Сергей Лебедев

ГОД КОМЕТЫ

роман

…И лары, дикие, как стадо смертных тварей,

почуяв ужас, прячутся в ларарий,

толкаясь в свалке крошечных богов

и друг на друга падая безумно.

Им ясен этот гул шагов, лишь у Эринний шаг таков,

Эринний поступь им слышна, хотя она бесшумна.

Константинос Кавафис, «Сон Нерона»

Часть первая

ПОЛЕ МОЛЧАНИЯ

О долгие зимние вечера, о навык справляться со временем и темнотой!

Именно зимой, когда еще не прибывает свет, я ощущал, сколь ненадежно наше бытие. Словно нарывающую десну, я чувствовал, как банки и кульки, туго набитые в кухонные шкафы, давят своей сжатой массой на шурупы петель и мебельные гвозди.

Избыточный, будто на случай войны, запас соли, сахара, муки, круп, самых простых веществ и продуктов, за которыми взрослым пришлось отстоять в очередях, вытянутых, будто сороконожка, или скрученных наподобие морского конька, скользящих по льду сотнями истертых подошв, зреющих ссорами, сгущающих темным драпом пальто ранние сумерки, говорил мне, что слабый свет фонарей за окном, размеренное тиканье часов, ежедневный поворот ключа в семь вечера — все может в любой момент закончиться.

Мохнатый многодневный иней покрывал окно, и казалось, что мы живем на льдине, пока еще крепкой, но всегда нужно слушать, как писали в книжках про полярников, не трещит ли лед, не готовится ли открыться полынья. И я слушал, вникая в шум ветвей за окном, в бульканье батарей, в соседские голоса за стеной; слушал и ждал.

Навык справляться со временем и темнотой — его преподала мне бабушка Таня. Отложив школьное домашнее задание, я сидел с ней за кухонным столом, перебирая гречку, рис, пшено; соринки налево, крупу направо, отделяя чистое от нечистого. Иногда она говорила как бы про себя, что год от года крупа становится все грязнее, и снова мелькали ее пальцы, привычные к мелкой работе — к штопке, вязанью, к редакторской правке и типографскому набору.

Прикрытые одеялами и картонками, жаркой шерстью дышали батареи, резко, как в операционной, светила наклоненная лампа. Внимание, с утра наведенное на резкость тетрадными клетками и линейками, расплывалось, школьную собранность сменяли истома, усталость от беготни после уроков, прозрачная отцеженная грусть в остатке морозного дня.

Перебирание крупы казалось мне ворожбой. Сваренная, она становилась кашей, пищей, тем, что дозволено человеку; не сваренная — оставалась едой птиц, зверей, поминальной жертвой покойникам. Твердые, граненые, шелушащиеся крупинки еще принадлежали полю, земле, еще были связаны с подземным, загробным царством, и перебирать их было — все одно что запускать пальцы в это царство.

Бабушка отдалялась от меня, будто пребывала в те мгновения в двух мирах сразу; седина ее волос, коричневые крапины на коже представали потусторонними знаками.

Крупа превратилась для нее в подобие четок; но не молитвы читала она, а медиумически окликала ушедших. Призрак блокадных дней, унесших ее сестер, призрак сражений, где без вести канули ее братья, витал над столом; крупа — главная ценность голодного века, мерка жизни и смерти, становилась зернами памяти. Бабушка не выбрасывала порченые, негодные крупинки, бережно сметала их и высыпала в птичью кормушку за окном, словно за ней смотрели тени погибших от голода, для кого и крупяной сор был сокровищем. К кормушке слетались синицы, но я порой думал — синицы ли это? Птицы ли это вообще? Они смотрели внутрь квартиры, замирая, будто что-то о себе вспоминая, и тогда мне казалось, что им самим странны их маленькие тельца, перья, клюв, булавочные головки глаз, щебет, суетливые повадки.

Я и хотел и боялся помогать бабушке: вовлекшись в монотонную сортировку, я переставал внятно ощущать сам себя, зато чувствовал в темноте за поворотом коридора чье-то пробуждение, чье-то незримое присутствие.

Там на стене в бабушкиной комнате было что-то вроде иконостаса из фотографий. Карточки в шесть рядов, в старинных резных рамках, в новых рамках попроще, большие и маленькие, — какие уцелели; несколько десятков человек, мужчины, женщины, группами и поодиночке, в штатском платье и в военной форме; стена черно-белых лиц.

Бабушка аккуратно избегала рассказывать, кто изображен на фотографиях. Но я и не обращался с расспросами, испытывая затаенный ужас: там были только лица, никогда не узнавшие старости — ведь в ином случае я бы встретился хоть с кем-то из этих людей; только оборванные жизни — как иначе было объяснить, что все они умерли?

И вечером, в круге лучей от лампы, я чуял, что они, неизвестные, потаенные, пробуждаются во тьме, приближаются к границе света, словно притянутые шорохом крупинок.

В повседневной жизни я мало задумывался, кто эти люди, принимая как должное, как правило существования их сокрытость, хотя догадывался, что это мои родственники, ближайшие предки — а чьи еще фотографии могла бы хранить бабушка?

Их отсутствие было столь абсолютно, что переставало быть отрицательным понятием. Как магазины того времени торговали пустотой прилавков, становясь местом-где-ничего-нет, и мир строился как система дефицитов, приобретавших от постоянства качество наличия, наличия «ничего-нет», так и в отношении прошлого несомненным был лишь тотальный дефицит собственно прошлого, словно каждый из ушедших унес с собой его часть и восполнить ее было невозможно.

Глядя на фотографии, я ощущал себя стоящим на голом юру, где вокруг только темная, грозовая сила, которая, может быть, уснула, насытившись, но всегда может вернуться, и тогда ты так же исчезнешь, не успев даже понять, что исчез.

Перебирая странно деревенеющими пальцами крупу, переживая значительность бабушкиного молчания, я вдруг чувствовал слабость, безосновательность собственной жизни, будто она — случайность, недосмотр судьбы, и спрашивал сам себя: Кто я? Кто я? как бы испытывая молчание на прочность.

«Жил человек в земле Уц», — говорила бабушка Таня, забывшись, произнося вслух фразу, адресованную себе самой, будто начинала сказку: «жили-были у синего моря старик со старухой».

«Жил человек в земле Уц» — это было ее тайное присловье, она шептала его, когда одолевала хворь или было худо на душе. Я искал страну Уц в энциклопедиях, в словарях и в атласах — не нашел и решил, что бабушка придумала ее, страну потерь, страну-осколок, от прежнего названия которой остался один только слог — Уц. Ничего в той стране не сохранилось в целости, и живет там человек-дробь, вроде двух пятых землекопа, что получались, если неправильно решить задание по математике. Знает он только нынешнее имя страны — Уц, и не помнит, что когда-то оно было длиннее, и не дичится половинчатых вещей своей земли, и себя самого, расщепленного, не дичится.

А бабушка, ладонью передвинув к себе мою часть неперебранной крупы, чувствуя, что меня надо подбодрить, читала по памяти, иронически окинув взглядом стол, где возвышались горки гречки или пшена:

…Со вздохом витязь вкруг себя

Взирает грустными очами.

«О поле, поле, кто тебя

Усеял мертвыми костями?

Чей борзый конь тебя топтал

В последний час кровавой битвы?

Кто на тебе со славой пал?

Чьи небо слышало молитвы?

Но затем ее голос менялся, и последние строки читала она уже всерьез:

Зачем же, поле, смолкло ты

И поросло травой забвенья?..

«Зачем же, поле, смолкло ты?» — слушая себя саму, повторяла бабушка, и мне казалось, что она имеет в виду какое-то конкретное, хотя и не существующее в географии, поле.

Поле пушкинских сказок с его мертвыми головами, недобрыми волшебниками в пещерах, темными реками, следами былых битв, поле, где всякий человек одинок, — когда бабушка заканчивала читать, я ощущал, что живу в таком поле, оно мне знакомо как опыт чувств, хотя я и не могу сказать, откуда взялся этот опыт.

На меня наваливалось цепенящее ощущение сиротства. У меня были бабушки, были отец и мать — и тем не менее я был сирота. Чей сирота? Почему сирота? Откуда приходит это ощущение? Ответ был сокрыт в поле молчания.

Мы заканчивали перебирать крупу, я садился делать домашнее задание, и все, что происходило за столом, становилось нереальным, исчезало. Но спустя неделю бабушка снова приносила из магазина несколько килограммов гречки, — на нее сердились за лишние эти покупки, — и все повторялось: свет лампы, пробуждающиеся во тьме фотографии, ужас потерь, «жил человек в земле Уц», «зачем же, поле, смолкло ты», и я снова пытался удержать в себе ощущение, что близко подступил к некой важнейшей истине.

Как было удержаться в ней? Невозможно. Но и забыть состояние близости к ней было нельзя; оно возвращалось, становясь внутренней силой, и в краткие мгновения его присутствия я знал, что не дамся — чему? Не сломлюсь — пред чем? Открою что? Ответ снова был в поле молчания.

Мне виделись пустоши, где скопилось серое, облачное, мягкое и душащее, как вата, вещество; пустоши эти были вокруг, рядом, за ближним горизонтом видимого, за стеной комнаты, за соседним домом, за деревьями парка, в подвале, на чердаке.

В каждой старой вещи мне чудился подобный пустоте внутри фаянсовой статуэтки объем, наполненный молчанием; такой же объем был в каждом человеке. Не проглоченные слова, не тайна внутри, а молчание; к нему подходил не прямой именительный — кто, что, а только косвенный предложный — о ком, о чем, — падеж…

Я стал искать вещественное свидетельство, что мои интуиции, которые я мог глубоко переживать, но не был способен внятно выразить, не самообман. Я стал сыщиком неизвестного: какой-то предмет, какие-то слова должны были подтвердить: мои чувства не лгут, то, о чем все молчат, существует. Я не ждал мгновенного и полного откровения, мне нужен был хотя бы намек, знак.

Где и что я мог искать? Я жил в двухкомнатной квартире, учился в школе, проводил лето на даче, порой бывал в гостях у родительских друзей… Но я вновь и вновь перелистывал книги на полках: вдруг найдется позабытая отметка на полях, старая записка или квитанция, страничка отрывного календаря, вложенные как закладка; вытаскивал из рамок в фотоальбомах карточки — вдруг за оборот заложена еще одна; знающий толк в тайниках, их у меня было несколько в квартире, — искал тайники чужие, но находил лишь купленные загодя и припрятанные подарки или деньги, схороненные от воров.

Впрочем, я не верил, что находка будет в тайнике; скорее мне казалось, что однажды, уступая моему усердию, мне откроется второе лицо, второе дно вещей. И чем обыкновеннее, неприметнее будет вещь, тем внезапнее и очевиднее проявится ее «оборотничество».

