь Маркиш бежал из СССР в 1952-м, когда сыну было семь лет, и все отрочество мальчика было отмечено этим клеймом: сын отца-предателя. Его мать, оказавшаяся в отчаянном положении, вынуждена была отречься от мужа; ей быстро оформили развод, но отсутствие Игоря постоянно мучило их, не давало покоя, а говорить о нем не разрешалось ни под каким предлогом. Из-за отца Петра не приняли ни в пионеры, ни в комсомол, и в нем зародилась глухая ненависть к человеку, который бросил жену и сына, разрушив им жизнь.

Когда Игорь вновь появился, Петру было уже двадцать два года, он надеялся поступить в аспирантуру и всячески старался доказать, что он предан идеям коммунизма и не имеет ничего общего с ренегатом-отцом. Поэтому он без всякого колебания донес на своего родителя в КГБ, будто это чужой человек, которого необходимо разоблачить. В тот день, когда Игоря арестовали, и в последующие месяцы Петр испытывал невероятное счастье. И даже торжество. Чувства, до сих пор ему неведомые. И его приняли в аспирантуру, хотя он не знал достоверно, обязан ли поступлением доносу. Мать могла говорить что угодно, но Петр гордился своим поступком: он отомстил наконец «этому негодяю», отравившему ему юность, и ни о чем не жалел, хотя и страдал от вопиющей несправедливости родных. Мать назвала его подлецом, а сестра Людмила осталась в Волгограде, только бы не жить рядом с братом. Тогдашняя подруга Петра, которая была на пятнадцать лет старше, сразу выставила его из своей квартиры, положив конец их отношениям. Петр на долгие годы попал в свой собственный, невидимый для других ад, пока психолог не объяснил ему причину его болезни, заставив осознать всю мерзость его поступка.

Теперь Петр знал, почему он грузный и вечно усталый, но это его ничуть не утешало. Он чувствовал себя чудовищно виноватым, как, вероятно, Эдип[228], когда выкалывал себе глаза. Но ему даже в голову не пришло так же лишить себя зрения. Эдип поступил как глупец. Какой смысл становиться слепым? Разве стал он после этого счастливее? Разве испытал облегчение? Нисколько. Петр перестал ходить к психологу с того дня, как тот посоветовал ему «вскрыть гнойник». Он подумал: это невозможно, потому что этот гнойник я сам. Так он и жил с грузом на сердце, замкнувшись в себе, избегая общения с окружающими, словно донос оставил у него на лбу каинову печать. Мысли об увечье Эдипа преследовали его. Правильнее было бы вонзить себе в сердце нож. Он подумывал о самоубийстве. Его замкнутость мешала поддерживать стабильные отношения с женщинами, и если какой-то роман случайно затягивался на месяц-другой, его пассия начинала скучать и бросала его.

Наконец Петр сказал себе, что есть другое решение. Он должен встретиться с отцом, броситься на колени и умолять о прощении. Но на такой поступок ему было неимоверно трудно решиться. Все равно что подняться на Эльбрус зимой и босиком. Эта идея просить прощения приводила его в ужас; так зверек, зачарованный взглядом змеи, которая вот-вот проглотит его, не способен убежать. Перед отъездом в Израиль в 1976 году мать сказала ему, что Игорь не держит на него зла, что он ждет, когда сын захочет с ним увидеться, – но Петр решил, что это маневр, чтобы привлечь его, а потом отомстить за донос. Долгие годы Петр твердил себе, что нужно набраться мужества и встретиться с отцом, объясниться с ним, как в пьесах Стриндберга или Ибсена, где герои часами ведут словесный поединок. Но Петр понимал, что не обладает таким талантом. Он был уверен, что, глядя в глаза отцу, струсит и не сможет высказать ему ни малейшего упрека. Петр маялся, иногда проводил вечер в театре, а стоило подумать о том, чтобы сесть на поезд и встретиться лицом к лицу со своей судьбой, прежняя паника снова захлестывала его.

* * *

Нескончаемый снег заваливал Москву сугробами, стирая границы между тротуарами и проезжей частью. Через два дня после Богоявления Франк и отец Борис приехали в Богородице-Смоленский монастырь, относившийся к Московской епархии и более известный как Новодевичий. Там их принял митрополит Сергий.

Франк признался, что он крещеный католик, что он решил отречься от мира и принять монашеский постриг, чтобы приблизиться к Богу.

– Это трудный путь, сын мой, ты будешь ходить в послушниках три долгих года учебы и работы, прежде чем удостоишься пострига. Правда, ты волен покинуть монастырь в любой момент, и я сам могу отослать тебя, если сочту нужным. Здесь испытывают новообращенных, чтобы понять, искренне ли они стремятся быть ведомыми по пути Господа. В праздник Входа Господня в Иерусалим я совершу твое помазание, назначу тебе духовного отца, ты получишь рясу, клобук и вервицу[229]. Тебе предстоит участвовать во всех службах и таинствах, исповедоваться каждую неделю, блюсти целомудрие, жить в бедности, проявлять абсолютное смирение и слепое послушание; оно очистит твою душу перед Господом и станет смыслом твоего существования, второй натурой; ты должен отдаться ему без остатка, ибо послушание есть свобода и только через него мы обретаем Дух Святой.

Франк считал, что его решение окончательно, что оно лишит его возможности вернуться в мир людей; он отдастся служению душой и телом, не ожидая конца трехлетнего испытательного срока. Решив полностью порвать с прошлым, он раздарил соседям все вещи, что скопились за годы у него в квартире, – одежду, мебель, книги и прочее – со словами: «Друзья мои, возьмите то, что нужно вам и вашим родственникам, а я больше ни в чем не нуждаюсь». Через десять минут все исчезло, и Франк отдал ключи хозяину. Затем он снял со счета все свои сбережения и отдал их отцу Борису на ремонт храма. От своей прошлой жизни он сохранил только одежду, что была на нем, смену белья да книгу Базена об отце Фуко. Открыв бумажник, он разорвал ставшие ненужными документы. Решил было выбросить и четырехлистный клевер в прозрачном конвертике, но передумал – не потому, что считал его талисманом – тот никак не помог ему в жизни, – но потому, что клевер подарил отец в трудную минуту, тридцать один год назад. Эту последнюю ниточку Франк рвать не хотел, руководствуясь той иррациональной логикой мысли, которая иногда присуща человеку, что, пока он хранит клевер, отцовская любовь будет его оберегать.

На следующее утро после помазания послушник Франк был отправлен в Черниговский монастырь на севере Москвы, который три года назад вернули Троице-Сергиевой лавре. Монастырские постройки находились в плачевном состоянии, фрески в полуразвалившейся церкви сбиты, скиты осели и покосились. Франк ничего не знал о той жизни, которая его ожидала, и был приятно удивлен сочетанием простоты, уединения, свободы, которая здесь предоставлялась каждому, и товарищеского духа между монахами. Ему нравилась его семиметровая келья со спартанской обстановкой, и он чувствовал себя как дома в этой тихой обители.

Назначенный ему старец Виталий принес книги: «Божественную литургию Иоанна Златоуста» и «Введение в Божественную литургию». Вечером он объяснил, как применять его наставления в повседневной жизни. Франк взял в привычку вставать в четыре утра и слушать стоя и натощак утреннюю службу. Еще два часа – даже в дождь или снег – он занимался садом, подметал аллеи, мыл коридоры, вооружившись шваброй и тряпкой, или шел на кухню, где чистил картошку, морковь; но большую часть дня он работал каменщиком, маляром или плотником.

Старец скоро убедился, что Франк не жалеет сил на тяжелых работах, и определил его в маленькую бригаду, которая рыла траншею, чтобы восстановить дренажную и ливневую систему. Отец Виталий научил Франка бороться с одолевавшими его нечистыми и темными мыслями: «Чем ближе ты к Богу, тем яростнее бьется Сатана за свою собственность: он использует гнусные средства, чтобы развратить тебя и подвергнуть всем искушениям, – это жестокая, мучительная и непрерывная борьба». Отец Виталий привел его на путь самоотречения, отказа от своей воли, дал духовные ключи к достижению праведной жизни в молитве и созерцании. Франк любил эти многочасовые службы, эти проникновенные песнопения, от которых душа стремится ввысь, и они плавно текли из горла, как божественная река, и сливались в гармоническом унисоне.

На исходе третьего года митрополит Троице-Сергиевой лавры вызвал Франка к себе.

– Скажи, сын мой, если ты все так же крепок в своем желании, что для тебя означает монашество?

Брат Виталий не подготовил его к этому вопросу. Франк ответил:

– Монашество – это состояние ума или, лучше сказать, сердца.

Через три года жизни в Черниговском монастыре, после второй вечерни Вознесения, Франк дал монашеский обет нестяжания, целомудрия и послушания. Он принял постриг от митрополита в присутствии всей братии и отца Бориса. Митрополит нарек его Павлом, и в эту минуту прежний Франк умер, навсегда исчезнув из памяти людей. К нему не сразу пришла мысль о совпадении. Но вечером, в тиши своей монастырской кельи, он вдруг подумал об этом, и его охватила дрожь. По немыслимой случайности он получил отцовское имя[230]. Это было священным совпадением. И он увидел в нем счастливое предзнаменование новой жизни, потому что его отец был хорошим человеком. Бесконечные блуждания и несчастья закончились, Франк нашел свой путь. Он взял клевер-четырехлистник, осмотрел и его и подумал: «В конечном счете этот цветочек принес мне удачу». Франк долго не мог привыкнуть к новому имени. Когда его так называли, он реагировал с опозданием: «Ах да, это же я!» Его невнимательность некоторые расценивали как гордыню, но Франк и не думал оправдываться. Никто никогда так и не понял, почему брату Павлу так трудно привыкнуть к новому имени.

«Мое имя Павел».

Он изменился. Материальный мир с его каждодневным торгом больше не влиял на него, был ему неинтересен; он жаждал прийти к тому состоянию, когда наконец будет в гармонии с самим собой, когда его перестанет грызть неудовлетворенность от пустоты существования. Однообразие дней и дел, нескончаемые службы, утомительная повторяемость торжественных церемоний, казавшаяся ему бессмысленной, усталость от строительных работ, упадок сил – все это его не тревожило, не подрывало его энтузиазм, потому что брат Виталий объяснил ему, что эти назойливые повторения необходимы – они постепенно приведут его к состоянию чистого созерцания: «Утомительные молитвы питают твой дух, как вода питает влагой растение». Павел безоговорочно подчинялся и находил в этом смирении, в этом послушании неведомое до сих пор блаженство. В своей прошлой жизни он пытался быть идеальным человеком, не марать рук, действовать так, чтобы его поступки соответствовали его идеям, но безуспешно. В монастыре он начал новую жизнь с прежней решимостью: работал до седьмого пота, на пределе физических сил, вел себя смиренно, подчинялся предписаниям, ни на секунду не подвергая их сомнению, и это слепое повиновение полностью удовлетворяло его. Расставшись со своими прошлыми убеждениями, отказавшись от высокомерия, самоуверенности, здешние монахи представляли собой неразрывное единство, каждый был и неповторим, и похож на других, как органы и части тела. Отныне этот дух отречения от земных благ, это стремление быть частью других, как они были частью его, Павел принимал с радостью.

Мы все братья, братья мои.

Брат Павел покидал монастырь очень редко, лишь в тех случаях, когда игумен давал ему поручения в городе, находившемся в трех километрах от монастыря: забрать товары в магазине, исполнить какую-нибудь формальность или кого-то встретить на вокзале. В зависимости от задачи он добирался до нужного места на велосипеде или на машине. Он никогда не задерживался в городе, не смотрел ни на витрины магазинов, ни на журналы, разложенные за стеклом газетного киоска, и выполнял свою миссию так, словно по-прежнему находился на монастырской территории; его всегда удивляло поведение горожан – мужчин и женщин, – которые почтительно склоняли голову, когда он проходил мимо. Однажды на почте в Сергиевом Посаде он встал в очередь, чтобы получить бандероль, но стоящие впереди сразу расступились, чтобы пропустить его к окошку, и тут он узнал одного из них – мастера, работавшего с ним в джинсовом цеху, с которым у него тогда сложились дружеские отношения. Проходя мимо, Павел кивнул ему, но рабочий его не признал: этот монах в черной рясе, с длинными волосами и густой седеющей бородой, был совсем другим человеком.

На Рождество, Пасху и некоторые другие из двенадцати главных церковных праздников тридцать монахов и послушников Черниговского монастыря присоединялись к крестному ходу Троице-Сергиевой лавры. Они выходили в пять часов утра в любую погоду, чтобы вместе с другими священниками лавры присутствовать на Божественной литургии, которая начиналась в половине седьмого. Даже самые невосприимчивые к красоте и самые пресыщенные среди них не могли остаться равнодушными к картине, словно пришедшей из Средних веков, которая возникла на крепостных стенах лавры и простиралась на два километра, в окружении рвов и башен, вынырнувших из утреннего тумана. Над стенами возвышались десятки разноцветных, серебряных и золотых куполов двух соборов, шести церквей и трех часовен, не говоря уже о прекрасном дворце, превращенном в храм, и об огромной голубой колокольне с часами. Монахи останавливались, утратив дар речи, потрясенные этим невероятным зрелищем, находя в нем новое подтверждение своей веры и доказательство существования Бога, вдохновившего на создание этого чуда. Они присоединялись к толпе, которая теснилась у ограды и сразу расступалась, чтобы пропустить их: тысячи верующих стекались на литургию в малый храм Троицы со слегка наклоненными наружу белыми стенами, за которыми хранятся глубоко почитаемые мощи Сергия Радонежского и фрески, поражающие воображение. Стоя среди священников и монахов, заполнявших собор, Павел в течение четырех часов пел, прикрыв глаза, молебен Богородице, читал псалмы, литании; его голос, смешиваясь с другими голосами, возносил благодарение Господу. Пение действовало как наркотик, евхаристический канон возносил их высоко над сводами, и благодаря этим священным молитвам, в которых они забывали самое себя, к ним сходило осознание, что Господь признает их своими детьми.

На исходе шестого года отец Павел был вызван к игумену, который поставил ему на вид, что тот пропустил вечернюю Божественную литургию. Павел объяснил, что ремонтные работы, которыми он руководит, теперь невозможны без его постоянного присутствия. Некоторые из них – например, заливку и разглаживание бетонных плит – прерывать нельзя, необходимо завершить операцию до того, как бетон «схватится». «Никаких оправданий не принимаю, ты здесь – чтобы служить Господу, а не отрекаться от Него».

Павел опустил голову, попросил прощения и организовал работу так, чтобы можно было без его участия выравнивать и облицовывать небольшие участки. Но и во время службы его все время отвлекали мысли о стройке, например: можно ли хорошо выровнять поверхность рядом с дверными коробками или места перехода будут бросаться в глаза? Его смутило, что он позволил нечистым мыслям завладеть им посреди службы, и он покаялся в этом на исповеди. Игумен предположил, что причиной тому стало утомление. Павел согласился: «Да, возможно». Несмотря на все усилия сосредоточиться, мысли Франка во время вечерни блуждали где-то далеко; он механически повторял слова молитвы, но сердцем был не здесь; и ночью, пытаясь понять, почему же больше не чувствует воодушевления, пришел к выводу, что бесконечные молитвы наскучили ему; трепет, испытываемый им от причащения, пропал, а от первоначального энтузиазма осталась только привычка. Это открытие испугало его, а потом он сказал себе: «У меня просто накопилась усталость; то же самое рано или поздно наступает в браке; я должен взять себя в руки, найти смысл в любви, которая привела меня сюда».

Павел попросил, чтобы его освободили от строительных работ, и полностью посвятил себя саду и обучению послушников, но среди этих молодых людей, просветленных и верующих, он еще острее чувствовал свое разочарование и задавался вопросом, не до́лжно ли ему покинуть монастырь. Он рассказал о своих сомнениях игумену; тот обсудил этот вопрос с митрополитом лавры, который вызвал Павла, уделив ему время для беседы. Павел признался: «Я не нашел то, что искал».

Митрополит спросил, живет ли еще Бог в его сердце, или он желает освободиться от своих обетов и вернуться в мир. Павел размышлял очень долго – митрополит уже подумал, что тот не расслышал вопрос, – а затем ответил:

– Я сын Божий и повсюду ищу свет.

– Ты так и не открекся от гордыни, тебе предстоит еще долгий путь. Тот, кто ищет Господа, не отрекаясь от себя полностью, не найдет Его, ибо Он один живет в нашем сердце. Тебе нужно подчиниться Его воле; посылаю тебя в далекий монастырь, где нужны трудолюбивые монахи. Там ты окажешься наедине с самим собой и сможешь обрести истинную веру.

* * *

Павел с некоторой тревогой покинул Черниговский монастырь, где провел семь лет. Он так и не свыкся с однообразием дней, это существование теперь казалось пустым и бесполезным, и ему больше не хотелось притворяться, будто Бог наполняет его жизнь. Надежды обернулись разочарованием, а может, он сам погубил все предоставленные ему возможности. Он чувствовал себя как потерявшийся ребенок. Перед отъездом все монахи приходили к нему, один за другим; оказалось, что он ушел в монастырь раньше их всех; они по-братски целовали его и обещали за него молиться.

Павел вернулся в Москву, ужаснулся буйству столичной жизни и на транссибирском экспрессе отправился в Пермь. Впереди его ждали полторы тысячи километров долгого путешествия на Урал, во время которого он пытался навести порядок в мыслях: разумно ли в другом месте снова начинать то, в чем он потерпел неудачу? Ему казалось, что он стоит перед непреодолимой стеной, и, однако, он не желал отрекаться от своих обетов, как предлагал ему митрополит. Все его вещи уместились в рюкзаке; он в сотый раз перечел тот отрывок в книге Базена, где будущий отец-траппист едет открывать тогда еще неизвестную страну Марокко и отрекается от суетного мира, чтобы найти смысл своей жизни: «Мой выбор прост: одиночество, постоянство, тишина».

Второй поезд довез Павла до Кунгура. Он спросил дорогу в Белогорский монастырь у парней, которые курили на скамейке у выхода из вокзала, они расхохотались: «Да отсюда еще километров пятьдесят пилить!» Он пошел в указанном направлении; по дороге его окликнул молодой парень на грязном, поцарапанном мотоцикле «Минск-125» красного цвета и предложил подвезти, сказав: «Батюшка, монастырь далеко, вы можете сбиться с дороги, а мне на работу только через час». Павел сел на заднее сиденье, и мотоцикл тронулся. Молодой человек говорил, не умолкая, но его заглушал треск выхлопной трубы. Павел ничего не слышал из того, что парень рассказывал, – он пытался справиться с рясой, которая развевалась на ветру. На выезде из села Калинино водитель остановился и выключил зажигание: «Мне надо развернуться и ехать на работу, а вам осталось несколько километров, благословите меня, святой отец». Впервые в жизни Павла просили о благословлении; после некоторого колебания он перекрестил ему лоб: «Иди с миром, сын мой, и не езди так быстро». Парень хотел поцеловать ему руку, но Павел ее отдернул.

Он продолжил путь через хвойный лес; по дороге там и сям виднелись деревенские дома; он подобрал палку, и с ней идти стало легче; он шел энергичным шагом, жадно вдыхая прозрачный, чистый воздух. Через два часа дорога повернула: он поднял голову и увидел на холме, возвышавшемся над лесом, собор в византийском стиле – Белогорский монастырь с позолоченным куполом на монументальном белом барабане и тремя также позолоченными куполами-луковками поменьше, сверкавшими в солнечных лучах.

По мере того как Павел поднимался на холм, стук молотков и грохот компрессоров звучали все громче; его обгоняли грузовики со строительными материалами: досками, песком, мешками цемента; подбегавшие рабочие быстро разгружали машины. Бригадир что-то громко кричал, стараясь перекрыть шум. Архимандрит Василий так тепло принял Павла, словно они были давным-давно знакомы; он провел его по монастырю, еще хранившему следы последних исторических потрясений. Здание, заброшенное после революции и расправы над монахами, а в тридцатые годы превращенное в дом инвалидов, постепенно пришло в упадок. В 1980 году пожар уничтожил деревянный каркас, и собор рухнул. Через десять лет Пермская епархия решила восстановить его; задача казалась настолько неподъемной, что восемь монахов, поселившихся там, приступили к работе в полной уверенности, что не увидят завершения стройки. Однако спустя несколько лет собор был реконструирован, в часовнях зазвонили девять новых колоколов, десятиметровый крест с наклонной поперечной перекладиной, установленный в 1901 году в честь Николая Первого, снова был водружен на купол, но понадобились еще годы, чтобы закончить эту грандиозную стройку.

– Простите, отец мой, произошло недоразумение: я ищу покой и отрешенность.

– Меня предупредили, сын мой, – ты поселишься в ските, где сможешь молиться, размышлять и искать Бога. Но это не подвижничество, не добровольная тюрьма, не терапия – можно спрятаться от всего мира, но не от себя.

Скит стоял среди густого леса в двадцати километрах западнее Белогорского монастыря. На одной из обширных прогалин, окруженной ольхой, рябиной и старыми березами, лесорубы когда-то построили деревянную хижину, обмазали ее глиной, смешанной с соломой, и сделали навес для хранения хвороста и дров. Если не считать кровати, сколоченной из грубых досок, покрытой соломенным тюфяком, которая стояла у окна без занавесок, и печи напротив двери, в этой лачуге был только шаткий квадратный стол с кувшином, табурет и полка с двумя иконами: Николая Чудотворца и Воздвижения Креста Господня. На столе лежала широкополая шляпа пчеловода с защитной сеткой. Павел задался вопросом, зачем она здесь нужна: поблизости он не заметил ульев.

На километры вокруг ни одной дороги с твердым покрытием; чтобы добраться сюда, нужно было идти по тропинке, которая тянулась вдоль реки, затем свернуть в сторону и углубиться в лес. А потом идти еще добрых четыре часа – да и то при условии, что нет ни дождя, ни снегопада. Послушник Степан, который сопровождал Павла и нес сумку с провизией и свечами, выглядел испуганным.

– Это такой бескрайний лес, что, если сойти с дороги, сразу заблудишься. Что вы будете делать, когда ляжет снег? Иногда он покрывает землю на целый метр высотой, и даже дикие звери не могут добраться до древесной коры. Зимой, когда ветер дует с севера, температура по ночам опускается до минус тридцати. Я буду приносить вам еду раз в неделю, по понедельникам, но как быть, когда начнутся дожди и будут лить целыми днями, без перерыва? А когда начнет таять снег, дороги превратятся в болото, в котором вязнешь по колено, и я не смогу до вас добраться – где вы найдете пропитание? Лучше вам вернуться в монастырь, никто вам слова не скажет.

– Прежний отшельник провел здесь одиннадцать лет. Как он выжил? Верно, полагался на милость Божию?

Павел привык к дождю и сырости, пробиравшей до костей; к морозу, который сковывал все его члены; к темноте, благодаря которой он не чувствовал голод так остро в те дни, когда Степан не мог вовремя пополнить запасы еды. Тогда он устраивал скудную трапезу раз в день, пересчитывая сухари, которых становилось все меньше; поднимался с утренней зарей и ложился с вечерней, даже если не мог заснуть до поздней ночи. Он отказался от козы, приведенной послушником, чтобы у него всегда было свежее молоко, и послушник увел ее обратно.

В первое время Павел проводил дни за чтением священных книг, полученных от архимандрита, но иногда его внимание рассеивалось; он каждое утро открывал эти книги, заставляя себя вникнуть в них, постичь их тайный смысл, извлечь истину, но проходил какой-нибудь час, и его взгляд начинал блуждать по кронам деревьев. В таком созерцании он пребывал до наступления темноты, к вящему любопытству рябчиков, которые, обнаружив его присутствие, принимали его за чучело – так же, как белые куропатки и тетерева.

Павлу удавалось поститься через день, но иногда его мучила жажда. Степан показал ему, как собирать по весне березовый сок, надрезав кору и подставив под струйку кружку. Павлу понравился этот сладковатый напиток, и он старался не сразу глотать его, а подольше держать во рту. В ноябре выпал снег. Ветви лиственницы окутал пухлый белоснежный покров, как на рождественской открытке. С каждым днем он становился все толще. Степан передал Павлу послание архимандрита, который призывал его вернуться на зиму в монастырь.

– Это приказ?

– Он беспокоится о вашем здоровье. Зима нынче слишком уж суровая.

Павел коченел от холода, несмотря на то что укутывался в два одеяла, а в печке постоянно горел огонь. Он садился к нему лицом и протягивал руки, рискуя обжечь их, или поджаривал на огне ломоть хлеба, а потом медленно его жевал. Однажды январской ночью он услышал рядом со скитом тоскливый волчий вой, от которого у него кровь застыла в жилах; как-то в феврале раздались удары в дверь и какие-то странные хриплые звуки; Павел насторожился, ему показалось, что он слышит чье-то дыхание, но, возможно, этот звук издавали дрова в печи. Утром он опасливо приоткрыл дверь и увидел, что снег перед скитом утоптан, а в лес ведут следы медвежьих лап. Баранки кончились, хлебная буханка размокла, все было съедено до последней крошки. Теперь он постился поневоле. Так прошло четыре дня. Вставая с кровати, он не мог унять дрожь в ногах, голова кружилась; ему чудились тарелки, полные дымящейся еды. Павел подумал, что его ждет голодная смерть; он достал прозрачный конвертик с клевером-четырехлистником, зажал его губами, и ему наконец-то удалось заснуть. Его разбудил медведь – хитрый медведь, который пытался его обмануть, мерно ударяя лапой в дверь. Потом наступила угрожающая тишина, нарушаемая лишь воем метели. Под окном Павел обнаружил килограммовую буханку хлеба. Это не было чудом: на снегу появилась узкая траншея, ведущая из леса к хижине, а перед крыльцом виднелись следы сапог. Неужели Степан отважился прийти в такой мороз? Или его спас четырехлистник? Теперь каждую неделю Павел находил на подоконнике за окном буханку ржаного бородинского хлеба, но человек, его кормивший, больше не стучался в дверь, словно не хотел мешать его уединению. Каждый раз, выходя из скита, Павел оглядывал поляну и думал о том, что он – часть этого вечного, сурового покоя.

Однажды утром, набирая снег в кастрюлю, чтобы вскипятить воду, Павел заметил на снегу округлое темное пятно. Он подошел: это оказался волк, который лежал, свернувшись в клубок; при виде человека он встал, понуро опустив голову и поджав хвост. На его темно-серой шкуре виднелась серебристые полосы, ото лба к носу спускалась черная полоса; желтыми глазами он смотрел на Павла, остановившегося в десяти шагах. Так они несколько мгновений стояли и смотрели друг на друга. Впервые в жизни Павел видел волка так близко. Он повернул к скиту. Волк последовал за ним на расстоянии, прихрамывая на правую заднюю лапу. Решив поделиться с ним едой, Павел вернулся с пятью копчеными селедками и, помахав ими в воздухе, положил на пень вместе с половиной буханки. После этого он ушел в скит, оставив дверь слегка приоткрытой, чтобы наблюдать за реакцией своего гостя, но тот неподвижно сидел на снегу. Всю ночь до Павла доносился вой. На следующий день он обнаружил, что селедка и хлеб исчезли. Теперь, когда Степан приносил продукты, Павел оставлял долю волка на пне, а утром видел, что еда исчезла. Часто по ночам до него доносился тоскливый волчий вой, который эхом отдавался на поляне, но, возможно, он звучал угнетающе только для человеческого уха.