Разумеется, я жил не только этими поисками; они случались как приступ болезни, как наваждение, а промеж них мое существование было обычным существованием младшеклассника. Но об этих долгих промежутках я не могу ничего вспомнить, зато прекрасно помню желание удостовериться в реальности заговора молчания и напряжение каждого мгновения поисков.

Когда квартира и другие доступные мне пространства были обысканы множество раз и без результата, я почти потерял веру в свои догадки. Все кандидаты в «оборотни» из числа вещей были изучены и отставлены; было похоже, что я — сумасшедший. Мир был так крепко, без зазоров, скроен, так достоверен в убожестве своей однозначности, что я глухо затосковал, предчувствуя, что решается вся моя жизнь — если я сейчас отступлюсь, поверю, что в нем нет никакого двойного дна, то и мои догадки отступятся от меня, изберут себе другого паладина, другого сыщика.

Откажись, все обстоятельства, все неудавшиеся попытки говорят — откажись; и только слабейший, еле слышимый голос шепчет: откажешься — и тебя не будет, потому что «ты» и есть внутренний слух, внутреннее зрение; переживая неудачи, ты не заметил, что каждая неудача была шагом; ты близко, ты очень близко к успеху, попробуй еще раз!

Попробуй! — и вот однажды я, дождавшись, когда останусь один в квартире, поставил на видное место будильник, отмеряющий время до возвращения бабушки Тани, и принялся за новый обыск. Отчаяние, отчаяние — я уже много раз ощупывал подкладку одежды в гардеробе, вынимал с полок книги, открывал запретные ящики письменного стола, обнаруживал общие и частные секреты, узнавая, кто и что от кого прячет, открывал баночки с гуталином, заглядывал за зеркала, запускал руку в ходы вентиляции, изучал внутренности стиральной машины, — отчаяние, отчаяние, все пусто, все безмолвно!

Уже спешит, догоняя часовую, минутная стрелка, осталось пятнадцать минут до того, как вернется бабушка, все нужно положить так, как лежало, закрыть на прежнее число оборотов ключа все дверцы, выстроить, как стояла, обувь в прихожей, стереть все следы пальцев на пыли, — придется врать, что я решил устроить уборку, — сдвинуть вешалки в шкафу ровно с тем интервалом, с каким они висели до моего вторжения. Ни бабушка, ни мать ничего не заметят, если не оставить совсем очевидных следов, но отец с его страстью в порядку будет задет любой, самой малозначительной переменой, произошедшей в его отсутствие; отец почувствует отличие, поэтому надо кончиками пальцев ощутить, как правильно лежала вещь, и вернуть ее в это положение.

Тринадцать минут, двенадцать минут, десять, девять, шесть, — и вдруг почему-то в спешке сокрытия улик явилось ощущение, что бабушка опоздает; она не знает о моих замыслах, а если бы знала, то вряд ли одобрила бы, — но с благословенной щедростью дарит мне еще полчаса, решив пройтись пешком от метро, дарит, словно играя со мной в прятки, отвернувшись и не подглядывая.

И в эти неучтенные полчаса, когда скрыты все следы обыска, когда уже несуетливо, неспешно тикают часы, я увидел квартиру другими глазами, увидел, что осталось несколько мест, несколько предметов, на которые я никогда не обращал внимания, хотя, казалось бы, не мог не обратить.

На мгновение я почувствовал себя внутри ребуса, головоломки: луч света из коридора указал мне на зеркальное трюмо, в зеркале отразился стоящий на шкафу сувенирный медный колокольчик, которым бабушка объявляла о начале или конце наших игр; я взял его, позвонил, медное «динь-динь-динь», как всегда, начало отсчет особого времени, когда оживают игрушки.

Они были рядом, сложенные в углу бабушкиного дивана, — тряпичный клоун с крючконосыми пластмассовыми штиблетами, плюшевый пес Тимка с пуговичными глазами, резиновый человек с ежиным острым носом, по имени Мымрик, носящий через плечо сшитую бабушкой санитарную сумку, белый зимний заяц Заяц, синтетический, растрепанный, и еще несколько других, второстепенных, безымянных. Они составляли партизанский отряд, чаще всего мы играли с бабушкой именно в войну, и мне никогда не приходило в голову спросить, почему эти совсем не воинственные существа оказались партизанами.

Вечер за вечером они прокрадывались по оврагам в складках одеяла к спинке дивана, где пролегала насыпь железной дороги, закладывали мины под важнейший немецкий эшелон с танками или орудиями, отступали, перевязывая раненых бинтом, заранее вложенным бабушкой в санитарную сумку Мымрика; клоун оставался прикрывать отход, уводил за собой погоню и погибал в снегах выплеснувшейся из-под одеяла простыни, чтобы назавтра, воскреснув, снова отправиться на вылазку, выполняя задание командования.

Почему партизаны? Зачем партизаны? Таких вопросов не было. Красно-синий клоун, желтый пес, раньше лаявший, пока не сломалась кнопка на брюхе, белый заяц, умеющий маскироваться, как финские снайперы-кукушки, нелепый санитар Мымрик, остальные игрушки, те, кого в архивных справках прячут за сокращением «и др.», безвестные рядовые, кем они еще могли быть?

В тот день все они, мое игрушечное войско, мои товарищи, чьи воображаемые раны я чувствовал как настоящие, как свои, сидели, прислонившись к спинке дивана, будто на привале, и смотрели в одну точку; траектории их взглядов указывали на край книжной полки. Там стояла книга, большая книга в темно-коричневом кожаном переплете, сливавшаяся с цветом полки; на ее высоком корешке не было никакого названия. Поэтому-то, подумал я, мой взгляд и пропускал ее столько раз, миновал как нечто совсем незначащее!

Тут же я вспомнил, что несколько раз видел, как бабушка сидит за столом, а книга лежит перед ней. Но так ловко бабушка замаскировала эти моменты, сделав их случайными, пустяшными, как бы промежуточными между двумя занятиями, скажем, чтением и штопкой, что я был надежно обманут этой маскировкой.

Я снял книгу с полки; названия не было и на обложке. Тяжелая, больше похожая на амбарную тетрадь, книга неожиданно раскрылась, обнажив лаковую белизну пустых страниц.

Но мог ли я догадаться, что это просто типографский макет какого-то важного издания? Нет. Подсказка нашлась сама собой: истории о революционерах, писавших из тюрьмы послания молоком или невидимыми чернилами. Текст в книге есть, его нужно только проявить! Ведь зачем-то хранила бабушка этот бессловесный том, поставила его на полке неприметным для других и приметным для себя, чтобы, может быть, он о чем-то напоминал ей, всегда был перед глазами!

Я восхитился изяществом, с которым у всех на виду была спрятана книга; перелистывал пустые листы, и от возбуждения, от предвкушения мне стали мерещиться выцветшие буквы. Они сцеплялись в слова, слова — в строки, строки рядами заполняли страницы; книга призрачно мерцала, возникали несходные почерки, разные шрифты, картинки, фотографии, сноски — все неразличимое, гибнущее, ускользающее. То была книга книг, ковчег небывших текстов, написанных по правилам грамматики и орфографии разных эпох; тексты теснились, перетекали один в другой, пропадали.

Я обернулся — за спиной у меня была стена фотографий, стена молчащих лиц, и мне показалось, что я чувствую тончайшую связь между лицами и почерками, фантомными обрывками текста. Мое ли желание породило ее, моя ли догадка, или все это было бредом наяву, я не понимал. Но осознал: однажды в этой книге проступят настоящие буквы. И от меня тоже зависит, возникнут ли на белых страницах строки; зависит от того, как я буду жить, что искать, во что верить. Это будет подлинник, материально существующая истина, ответ на все мои вопросы; награда за преданность самому себе.

Так жизнь моя, не теряя обычного течения, приобрела измерение ожидания, предуготавливающего дух к обетованной встрече. Я спрятал знание о таинственной книге без букв глубоко в себе, словно понимая, что вера в ее особые свойства не должна часто испытываться проверкой, сомнениями, она хрупка; но не оставил усилий.

Можно даже сказать, что у меня возникло две жизни. В одной, внешней, я был сыном, внуком, учеником, октябренком, товарищем своих сверстников, данником возраста. В другой, наедине с собой, я был никем, отдыхал в благословенной анонимности, словно все в мире — узнаны, определены, приписаны, а я лишний, дополнительный, непредусмотренный, ничей сын и ничей внук; меня даже страшило то, как быстро я перехожу в это состояние, с какой силой чувствую свою отдельность.

Оставаясь в одиночестве, я превращался в жадное, неразборчиво познающее существо. Голод интересов и желаний, тяга к высоте впечатлений, к ощущению значительности существования, подстегиваемые скудостью окружающей жизни, придавали моим поискам нечто рьяно дикарское.

Я снова рыскал по квартире, открывал наугад взрослые книги, мародерствовал в словарях, присваивая таинственно звучащие термины и понятия, грабил альбомы по искусству, запоминая, схватывая памятью полотна — без представления о сюжете, о смысле, как кочевник, набивающий седельные сумы добычей, кажущейся ему ценной; тем, что, может быть, изменит его в будущем. Мне был отпущен совсем малый промежуток, чтобы успеть сколотить, собрать себя из этих единственно доступных материалов, а не успеешь — не успеешь уже никогда.

Среди домашних вещей я искал те, что выводили за черту обыденного, раздвигали пределы текущей истории, географии и судьбы. Бронзовая ступка, старинный микроскоп, горный компас, золингеновская опасная бритва в замшевом чехле, сапожная колодка, серебряная чайная ложечка, кожаный потертый портсигар, дореволюционные карманные часы с перекрещенными пушками на крышке, ржавый секач для капусты, толстостенные аптекарские пузырьки зеленого стекла с непонятными клеймами, кованый четырехгранный гвоздь — их было исчезающе мало, они вели жизнь приживалов, безделушек, сувениров, никчемной мелочи, но я, наоборот, чувствовал их старшинство, их наставничество: в первой, самой доступной ребенку форме они толковали мне о времени, о том, что есть подлинное, настоящее, как его отличать.

На даче было одно место, которое передавали друг другу по наследству поколения мальчишек. На высоком песчаном обрыве Москвы-реки стояла церковь; кирпич ее стен и ограды был изъеден осклизлыми туманами, поднимающимися от воды, зимней едкой изморозью, усеивающей злыми колкими кристалликами кирпичные поры.

По окружью подкупольной башенки росли кусты, а сам купол, некогда сделанный из редчайшей смальты, из запрессованного в стекло сусального золота, был взорван в августе сорок первого, чтобы по нему не могли ориентироваться пилоты летящих на Москву немецких бомбардировщиков. Поэтому в небе над церковью мерцала воображаемая черная тень с крестами на крыльях, потерявшая ориентир, а обрыв, на котором стояла церковь, откуда, по сельским преданиям, бросилась в рекут несчастливо любившая девушка, — обрыв был грозен, и вода в реке напряжена, как перед порогом.