Павел провел тревожную ночь: повторялся один и тот же сон, словно он бредет по сосновому лесу и его зовет женский голос, называя прежним именем; он взбирается на холмы, спускается вниз, идет вперед, раздвигая высокие папоротники, видит вдалеке стройный, грациозный силуэт женщины в бежевом плаще; она зовет его: «Франк, Франк!» Но ему не удается увидеть ее лицо. Иногда он понимает, что она близко, потому что ее голос становится громче. Женщина прячется за стволом дерева, но, как только он бросается к ней, она исчезает, словно по волшебству.

В конце зимы в небе, долгие месяцы затянутом однотонной серой пеленой, сверкнула синь. Павел вздохнул с облегчением: он не сломался, выдержал испытание, ни на что не сетуя, каждый день благодаря Бога за дарованную ему жизнь: у него было время читать Священное Писание, размышлять над ним и каждодневно исполнять святые заповеди. Но весна оказалась хуже зимы: снег таял, земля набухла водой, каждый шаг требовал невероятных усилий, малейшее движение становилось испытанием, поляна превратилась в непроходимое болото, тучи комаров, мошек, слепней и прочих насекомых роились в воздухе, и тогда Павел понял, для чего нужна шляпа пчеловода. А ночью он опять увидел все тот же сон, в котором таинственная женщина звала его: «Франк!» Один раз она бросала в него камни. В другой раз камень ударил его по лбу, и, проснувшись, он почувствовал в этом месте боль.

На второй год, в очередной понедельник июня, Степан принес провизию; вместе с ним пришли молодые супруги, попросившие в монастыре отвести их к отшельнику. Женщину звали Валей, ее мужа – Алексеем. Они были женаты уже девять лет, но Валя так и не смогла зачать ребенка, которым Господь благословляет супружество. Старый врач в Кунгуре подтвердил, что жена не сможет родить, врач в пермской больнице провел обследование и посоветовал супругам набраться терпения, но женщина была уже в отчаянии: ей скоро исполнится тридцать два года, у обеих ее сестер уже по двое детей; она боялась, что останется бесплодной и ее супружеская жизнь потерпит крах. Павел удивился их просьбе.

– Но чем же я могу помочь? Я всего лишь простой монах.

– Прошу вас, отец мой, благословите нас, вы святой человек! – взмолилась Валя.

Взволнованный Павел удержался от возражений: отчаяние молодой женщины, ее искаженное горем лицо, умоляющий взгляд потрясли его; он осенил супругов крестным знамением, возложил руки на плоский живот Вали и, помолчав, сказал:

– Идите с миром, благословляю вас всем сердцем, во имя Пресвятой Богородицы; Она придет к вам на помощь, ибо любит нас.

Валя хотела поцеловать руку Павла, он попытался отдернуть ее, но она настаивала, ее лицо было залито слезами, и он уступил.

Бескрайний лес, возможность перемещаться только по протоптанным тропинкам не мешали окрестным жителям приходить к Павлу, особенно по воскресеньям. Они собирались на опушке в ожидании, когда отшельник выйдет из скита; одни, пройдя немного, останавливались в десяти шагах, некоторые падали на колени и, сложив руки, бормотали молитву; другие, расхрабрившись, подходили к самому крыльцу и оставляли на ступеньках корзинки с овощами, фруктами, яйцами, а самые смелые целовали ему руку.

В мае пришла деревенская женщина в цветастом платке и попросила благословить ее сына, отправлявшегося служить в Чечню. Павел возложил руки на голову парня, стоявшего перед ним на коленях, закрыл глаза, неслышно произнес молитву и, подняв призывника, крепко обнял его. В последующие дни еще три матери пришли со своими сыновьями, чтобы получить небесное покровительство перед уходом детей на эту жестокую войну.

Местные жители жаждали получить его благословление. Перед Павлом проходили молодожены, матери с новорожденными, студенты перед экзаменами, беременные женщины, те, у кого угнали автомобиль, те, кого бросила жена, и те, кто ожидал повышения по службе, мужчины и женщины, молящие об исцелении: у одних болела спина, поясница или голова, другие хромали, кашляли или харкали кровью. А кроме них – группка отверженных и никому не нужных людей, надеявшихся найти в нем родственную душу. Павел не делал различия между посетителями, принимая всех, не задавая вопросов; он осенял их крестным знамением, благословлял, возлагал руки на лбы, животы, позвонки, на раны от ожогов и даже на фотографии тех, кто не мог встать с постели или жил слишком далеко. Он сжимал своими загрубевшими пальцами руки страждущего, они вместе молились, и голоса их звучали в унисон. Каждый был ему братом, каждого он крепко обнимал, и все понимали, что он искренне сочувствует им, и не замечали его спутанных ветром волос, взлохмаченной бороды, рясы в пятнах, заляпанных грязью сапог, почерневших пальцев, исходившего от него запаха черной бузины.

Он был их отцом.

И они уходили просветленные, чувствуя себя ближе к церкви Божией. Павел же ничего не просил. Он ненавидел разного рода ходатайства и торг. Давал тот, кто хотел и мог дать. А иногда было достаточно и благодарности. Павел не обманывался на свой счет, зная, что его действия не возымеют эффекта, что у него нет никакого чудотворного дара; он всего лишь привлекал внимание Господа к человеческим бедам, и если эти отчаявшиеся мужчины и женщины обретали немного надежды, значит его вмешательство было не напрасно. Однако верующие были убеждены, что от рук Павла исходит таинственная сила. Многие исцелились от паралича, другие навсегда забыли о мучившей их постоянной боли; они вставали, шли, продолжали жить, тогда как им уже советовали исповедоваться перед кончиной. Врачи терялись в догадках, не зная, как объяснить эти исцеления. Глава села Калинино говорил, что этим чудесам обязательно должно быть какое-то объяснение. Но какое?

Молва об отшельнике-чудотворце ширилась; десятки человек ежедневно одолевали долгий путь до скита отшельника; среди них встречались даже скептически настроенные москвичи и высокомерные петербуржцы, умоляющие Павла облегчить их страдания. И он возлагал на них руки, потому что не мог отказать в помощи, но твердил: «Я обычный человек, нет у меня никакого дара, есть только любовь; знайте, я не творю чудеса, я стою на распутье и действую по наитию».

У Павла начался тяжелый период, он совсем потерял сон. Прежде он недолго читал, перед тем как лечь, и после этого засыпал, хотя спал урывками и часто просыпался. Теперь, стоило ему присесть на табурет, как он мгновенно проваливался в сон, а очнувшись, обнаруживал, что сидит, уткнувшись лбом в столешницу. Каждую ночь его преследовало одно и то же видение: он шел по лесу, вдыхая запах сосен, слушая пение соловьев, как вдруг до него доносился женский голос, зовущий его прошлым именем: «Франк!» Он озирался, шел на звук этого голоса, перешагивал через поваленные деревья, взбирался на холмы, спускался с них, переходил вброд реки, но женщина оставалась невидимой. Иногда он слышал шаги за спиной: быстро оборачивался, но успевал увидеть только грациозную фигуру в бежевом плаще, которая тут же пряталась за деревом; он бежал за ней, бежал до изнеможения, но все было напрасно. Внезапно голос доносился сзади; он поворачивал обратно – голос замолкал; он выбивался из сил от этого бега, но еще больше оттого, что гнался за призраком. А когда он садился на пень передохнуть, женщина бросала в него камни, но он не видел, как она их бросает: они летели, один за другим, откуда-то из чащи и с силой ударяли его в грудь. Ему было больно. В растерянности он поворачивал назад, шатаясь и окончательно сбившись с пути. И тут ему вслед летел огромный камень, который грозил проломить ему голову; он снова бросался бежать, и в тот момент, когда камень уже почти настигал его, он просыпался, измученный, тяжело дыша, с колотящимся сердцем, и весь остаток ночи пытался растолковать себе этот кошмар.

Один крестьянин подарил Павлу овечий тулуп, чтобы он так не мерз зимой. Съестные припасы – приношения верующих – накапливались, и Павел, который сам ел очень мало, уже не зная, что с ними делать, раздавал все полученное со словами: «Берите то, что вам нужно, это ваше». Бывало, что Степан уносил с собой больше еды, чем приносил. Часто те, кто приходил к Павлу, оставляли бумажные деньги и мелочь в картонной коробке, некоторые клали конверты на подоконник, и Павел отдавал их Степану на нужды монастыря. Одна вдова, приходившая каждый день, сделала из веток метлу и подметала в хижине; ее сын починил провалившийся навес, укрепил расшатавшиеся доски крыльца и выгреб из очага золу. Двое парней установили на опушке большой деревянный крест. А Павел по-прежнему отвечал, как мог, на извечные вопросы: «Как вы думаете, отец мой? Что мне делать?» – убеждая людей, что нужно прощать зло, оскорбления, ложь, измены, непослушных детей, неверных друзей, идти людям навстречу, любить их.

Один житель Перми надумал совершить два преступления и попросил на это благословление. Он хотел убить негодяя, который изнасиловал его дочь и отказался признаться в содеянном, утверждая, что она – гулящая и пошла с ним добровольно, а милиция не возбудила уголовное дело, потому что насильник был из богатой семьи. Придя в отчаяние от такой несправедливости, отец девушки решил взять мщение на себя, а потом застрелиться, чтобы положить конец своим мучениям. Павел провел с ним два часа; держа его руки в своих, он тихо говорил ему на ухо: «Ты уверен, что принял правильное решение? А о дочери ты подумал? Что с ней будет, когда ты покинешь этот мир? Кто защитит ее? Ты должен заботиться о ней. Ты должен жить. Тобою движет месть. Ты должен от нее избавиться. Да, людское правосудие несовершенно, но оно не так уж важно, а я говорю тебе: однажды этот преступник понесет заслуженное наказание. Ты не должен позволять ненависти разрушить твою жизнь и жизнь твоей дочери. Если ты действительно ее любишь, прости виновного, но не ради него самого. Ради себя. И ради нее. Чтобы вновь обрести свободу. Если откажешься от мести, ты и твоя дочь еще долгие годы будете жить счастливо, ибо самое важное – любовь, которую вы несете друг другу». Несчастный отец долго молчал, потом поднял голову и заплакал. Поцеловав Павлу руку, он поблагодарил его и, вернувшись домой, рассказал всем, что Павел – святой, потому что исцелил его от гнева.

Но больше всего было паломников, приходивших для того, чтобы помолиться в этом месте, затерянном в лесах, где их охватывало чувство близости к Богу и Его творению, которое достигается только ценой такого паломничества. Сам архимандрит явился в этот скит пешком: выйдя на заре, он несколько раз останавливался в дороге, вконец выбившись из сил. И с радостью обнаружил, что около пятидесяти верующих уже ждут его там, на месте: это могло быть только проявлением божественной благодати. Архимандрит рукоположил Павла иеромонахом, дав ему тем самым право служить Божественную литургию; но Павел не для того отдалился от мира, чтобы стать священником, и воспользовался своим правом иначе: он никогда не признавал установленный порядок литургии святого Иоанна Златоуста, который, однако, знал наизусть – обряд был, на его взгляд, слишком длинным.

В этом заброшенном месте, не предназначенном для служения Слову Божьему, но воплощавшем его лучше, чем где бы то ни было, Павел решил сократить службу, оставив для этих истинно верующих только анафору[231] и причастие. Затем он благословлял свою паству, все брались за руки и пели псалмы, а потом трижды осеняли себя крестным знамением, кланялись, тепло обнимались и целовались, после чего пускались в долгий обратный путь, который возвращал их к мирской жизни.

В последующие годы произошли знаменательные события, которые подтвердили святость Павла, что для всех окружавших его было очевидно, – как и то, что им выпало редкое счастье говорить с ним, прислуживать ему и благодаря ему приблизиться к Господу.

Началось с того, что в июне Валя родила. Близнецов – мальчика и девочку. Сына она назвала в знак благодарности Павлом, а дочку – Ольгой, в память о покойной бабушке. Через неделю после родов Валя вместе с мужем Алексеем, родителями и друзьями прошли пешком через лес; супруги несли близнецов. Павел, который присутствовал на многих обрядах в Черниговском монастыре, так уверенно провел службу, что никто из присутствующих даже не заподозрил, что это было его первое в жизни крещение. Он трижды перекрестил младенцев, трижды благословил их и приступил к троекратному отречению от Сатаны: читал «Верую», трижды погружал детей в купель с водой, передавал крестным, которые надевали на них крестильные рубашки, и в заключение мазал им лобики священным елеем, благодаря которому они воскресали во Христе и получали дар Духа Святого. Рождение близнецов через год после того, как Павел возложил руки на безнадежно плоский живот Вали, абсолютная уверенность в том, что между благословлением отшельника и этой неожиданной беременностью существует связь, только подтвердили, что Павел – посланник Божий. И хотя он упорно повторял, что тут нет никакого чуда, а есть чистая случайность из тех, что происходят каждый день, и единственная тайна кроется в человеческом теле и разуме, коими не управляют ни разум, ни наука, – никто ему не верил, и все приписывали слова монаха его смирению.

В августе, как и каждый год, пошли громыхать грозы, раскаты грома были похожи на разрывы снарядов и не давали Павлу заснуть; порывом ветра выбило окно вместе с рамой, проливной дождь смыл со стен скита глиняную обмазку, вода просочилась внутрь, намочила книги, лежавшие на полке; твердый переплет книги Базена о Фуко, изданной в 1921 году, постепенно разбух и местами полопался, задняя часть отошла от корешка, прошивка разорвалась, страницы рассыпались. Эта книга была единственным земным благом, за которое держался Павел; ему казалось, что он потерял старого друга, но он не имел права горевать и заставил себя очиститься от страсти обладания, сочтя эту потерю Божьим знаком; он больше не касался книги, но его охватила глубокая грусть, по щекам текли слезы, и он никак не мог унять их. «В чем же здесь зло? Эта история о святом, которая сопровождала меня всю жизнь, была мне маяком; без его примера я, возможно, никогда не прошел бы этот путь». Павел вскочил с табурета и бросился спасать то, что еще осталось от книги: подперев оконную раму брусом, он подкинул в печку дров, и воздух быстро нагрелся; потом натянул бельевые веревки и начал развешивать на них сброшюрованные страницы, но их было слишком много; он достал еще веревки и натянул их ниже, так что теперь невозможно было встать во весь рост и приходилось передвигаться, согнувшись в три погибели.

За день влага испарилась, но книжные листы остались скрученными; Павел как смог собрал книгу, зажал ее между двумя деревянными досками и обвязал веревкой; но две тетрадки слиплись намертво, и он не решился их выбросить, а подвесил перед печкой. Вечером ему бросился в глаза подсохший краешек страницы 338, на котором он с трудом различил несколько строчек, написанных словно специально для него:

«…Посреди этой молчаливой природы, на этой безлюдной земле, где нет и следа человеческого жилища, не требовалось усилий, чтобы вести жизнь в одиночестве и созерцании… но, подобно Моисею, мне нужно было увидеть Землю обетованную хотя бы издалека…»

Павел закрыл глаза. Где она, эта Земля обетованная? Мы мечтаем о ней, но ведь это мираж, название, которое мы даем своим иллюзиям; никто и никогда не достигнет ее. Он прижал к груди клочок бумаги. «Если мне не хватает смирения – что ж, Бог простит меня».

Павел читал страницу книги, висевшую на веревке перед его глазами, когда вдруг услышал мерные удары, словно кто-то бил молотком по стене. Спросив себя, какое животное может издавать такой шум, он вышел из хижины и увидел десяток монахов и рабочих с досками и слесарными инструментами. Он подошел ближе и спросил у Степана, который теперь был послушником, что они собираются строить на поляне. «Мы построим храм, отче, чтобы вы могли проводить службы и достойно принимать верующих, которые приходят молиться вместе с вами».

Пока одни раскладывали доски, пилили, сколачивали их гвоздями, строгали, красили, другие выгружали деревянные брусья, рейки, ящики с материалами. Степан объяснил, что сельские жители уже несколько недель расширяют и выравнивают грунтовую дорогу, чтобы можно было запрячь лошадь и доставлять продукты в скит на санях. Спустя неделю настоящая церковь с восьмиугольным барабаном и колоколом, с желтым куполом-луковицей, увенчанным железным крестом, гордо возвышалась на поляне и, судя по всему, могла вместить не меньше двухсот человек. Первая служба ожидалась на праздник Воздвижения креста Господня, который выпадал на 14 сентября.

Накануне группа монахов установила в церкви трехстворный иконостас высотой два с половиной метра, написанный отцами-монахами Белогорского монастыря, и повесила восемь больших икон, по четыре с каждой стороны. Архимандрит и сам пермский митрополит приехали на санях. Каково же было их удивление, когда после двух с половиной часов пути они увидели толпу в четыреста, а то и пятьсот человек, терпеливо ждавших на поляне, пока еще сотни две толпились в храме. Митрополит освятил новую церковь, дав ей имя Богородицы Заступницы Усердной, установил на алтаре покровительницу монастыря – Иверскую икону в великолепном золоченом окладе и с помощью архимандрита и Павла начал служить Божественную литургию.

В ноябре монахи возвели на опушке, в ста метрах от церкви, два строения: одно – на трех-четырех человек, а в другом, побольше, принимали верующих, их пожертвования, просьбы о поминовении усопших, чтении неусыпаемой псалтыри за здравие живых и за почивших. Здесь паломники могли купить иконы, свечи, платки, молитвенники, образки, религиозные книги.

Павел никогда не переступал их порога. Монахи возвели вокруг его хижины деревянный частокол высотой метра в полтора, и никому из посторонних не дозволялось входить внутрь. Павел подумал, что наконец-то жизнь пошла своим чередом, как четыре года назад, когда он только пришел сюда. Он снова мог целыми днями пребывать в одиночестве и ни о чем другом не мечтал. Отныне одному Степану разрешалось стучаться к нему в дверь, потому что Павел сказал: «Я не хочу, чтобы меня беспокоили»; к тому же ему нравился Степан с его мягкостью и спокойным нравом. Время от времени тот просил его выйти к верующим, но, если Павел отвечал: «Я устал» или «Сегодня мне не хочется», Степан отвечал: «Ничего страшного, как-нибудь справимся».

Однажды в воскресенье Степан пришел с известием: «Отче, четверо солдат, которых вы благословили три года назад, вернулись из Чечни; они сейчас в часовне со своими родителями, друзьями и командирами; хотят вас поблагодарить за то, что вы спасли их своими молитвами». Павел согласился с ними встретиться и подумал, что ребятам просто повезло и они не угодили в мясорубку, но промолчал. Поляна стала похожа на военный полигон: две-три сотни солдат в синей парадной форме, приехавшие из пермского военного городка «Звездный», приветствовали его. Павел подумал: «Невероятно, они же совсем юные!» К нему подошел мужчина со множеством орденских планок на груди; Степан почтительно упомянул его чин полковника, но Павел не расслышал имени. Полковник отдал честь и отрекомендовал ему кадетов: подростков и юношей от восьми до восемнадцати лет, одетых в голубую форму с красным кантом, пояснив, что они проходят курс патриотического военного воспитания, изучают основы духовной православной культуры, занимаются боевыми искусствами и во время школьных каникул ездят на военные сборы. Он попросил Павла благословить их. Когда тот поднял правую руку, чтобы перекрестить их троеперстием, все двести или триста кадетов, как один человек, преклонили колени и опустили головы, а Павел подумал: «Надеюсь, этих ребят не отправят в Чечню».

Церковь была заполнена молодыми военными и их родителями; четверо солдат, некогда получивших благословление Павла, а за ними их матери и отцы бросились целовать ему руку. Павел счел своей обязанностью поговорить с этими парнями, и они начали признаваться ему в том, в чем никогда не признавались своим близким. Они рассказывали. Долго. Полушепотом. Забыв, что находятся в церкви, в окружении толпы, которая не спускала с них глаз, напрягая слух, что уловить сказанное. Солдаты вспоминали бесчисленные ужасы, пытки, резню; они были подавлены и деморализованы тем, что увидели, пережили и совершили; конечно, они вернулись живыми и невредимыми, но в их душах остались незримые раны. Все, что им пришлось вынести на этой несчастной земле при «восстановлении порядка», оживило его собственные воспоминания о том, что он видел, пережил и совершил в бытность свою солдатом сорок пять лет тому назад, в Алжире.

И его охватила дрожь.

До сегодняшнего дня он был уверен, что навсегда похоронил эти ужасы в глубине памяти. Но теперь вдруг осознал, что его зовут Франк, а не Павел. Что имя Павел было навязанной ему маской, что он не изменился и навсегда останется Франком. Прижимая к груди каждого солдата, он долго не выпускал его из объятий; все прихожане видели, как по его лицу текут слезы, чувствовали боль, которая теперь стала его болью, и говорили себе, что отец Павел действительно святой.

Многие бросали вызов суровой зиме, долгие часы шли по промерзшему насту, опустив голову, съежившись от холода, через бескрайний лес, стремясь искупить свои грехи этим тяжелым испытанием, подбадривая друг друга в надежде, что отец Павел примет их, возложит руки на разбитых параличом, исцелит раненых и калек, тех, кто даже не ведает названия своей хвори, кто теряет зрение, чья память угасла, кому предрекли скорую смерть, несчастных женщин, потерявших надежду родить, погорельцев, страдальцев, живущих в адском огне постоянной боли, неизлечимо больных детей. Когда сгущался туман и за десять шагов уже ничего нельзя было различить, когда лицо обжигала снежная буря, а мороз был так непереносим, что даже волки прятались в своих логовах, каждый шаг становился испытанием. Но и добравшись до места, они должны были терпеливо ждать: Павел редко выходил из скита; он читал, размышлял или смотрел на танцующее пламя в печке, думая о разном – о своей прошлой жизни, о той, которую хотел бы прожить, – а то и полностью отрешившись от всего.

Проходило несколько дней, и Степан говорил со своей кроткой улыбкой: «Их слишком много, отче, но, если вы не выйдете, они замерзнут до смерти или слишком ослабеют, чтобы вернуться домой». Павел вздыхал: «Таков мой удел. Было бы жестоко отказать им в помощи. Коли уж я однажды согласился помочь, то не могу отвергнуть их, они ждут от меня такой малости: взгляда, улыбки, молитвы, – и я могу утешить их, подарить немного надежды, немного света». И он вставал, надевал овечий тулуп и шел к несчастным людям, которые ждали его за оградой.

Как только Павел появлялся – изможденный, с запавшими от бессонных ночей глазами, в развевающемся армяке поверх рясы, с длинными спутанными волосами и густой бородой, покрытой инеем, – они безоговорочно верили, что перед ними древний пророк или один из тех святых, иконам которых они молились. Павел терпеливо выслушивал этих несчастных, говорил с каждым, хотя от холода у него немели руки и ноги; страстно молился вместе с ними, словно пытаясь передать им таинственную силу; возлагал свои застывшие ладони на больные места, неплодоносные лона и бельмы, на головы, в которых гасло сознание, и тела, уставшие жить; он возносил молитву Иисусу, а потом заклинал Богородицу, призывая Ее вмешаться, оказать милость этим убогим; обнимал их по-отечески, и они уходили счастливые – может быть, не исцеленные, но успокоенные, просветленные, ибо для всех этот отшельник был последней надеждой.

Следует признать, что, вопреки рациональным доводам, чудеса все-таки случались – ведь именно так называют восстановление зрения, заживление ожогов, внезапно зачавшее лоно, рассосавшуюся опухоль. Такое происходило несколько раз. Люди ободряли вновь прибывших, называя мужчин и женщин, известных им лично или по слухам, которых спасло паломничество к Богородице Заступнице Усердной. Скептики смеялись над этими ничтожными цифрами, несравнимыми с тысячами людей, совершивших паломничество: сомнительные исцеления и временные улучшения не превышают десятых долей процента от болезней всех прочих страждущих; стоит ли говорить, что это мало чем отличается от заклинаний, магии или попросту фокусов, не говоря уже о том, какую прибыль это приносит монастырю?!

Словом, столкнулись два непримиримых лагеря: верящие и не верящие, и каждая сторона приходила в ярость оттого, что не могла убедить другую. Было, однако, несколько случаев, которые взбудоражили врачей, неспособных объяснить выздоровление их пациентов. Таких случаев насчитывалось немного. Но достаточно, чтобы молва о них вышла за границы Кунгура и Пермской области и понеслась по стране, передаваясь из уст в уста.

На шестом году отшельничества, в апреле, к Павлу пришли молодые родители из села Калинино с просьбой помочь найти их трехлетнего сына, пропавшего в лесу три дня назад. Этот год выдался на редкость теплым; уже в феврале проклюнулись первые почки, и растаял снег. В воскресенье они пошли всей семьей на пикник; солнце пригревало, прямо как в июне; в какой-то момент они обнаружили, что Виталика с ними нет; они искали его повсюду, поставили на ноги соседей, полицию, организовали поиски, но все безрезультатно. Два дня и две ночи сотня человек прочесывала лес и его окрестности, обследовала речки, болота. Но мальчик бесследно исчез. Лесорубы обнаружили рядом с деревней не меньше десятка волков; мать пришла в отчаяние: только божественное вмешательство могло спасти их сына.

Павел не мог признаться этой насмерть перепуганной женщине, что от его молитв не будет никакого проку, ибо Бог сам сотворил диких зверей, и, когда они голодны, они ищут добычу, и Бог здесь бессилен, как бессилен Он прислушаться к молитвам животных, которых мы поедаем. А кроме того, если их сына похитил волк, его уже никогда не найдут, как не нашли двух других пропавших детей. «Не пришло еще время молиться, дочь моя; мальчик, может быть, еще жив, надо продолжать поиски».

Павел попросил отца мальчика показать ему на карте сектор, где поиски ничего не дали, собрал группу из паломников и монахов, и этот новый поисковый отряд из двадцати пяти человек отправился на участок, где мог находиться мальчик, прочесывая его в противоположном направлении. Вооружившись палками, люди шли в ряд на расстоянии пятидесяти шагов друг от друга, стучали по деревьям и звали: «Виталик! Виталик!» Они шли так часа три, потом остановились передохнуть и двинулись дальше. В конце дня Павел благословил каждого верующего и поблагодарил за помощь; мать ушла в деревню вместе с ними, с Павлом остались только отец Виталика и Степан, которому архимандрит дал указание присматривать за отшельником. Они продолжали идти до самой темноты, часто окликая мальчика и останавливаясь в надежде услышать отклик. Безрезультатно. Наступила ночь; они поделили между собой буханку бородинского хлеба, которую Степан захватил с собой в суме. Отец спросил:

– Отче, как вы думаете, найдем мы Виталика живым?