Год за годом мальчишки из окрестных сел приходили к церкви раскапывать землю, искать золотую смальту; заряд взорвался внутри купола и усеял округу осколками; смальта раздробилась на маленькие, не больше копеечной монеты, кусочки. За время, прошедшее с войны, окрестности церкви основательно подчистили предыдущие поколения искателей, и мы находили всего два-три осколка смальты за лето.

Свой я нашел в ненастный августовский день; я забрел далеко от церкви, туда, где еще никто не копал, спустился, ведомый предчувствием, в овраг с небольшим ручейком, высвободившим из глины древние ледниковые валуны. И там, среди похожих на глазированное драже камушков, уловил слабое свечение — светился окатанный уже, каплевидный кусочек стекла, заключавший в себе тончайший, прозрачнейший, как крыло насекомого, золотой листок.

Со взрыва прошло лишь четыре десятка лет, а кусок стекла уже имел природную сглаженную форму, словно лежал тут веками. И я представил, как разлетается от взрыва купол, как смальта тысячами яростных ос взмывает в небо и усеивает золотой росой траву; а потом поглощается землей, уносится водой, начинает двигаться, как движутся в земле твердые предметы, и это рассеяние невозвратимо.

Перекатывая смальту в пальцах, я снова и снова переживал видение взрывающегося купола, ощупывал ее неровные края, впитывая это тактильное ощущение. Мне казалось, что я нашел первую частицу некой головоломки, паззла, разбитого зеркала, которая, может быть, притянет другие частицы; и назначение мое — искать их; в конце концов они сойдутся, соединятся, как слоги заклинания, отпирающего дверь, и мне откроется тайна книги без слов, исполнится смысл моей жизни.

Я стал разведчиком собственного развития, шпионом в интересах собственного будущего. И только поэтому со мной могло произойти то, что со мной произошло.

ДИТЯ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ

Я родился днем четвертого марта, когда глубоко под Бухарестом открылся подземный разлом.

Дрогнули чернильные жала самописцев на сейсмостанциях, тектонический удар покатился, постепенно затухая, через Карпаты на Киев и Москву. Лицо пространства исказилось, будто в кривом зеркале: с гор сошли оползни, вспухли горбами асфальтовые трассы, извивами зазмеились рельсы. Колыхнулись флаги на заставах, звякнули автоматы в оружейных пирамидах, лопнула от натяжения колючая проволока государственных границ; маятниками качнулись люстры в квартирах и мороженые туши на мясокомбинатах; зашаталась, заскрипела мебель на верхних этажах. Тысячекилометровая судорога земной утробы мягко толкнула бетонные капсулы ракетных шахт, осыпала уголь на головы забойщикам, колыхнула на волне траулеры и эсминцы.

Моя мать лежала тогда в палате рожениц, но схватки еще не начались. Тектоническая волна достигла Москвы, поколебала известняковое основание столицы, пробежала по плывучим грунтам речных пойм, мягко охватила фундаменты, сваи; незримая огромная рука тряхнула высотки, Останкинскую и Шуховскую башни, вода прихлынула к запорным воротам шлюзов; зазвенела посуда в сервантах, запели, задрожали стекла. Люди звонили в милицию — «а у нас дом качается», кто-то выбегал во двор, кто-то сразу мчался в бомбоубежище. Конечно, всеобщей паники не было, но впервые с немецких воздушных бомбардировок Москва пошатнулась; понарошку, в четверть силы, но этого было достаточно, чтобы проснулись самые глубокие исторические страхи. Они возникли на секунду, страх ядерной войны, страх распада страны, уничтожения столицы; мало кто потом признавался, что испытывал их, все говорили о легком недоуменном испуге, но это была ложь.

Мать работала в Министерстве геологии и входила в состав особой комиссии, изучавшей причины и последствия природных бедствий. Она видела руины Ташкента, развалины на Курилах и в Дагестане, тысячи людей без крова, изуродованные дома, вздыбленные рельсы, трещины, ведущие, казалось, в саму преисподнюю. Когда родильный дом качнула мягкая, пришедшая из нутра земли волна, мать единственная поняла, что происходит, и от неожиданности, от страха, что удар земли, будто преследуя ее, настиг и в безопасной Москве, начались роды.

Землетрясение стало моим первым впечатлением бытия: мир открылся мне как неустойчивость, шаткость, колебание основ. Отец мой был ученым, специалистом по теории катастроф, и его ребенок родился в момент проявления сил, которые отец изучал, словно мой родитель жил, сам того не зная, в унисон с циклами земли, вод, ветров, комет, затмений и солнечных выбросов, и я, плоть его и кровь, явился на свет как их, — в том числе, — дитя.

Родители с самого начала опасались этого совпадения, оно казалось им недобрым знаком судьбы. Поэтому они вверили меня попечению бабушек, будто спрятали в коробе с нитками, шитьем и вязаньем, в подробностях старческого быта. Бабушки, многое пережившие, потерявшие братьев, сестер и мужей, но устоявшие среди потрясений века, должны были охранить меня спокойным течением своих жизней, воспитать как бы на отшибе, в отдалении от настоящего времени, будто в глуши, в лесной сторожке или на затерянном хуторе. Но, — речь об этом еще впереди, — близость бабушек лишь усилила то ощущение, которое должна была исцелить.

Почему родители, люди несуеверные, к вычитыванию знаков не склонные, все же увидели в землетрясении провозвестие? Моя мать долго не могла забеременеть. Врачи недоумевали, все показатели здоровья были в норме; наконец, один старый врач, профессор, вместо того чтобы выяснять, какие в роду были наследственные заболевания, и в очередной раз просматривать анализы, долго и подробно поговорил с матерью об истории семьи. Не понимая, зачем это делается, мать, однако, рассказывала ему все, что знала, — она цеплялась за любой шанс.

Выслушав ее, профессор сказал, что она не единственная такая его пациентка, что у многих женщин он видит подсознательную боязнь материнства, связанную с множеством насильственных смертей в предыдущем поколении. Он посоветовал уехать куда-то, где будет максимально спокойно, где ничто не будет напоминать о времени, об истории, о прошлом. Мать была готова выполнить этот совет, отец сперва отказывался; ему, видимо, казалось, что причина не-рождения ребенка где-то между ними как между мужчиной и женщиной, а не в истории и не в психике. Но все же они решились.

В те годы по Союзу шло строительство гидроэлектростанций, водохранилища должны были затопить огромные пространства по руслам сибирских рек. И отец с матерью, взяв, кажется, единственный за всю жизнь внеурочный отпуск, уехали вдвоем в зону будущего затопления. Они прожили там месяц, кто-то из руководителей строительства ГЭС был приятелем отца, и им были обеспечены снабжение и комфорт в оставленном доме бакенщика, что стоял под прибрежной скалой, высоким гранитным останцом, который еще предстояло снести взрывом, чтобы он не мешал судоходству по будущему морю.

Там были великие пустота и тишь. На тропах и дорогах стояли егерские кордоны. В этот район уже не шли письма, индексы и адреса заранее вывели из обращения, равно как и телефонные номера бывших колхозных контор; деревни с поселками уже не значились на картах, готовящихся к печати. Разошлись, разбежались из речной долины звери, уехали люди, и даже рыба, будто предчувствуя, что скоро вода начнет выходить из берегов, то ли затихла в омутах, то ли поднялась вверх по течению.

Там, в мире Робинзона Крузо, состоящем из дома, лодки, рыбацких сетей, поленницы, печи, припаса еды, ружья, отец и мать прожили время, какого у них не было ни до, ни после; кажется, они не делали фотоснимков, хотя и взяли фотоаппарат.

Там, в идеальном нигде, в месте, которое теперь навсегда ушло на дно, я и был зачат. А рожден — с судорогой землетрясения, словно родительский замысел был разгадан и большой мир грозно приветствовал того, кого хотели скрыть от рока.

Мои чувства, сама моя способность чувствовать несли в себе отпечаток того подземного удара. Я плохо понимал и ощущал все, связанное со стабильностью, неизменностью, твердостью, хотя всей душой стремился к этим, недоступным мне, состояниям; дисгармония была мне ближе и понятнее, чем гармония.

На городских прогулках меня влекли старые дома, просевшие, грозящие развалиться. Трещины в стенах, в стеклах, трещины в асфальте, на которые дети иногда стараются не наступать, трещины в мраморной облицовке метро соединялись для меня в сложную сеть, будто весь мир был мучим тайными напряжениями.

Калейдоскопы, головоломки, где нужно собрать фигуру из частиц, вызывали отнюдь не любознательность, а болезненный, маниакально упорный интерес — не столько собрать, сколько наблюдать, как воссоединяется и разъединяется целое.

Предметы, потерявшие свою пару или сообщество, — одинокая варежка, ботинок, оставшийся без второго, отданного в починку, оброненная во дворе костяшка домино — звали понять, как проживают они свою неполноту.

Зная, что буду наказан, я ронял иногда чашку, чтобы испытать момент невосстановимости предмета и необратимости времени. А взрослые старались обучить меня аккуратности — для них порча, поломка, даже нечаянные, приравнивались к преступлению. Они жили так, словно вещей есть некое конечное число, одну разбитую рюмку нельзя заменить другой, она выбывает безвозвратно, и в пределе, неаккуратно относясь к вещам, можно остаться вообще без них, провалиться в каменный век, к шкурам, палкам-копалкам и топорам из кремня.

Взрослые будто постоянно чинили мир, постаревший, износившийся, потраченный, небрежно использованный; им казалось, что ущерб происходит от старости вещей. Но когда отец обмазывал известкой дачный фундамент, потрескавшийся от весеннего буйства земли, мне казалось, что это не старость фундамента виновата — внутри трещин спрятано будущее, оно прорастает, как трава или кусты на старых фасадах, крошит кладку.

Мне иногда ставили слушать классическую музыку, но меня мучили ее гармонии, я чувствовал, что мир устроен не так, в нем нет слаженности, стройности, и искал иных звучаний, которые отвечали бы моему рисунку чувств. И обретал их на Немецком кладбище, куда мы ездили несколько раз в год прибрать на семейном участке.

Звезды, погоны, орудийные стволы, самолетные пропеллеры; капитаны, майоры, полковники, — на каждой третьей или четвертой могильной плите были их лица, еще моложавые. Кладбище беспристрастно свидетельствовало, чем страна занималась целый век, куда делись ее мужчины; насыщенность войной была такова, что мне порой казалось — на деревьях начнут расти ордена и медали вместо листьев.

Среди старых могил часто встречались немецкие прошлых веков: какой-нибудь Ганс Якоб Штрауб, врач и аптекарь. Фамилии на русском и фамилии на немецком чередовались, словно то был общий список потерь после яростного боя. Казалось, покойникам неуютно там, под землей, они лежат в могилах как в окопах, и какой-нибудь усопший генерал уже взял на себя командование, чтобы выкинуть с нашей земли немецко-фашистских захватчиков.

Чем более тихим, успокоенным представало кладбище в ясный осенний день, тем страшнее, глубже и упорней казалась подземная борьба, заменившая вечность не верившим в нее. Кладбищенская земля, взопрелая, изрытая, часто проваливалась, вспучивалась, выворачивала камни, топила в себе ограды, наклоняла памятники, выдавливала наружу древесные корни — и мнилось, что это следы подземных атак: не помнящие себя, распознающие лишь вражеское, покойники роют ногтями подземные ходы, штурмуют склепы, вламываются в чужие истлевшие гробы.

И вдруг гулко и страшно, мгновенно набрав силу, звучали над кладбищем аэродинамические трубы соседнего авиационного завода, где еще в войну испытывали истребители, обдувая их сжатым воздухом. Ревел доисторический зверь, мастодонт из мастодонтов, голос его был больше кладбища, больше города, он останавливал даже глухую подземную войну, подвешивал в пустоте сбившееся с такта сердце; мощь звука достигала таких величин, что становилась звуком мощи.

А родители как ни в чем не бывало убирали участок, соскребали постоянно расползающийся мох со скромных плит, выметали листья. Я же убеждался: да, мир построен на разладе, да, мои ощущения правдивы, как правдиво ощущение близости ненастья, высокого давления, грозовой наэлектризованности воздуха. Рев аэродинамических труб над могилами родных становился звуком прошлого, звуком истории, звуком ее беспощадной стихии, и я почти благодарно вслушивался в него. Он физически внятно объяснял мне, какие силы разрывали, давили, кромсали нашу семью, эхо каких событий живет в ней; срывал покровы, обнажая самое нутро, самую суть.

НАСЛЕДСТВО МЕРТВЫХ

С рождением ребенка наново пробуждается семейный рок, вступают в действие его отсроченные силы; меняется рисунок отношений, ибо теперь в них есть новый центр притяжения.

Все, что связывает людей, приязни, распри, неразрешимые противоречия, ставшие уже формой существования, — теряет статичность, переходит в действенную фазу. Над колыбелью младенца сталкиваются не только воли и характеры, но и все это совокупное наследие, которому предстоит либо пребыть в нем, в ребенке, неизменным, либо «сняться», либо исчерпаться в жизни нового существа.

Но каждая, вероятно, семья СССР оказалась «перегружена» историей; семейное пространство ни от чего не защищало, утратило всякую автономию. Слишком многие погибали, умирали раньше естественного срока, и семья существовала под историческим обстрелом, постоянно подстраиваясь под интенсивность потерь, перекраивая себя, находя вынужденную замену выбывшим значимым фигурам.

Наверное, так существует любая семья в любое время. Но есть, видимо, пороговое значение потерь, за которым происходит качественная перемена. Семья перестает быть развернутым во времени совместным бытием, построенным на ценностях и смыслах, упрощается, переходит к реактивному существованию, к обитанию внутри непрозрачных зон, где можно укрыться от времени и государства.

Такая семья существует как фокус исторических и социальных разломов. И ее «разрешающая способность», ее примирительный потенциал ниже, чем сложность социально-исторической конфигурации, которая на нее проецируется; число наличных противоречий заведомо превышает возможности их снятия.

Ты рождаешься внутри определенных отношений, становящихся для тебя «семьей» просто в силу инерции языка: отец, мать, бабушки, сын, внук. В них есть близость, тепло, искренние чувства. Но, по сути, они есть многослойный, сложно организованный конфликт, тем более непримиримый, что конфликтность не от личностных качеств. Жизнь ребенка в такой семье совершенно не обязательно ужасна, он может быть всеми любим и обласкан, но он все равно чувствует, что под покровом бытового сосуществования, согласованности совместной жизни, достигнутой как навык, лежат тектонически активные пласты, пропитанные отнюдь не символической кровью.

Ребенок растет в поле конфликта, который превышает его познавательные способности, его горизонты понимания; он вырастает по сложной форме этого конфликта, наследуя историческую тревогу как фон и среду жизни.

Имя и фамилия — первая, самая крепкая связь с семьей; но часто мне вовсе не хотелось иметь ни имени, ни фамилии; я пугался, когда видел, что мое имя куда-то вписывают, оно остается где-то среди бумаг, например в регистратуре поликлиники, уже недоступное и неподвластное мне, но «сигналящее» о моем существовании.

Я словно бы знал, как собираются и копятся досье, как годами лежат в картонных папках анкеты и личные дела, как бюрократическая машина стремится крепко-накрепко «сшить», соединить человека и его имя, чтобы ни он, ни оно не убежали друг от друга и личность всегда была точно идентифицирована.

Страх поименных списков, страх, что имя и фамилия станут веревочкой, которая привяжет тебя к репрессированным родственникам, страх, что могут арестовать за одну только фамилию, если она выдает преследуемую национальность, — все эти неведомые мне как опыт страхи будто оживали в боязни иметь имя. И порой не было удовольствия больше, чем написать его карандашом — и выборочно стирать буквы ластиком, наблюдая, как оно становится едва узнаваемым, а потом остаются только несколько букв, которые никакое прозрение, никакая проницательность не соберут воедино.

Когда-то я придумал, что заведу себе имя, про которое никто не поймет, что это имя. Я буду зваться, скажем, Плексиглас или КПРБ-ЗТ, Тихий вечер или Прогноз погоды на завтра. Все будут думать, что это просто случайные слова, а я буду внутренне звать себя так и постепенно отъединюсь, отодвинусь от своего внешнего имени и однажды хитро вывернусь из него, сброшу, как старую кожу.

У матери на работе была телефонная книга Москвы. Когда она брала меня с собой, я наугад открывал эту книгу и проваливался взглядом в колонны Кузнецовых, Маточкиных или Шимовых, ввинчивался в толпу; было наслаждением знать, сколько фамилий существует на свете, и если однажды все люди решат переназваться, никакая сила не восстановит первоначальных имен.

Поэтому, когда меня приводили в Александровский сад к Могиле Неизвестного Солдата, я чувствовал, что это высшая награда — позволение быть неизвестным, и с грустью понимал, что она отдана кому-то одному и повторение невозможно.

Но был и второй страх, парадоксально связанный с первым. Я помню жутковатое ощущение собственной недостоверности, которого не превозмочь ни уколом булавки в палец, ни всматриванием в зеркало; существую ли я, являюсь ли кем-то, если обо мне нет никакой бумаги? Защищен ли я, так сказать, от случайного развоплощения, от непризнания в качестве себя самого, если мое имя никаким документом не скреплено с моей внешностью — и с внутренней личностью тоже? У родителей есть паспорта, удостоверения, пропуска — а у меня?

Я даже сказал об этом страхе родителям, и мать, пробуя меня успокоить, показывала мне свидетельство о рождении, но зеленая книжица меня не убедила. Она удостоверяла факт рождения, но отнюдь не факт моего дальнейшего существования. Мне показалось, что родители что-то скрывают, что должна, обязана быть какая-то бумага именно про меня, а они ее, наверное, потеряли, или не получили, или там написано обо мне что-то ужасное, там стоит какой-то штамп селекции, выбраковки, знак неблагонадежности.

Отец и мать устали меня уговаривать, объяснять, что никакого другого документа обо мне нет, перешли на повышенный тон. А на следующий день бабушка Таня подарила мне склеенный из тетрадки, нарисованный от руки паспорт с вклеенной фотографией и гербом, срисованным красным карандашом с монетки. И хотя я понимал, что вечером же, прислушиваясь к ссоре, она его нарисовала, рукодельный паспорт мгновенно успокоил меня. Я даже не трогал его потом, не вынимал из стола — просто знал, что он есть.

Беспаспортность, не-удостоверенность в бытии — я не мог знать об этих тревогах прежних лет, когда обладание паспортом означало наделение гражданской личностью, когда так были важны чистые, без ущемляющих в правах отметок, документы, однако страх мой был реален, и избавление от него — тоже.

Но мне виделось и другое, окончательное избавление от вышеописанных страхов: по примеру Ленина совершить нечто такое, что дало бы мне право присвоить себе новую фамилию, псевдоним; переродиться, получить имя, как бы дарованное самой историей.

Однако мой вопрос о том, можно ли будет мне, когда я вырасту, иметь собственную фамилию, завершился ожидаемым скандалом. Вспомнив казус с паспортом, меня намеревались показать психиатру, но потом передумали — видимо, из-за неловкости, стыда, ведь придется объяснять: ребенок не хочет носить родительскую фамилию, и что тогда врач подумает о родителях, не заподозрит ли их в чем-то? А я, вероятно, лишь хотел — так, как мог и умел — оформить право собственности на самого себя, которого был лишен; право на собственное «Я», собственную жизнь, собственную судьбу.

Но слово «собственник» было жесточайшим упреком, обвинением в наитягчайшем грехе.

Нельзя сказать, чтобы мне запрещалось владеть вещами. Но как только взрослые чувствовали, что не просто какая-то одна вещь привязала меня к себе — что я начинаю упорядочивать ближний круг предметов, определяя свое и чужое, требуя признавать это разделение, пытаясь таким образом «оконтурить» себя самого, тут же принимались меры.

«О, какой собственник растет», — говорилось с гримасой презрительного неудовольствия, словно речь шла о нахальном цепком сорняке, опережающем в росте, — и откуда только силы тянет? — смирные полезные растения.

В советском мире отношения, если доводить мысль до предела, в каком-то смысле выполняли функцию отсутствующих вещей; метафорически говоря, ими питались, в них одевались, ими обставляли дом. По опыту знали, что вещи, права, имущество — все это очень неустойчиво, очень условно в смысле обладания и, в конце концов, вполне по-людоедски, у человека есть только другой человек; самим устройством жизни люди были выучены признавать друг друга взаимной собственностью.

Это была себе-не-принадлежность, но без конкретизированной зависимости, которой она обычно бывает вызвана, без принадлежности кому-то определенному другому. Ты можешь быть личностью, и личность — бесспорная ценность, но парадоксальным образом она не должна быть оформлена через собственное «Я», должна являться неким общественным артефактом.

«Надо жить для других», — говорили бабушки. «Надо жить за других», — говорили они, подразумевая погибших в войну. А я представлял, что кто-то живет для и за меня; возникает круговая порука жизней, отданных, вверенных другим; цепь замещенных существований, начисто стирающих отдельность человека.

Но для меня уничижительность понятия «собственник» означала и незримую власть предков. Впоследствии, в девяностых, слово «предки» стали иронически применять к родителям, подчеркивая внезапно обнаружившийся поколенческий разрыв и принципиально различную способность вжиться в новое время. Однако тогда, в восьмидесятые, слово «предки» еще пахло порохом, кровью и землей, вызывая ощущение, что они тут, рядом, они видят тебя насквозь и умеют передать это видение бабушке Тане или бабушке Маре так же ясно, как из рук в руки — рентгеновский снимок.