– Все мы в руках Божьих, и Ему решать.

Они встали на колени и долго молились, затем сгребли в груду сухие листья и улеглись на них. В лесу стояла таинственная тишина, сквозь кроны деревьев проглядывали звезды. Степан и отец мальчика заснули. А Павел стал вслушиваться во тьму. Через два или три часа он услышал голос, зовущий его: «Франк! Франк!» На этот раз он не собирался попадать в ловушку и бежать за призраком, но впервые голос прозвучал совсем рядом. Павел встал, на ощупь двинулся вперед, стараясь не натыкаться на деревья. «Франк, Франк»! – кричала женщина где-то вдалеке, и он шел в этом направлении. Он шел до первых солнечных лучей, на верхушках сосен туман рассеялся, и Павел подумал, что у него начались галлюцинации: раздался волчий вой, а следом за ним – женский голос. Павел шагнул вперед и вдруг увидел, что вместе с ним идут Степан и отец Виталика – но как могли они оказаться здесь в это время? Уж не сон ли все это? Так втроем они подлеском прошли километр и оказались на скалистом склоне, выступавшем из песка. Они спустились, пошли по песку и через двадцать метров увидели лежащего зверя – это был волк с серебристыми полосами на темно-серой шкуре и с черной полосой на морде; он смотрел на них желтыми глазами, а рядом с ним лежал спящий ребенок. Павел хотел подойти, но Степан удержал его за руку:

– Не подходите, отче, это волк-одиночка, они самые опасные, такой может вцепиться вам в горло; лучше вернемся в деревню за подмогой и тогда избавимся от этого отродья.

– Мы все в руках Божьих, и Ему решать.

Павел медленно подходил к волку. Когда он был уже в пяти метрах, зверь встал и отошел, припадая на правую заднюю лапу. Павел присел на корточки рядом с ребенком, осторожно взял его на руки и почувствовал тепло детского тела. Мальчик еще спал, когда они вышли из леса. Хромой волк следовал за ними на большом расстоянии. Время от времени они оборачивались и видели, что он не отстает. Когда они уже были на краю деревни, зверь остановился, посмотрел им вслед и скрылся в лесу.

* * *

Игорь вышел на пенсию. Если бы это зависело от него, он продолжал бы работать в кунгурской больнице, но директор считал, что есть возраст, пределы которого нельзя переходить, и в восемьдесят лет человеку пора на заслуженный отдых. Игорь считал такую логику нелепой: на здоровье он не жаловался и лечил лучше, чем его коллеги по больнице. Но делать нечего. Пациенты были недовольны новым врачом, который поминутно поглядывал на часы, тогда как у Игоря прием длился столько, сколько требовалось. Некоторые бывшие больные теперь приходили его проведать, поболтать с ним, при случае попросить совета и пожаловаться на недомогание, которое не проходило, несмотря на лечение, предписанное новым доктором. Игорь осматривал, ощупывал, прослушивал, прописывал травяные чаи собственного изобретения или звонил коллеге и объяснял ему, что, возможно, пациент страдает другим заболеванием и ему пришлось рекомендовать другие лекарства. Эти бесплатные консультации привели к тому, что Игорь стал незаменим: многие бывшие пациенты взяли в привычку вызывать его посреди ночи или в воскресенье, даже когда улицы были завалены снегом.

Они с Натальей совершали долгие прогулки в лесу или вдоль реки Сылвы. Игорь говорил себе, что ему невероятно повезло встретить такую женщину. Поначалу Наталья пыталась убедить Игоря, что вера преобразит его жизнь, но в конце концов сдалась: этот атеист был безнадежно потерян для религии.

В третью субботу апреля Наталья попросила Игоря поехать вместе с ней в Калинино, чтобы принять участие в крестном ходе к храму Богородицы Заступницы Усердной.

По такому случаю архимандрит Белогорского монастыря предоставил хоругвь XIX века Богородицы Иерусалимской, вышитую жемчугом, золотыми и серебряными нитями; икону же должен был нести отец Павел. Накануне бесконечные грозы превратили поля и дороги в сплошное болото. Небо местами прояснилось, но вдали громыхал гром, и огромные сизые тучи каждую минуту грозили пролиться дождем.

Игорь был уверен, что плохая погода заставит многих отказаться от намерения участвовать в процессии, и поразился, увидев спешащую толпу и поток машин, наводнивших сельские улицы. Сколько народу здесь собралось? Тысяч пять, а то и больше? Невозможно было определить даже примерно. Пришлось припарковаться на склоне в двух километрах от монастыря. Игорь собирался почитать книгу в местном кафе или прогуляться в ожидании Натальи, но она с таким волнением говорила об этой часовне, затерянной посреди леса, и о благоговении, которое вызывал у всех святой Павел, что он передумал. Его не переставала удивлять истовая религиозность, распространившаяся по стране с падением коммунизма, и, с недоверием глядя на людские реки, повсюду заполнявшие даже самые маленькие церквушки, он стремился разгадать эту тайну, найти причину такой страстной набожности. Теперь ему представилась возможность понаблюдать за этим действом и, может быть, понять его суть.

Шествие тронулось. Но участники, особенно женщины, беспорядочно двинулись вперед, сразу внеся хаос в его ряды. Наталья и Игорь пытались разглядеть героя дня, но с того места, где они находились, да еще в такой толпе, это было невозможно. Отец Павел шел далеко впереди, склонившись к древку вышитой хоругви и преодолевая сильные порывы ветра. Позади Степан и другой монах с трудом несли еще одну хоругвь и пели псалмы. Процессия вошла в лес, где деревья хоть немного защищали людей от сильного ветра. Гигантские тучи грозили вот-вот обрушить ливень на верующих, которые шли уже два часа, опустив головы и борясь со шквальным ветром. Наконец небо загромыхало грозовыми раскатами. И хлынул ливень. Все одновременно подняли головы, прикрылись брезентовыми накидками или раскрыли зонты; молнии чертили в небе огненные зигзаги. Под проливным дождем процессия вышла на большую поляну к скиту отшельника.

Внезапно пронзившая небо молния с такой силой ударила в древко главной хоругви, что Павла, несущего ее, подбросило в воздух. Находившихся рядом монахов и паломников мощный разряд повалил на землю. Женщины бросились к Павлу, лежащему без сознания. Страшное известие распространилось по всей процессии, толпу охватила паника, некоторые кинулись обратно в лес; послышались крики, что Павел умер, убит молнией. Игорь, за которым спешила Наталья, расталкивал толпу: «Я врач, дайте пройти!» Бездыханный Павел лежал посреди поляны, раскинув руки. Под проливным дождем монахи встали вокруг него на колени и начали молиться. Игорь наклонился, с трудом нащупал сонную артерию и крикнул: «Он жив!» Перевернув Павла на спину, он расстегнул его рясу, сделал массаж сердца, прижимая ладони к грудине и ритмично надавливая на нее, а затем – искусственное дыхание «рот в рот». После десяти вдохов уставший Игорь ненадолго остановился, а затем снова возобновил массаж сердца. На четвертом нажатии из горла Павла вырвался отрывистый вздох; его веки дрогнули, и он открыл глаза. «Помогите мне отнести его в дом!» – крикнул Игорь. Перепуганные монахи увидели, что волосы и борода отшельника стали совершенно белыми.

Павла осторожно уложили на соломенный тюфяк. Степан разжег огонь в печке, и тогда Игорь попросил всех выйти: «Отцу Павлу нужен покой». Когда они остались одни, Игорь помог ему снять мокрую рясу, облепившую тело.

– Как вы себя чувствуете?

– Как будто по мне проехал поезд. Я ничего не помню. Вы врач?

– Сейчас на пенсии; я долго работал в кунгурской больнице. В вас ударила молния. И повезло же вам, что обошлось без последствий.

Павел снял тельник, подошел к огню, и, пока он грелся, Игорь растирал ему спину полотенцем. На шее у Павла висел православный крест на кожаном шнурке и пластиковый конвертик на веревочке.

– Значит, не пришло еще мое время. А может быть, меня уже в который раз спас этот маленький талисман.

– О, у меня такой же!

Игорь достал кошелек и вынул из него клевер-четырехлистник в прозрачном конвертике.

– Мне давным-давно подарил его друг, это было в Израиле.

Павел взял из его рук клевер и сравнил со своим.

– Да, точно такой же!

– А кто вам его подарил?

– Мишель Марини.

– Но… это же мой брат!

– Его брата звали Франк, а не Павел, я знаю точно.

– Павел – это монашеское имя, данное мне при крещении. Меня зовут Франк Марини. Не понимаю, как могут существовать два четырехлистных клевера. Этот я получил от отца, когда бежал из Франции.

– Его отец – ваш отец – тоже отдал Мишелю свой.

– Как такое возможно? Так вы говорите по-французски? – спросил Павел на языке, который, казалось, совершенно забыл.

– Разумеется, я приехал в Париж в пятьдесят втором году и прожил там тринадцать лет. Работал таксистом. С Мишелем я познакомился в кафе на Данфер-Рошро, и он всегда был мне как сын. Помню, он рассказывал вашу армейскую историю, которая скверно окончилась.

Игорь устало опустился на табурет, Франк присел на край кровати. Так они и сидели оба, одинаково взволнованные воспоминаниями, которые уносили их на сорок лет назад. И долго беседовали, задавая друг другу вопросы, связывая разорванные нити, соединяя части головоломки, обнаруживая, что между ними есть некое родство.

– Поверить не могу… какая встреча! Для моей подруги, да и для всех вы – святой.

– Я ничего для этого не делал сам – жизнь заставила. Мне хотелось только одного – познать истину, быть в мире с собой. Но, став отшельником, я так и не нашел того, что искал, мне не хватает чего-то важного.

– Однако ваша вера двигает горы, вам повинуется толпа! Как объясните вы эту загадку?

– Я объясняю это нашими человеческими несчастьями. «Богом» мы называем нашу боль.

* * *

Дорогой Мишель,

надеюсь, у тебя все хорошо, и мое письмо найдет тебя по адресу твоего отца – это единственный адрес, который есть в моем распоряжении, а ты, наверно, уже много лет у него не живешь, но за последние дни я почти уверовал в чудеса. Прежде всего я хотел бы извиниться за свое молчание; когда-нибудь я тебе все объясню. Пишу тебе эти несколько строк, чтобы сообщить: я встретил Франка. Он живет недалеко от меня, под Кунгуром. Когда я спросил его, могу ли я связаться с тобой и рассказать о нашей встрече, он пожал плечами и ответил, что я волен поступать как захочу. Посылаю тебе номер своего телефона, электронный адрес и жду ответа. Обнимаю тебя,

Игорь Маркиш

* * *

Прошло двенадцать дней, и самолет компании «Аэрофлот», вылетевший из Москвы, приземлился на пермской земле. Мишеля Марини и Анну встречали Игорь и Наталья. В потоке прибывших пассажиров Игорь сразу узнал Мишеля, хотя последний раз они виделись сорок лет назад в Хайфе. Потрясенный, он подошел к нему. Они обнялись и долго хлопали друг друга по спине. Игорь не мог сдержать слез:

– Дурацкие слезы, но это сильнее меня – с возрастом становишься сентиментальным. Никогда бы не поверил, что нам доведется снова увидеться. За это время произошло столько всего невероятного!

Мишель представил им Анну:

– Это дочь Франка, но они не знакомы. Франк и не подозревал, что у него есть ребенок. Сесиль, мать Анны, поняла, что беременна, уже после его побега из Франции, а он с тех пор не подавал признаков жизни. Думаю, он узнал о существовании своей дочери только в девяносто третьем году, когда встретил мою мать в Москве.

Время от времени Игорь наклонялся к Наталье и переводил сказанное.

– Вы увидите его завтра. Павел, то есть Франк, живет отшельником посреди леса. Сегодня переночуете у меня дома, нам столько всего надо рассказать друг другу!

Наталья села за руль, а Игорь, обернувшись назад, всю дорогу разговаривал с Мишелем и Анной по-французски.

– Я живу здесь с начала семидесятых, тридцать лет проработал в кунгурской больнице; мне часто хотелось связаться с тобой, но не было такой возможности. Теперь, когда прошло время, я могу говорить об этом, и ты поймешь, почему я молчал столько лет.

– Как часто ты виделся с Франком? – спросил Мишель.

– Я видел его трижды. В основном он находится в своем скиту под присмотром послушника. Там он и принимал меня, и мы беседовали по нескольку часов. Мне казалось, что я обрел давно потерянного друга. Хотя я заметил, что он избегает говорить о себе. Зато он интересовался моей жизнью, семьей, Израилем. Что еще сказать? Он практически ничего не ест, от него остались кожа да кости; думаю, у него анемия, но он отказывается от осмотра.

– А я часто думала: как живет мой отец? – сказала Анна.