Каждая из бабушек неявно, безотчетно старалась сделать меня именно своим внуком. На двоих они потеряли одиннадцать братьев и сестер, двух мужей, а менее близкую родню и трудно было посчитать. Единственный их внук, единственный среди множества погибших, пропавших без вести, арестованных, я был для них не просто ребенок; я был ошеломительный выигрыш в лотерею, где чаще выпадали волчьи билеты, выигрыш в игре с веком; оправдание их мытарствам, лишениям, потерям; оправдание — и смысл.

Они обе чаще горевали, чем счастливо любили; лишенные женской, длящейся от юности до старости судьбы — они были в большей степени сестры погибших братьев и вдовы умерших мужей, и любовь их по сумме времени была дольше любовью к мертвым, чем любовью к живым. От этого в их чувствах возникло что-то вроде осечки, как если бы они опасались упованьем, надеждой стронуть чаши судеб, подозревали, что любовь не всегда охранительна, что она может, наоборот, направить на опасный путь, погубить, подвести под пулю.

В них обеих была высокая жалость к ровесникам-мужчинам, делающая страсть какой-то незначащей частностью перед лицом истории, сочувствие к мужским слабостям — и неверие в то, что на мужчину можно до конца положиться, что завтра не придет повестка, забирающая его. Они жили обособленно, строго, будто были вдовами целого поколения и, кроме родных, на них приходилась и доля вдовства за погибших мужчин, у которых никого не осталась в живых, за пропавших без вести и неокликнутых, за тех, от кого отказались родные, за тех, кого никто не поминал в День великой победы.

К своим детям они относились с затаенной опаской, будто боясь искушать судьбу их счастьем; детям были даны строгость, жесткость и даже жестокость. Но когда родился внук, родился в другое, более безопасное время, в них проснулись не сдерживаемые более женское и материнское начала. Я бы даже сказал, что в их любви ко мне было что-то от любви женщины к мужчине — страстная серьезность отношения, требовательное восхищение. Они обе увидели первого в своей жизни человека, над которым уже не была впрямую властна история, которого она не могла досягнуть всеобщей мобилизацией или типовым ордером на арест, и твердо положили отдать ему все то, чего сами были лишены: радость, счастье, спокойствие, уверенность. Но лишенность невосполнима, и передать они смогли только тягу, стремление, жажду…

Они ревностно относились друг к другу, состязаясь не в щедрости, умилении или знаках внимания, а в плотности присутствия в моей жизни. Они часто разглядывали меня, по приметам тоскующего сердца определяя во мне существование своих мужей, братьев, сестер. Умершие воскресли во мне, — частицами, отдельными чертами, — и бабушки, каждая на свой лад, пересобирали, перетолковывали меня, не давая пощады друг другу. Если бабушка Таня говорила, что цветом волос я пошел в ее младшего брата Алексея, в сорок втором году сгинувшего без вести в Харьковском окружении, то это означало, что Алексей спасся, а вот старший брат бабушки Мары Павел, тоже бывший светловолосым, — нет, его кровь напрасно вылилась зимой тридцать девятого на финский снег, растаяла по весне, влилась в черные торфяные протоки карельских озер, растворилась, исчезла без остатка.

В конце концов бабушки соглашались: во мне есть что-то и от Алексея, и от Павла; и лучше бы они не достигали согласия, потому что мне теперь приходилось отвечать за двоих; цвет глаз, очертания скул и рта, форма носа — возникала очередь жаждущих спасения во мне, и бабушки взвешенно и скупо отмеряли им частицы наследства. От каждого я обязан был перенять лучшие черты личности, за каждого я должен был прожить непрожитое, воплотить невоплощенное.

Бабушки видели и обсуждали какого-то другого меня, объект загробной гордости; и я терялся — существую ли собственно я, или я есть сумма чужих черт, вечный должник.

Эта длившаяся все детство тяжба ощущалась скорее подспудно; кроме родительской власти, власти воспитателей и учителей, требований детского сада и школы, была еще эта власть, слово и мнение мертвых, которые там, в посмертии, словно вершили непрекращающийся семейный совет, обсуждали и оценивали меня, схватывались друг с другом относительно моей судьбы.

НАСЛЕДСТВО ЖИВЫХ

Несколько раз в год живые и мертвые встречались; так я, во всяком случае, чувствовал. И главной точкой встречи во времени и пространстве был день моего рождения.

На опустевший, освобожденный от привычных мелочей, раздвинутый в длину стол стелили старинную скатерть, призрачно-ветхую, как саван, от тысяч стирок.

На скатерти — красным по белому — разворачивающейся из центра спиралью были вышиты пословицы. Похожие на годовые кольца дерева, они вились одним бесконечным предложением, нитяным заклинанием. Без труда не вытащишь и рыбку из пруда, не красна изба углами, а красна пирогами, семь раз отмерь, один раз отрежь; я верхним чутьем схватывал сентенциозную простоту пословиц, их родство с современными мне лозунгами: миру — мир, кто не работает, тот не ест, мы не рабы, рабы не мы.

Обычно пословицы произносили с долей иронии, подчеркивавшей их несовременность, старческую наивную назидательность, но тут возникало ощущение, что они вовсе не безобидны; скатерть становилась как бы кратким тезисным пересказом будущего; вся предстоящая жизнь оказывалась уже расписанной, предзаданной — в этих нехитрых рубленых фразах.

Наконец на скатерть ставили посуду и бутылки. Возникал ломаный, с горками и долинами, с кулинарными акцентами, пейзаж празднования, а скатерть уходила в подтекст, в подкорку, напоминая о себе красными буквами в увеличительном стекле рюмки.

Сходились взрослые люди, в основном родственники, и говорили тосты в мою честь. Этот ритуал был выспрен, серьезен, тяжел. Тосты, обращенные в будущее, походили на инструменты скульптора или врача-ортопеда; они отсекали лишнее, приращивали недостающее; и тем страшнее было мне, что в этом не чувствовалось грубого посягательства — только любовь, приязнь и пожелание лучшей судьбы.

Пили водку и, некоторые, — вино, не сухое, а сладкое, вроде кагора, душистое, темное, словно пьяное от самого себя. Приносили подарки — замечательные, с умом выбранные, могущие чему-то во мне послужить; но изобилие подарков, их весомость и значительность под конец вечера становились чрезмерны. Подарки складывали в моей комнате, и я чувствовал вторжение чужих воль, спорящих друг с другом не за мою благодарность, а за мое будущее.

Я, может быть, предпочел бы нечто более безопасное, необязательное, чем те дары — книги, подзорная труба, глобус, кусок алмазоносной породы кимберлита, медвежий клык, готовальня, — которые ложились грузом на мои плечи. Я снова чувствовал, как меня, пусть и не имея такого сознательного намерения, пересобирают, пересочиняют, хотя думают, что исполняют мои мечты.

Я уходил прочь из комнаты, возвращался к праздничному столу и видел в руках взрослых старинные резные рюмки, из которых еще два месяца назад пили водку на чьих-то поминках; теперь они служили делу торжества моего рождения. В них тускло блестела прозрачная страшная влага; мне казалось, что с каждой выпитой за меня рюмкой на меня ложится какой-то долг, какое-то обетование, данное от моего имени — и на всю жизнь вперед.

Живая вода, мертвая вода, — в самой тяжелой болезни, когда температура поднималась под сорок и я лежал, ватный, рассоединенный с телом, а сознание путешествовало в иных мирах, поздним вечером приходил отец, словно зная какой-то час, когда нужно это делать, и я чувствовал щекочущий, прозрачный запах неживой свежести — так пахла водка, которой он смачивал марлю и протирал кожу, чтобы с испаряющимся спиртом ушел жар; щиплющее, леденящее прикосновение к телу, будто то не руки отца, а потустороннее дуновение; так он возвращал меня из глубин болезни, вытаскивал на этот свет.

И когда в застолье водку разливали по стопкам, мне казалось, что мужчины выпивают ее, чтобы открыть в себе способности внутреннего видения, подобно колдунам или шаманам, путешествующим между мирами; и слова, сказанные с рюмкой в руке, — если это, разумеется, не веселый тост, — обладали особой весомостью, особой способностью воздействия, особой способностью исполниться; эти слова устами живых произносили мертвые.

В разгар празднования холодный сквозняк пробегал среди тарелок, бутылок и рюмок, колыхал кисти скатерти — и веселье наклонялось над какой-то бездной, смотрело в нее. Менялись позы, становилась тише речь, что-то задумчиво перебирали пальцы, кто-нибудь первым говорил — давайте споем.

Пропадали диваны, шкафы и кресла, рассеивался свет люстры; становились тесны пиджаки, галстуки, воротники платьев, будто люди хотели выпростаться из навязанных обликов, будто в каждом жил бродяга, кочевой бесприютный шаромыжник, не человек, а гонимый дух, призрак ссыльного боярина — декабриста — народовольца — эсера — священника — зэка; мерцающая пунктиром фигура, всегда удаляющаяся на север или на восток.

…Нашего товарища на каторгу ведут…

…Идут они с бритыми лбами…

…Динь-дон, динь-дон, слышен звон кандальный…

…Что ж, братья, затянемте песню…

…Уж видно такая неволя написана нам на роду…

…Что ж, братья, затянемте песню…

…Уж видно такая неволя написана нам на роду…

Я прятался под стол, хотел исчезнуть, лишь бы избегнуть всеобщего перерождения. Наверху пели уже что-то другое; песня, будто ненастье, налетала порывами, стелилась, вновь налетала, рвалась вон из себя самой. Голоса поющих совпадали уже со звуком шального ветра, что, как конный погонщик, кружит около воздушных волн, катящихся в грозу через поле, пригибая траву. Это — плетка из ветряных судорог, нечто в природе, не дающее стихии опасть, рассеяться, присмиреть; такими и становились голоса, и я пополам со страхом радовался, что я внизу, под столом, и вижу только ноги, только смирную обувь, не отстукивающую ритм, ибо ритма не было в тех песнях, и не вижу лиц.

Когда я вылезал, переждав песенный наплыв, кто-то еще скупо плакал, не утирая слез, позволяя им катиться по щеке, словно и это входило в ритуал — прослезиться; водка матово поблескивала в резных рюмках. Казалось, что от песен водка в рюмках пережила сотрясение молекул — и преобразилась, стала слезами.

Плакали — надо мной, обо мне, словно видели сейчас страшный, спутанный и рваный провидческий сон. А затем, будто очнувшись, снова брали в руки вилки и ножи, обращались к салатам, селедке, колбасе, к перегруженному столу.

Приготовлено всегда было с избытком, винегрет и вовсе размешивали в тазу, и стол становился кораблем пиршества, где едва находилось место для вилок и ножей, и лишь блюдца с яйцами, фаршированными красной икрой, стояли обособленно среди тесноты посуды, бутылок и ваз с фруктами.