– Он православный монах Белогорского монастыря, но предпочел жить отшельником в лесу; придется очень долго идти пешком, чтобы добраться туда. Кажется, с ним связывают много чудес, ходит молва, что он святой; монахи построили часовню рядом с его скитом. Он рукоположен в иеромонахи и имеет право служить Божественную литургию – мессу православных. После того как в него ударила молния, его волосы и борода мгновенно поседели, и он действительно стал похож на пророка. Я был у него позавчера, и он сказал мне, что устал от сотен людей, которые приходят к нему, лишь когда попадают в беду и хотят что-то выклянчить у Бога. Он с трудом переносит тех, кто норовит прикоснуться к нему или получить его благословление, тогда как он, по его словам, обычный человек и желает только одного – отречься от мира. Сам я убежденный атеист, но должен признать, что стал свидетелем совершенно необъяснимых явлений: были примеры исцеления, которые выходят за пределы моего понимания, особенно в случае с Валей. Эта женщина лечилась у меня в больнице от бесплодия, не могла иметь детей; он всего лишь положил руки ей на живот, и через какое-то время она родила близнецов. Я могу сказать только одно: от этого человека исходит невероятное умиротворение.

– У вас есть его фотографии?

– Как ни странно, до сих пор никому не пришло в голову его сфотографировать. Это не запрещено, но вокруг него царит такая атмосфера набожности и отрешенности…

На следующее утро, несмотря на ранний час, улицы села были забиты автомобилями. При тусклом свете подернутого дымкой солнца Игорь, Наталья, Мишель и Анна отправились в лес по дороге, ведущей к скиту, но поток страждущих – стариков, увечных, родителей с детьми на руках – вынудил их замедлить шаг. Через два часа они присели на срубленное дерево, чтобы выпить горячего чаю из термоса, который Наталья захватила с собой. А затем двинулись дальше, обгоняя путников, и вышли наконец на поляну. Очередь в несколько сот метров змеилась до самого входа в церковь, где за порядком следили добровольцы. Еще сотни паломников ждали, сидя посреди поляны или около бараков, построенных на опушке.

Увидев Степана, Игорь подошел к нему: «Отче, со мной младший брат отца Павла, он приехал из Франции повидаться с ним, отец Павел предупрежден». Степан взглянул на Мишеля: «Следуйте за мной». Толпа терпеливо ждала у входа в часовню, повинуясь указаниям послушника, который регулировал поток паломников: когда два человека выходили, он впускал еще двоих.

Отец Павел причащал молодого солдата, когда увидел Игоря, перед ним – незнакомого мужчину, а рядом женщину, которую он узнал мгновенно: она совсем не изменилась… Павел вздрогнул; ложка в его пальцах задрожала, в смятении он уронил ее и протянул руку к женщине: «…Сесиль!» Он сделал два шага и остановился прямо перед ней: «Сесиль!» Мужчина, стоявший слева, не спускал с него пристального взгляда.

– Франк, это я, Мишель. А это не Сесиль, а Анна.

Потрясенный Франк зажал рот рукой, словно увидел призрак. Его губы задрожали, он схватил Анну за руку и сильно ее сжал:

– Прошу тебя, умоляю, прости меня!

Анна с недоумением взглянула на отца:

– Простить вас?

Она не поняла. И вдруг увидела, что он едва дышит; его лицо исказилось, побледнело, ноги задрожали, словно под ним закачалась земля, и он рухнул на пол, потеряв сознание.

Мишель и Анна ждали, сидя на лавке у двери скита; каждый думал о своем. Анна вздохнула.

– Никак не могу осознать, что этот человек – мой отец.

– Сам я ни за что не узнал бы его с этой седой бородой и длинными волосами; вдобавок он так исхудал; напрасно мы приехали и нарушили его покой, не нужно было форсировать события. Как мы можем его понять?! Я так радовался, что найду брата, обниму его. Мне его очень не хватало всю жизнь. Но эта идея – возобновить родственную связь – оказалась неудачной, и лучше оставить его в покое.

Наконец из скита вышел Игорь.

– Франк сильно ослаб, он плачет, как ребенок, и не позволяет осмотреть себя. Ему нужен отдых.

– Возвращаемся во Францию, – сказал Мишель. – Нам вообще не нужно было приезжать.

– Подождите, я спрошу его, хочет ли он вас видеть, – ответил Игорь и вернулся в дом. Через минуту он появился снова. – Можете войти. Только не переутомляйте его.

Франк лежал на кровати, укрытый одеялом; он сделал им знак подойти.

Мишель наклонился к брату.

– Не волнуйся, Франк. Мы вернемся в Париж. Увидимся когда-нибудь позже, когда тебе станет лучше. Тогда ты сообщишь нам, и мы опять приедем.

– Я так рад тебя видеть, Мишель.

Франк нащупал руку брата и сжал ее что было сил, затем жестом подозвал Анну:

– Садись… Ты очень красивая, дочка, ты похожа на свою мать, даже не представляешь, до какой степени. Мы должны были любить друг друга, прожить вместе долгую жизнь. Я один виноват в том, что ничего не получилось. Мне нет никакого оправдания. Я вел себя как последний дурак. Искал что-то немыслимое. Звезду, которой не существует. Хотел, чтобы наши мечты стали реальностью. Не получилось. Мы не можем изменить мир… Я так хотел иметь детей, ты не представляешь, я всю жизнь мечтал о них. Но вышло иначе… Очень прошу тебя: прости за то, что я натворил. Умоляю, ты должна меня простить. Невозможно вернуться в прошлое, невозможно исправить свои ошибки, можно только плакать.

Он взял руку дочери, поднес ее к губам и разразился рыданиями. Приступ кашля сотряс его тело; обессиленный, он с трудом кивнул им и знаком велел уходить. Анна встала, едва сдерживая слезы, и они покинули хижину.

На поляну, освещенную оранжевой луной, вернулась тишина; паломники давно разошлись. Франк наконец успокоился, он спит; его дыхание стало ровным, лицо разгладилось. Ему чудится, что он снова бредет по лесу, очарованный весенними цветами, пением птиц. Внезапно он слышит какой-то тихий звук, оборачивается и видит: прямо к его ногам падает камешек; он успевает заметить стройную фигуру в плаще, которая сразу прячется за дерево. Франк бежит к ней… Она исчезает. Чуть дальше он замечает край ее плаща, выглядывающий из-за сосны. Он подкрадывается и одним прыжком настигает женщину, обхватив обеими руками. Наконец-то! И видит, что перед ним Сесиль.

Или Анна? Как понять?.. Разве что Анна и Сесиль – один и тот же призрак. Франк резко садится в кровати, задыхаясь, все еще во власти сновидения. И долго сидит, вглядываясь в темноту. Говоря себе, что жизнь такова, какой мы сами ее делаем. Пусть нельзя вернуться назад и все отменить, но жизнь на этом не заканчивается. Главное – не пройти мимо нее снова. Он встает, зажигает свечу. Находит в картонной коробке маленькие, с пятнами ржавчины, ножницы и начинает обрезать свои длинные волосы. Медленно. Методично. В оконном стекле отражается человек с грустными, устремленными вдаль глазами.

Утренний туман медленно рассеивается под лучами солнца. Одинокий деревянный дом, срубленный из массивных бревен, смотрит окнами со своего взгорка на вечную Сылву, исчезающую на горизонте. Все четверо завтракают, сидя за столом.

– На самом деле, – говорит Мишель, – был только один настоящий клевер-четырехлистник – тот, который отец нашел в померанском концлагере. По его словам, талисман не только спас ему жизнь, но и помог найти друга. Именно этот клевер он подарил Франку перед тем, как тот спешно покинул Францию и отправился в свою долгую одиссею; это был самый лучший подарок из всех, что он мог ему сделать. А потом у отца наступила в жизни полоса неудач, или же он испытывал угрызения совести, поэтому он изготовил четырехлистник для себя. На всякий случай. Но поскольку ему были дороги оба сына, он склеил еще один и дал его мне, когда я поехал искать Камиллу. Потом, перед отъездом из Израиля, я оставил его вам: тебе и Леониду. Никто из нас не верил в магические свойства этого клевера, но ведь мечтать никому не заказано. И мы бережно его хранили. Так, на всякий случай… Потому что самое важное – надеяться, верить всем сердцем, а когда приходит счастье, мы говорим себе, что это судьба. Самое смешное, что отец рассказал мне правду о трилистнике только на прошлой неделе, когда я ему сообщил, что мы едем в Россию. Он хранил свой секрет больше сорока лет. А настоящий четырехлистник – у Франка.

Игорь переводит рассказ Мишеля Наталье, пока она нарезает ломтями большой пряник в виде медведя.

– Спасибо, – говорит Анна, – я уже сыта.

– Тебе обязательно надо его попробовать, – возражает Игорь, – это местный деликатес, очень вкусно.

Внезапно с крыльца доносятся какие-то еле слышные звуки. Игорь выглядывает из окна и видит исхудалого старика в овечьем тулупе, с изнуренным лицом сибирского каторжника, косматой бородой и клочковатыми волосами. Анна, а за ней Мишель бросаются к двери. Франк стоит на пороге с кроткой улыбкой:

– Думаю, я поеду с вами.

В один прекрасный вечер будущее оказывается позади и становится прошлым.

И тогда, обернувшись, мы видим свою молодость.

Луи Арагон

Примечания

1

«Путешественники на империале» («Les Voyageurs de l’Impériale», 1941) – роман французского писателя и поэта Луи Арагона, посвященный его жене, писательнице и переводчице Эльзе Триоле. – Здесь и далее примеч. переводчиков.

2

Здесь: французская банкнота в 100 новых франков, выпущенная Банком Франции 11 декабря 1956 года. Заменила в обращении старую банкноту в 10 000 франков, называемую «Французский гений».

3

«Клуб неисправимых оптимистов» (2009) – роман, за который Ж.-М. Генассия получил Гонкуровскую премию лицеистов. Там впервые появляется Мишель Марини и другие персонажи, которые встретятся вновь в этой книге. В «Клубе неисправимых оптимистов» Мишелю 12 лет, он живет в Париже начала 1960-х. Он ничем не отличается от сверстников – разве что увлекается фотографией и самозабвенно читает. А еще у него есть тайное убежище – задняя комнатка парижского бистро, тот самый Клуб неисправимых оптимистов, где странные люди, бежавшие из стран, отделенных от свободного мира железным занавесом, спорят, тоскуют, играют в шахматы в ожидании, когда решится их судьба.

4

Здесь: в последний момент (лат.).

5

«Утро магов» («Le Matin des magiciens, introduction au réalisme fantastique», 1960) – фантазийная псевдомонография, написанная журналистами Жаком Бержье и Луи Павелем (Пауэлсом) и представляющая собой, по отзывам, «любопытную смесь популярной науки, оккультизма, астрологии, научной фантастики и техники спиритуализма».

6

«Голуаз» – дешевые французские сигареты.

7

После седьмого или восьмого класса школы во Франции можно было поступить в лицей, где три года готовили в поступлению в высшие школы.

8

Эколь Нормаль (фр. Ecole Normale) – высшая школа, одно из самых престижных учебных заведений Франции.

9

Ни дня без строчки (лат.).

10

Роза, розы, розу (лат.).

11

Бар-ле-Дюк – главный город французского департамента Мез, расположен в зеленой долине реки Орнен в 200 км от Парижа.

12

Кир – коктейль из сухого белого вина и черносмородинового ликера.

13

Паста с соусами (ит.).

14

Гобелен – квартал в юго-восточном предместье Парижа.

15

Монтрёй – восточный пригород Парижа.

16

«421» – игра, где каждый участник бросает три кости на поле; выигрывает тот, у кого на верхних гранях есть четыре очка на одной кости, два на второй и одно на третьей.

17

«Король Креол» («King Creole», 1958) – песня, которую Элвис Пресли записал для одноименного кинофильма Майкла Кёртиза, в котором сыграл главную роль.

18

«Нортон» – марка английского мотоцикла одноименной компании.

19

Жорж Брассенс (1921–1981) – популярный французский шансонье; написал около двухсот песен на собственные тексты, а также положил на музыку стихи Франсуа Вийона, Виктора Гюго и Поля Фора.

20

Четырехлистный клевер – особая, довольно редкая мутация этого растения. У язычников лист с четырьмя долями считался символом четырех природных стихий: земли, воды, огня и воздуха. Существует поверье, что счастливчику, нашедшему его, всегда будет сопутствовать удача.

21

Зимний цирк – самый старый действующий цирк в мире, находится в Первом округе Парижа.

22

Имеется в виду «Royal Enfield Bullet 350» – английский мотоцикл, производимый по лицензии в Индии с 1955 года по настоящее время.

23

Букв. осел трется об осла, т. е. дурак водит дружбу с дураками (лат.).

24

Ифигения – дочь греческого (ахейского) царя Агамемнона, персонаж древнегреческой мифологии, героиня трагедий Эврипида (414 г. до н. э.), Расина (1674) и Гёте (1787). Отец решил принести ее в жертву Артемиде, чтобы умилостивить богиню, разгневанную тем, что он убил лань в ее священной роще, и ниспославшую безветрие его кораблям, но Артемида спасла Ифигению от смерти.

25

Брисеида – одна из героинь поэмы Гомера «Илиада». Во время Троянской войны была захвачена греками и как доля в военной добыче отдана Ахиллу, который сделал ее своей наложницей. Ее муж Минес и три брата были убиты при взятии города Лирнесса.

26

Во французских школах эти два предмета объединены.

27

Лагард и Мишар – авторы школьного учебника для средней школы по французской литературе, с биографиями писателей, обширными комментариями и контрольными вопросами.

28

ДКМ (фр. MJC – Maison des Jeunes et de la Culture) – Дом культуры молодежи.

29

Одно из парижских кладбищ около станции метро «Шаронн» в Одиннадцатом округе.

30

Пьер Террайль де Баярд (1473–1524) – французский рыцарь и полководец времен завоевания Италии при Людовике XII, прозванный «рыцарем без страха и упрека».