Бабушка Мара получала икру в подарочных наборах к праздникам. Икра на столе как бы свидетельствовала, что у нас все хорошо, была барометром благополучия, скорее означала, чем являлась буквальным яством. Ее нельзя было есть сколько хочешь, одну, две, но не три порции, — иначе ты мог заработать неодобрительный взгляд бабушки Мары, успевавшей контролировать весь стол, подмечать, кто сколько съел, производить уравнительные операции, передвигая миски, салатницы, графины, чтобы всем все досталось. И именно невозможность съесть пять или шесть порций икры подсказывала, что икру надо есть глазами, переживать ее присутствие, чего я не мог пока взять в толк, не обладал необходимым навыком питания картинками.

Вдобавок икра, поданная на стол, напоминала мне о весенних солнечных прудах, о невесомых светящихся пузырях икринок с черными крапинами в каждой. Мы приезжали на дачу, я шел на пруд, чтобы увидеть, как икра мутнеет, наливается грязными соками, как точки внутри нее стали червячками, и ощущал в себе что-то такое же мутное, неустоявшееся, созревающее.

И вот, переживая это воспоминание в разгар застолья, я подмечал, как чьи-нибудь крепкие зубы давят икринки, как блестит стальная коронка, как страшен темный от никотина клык с запломбированным дуплом. Мне казалось, что взрослые едят икру как хищники, чующие время нереста или выведения птенцов, приходящие полакомиться деликатесом, детским состоянием живого, энергетически заряженным на жизнь, близким еще к тайне сотворения и рождения, когда в малой частице уже есть обетование будущего. Они плотоядно поглощают эти зародыши судеб, закусывая ими водку, словно икринки входят с ней в какой-то алхимический контакт, «гасят» ее смертный вкус.

Жены присматривали за мужьями, отставляя в сторону или прикрывая рукой рюмку, когда в очередной раз разливали водку. Мужчины были несвободны, они существовали на ниточках женских взглядов, обеспокоенных, тревожных, негодующих.

Застолье начинало угасать, словно отравившись самим собой, рассеивалось, увядало, люди уставали, обмякали, будто их легко касался сон. И в один-единственный этот момент можно было ясно увидеть, что обе бабушки, — они чаще всего садились на разных концах стола, — как бы вырастают в значении, смотрят на взрослых своих детей с высоты возраста, становятся статуями, опорами, на которых держится свод застолья, свод жизни вообще.

Отец любил шахматы, мы часто играли с ним. В конце партии погибали почти все фигуры, их лакированные тела лежали горками по обе стороны доски, словно на расчерченном черными и белыми квадратами поле и вправду была битва, стычки пехотинцев строй на строй, оголтелая рубка кавалерийских атак.

Но моя королева обычно уцелевала, и отцу приходилось строить комбинации в несколько ходов, чтобы с оставшимися у него фигурами загнать ее в угол.

Туповатые, могущие только «прямо» или только «по диагонали» ладьи и слоны, — коней отец обычно разменивал, — обкладывали моего ферзя, выталкивали под удар. И я поражался живучести королевы, самой сильной фигуры на доске, которую не взять один на один, которая выскользнет из ловушек, где погибли бы и слон, и офицер, и король.

Две бабушки за столом и представали такими королевами. Они подчеркивали трагическую слабость, уязвимость мужчины, подверженного тифу, сквознякам, заражению крови, голодной цинге, попадающего в окружения, отрезанного от своих, забытого; раненого, носящего в себе железо войны, не могущего войти в мирную жизнь, спивающегося; нуждающегося в том, чтобы ему штопали и стирали белье, готовили еду, справлялись с тысячей мелочей, неотвязных, как вши, и постоянных, как детский насморк. В них являла себя провиденциальность женщины, женщины — плакальщицы, женщины — вдовы, которая даже в юности как бы заранее старше мужа, которого ей предстоит на десятилетия пережить. В них узнавались страшная женская непреклонность в бытии, способность выживания-в-судьбе, выстраивающие конструкцию мироздания так, что она «хромает» на мужчину, он в ней — переменная, мерцающий силуэт, а женщина подобна кариатиде, и отношения их — отношения постоянного к переменному.

Все собравшиеся за столом были в тот момент для бабушек не детьми и даже не внуками — дальними потомками, и мои родители не выделялись среди сидящих; бабушки были как право и лево, альфа и омега, жизнь и смерть.

Я был между ними, был — их, словно родители лишь совершили необходимое физиологически, а подлинное право родительства принадлежало бабушке Тане и бабушке Маре.

ЖИЗНЬ БЕЗ ЗВУКА

Бабушка Таня была глуховата. Она могла слышать только очень громкие звуки: звон разбитого стекла, вой сирены, свисток локомотива. Ей нельзя было позвонить по телефону, окликнуть из соседней комнаты, бросить фразу через стол, ответить, повернувшись спиной. Чтобы разговаривать, нужно было приобнять ее, говорить прямо в ухо. И я лишь взрослым понял, что моя особая привязанность к ней возникла, помимо прочих причин, и благодаря этим объятиям при разговоре.

Глухота бабушки Тани раздражала окружающих, ее часто просили использовать слуховой аппарат или слуховую трубку. Была в этих просьбах даже какая-то зависть, тайное желание равенства: подразумевалось, что, не пользуясь слуховым аппаратом, бабушка Таня облегчает себе жизнь, отсекает одну из назойливейших составляющих советской действительности — звук. Речи по радио, музыка из репродукторов для нее не существовали, речи из телевизора, уличные разговоры превращались в голую жестикуляцию.

Домашнюю радиоточку по военной еще привычке держали постоянно включенной, пусть и приглушенно. Для ежедневных, ординарных новостей был телевизор, а радио бормотало как бы на всякий случай, если вдруг передадут что-то сверхважное, судьбоносное. Кажется, подсознательно взрослые больше верили радио, оно было старше по счету эпохи, и они думали, что, если начнется война, телевизор будет передавать успокаивающую картинку, а радио «очнется» и заговорит голосом Левитана. Радио, то самое, что было проведено в каждую квартиру, радио-из-розетки, воспринималось как голос коммунального бессознательного, как общая нейронная сеть всех квартир, которая сама по себе, без управляющего центра, почувствует беду и предупредит о ней.

А мне казалось, что радио не только транслирует передачи, но и подслушивает, что происходит в доме; это являлось частью всеобщего сговора бдительности. У бабушки Тани была подруга, прослужившая всю войну в войсках ВНОС на посту раннего обнаружения самолетов. И, когда она показывала военные фото, — огромные счетверенные слуховые раструбы, направленные в грозовое небо, чтобы улавливать шум самолетных моторов, — я видел образ того всеобщего слушания, той большей, чем необходимо для повседневной жизни, внимательности к словам и звукам, что, как клей, пропитывала повседневность; той власти языка, где каждое слово содержит оглядку на самое себя. И я мечтал порой, чтобы все взрослые стали как бабушка Таня; нет, я не желал им ущерба, мне казалось, что так будет лучше и для них самих.

Бабушка Таня меня не слышала, и до возвращения родителей домой я пользовался свободой, о которой даже не размышлял, воспринимал ее как есть. Глухота бабушки Тани дала мне начальную независимость, создала «окно» — несколько часов в сутки, — когда я был предоставлен сам себе. И вся моя внутренняя биография выросла из этих часов одиночества.

Глуховатая, бабушка Таня еще и плохо видела без очков: ее зрение испортили напряженные редакторские читки. Она была на пенсии, но продолжала работать в Политиздате; я не знал, как расшифровывается это сокращение — Издательство политической литературы при ЦК КПСС, но ощущал волнующую монументальность названия.

Советские аббревиатуры и устойчивые сокращения, задевающие слух неестественным для русского языка сочетанием звуков и нарезкой слогов, я воспринимал как имена сущностей, входящих в таинственные иерархии власти, и Политиздат был, если брать христианские мерки, архангелом, тем более что располагался он ни много ни мало на улице Правды.

Однажды бабушка оставила на видном месте приоткрытую сумку; оттуда торчал блестящий угол чего-то металлического. Из простого любопытства я потянул за него — и вытащил линейку, где не было миллиметров и сантиметров, только непривычные, несуществующие меры длины с вычеканенными надписями: Нонпарель; Цицеро; Санспарель; Миньон; Парангон.

Нонпарель Цицеро Санспарель Миньон Парангон — от испуга я выронил линейку из рук, ведь я случайно прикоснулся к вещи из Политиздата, к магическому артефакту! Что означают эти меры длины, что означают их имена, так похожие на заклинания? Что за странное волшебство творится там, на улице Правды?

Улица Правды — название вдруг засияло грозным светом; все мои мелкие прегрешения, поиски в квартире, тайные мысли, все, что я мнил надежно скрытым, лежало перед шестью гигантскими буквами ПРАВДА, как под увеличительным стеклом.

С тех пор, как только бабушка Таня говорила — «я еду на улицу Правды», — тотчас нечто старшее, идущее из прошлых времен, окатывало меня первобытным ужасом.

Бабушка Таня, пожалуй, была единственным человеком, с которым я прежде чувствовал себя в духовной безопасности. И ощущение, что она — о, как я понимал истинный смысл присказки взрослых «я вижу тебя насквозь!» — внезапно овладела всеми моими тайнами, подрывало саму возможность моего существования.

И я решил поехать на улицу Правды, увидеть ее, убедиться в ее сверхъестественных свойствах; это был поступок отчаяния.

Я совершенно не предполагал, что там, пустят ли меня на эту улицу (бабушка, уезжая туда, брала багровое, с золотым тиснением удостоверение), не знал, как искать то здание, куда ходит бабушка. Но я отправился, не спросив разрешения, впервые один так далеко от дома. И когда я свернул на улицу Правды с большого проспекта, увидел вывески с ее названием, мне сперва показалось, что это не та улица; здесь были обычные дома, деревья, дворы, магазины — ничего сверхъестественного.

Я даже подумал — а можно ли в обычной топографии достичь той, настоящей улицы Правды, не есть ли она нечто сокрытое, куда ведет одна неприметная проходная? Или — могут ли туда попасть обычные люди, те, кто не допущен к секретам имен Нонпарель и Цицеро, те, кто не знает слов тайного пароля? Не находится ли Политиздат в запредельных мирах, существование которых доказывают бабушкины линейки без привычных сантиметров?

Я все-таки решил дойти до конца улицы — а вдруг все же Политиздат где-то здесь? И может быть, он все-таки не так страшен? Пройдя несколько кварталов, я уже думал повернуть назад, как вдалеке по правой стороне показался угол дома, будто инопланетного; о, угол Нонпарель, угол Цицеро, я узнал тебя, Политиздат!

Это здание было как бы чертежом самого себя: лишенная декоративности голая форма. То был конструктивистский кристалл, идеал расчлененности мироздания на неделимые простые элементы, идеал мышления этими элементами, в любой момент доступного проверке на правильность путем сравнения с эталонными образцами. Этот дом стоял один против хаоса, против суеты улиц, в сущности — против самого города и его жителей. Дом продлевался за свои пределы, словно оси, что чертил на бумаге архитектор, незримыми силовыми линиями тянулись в воздухе; дом пытался выровнять окрестный квартал, выпрямить строй других домов, ритмически организовать походку пешеходов.