31

Кашан – городок в 6,7 км к югу от Парижа.

32

Джеймс Дин (1931–1955) – американский киноактер, кумир американских подростков, ставший популярным благодаря фильмам «К востоку от рая», «Бунтарь без причины» и др.; погиб молодым в автокатастрофе.

33

Картина «Гигант» («Giant») американского режиссера Джорджа Стивенса стала последним фильмом в карьере Дина; она вышла на экраны в 1956 году, уже после его гибели, и за нее он был посмертно номинирован на премию «Оскар» в категории «Лучшая мужская роль».

34

Марсель Карне (1906–1996) – известный французский кинорежиссер.

35

«Бунтарь без причины» («Rebel Without a Cause», 1955) – фильм-драма Николаса Рэя об американской молодежи среднего класса с Джеймсом Дином в главной роли.

36

«Здравствуй, грусть!» («Bonjour Tristesse», 1954) – первый и ставший культовым роман Франсуазы Саган.

37

Вероятно, автор имеет в виду книгу Льва Троцкого «Терроризм и коммунизм» (1920).

38

Лино Вентура (1919–1987) – актер итальянского происхождения, снимавшийся во французских и итальянских фильмах. Специализировался на ролях жестоких и бездушных гангстеров, решительных и не лишенных юмора полицейских. «Беретта» – итальянский самозарядный армейский пистолет.

39

«Тьерри-Сорвиголова» («Thierry la Fronde», 1963–1966) – французский телесериал телевизионной станции ORTF.

40

Шери-Биби – персонаж романов-фельетонов Гастона Леру и их многочисленных экранизаций; грозный каторжник, умный и опасный.

41

Луи Антуан Леон де Сен-Жюст (1767–1794) – видный деятель Великой французской революции, якобинец, голосовал за казнь короля Людовика XVI; был арестован в 1794 году в ходе Термидорианского переворота и казнен.

42

Шарль-Эжен де Фуко (1858–1916) – французский военный, исследователь Ближнего Востока и Северной Африки, миссионер; убит религиозными фанатиками-мусульманами, в 1926 году причислен к лику блаженных.

43

Рене Базен (1853–1932) – французский писатель, автор более 40 романов, член Французской академии, номинант на Нобелевскую премию по литературе.

44

Туареги – народ группы берберов со своеобразным жизненным укладом; не захотели жить под властью завоевателей-арабов и ушли на юг в Сахару.

45

В латыни неравносложными называются слова, имеющие разное количество слогов в номинативе (именительном падеже) и генитиве (родительном падеже): форма генитива содержит на один слог больше.

46

Луи де Фюнес (1914–1983) – французский киноактер, кинорежиссер и сценарист испанского происхождения, один из величайших комиков мирового кино.

47

«Жюль и Джим» («Jules et Jim», 1962) – фильм одного из основоположников «новой волны», французского режиссера Франсуа Трюффо.

48

Жанна Моро (1928–2017) – исполнительница главной роли в фильме «Жюль и Джим», французская актриса театра и кино, певица, кинорежиссер, сценарист и продюсер; получила наибольшее признание в фильмах режиссеров «новой волны».

49

Луи Мари Малль (1932–1995) – французский кинорежиссер, сценарист, кинопродюсер и кинооператор.

50

Элиа Казан (1909–2003) – американский режиссер театра и кино, продюсер, сценарист и писатель.

51

Жан Габен (1904–1976) – французский актер театра и кино. Луи Жуве (1887–1951) – французский актер, режиссер, директор театра Елисейских Полей.

52

«Черноногими» французы называли своих соотечественников, родившихся в Алжире.

53

ВКТ – Всеобщая конфедерация труда.

54

«Умберто Д.» («Umberto D», 1952) – фильм итальянского режиссера-неореалиста Витторио Де Сика.

55

Вступительные экзамены в парижский университет Сорбонна не проводятся, за исключением некоторых специальностей.

56

De profundis clamavi ad te, Domine; Domine, exaudi vocem meam. – Из глубин я воззвал к Тебе, Господи (Пс. 130: 1–2).

57

Лиценциат – ученая степень во Франции.

58

В январе 1960 года во Франции, ввиду полного обесценивания старых банкнот, вошел в обращение новый французский франк, равный 100 старым франкам.

59

«ДС-19» (DS-19) – легендарная модель «ситроена» бизнес-класса, с автоматической коробкой передач и гидропневматической подвеской, созданная в 1955 году.

60

Ужда (или Уджда) и Танжер – крупные марокканские города.

61

Зуггал – сухопутный пограничный переход между Марокко и Алжиром (со стороны Марокко).

62

Баб эль-Хемис (букв. ворота четверга) – главные северные ворота старого города, ведущие на один из старейших и наиболее популярных блошиных рынков в Марракеше.

63

Ахфир – город в провинции Беркане (Восточный Марокко), на границе с Алжиром.

64

Так мусульмане называют христиан.

65

Олбан Уильям Филлипс (1914–1975) – новозеландский экономист, долго работал в Великобритании; ниже упоминается его книга «Динамические модели в экономической науке» («Dynamic Models in Economics», 1953).

66

Луи де Рувруа Сен-Симон (1675–1755) – французский мемуарист, автор воспоминаний и литературных портретов, относящихся к концу царствования Людовика XIV.

67

Фонтан Медичи (1630) – монументальный фонтан-грот в итальянском стиле в Люксембургском саду.

68

Джон Мейнард Кейнс (1883–1946) – выдающийся английский экономист, чьи труды в немалой степени помогли развитым странам Запада выйти из Великой депрессии.

69

Магриб (араб. запад) – общее наименование стран Северной Африки: Марокко, Алжира и Туниса (иногда к ним причисляли и Ливию).

70

Берни – имеется в виду Бернард Уильям Фрейзер (р. 1941), австралийский экономист. Франсуа Перру (1903–1987) – французский экономист. Согласно Перру, цель экономического роста при капитализме – достижение социальной гармонии.

71

ФНО (фр. FLN) – Фронт национального освобождения (1954–1962) – алжирская организация, созданная для борьбы за независимость страны.

72

Жан Мулен (1889–1943) – политический деятель, активный участник движения Сопротивления, был арестован гестапо, умер под пытками; похоронен на кладбище Пер-Лашез. В 1964 году его прах перенесли в Пантеон.

73

Андре Мальро (1901–1976) – французский писатель, культуролог, герой Сопротивления, министр культуры в правительстве де Голля (1959–1969).

74

Сент-Анн – клиника Святой Анны в Париже, ведущее европейское лечебное учреждение в области неврологии, нейрохирургии и психиатрии.

75

Броншет – алжирская разновидность шашлыка.

76

Роберт Эмерсон Лукас-мл. (р. 1937) – один из самых авторитетных современных экономистов, получивший Нобелевскую премию за внесение кардинальных изменений в основы микроэкономического анализа.

77

Здесь: неженская область (англ.).

78

Аллюзия на строки из песни Брассенса «Le mécréant» («Неверующий»): «Встаньте на колени, молитесь и просите; прикиньтесь, будто веруете, и когда-нибудь уверуете».

79

Агреже (фр. аgrégé) – лицо, прошедшее конкурс на замещение должности преподавателя лицея или высшего учебного заведения.

80

Жорж Жан Раймон Помпиду (1911–1974) – государственный деятель, премьер-министр, затем президент Пятой республики, лидер правых. Его премьерство и президентство ознаменовались экономическим подъемом и технической модернизацией Франции.

81

Ульпан – израильская школа изучения иврита для иммигрантов.

82

Ашкеназы и сефарды – две субэтнические группы иудейского народа, первый из которых сформировался в Центральной Европе, второй – на Пиренеях. Первые изначально говорили на идиш, вторые – на ладино (вариант старинного испанского языка).

83

По правилам «тьерсе» (ставок тотализатора на скачках), необходимо угадать номера трех лошадей, которые займут в данном заезде соответственно первое, второе и третье места.

84

Здесь: в зародыше (лат.).

85

Хуари Бумедьен (Мухаммед Бухаруба; 1932–1978) – политический, военный и государственный деятель Алжира.

86

Вилайя – здесь: область, административно-территориальная единица.

87

Жак Беккер (1906–1960), Жиль Гранжье (1911–1996) – французские киносценаристы и кинорежиссеры.

88

«Расёмон» (1950) – культовый фильм японского режиссера Акиры Куросавы, удостоенный премий «Золотой лев» на Венецианском фестивале (1951) и «Оскар» (1952).

89

Шукрут – свинина с картофелем и кислой капустой. Гевюрцтраминер – белое вино с богатым ароматом, из одноименного сорта винограда, который выращивают в Эльзасе.

90

«Дневная красавица» («Belle de jour», 1967) – французский кинофильм с Катрин Денёв в главной роли, режиссера Луиса Бунюэля, вольная экранизация одноименного романа Жозефа Кесселя. Луис Бунюэль (1900–1983) – выдающийся испанский режиссер и сценарист, крупнейший представитель сюрреализма в кинематографии, четырежды лауреат Каннского кинофестиваля.

91

Здесь имеется в виду столица страны.

92

ОАС (фр. OAS – Organisation de l’armée secrète) – тайная вооруженная правоэкстремистская организация, боровшаяся за сохранение Алжира в качестве французской территории.

93

«Тригано» – французская компания, занимающаяся продажей жилых автофургонов, домов на колесах, палаток, садового инвентаря и мобильных сборных домов.

94

Бари – портовый город на юге Италии. Здесь игра слов: французское «Bah, ris!» (созвучное названию города) переводится как «Ну смейся!».

95

Хусейн-Дей – пригород в приморском районе города Алжир.

96

«Христианская рабочая молодежь» – одна из религиозно-общественных организаций, созданных в Европе (в частности, во Франции) в начале XX века для поддержки молодых людей.

97

Эвианские соглашения – договор между Францией и Алжиром, подписанный 18 марта 1962 года в городе Эвиан-ле-Бен; положили конец Алжирской войне (1954–1962). Согласно одной из статей, Алжир уступал Франции использование определенных авиабаз, участков, территорий и военных объектов.

98

Касба́ – крепость в старой части города Алжир. Словом «касба» называют крепости во многих населенных пунктах Северной Африки.

99

Ю-ю! – ликующий или задорный возглас арабских женщин, сопровождаемый определенной жестикуляцией.

100

Имеется в виду всенародное ликование в Париже после его освобождения союзными войсками в августе 1944 года.

101

Кирш (киршвассер) – вишневая водка.

102

Ахмед бен Белла (1916–2012) – президент Алжирской народной демократической республики, генеральный секретарь Фронта национального освобождения; его называли отцом нации.

103

Сентябрьские расправы 2–6 сентября 1792 года (от 1100 до 1600 жертв) – массовые убийства заключенных в Париже, Лионе, Версале, совершенные революционной толпой. Вандейское контрреволюционное восстание 1793 года привело к убийству десятков тысяч человек с обеих сторон.

104

Шамони – популярный горнолыжный курорт во французских Альпах. Фабиола де-Мора-и-Арагон (1928–2014) – королева Бельгии, супруга, а затем вдова бельгийского короля Бодуэна I. Жак Анкетиль (1934–1987) – известный французский велогонщик, первый велосипедист, выигравший «Тур де Франс» пять раз.

105

«Эль Аль» (в переводе с иврита «Вверх, к Богу») – ныне крупнейшая авиакомпания Израиля со штаб-квартирой в аэропорту Бен-Гурион в Лоде, недалеко от Тель-Авива.

106

Бар-мицва – еврейское традиционное посвящение в совершеннолетние; в буквальном переводе с иврита означает «сын заповеди».

107

«Шма Исраэль» – три отрывка из Торы о единственности Бога, любви к Нему, верности Его заповедям.

108

Имеются в виду 13 принципов иудаизма по Рамбаму. Моше бен Маймон (1135–1204), известный в европейской литературе по латинской форме имени Маймонид, а в еврейских кругах под аббревиатурой РаМБаМ, – крупнейший представитель блестящей плеяды средневековых мыслителей золотого века.

109

«Лейка-M» – фотоаппарат, оснащенный комбинированным дальномером и видоискателем.

110

Никосия – столица Кипра с Х века н. э. В начале 1960-х годов в городе начались боевые действия между враждующими общинами киприотов-греков и киприотов-турок.

111

Гора Кармель (в переводе – Виноградник Божий) – часть горного хребта, расположенного в северо-западной части Израиля, высшая точка 546 м). У подножия горы и на ее склонах располагается город Хайфа.

112

Хамсин – сухой, изнуряюще жаркий местный ветер южных направлений на северо-востоке Африки (Египет, Судан) и в странах Ближнего Востока.

113

Имеется в виду Нотр-Дам-де-ла-Гард (базилика Богоматери-Спасительницы), стоящая на вершине холма над Марселем.

114

Табличка с выражением благодарности за милость Господню, помещенная на внутренней стене церкви.

115

Хайк (араб. haik) – шелковое или шерстяное покрывало, носимое поверх одежды.

116

Баб-эль-Уэд (араб.) – «Речные ворота», европейский квартал в городе Алжир, где в 1950-х насчитывалось около 100 000 жителей.

117

Мозабит или мзабит – член мусульманской секты на юге Алжира.

118

Здесь: «белый», т. е. светлокожий, выходец из Европы, с севера.

119

Здесь: живьем, на практике (лат.).

120

– Франк, у меня что-то спина побаливает, ты не мог бы принести из кладовой мешок манки и мешок риса, да захвати еще пару ящиков томатного сока.

– Нет проблем, Хасан. Хороший денек сегодня, верно? (араб.)

121

Крим Белкасем (1922–1970) – лидер Фронта национального освобождения во время войны в Алжире. Именно Крим Белкасем подписал акт о независимости Алжира на основании Эвианских соглашений.

122

Чучука – алжирское блюдо из сладкого перца.

123

Здесь: Толедано нет (англ.).

124

Березина – река, где в 1812 году русские войска разгромили армию Наполеона. Слово вошло в разговорный французский язык как «катастрофа».

125

Талес – молитвенная накидка верующих иудеев.

126

Кашрут – свод диетических правил, способов приготовления еды в соответствии с еврейским законом. Еда, которую могут употреблять правоверные евреи, считается кошерной.

127

Пауль Керес (1916–1975) – известный советский и эстонский шахматист, трехкратный чемпион Советского Союза, четырежды чемпион Эстонии, один из сильнейших игроков планеты на протяжении 1930–1960-х годов.

128

Харки (фр. harkis) – военнослужащие вспомогательных войск французской армии в Северной Африке в 1934–1962 годах.

129

Выходим! (англ.)

130

«Хорошо, Мишель, очень хорошо!» (англ.)

131

Почему? (англ.)

132

Тронная ярмарка (фр. La Foire du Trône) – крупнейший в Европе (на тот момент) парк развлечений (аттракционы, колесо обозрения и проч.), который ежегодно привлекал в Париж около 5 миллионов посетителей.

133

Роман (фр. Romans) – город в предгорьях Альп на юго-востоке Франции.

134

Бадди Холли (Чарльз Хардин Холли; 1936–1959) – популярный американский певец и автор песен, один из первопроходцев рок-н-ролла; погиб в авиакатастрофе.

135

Билл Хейли (Уильям Джон Клифтон Хейли; 1927–1981) – американский рок-певец, гитарист, композитор.

136

Имеется в виду финальный матч розыгрыша Кубка европейских чемпионов, который состоялся 22 мая 1963 года. «Милан» одержал победу со счетом 2:1.

137

Эусебио (1942–2014) – португальский футболист мозамбикского происхождения, нападающий. Первый великий футболист – выходец из Африки.

138

«Дукла» (чеш. Dukla Praha) – чешский профессиональный футбольный клуб из Праги. 11-кратный чемпион Чехословакии, 8-кратный обладатель кубка Чехословакии.

139

Имеются в виду французские купюры с изображениями великих людей (Наполеона, Расина, Гюго и др.), имевшие хождение с 1960-х годов.

140

Абделькадер (Абд-эль-Кадир, 1808–1883) – арабский эмир, национальный герой Алжира, полководец, богослов-суфий, ученый, оратор и поэт. Вел борьбу против французского колониального вторжения в середине XIX века.

141

Маскара – город на северо-западе Алжира, центр земледелия и торговли.

142

Теплоход назван в честь Кайруана – города в Тунисе, священного города магрибских мусульман.

143

«Я не говорю по-английски» (англ.).

144

«Путь к звездам» («La Piste aux étoiles», 1956–1978) – популярная телепередача, показывающая цирковые представления.

145

Медея – в древнегреческой мифологии дочь Ээта, царя Колхиды, волшебница. Влюбившись в аргонавта Ясона, помогла ему завладеть золотым руном и бежала вместе с ним в Грецию. Когда же Ясон впоследствии задумал жениться на другой, Медея погубила соперницу, убила двух своих детей от Ясона и скрылась на крылатой колеснице, посланной ее дедом, богом солнца Гелиосом.

146

Кабилия – историко-географическая густонаселенная область на севере современного Алжира. Включает часть Атласских гор и выходит к средиземноморскому побережью.

147

Джилло Понтекорво (1919–2006) – итальянский кинорежиссер, сценарист и общественный деятель-коммунист. Режиссер политических фильмов «Капо», «Битва за Алжир» и др.

148

Перуджа – город в Умбрии, на юге центральной Италии.

149

Хосин Айт Ахмед (1926–2015) – алжирский политический деятель, основатель и лидер исторической политической оппозиции в Алжире до 2009 года.

150

Волны-убийцы – гигантские одиночные волны, выше обычных волн в два-три раза; опасны даже для океанских лайнеров.

151

«РАИ» (RAI, с 1954) – итальянская общественная телерадиокомпания.

152

Дуомо – Санта-Мария-дель-Фьоре, кафедральный собор во Флоренции, самая популярная достопримечательность города.

153

«Высокая вода» (ит.).

154

Речь идет о «Вратах Рая» на восточных дверях Баптистерия.

155

Моя делать фото… Не говорит итальянски (искаж. фр., ит.).

156

«Гаарец» – старейшая израильская газета, выходит на иврите и английском языке.

157

«Дассо-Супер-Мистэ́р» (Dassault Super Mystère) – французский истребитель-бомбардировщик, разработанный компанией «Дассо Авиасьон» в начале 1950-х годов. Состоял на вооружении ВВС Израиля, участвовал в боевых действиях во время арабо-израильских войн.

158

Дебора Керр (1921–2007) – британская актриса; шесть раз номинировалась на премию «Оскар».

159

Бедная Флоренция (ит.).

160

Бесплатно (лат.).

161

Барджелло – старейший замок во Флоренции, с XIX века – музей итальянского искусства эпохи Возрождения. Опера-дель-Дуомо – музей собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Баптистерий Сан-Джованни – одно из самых старых зданий города, был местом крещения практически всех флорентийцев вплоть до XIX века. Базилика Санта-Кроче – первый и самый большой в мире францисканский храм. Базилика была построена в 1294–1385 годах и состоит из 16 капелл. «Христос» Чимабуэ – речь идет о «Распятии» из базилики Санта-Кроче во Флоренции.

162

Шейла (Анни Шансель, р. 1945) – французская поп-певица, завоевавшая известность в 1960–1970-х годах.

163

Клод Франсуа (1939–1978) – французский шансонье, музыкальный продюсер, популярный в 1960–1970-х; был также известен под прозвищем Кло-Кло.

164

Скопитон – тип музыкального визуального автомата. Фильмы, снимавшиеся для скопитона в 1960-е годы, были предшественниками музыкальных клипов.

165

«Клодетты» – женская группа подтанцовки, которая сопровождала выступления Клода Франсуа на сцене.

166

От фр. Belle Époque, Прекрасная эпоха – период европейской истории с 1870-х годов до начала Первой мировой войны в 1914 году.

167

Жан Антельм Брийя-Саварен (1755–1826) – французский философ и кулинар, автор знаменитого трактата «Физиология вкуса».

168

Бурре – овернский народный танец.

169

Ле Аль – центральный рынок Парижа, существовавший до начала 1970-х годов. В то время у представителей богемы было модно ходить туда после ночного кутежа, чтобы поесть луковый суп в местных забегаловках.

170

Клод Лелуш (р. 1937) – французский актер и кинематографист.

171

Роман Джека Керуака (1922–1969) «В дороге» («On the Road», 1957) и роман Уильяма С. Берроуза (1914–1997) «Голый завтрак» («The Naked Lunch», 1959) – культовые американские романы ключевых фигур поколения битников.

172

Сильви Вартан (р. 1944) – французская певица и киноактриса.

173

В центре фонтана Медичи расположена скульптурная группа работы Огюста Оттена: гигантский Полифем смотрит сверху на влюбленных Ациса и Галатею, персонажей «Метаморфоз» Овидия.

174

Сен-Сир – высшая военная академия, основанная Наполеоном в 1802 году.

175

Дэвид Ливингстон (1813–1873) – шотландский миссионер, исследователь Африки.

176

Пьер Бразза (1852–1905) – итало-французский путешественник и исследователь, основатель федерации французских колониальных владений в Центральной Африке (до 1910 года – Французское Конго).

177

Собор Африканской Богоматери – католический храм в городе Алжир.

178

«Вернуть отправителю» («Return to Sender», 1962) – песня Уинфилда Скотта и Отиса Блэкуэлла, записанная Элвисом Пресли для музыкальной комедии «Girls! Girls! Girls!».

179

Джерри Ли Льюис (р. 1935) – американский певец, пианист, композитор, один из основоположников рок-н-ролла и рокабилли как жанров.

180

Уаргла – город на севере центральной части Алжира.

181

Вертолет «Сикорский H-34» в период Алжирской войны был на вооружении французской армии.

182

«Альтернативщики» – молодые люди, которые вместо военной службы выбирают работу во французских учреждениях за рубежом, в основном в развивающихся странах.

183

Бумердес – город на севере Алжира, крупный университетский и научный центр страны.

184

Экспат – здесь: специалист, работающий за рубежом.

185

Дурья башка! (ит.)

186

Мозабиты – мусульманская секта на юге Алжира.

187

«В последние пять минут» («Les cinq dernières minutes», 1958–1996) – криминальный французский телесериал режиссера Клода Лурсе.

188

Боже мой, ты меня пугаешь! (ит.)

189

В 1957 году шестью странами Европы (Западной Германией, Францией, Италией, Бельгией, Нидерландами и Люксембургом) в Риме было подписано соглашение об Общем рынке (Римский договор).

190

Мурмиллон – вооруженный гладиатор, отличительным знаком которого являлся шлем с изображением рыбы.

191

Адриан – римский император (117–138 гг. н. э.).

192

Здесь: на живом организме, в природных условиях (лат.).

193

Талес – молитвенное покрывало у верующих евреев.

194

Тфилин – элемент молитвенного облачения иудея, содержащего написанные на пергаменте отрывки из Торы.

195

Скиния – переносной храм евреев, место принесения жертвоприношений и хранения ковчега завета.

196

Франс Пост (1612–1680) – нидерландский художник эпохи барокко.

197

Питер де Хох (1629–1684) – голландский художник, специализировался на изображении повседневных интерьеров и экспериментировал со светом.

198

Франс Хальс (1582–1666) – голландский художник, портретист-новатор.

199

Рэймон Оливер – французский шеф-повар и владелец одного из старейших ресторанов Франции.

200

«Голова и ноги» – командная игра, шедшая на французском телевидении в 1960-е годы, в которой один участник – «голова» – отвечал на сложные вопросы и в случае ошибки другой спортсмен – «ноги» – должен был выполнить минимальную программу, чтобы остаться в игре.

201

У Клода Франсуа был свой дом в бывшей водяной мельнице в деревне Данмуа.

202

Имеется в виду Шестидневная война (5–10 июня 1967 года) между Израилем с одной стороны и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром – с другой, закончившаяся полным разгромом авиации арабских государств. В тот период министром обороны Израиля был Моше Даян.

203

Рубэ – пригород Парижа.

204

Изначально – перчаточные куклы ярмарочного театра; российский аналог – Петрушка.

205

Лазар Никола Маргерит Карно (1753–1823) – французский математик, физик и видный политический деятель Французской революции.

206

ОРТФ – Управление радиовещания и телевидения Франции.

207

Варган – язычковый музыкальный инструмент.

208

Фаготерапия – способ лечения бактериальных инфекций специфическими бактериофагами.

209

Окклюзия – закупорка легочных сосудов.

210

Имеется в виду роман американского писателя Р. Брэдбери «451 градус по Фаренгейту».

211

«Доля ангелов» – количество испарившегося за время выдержки в бочках спирта, отчего понижается крепость напитка.

212

Имеется в виду мраморная Пьета («Оплакивание Христа») работы Микеланджело, установленная в соборе Святого Петра в Ватикане.

213

Оссобуко – традиционное итальянское блюдо (тушеная телячья голяшка).

214

Страчателла – сливочное мороженое с шоколадной крошкой.

215

«Марино» – белое полусухое вино.

216

Му (или Пацифида) – легендарный затонувший континент в Тихом океане.

217

Под названием «Путешествие на край ада» выходила в франкоязычный прокат антивоенная драма американского режиссера Майкла Чимино «Охотник на оленей» («The Deer Hunter», 1978).

218

Речь идет о похоронах французского философа, писателя и критика Жан-Поля Сартра (1905–1980), кумира передовой интеллигенции, известного во всем мире.

219

Авторство этого выражения приписывают Ленину, который таким образом цинично охарактеризовал западных интеллигентов, поддерживавших тоталитарные режимы и уверенных в том, что они участвуют в прогрессивной борьбе за благо человечества.

220

Квартал Сен-Жермен-де-Пре на Левом берегу Сены – один из самых престижных кварталов Парижа; после Второй мировой войны был центром интеллектуальной и культурной жизни, теперь – район роскошных бутиков и дорогой недвижимости.

221

Simple Minds – шотландская пост-панк-группа, образована в 1977 году.

222

«Какая холодная рука…» и «О, дева милая…» – цитаты из арии Рудольфа и дуэта Рудольфа и Мими из первого акта оперы «Богема».

223

Тарт фламбэ (фр. Tarte flambée) – блюдо эльзасской кухни, плоский открытый пирог.

224

Не расстраивайтесь (чеш.).

225

Градчаны – исторический район Праги, расположенный на вершине холма, где находится крепость Пражский Град.

226

Старе-Место – средневековый район Праги на правом берегу Влтавы с центром на Староместской площади.

227

Макс Брод (1884–1968) – австрийский писатель, философ, публицист, близкий друг и издатель Франца Кафки.

228

В трагедии Софокла говорится, что царь Эдип выколол себе глаза, узнав, что убил отца и женился на собственной матери.

229

Вервица – плетеные четки, которые традиционно используются в Православной церкви.

230

Имя Павел соответствует французскому имени Paul – Поль.

231

Анафора – центральная молитва Божественной литургии.

Content

Жан-Мишель Генассия
Земли обетованные

Примечания