Напротив, через улицу, был желто-яичный клуб культуры, обрамленный колоннадой, украшенный лепниной, барельефами, изображавшими праздную радость советских людей — они куда-то шли колоннами, подняв над головой кто знамя, кто сноп пшеницы, кто модель самолета.

Дом культуры с его колоннадами и лепниной, хотя и был построен много позднее Политиздата, наоборот, казался памятником глубочайшего прошлого, так сказать, советской архаикой. Из советской повседневности восьмидесятых конструктивистская архитектура тридцатых смотрелась как нечто фантастическое; заряд футуризма, проектирования будущего, который был заложен в ней, работал и спустя полвека. Конструктивистский дизайн, уместивший в одно здание полный цикл производства правды — от редакторского кабинета до типографского цеха, нес в себе ощущение строгого целого, которое впоследствии распалось, разложилось, сменилось изобилием атрибутов и декора. Я не мог привязать конструктивизм к определенной эпохе — слишком мало его уцелело в Москве, — и оттого казалось, что дом был построен вне времени, всему чужой — и над всем властный.

Я несколько раз обошел здание. Политиздат был ровно таким, каким я ожидал его увидеть. Но что-то смущало меня, что-то было не так. Я заглянул через просторные окна в зал типографии: там вращались огромные бумажные цилиндры, печатные станки выбрасывали вереницы газет.

Накануне в школе был объявлен очередной сбор макулатуры, школа участвовала в районном соревновании, и всем ученикам было велено не являться без трех килограмм, а за пять обещали повысить отметку по поведению.

Предыдущий сбор был учебную четверть назад, но квартиры соседей по подъезду уже успели наполниться ненужными «Известиями», «Правдами», «Комсомолками» и «Вечерками». С утра все ученики явились в школу с пачками газет, старшеклассники тащили по две, по три пачки, кому-то помогали родители, кто-то катил стариковскую сумку на колесиках. Пачки, тюки, еще белые, совсем желтые, — кажется, в администрации школы сами не ожидали, что газет будет столько, и теперь старались унять эту бумажную стихию, усмотрев во всеобщем порыве избавления от газет неприличие и крамолу. А макулатуры все прибывало, она уже не помещалась в раздевалку, и каждый входящий изумленно застывал, понимая, какие массы слежавшихся, пожухших слов его окружают.

Школьное крыльцо присыпала мелкая бумажная труха; прах стенограмм съезда КПСС, передовиц об интернациональной помощи Афганистану, фельетонов о происках американской военщины, очерков о рекордных урожаях и героях-комбайнерах.

Бумажный прах вызвал тогда у меня внезапное инстинктивное омерзение. Там, на школьном крыльце, я вспомнил бабушкины линейки, имена Нонпарель, Цицеро, Санспарель, Миньон, Парангон, имена жуткие, но величественные и бесконечные, и самолюбиво подумал, что через бабушку я причастен к таинствам нетленных слов.

Политиздат и газеты — не могли, не имели права даже соседствовать! Я сделал глубокий, до «не могу», вдох. А мимо меня прошли двое человек, на одежде их были пятна типографской краски, один держал в руках напечатанные листы и, горячась, доказывал другому: я же говорил, что здесь нужен был Нонпарель!

Нонпарель — заклинание прозвучало на улице, всем слышное, всем открытое. И перестало быть заклинанием. Волшебство улетучилось.

Глядя, как крутится в зале типографии бумажный цилиндр, я одновременно испытал и глубочайшее разочарование и глубочайшее облегчение. Мне было жаль самообмана, делавшего жизнь глубокой и значительной, но радость высвобождения перевешивала: я знал, что могу чувствовать себя в полной безопасности с бабушкой Таней.

Снова потянулись дни, месяцы моего существования около нее; я снова выжидал, наблюдал, шпионил, искал двойное дно жизни. И стал замечать, что бабушка Таня относится к старым вещам с затаенной жалостью, чинит, штопает одежду, отдает заново переплести поистрепавшиеся книги, словно они настрадались от жестокостей века. Но ни к одной вещи не привязывается, не накапливает сувениров, безделушек, которым люди передоверяют часть памяти.

У нее была только одна такого рода вещица, небольшая фарфоровая статуэтка — три облитых зеленой глазурью лягушки: первая прикрывает лапками глаза, вторая — уши, третья — рот.

«Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу», — несколько раз повторяла мне бабушка Таня значение статуэтки, которую почему-то постоянно держала на виду.

Чужие вещи всегда отстранены, отдалены не-принадлежностью тебе, а бабушка Таня словно нарочно пододвинула трех фарфоровых лягушек к воображаемой границе, отделяющей это совокупное «чужое» «бабушкино», как бы приучая меня замечать статуэтку, проникаться ее смыслом.

Сперва я думал, что бабушка показывает мне, как не нужно жить: три лягушки — это сатира, карикатура вроде тех, что публиковали на последних страницах газет. Но постепенно я стал вчувствоваться, всматриваться в фарфоровых лягушек, отделяя от всего, что окружало их в бабушкиной комнате.

А в комнате были большой стол с бумагами, деревянным грибом для штопки, на который натягивался порванный носок или чулок, бархатной подушечкой для булавок; плетеные короба с обрезками тканей, старая швейная машинка-сундучок, книги, настольные игры, всегда лежащие наготове для меня. Все это было таким изученным, таким надежным, занимало одни и те же, раз и навсегда определенные прежде моего рождения, места, что казалось: жизнь так и протекает год за годом, все прочнее прикрепляя вещи и людей к их положению, доброжелательно и как-то не вполне по-настоящему старя их.

И только миниатюрные, как японские нэцкэ, три лягушки значили что-то другое. Порой, когда никого не было дома, я садился напротив них и смотрел, пытаясь понять их в целом, именно как тройственную статуэтку, три слога одного слова. И чудилась в них какая-то застарелая мука, болезненное колотье, от которого медленно трескается, облупляется глазурь на фарфоре.

Однажды в зимние каникулы я маялся бездельем, выздоравливая после тяжелого гриппа с высокой температурой. Еще чувствуя, видно, в себе остаток жара, я взбудораженно ходил по комнатам, чего-то ища, брал первые попавшиеся под руку вещи, крутил их, переставлял с места на место, искал какое-то их сочетание, — отмычку, которая выпустила бы меня из болезни на волю. Не нашел, и, уставший, раздраженный, включил телевизор — в каникулы с началом сумерек для школьников показывали приключенческие ленты.

Я уже не помню, что это было за кино — один из многочисленных советских фильмов про наших разведчиков на Западе, снимавшихся примерно на одних и тех же улицах Таллинна или Вильнюса. Угорелый от стрельбы и схваток, еще переживающий погоню и перестрелку в финале, я снова стал ходить по квартире, оказался в бабушкиной комнате, и взгляд мой уперся в трех фарфоровых лягушек на краю стола.

В шпионском фильме одна небольшая деталь — платок бежевого цвета в кармане пиджака, бутылка вина на столике в кафе, опущенное слева стекло автомобиля — показывает незримому наблюдателю, что явка провалена, операция сорвана, связи вычислены и кругом опасность, растворенная в безмятежности дня, любой прохожий может оказаться агентом контрразведки. Но знак этот должен быть предельно естествен, неприметен, чтобы ни один из тех, кто ведет слежку, не догадался, что это особый сигнал.

Внезапно с той же определенностью, как и герой в фильме, я понял, что три лягушки и есть такой сигнал. Бабушка Таня решилась подать его мне, показывая, как все живут на самом деле, — ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу. Моя интуитивная догадка о великих пространствах молчания получила второе после книги в коричневом переплете, книги без слов, предметное доказательство.

Я взял статуэтку и передвинул ее под лампу, чтобы (вполне в традиции шпионского кино) показать, что я обратил на нее внимание, прочел послание.

Вскоре домой вернулась бабушка Таня. Через некоторое время она зашла в комнату, где я читал, посмотрела на меня как бы мельком. Потом я прошел по коридору мимо ее комнаты. Три лягушки по-прежнему стояли под лампой, там, куда я их передвинул. А на столе перед бабушкой лежала та самая коричневая книга, раскрытая на первой, глянцево-белой странице. Бабушка расписывала на клочке бумаги шариковую ручку, готовясь начать строку. Но в ее позе не было решительности, бабушка то подносила ручку к верху листа, то откладывала прочь, брала другую, которая, может быть, не так пачкает; она будто знала, что первое же написанное слово бесповоротно обяжет ее продолжать.

И я понял, что бабушка уже много раз сидела так, борясь с собой, помня все прошлые, ничем не завершившиеся попытки, — и сегодня стержень тоже не коснется листа. Но в этот момент возникло чувство, что у меня родилось будущее. И я был готов ждать.

ВЛАСТЬ ТОПОРА

Моя привязанность к бабушке Тане ослабевала в школьные каникулы, когда в свои права вступала бабушка Мара — летняя, дачная бабушка; в городе она жила отдельно, но три летних месяца я проводил с ней. Полная, крепкая, физически сильная, она была настоящей дачной владычицей. Небольшой наш участок полнился яблонями, сливами, вишнями, смородиной, крыжовником, облепихой; выращивали картошку, огурцы, лук, чеснок, репу, свеклу, кабачки, тыквы, зелень. А бабушка Мара все ходила по саду, высматривая, не осталось ли хоть немного пустого места, чтобы и там посадить что-нибудь. Казалось, она живет от весны до осени, кое-как пережидая зиму, чтобы с первыми теплыми лучами поставить на подоконнике, у покрытого инеем стекла, рассаду в консервных банках и картонных коробках из-под молока.

Она сменила много профессий, была горничной, кладовщицей, швеей, работала в санитарной лаборатории при элеваторе. Когда мне показывали ее фотографии в двадцатилетнем или тридцатилетнем возрасте, мне казалось, что меня обманывают, ведь я уже видел эту женщину — в мозаиках на станции «Киевская-кольцевая», в скульптурах на «Площади Революции». Ту, молодую бабушку я не мог считать родственным существом, как невозможно счесть родственником — стиль, изобразительный или архитектурный. Не отделившаяся от поколения, она выражала чистый тип героини эпохи, «простой советской девушки», крестьянки из передового колхоза, пловчихи, ветеринара, студентки.

То были женщины, не обретшие женственности, чаще — некрасивые, но даже и в красоте немного сохранившие мягковатую тупость крестьянских тряпичных кукол; изумленно привыкающие к блузкам, жакетам, ботикам, простеньким бусам; вдохновленно-радостные, динамичные на фресках метро и статичные, будто арестованные кадром, перед объективом фотоаппарата в фотоателье; привыкшие, как натурщицы, видеть себя изображенными на фронтонах и потолках, отождествлять себя с этим великим строительством, с социализмом, выбравшим их в героини, а точнее, говоря сегодняшним языком, в модели, ибо так же, как сегодня на подиуме и в журналах демонстрируют моды, они демонстрировали в чертах и нарядах новое время.

Ее отец давал дочерям имена как приданое; Мара было давнишним домашним сокращением от Марфы, а сестер ее звали Февронья, Павлина, Агриппина, Фекла и Лукерья; кажется, это было единственное, что он мог им дать, отправляя в жизнь, прежде чем погиб в Гражданскую. Прошедшая через детский дом послереволюционных лет, она навсегда, при абсолютном стремлении жить семейственно, сохранила женскую неуютность, которую, видимо, ухаживавшие за ней мужчины принимали за эмансипированность.

На фото военных лет типаж исчезал, появлялся женский, женственный облик, словно четырехлетнее ожидание мужа и страх за детей наделили ее лицом. Но постепенно эта индивидуальность снова стиралась; в военные четыре года она приблизилась к пику самосознания, а затем снова сдала себя в аренду времени, чтобы время разместило в ее голове соответствующие эпохе мысли, понятия, представления. Бабушка Мара с энтузиазмом отдала себя на это важное дело, пока ближе к ее старости не произошел переворот. Ей казалось, что мир испорчен, коммунизм испорчен; ожесточившись, она замкнулась в памяти об ушедшем. Но тут родился я, и она обратилась ко мне с той же страстью, с какой приветствовала в тридцатые годы в своем лице наступившее будущее.

Она любила помаду и поцелуи, любила сладкое. У нее всегда стояла вазочка с конфетами, непременно шоколадными, или карамелью с начинкой из повидла. В семье «сладкое» считалось излишеством, баловством, от которого портятся не только зубы, но и характер, образ мыслей, начинается духовное разложение; тогда воспитывали с дотошной серьезностью, не умея различать существенное и несущественное, всюду занимая крайние позиции, словно речь шла о фракционной борьбе, а не о конфетах.

И только бабушка Мара жила так, словно мы все это уже заслужили — конфеты, торты «Птичье молоко», сливочные помадки, халву, ириски, мармелад, безе — просто тем, что выжили, сумели родиться вопреки войнам, разрушениям и голоду, а значит, нужно праздновать, услащать каждый день.

Когда она входила в комнату, казалось, что вошли сразу несколько человек. Выросшая в жуткой человечьей тесноте крестьянских изб и рабочих бараков, в человечьих реках вагонов и вокзалов, она так и не смогла до конца отщепиться, отъединиться от «массы». Она так ходила по комнате, так жестикулировала, будто тщилась наполнить пространство людьми; любое движение подразумевало наличие кого-то еще, очереди, строя, шеренги, собрания членов партии, толпы, штурмующей прилавок. И я внутренне отшатывался, ощущая, как накатывает на меня волна ее присутствия, усиленная запахом духов.

Она лишь легко сбрызгивала шею, но именно в сочетании с ее личностью и без того приторный аромат «Красной Москвы» казался неимоверно стойким, ко всему прилипающим, дурманным, будто она всю жизнь помнила какой-то другой запах — гнили, копоти, трупного разложения — и перебивала его «Красной Москвой», неосознанно добавляя больше, чем нужно.

У нее было два сорта помады — одна алая, вторая бордовая; пудра хранилась в красной пудренице; флакон «Красной Москвы» с рубиновой крышечкой был схож силуэтом и цветом с кремлевскими башнями и звездами; она сумела частично де-сакрализовать этот красный цвет, сделать его личным, частным. Из цвета крови, пролитой за революцию и напитавшей знамена, красный превратился в цвет жизнелюбивого румянца, происходящего от полнокровия, радости и аппетита чувств. Собственно, все косметические ухищрения бабушки Мары создавали гамму таких румянцев, словно она стилистически демонстрировала довольство от жизни при социализме.

Внешность бабушки Мары ясно свидетельствовала, что она ценит материальную сторону существования. И невнимательный наблюдатель мог бы решить, что она — громогласная, импульсивная, привыкшая командовать, но, в сущности, безобидная пенсионерка.

Однако когда я впервые услышал слово «беспощадность», я интуитивно уяснил его смысл именно через бабушку Мару. Нет, она не была жестока, умела быть ласкова, любила искренне и крепко; беспощадность — это другое, это отсутствие промежуточных состояний. Бабушка Мара не умела остановиться внутри ситуации, всегда проходила — или разрешала — ее в одно движение, в один присест; поэтому она могла быть беспощадна и в доброте.

Если слива или вишня не плодоносили, она без сомнений велела спилить и выкорчевать их, чтобы посадить новые. Я рано выучился работать топором и лопатой, обкапывать комли, рубить цепкие корни. Я вполсилы приступал к корчевке, надеясь, что бабушка Мара передумает, пощадит дерево, но с первым разрубленным корнем распадались узы жалости, и я с неистовством вгрызался в землю, чтобы найти, где скрывается главный из них, не дающий опрокинуть дерево слегой, извергнуть яблоню из земли; я противоборствовал, как богатырь, с силой дерева, заглубленной, рассредоточенной, неподатливой.

Кажется, в такие моменты бабушка Мара особенно любила меня, уверяясь, что я все-таки ее внук больше, чем внук бабушки Тани и сын родителей. Отец выкорчевал бы ту же вишню или яблоню троекратно быстрее, но сделал бы это безучастно, просто как необходимую работу. А бабушка Мара держала сад вовсе не по особенной любви к труду садовода или огородника; сад был ее владением, ее малой державой, и она занималась коммунистическим воспитанием неразумных растений, веря, что неплодоносная слива подает своим товаркам дурной пример и потому ее должно уничтожить, дабы остальные не соблазнились радостью бесплодного роста.

Она давала мне топор деда — страшный, палачески тяжелый, сменивший не одно топорище, непонятно как уцелевший при всех переездах и эвакуациях, будто такие вещи не пропадают, будто они не вещи даже, в них есть и рок, и душа; очертаниями схожий с секирой топор-инструмент, топор-оружие; с него начиналась жизнь на голом месте, в безлюдье, от него рождались дом, утварь, ограда; с ним крестьяне выходили и против мечей, и против винтовок; орудие труда и орудие бунта.

И я чувствовал, чувствовал эту власть топора, бывшего мне еще не по руке. Я брал его — и топор растил меня для себя, учил ловко, без усилия, одной его тяжестью рубить ветви и колоть дрова. Когда дерево, на которое указала пальцем бабушка Мара, становилось грудой изрубленных веток и осьминожистой, будто страшное земляное животное, кочерыжкой пня, я с изумлением смотрел на пустоту, избавленную от ствола и ветвей. Пространство возникало из топора, и сам этот труд становился глубинно оправданным, будто я повторял действия многих поколений крестьянских предков.

Зеленые, не обмякшие еще ветви я оттаскивал за забор; наступала передышка. Бабушка Мара кормила меня, как взрослого работника, как мужчину, а потом торжественно давала коробок спичек — начиналось главное.

Бабушка Мара верила, что лучшая зола для удобрения получается именно из свежеспиленных деревьев, сожженных, пока еще упруга листва, пока из спилов вытекает, пенясь, сок. И я разводил большой костер, вниз клал старые сухие колоды, чтобы горели жарко и долго, а поверх бросал свежие ветки. Занимались они неохотно, медленно просыхая на огне нижних дров, и сожжение растягивалось до сумерек. Я стоял в дыму и дрожащем воздухе, среди искр и рыскающих дыханий пламени, отупевший от жара, иногда думая передохнуть, но знал, что где-то в саду, который стал текучим, непрозрачным от растопленного воздуха, ходит бабушка Мара и смотрит на меня — как я работаю.

А наутро я, уставший, с натруженными ноющими мускулами, все-таки вставал рано, я должен был видеть завершение всего действа: бабушка Мара, никогда не просыпавшаяся позже семи, а чаще встававшая с солнцем, жившая в древнем крестьянском ритме, который впечатался в нее с детства, выходила просеивать вчерашнюю золу.

В час густеющей росы и первых, не столько теплых, сколько светоносных солнечных лучей была видна ее подступающая дряхлость; платье никак не хотело спадать гладко и вольно, копило примятости, шовчики, «стрелки», словно крупное ее тело уже внутренне ослабело и ткань чувствовала это, облепляя, как простыня — тяжелобольного, собирая в складках нежилой дух непроветренного полотна; в час утренней росы выходила она, как ведьма, как колдунья, с корытом и старым ситом в руках, будто думала ворожить.

Она сгребала совком вчерашний пепел, еще жаркий, высыпала порциями в сито, просеивала над корытом; в корыте росла горка изящно-серой, с темными крапинами, золы; тончайшая, не улавливаемая ячеей сита зольная пыль плыла, оседая на траве, а в сите дробно стучали не прогоревшие угли, черные древесные кости, раздробленные суставы сожженных ветвей.

А я поражался тому, что еще вчера живые, полные соков, лопающиеся под лезвием топора яблоневые или вишневые ветви сгорели, и прах их просеивает старуха; но иначе и быть не может, потому что из всех взрослых только бабушка Мара способна просто, без раздумий, решить, чему — жить, чему — умереть, она стоит на меже жизни и смерти, повелевая срубить и сжечь одно, чтобы удобрить им другое, более достойное.

Тут я понимал, почему некоторые дачные старики зовут (за глаза, разумеется) бабушку Мару — Советская власть; «Советская власть не проходила?» «Советскую власть не видели?» — без издевки, наполовину в шутку, наполовину всерьез. Бабушка Мара никогда не занимала никаких официальных постов, не имела званий и наград, пусть даже ничтожных, совсем условных; однако я чувствовал, что она, указывающая мне, какое дерево выкорчевать, и я, выполняющий приказ, — мы служим чему-то большему, чем забота об урожае; «Советская власть» открывалась мне как действенное начало жизни и мистерия очищения одновременно. А бабушка Мара, вопреки ничтожности своего положения в общественной иерархии, в иерархии истинной, незримой представала апостолом или, по крайней мере, подвижником советского.

И только одно обстоятельство заставляло меня ощущать, что бабушка Мара многое знает, многое видела, что не совсем вписывается в советский канон, но то ли скрывает это, то ли заставляет себя не помнить.

Когда мы зимой приезжали к ней в гости в московскую квартиру, она накрывала скатертью большой круглый стол, — дома так не обедали из-за тесноты и суетности быта, — и выставляла на скатерть тарелки из фарфорового сервиза, стоявшего в буфете.

Этот сервиз привез из Германии дед Трофим, возвратившись с войны. Сервиз, швейную машинку и шелковые покрывала в японском стиле, расшитые птицами и драконами.

Покрывалами и машинкой почти никогда не пользовались, шила бабушка Мара на другой, советской, покрывала лежали в шкафу, и лишь для сервиза на семейном обеде, — не каждом, — делалось исключение. Три эти вещи имели, собственно, статус не вещей, а метафизических трофеев, словно бы дед Трофим вернулся из запредельного царства и принес три предмета, которыми нужно просто обладать, и обладание ими ставит владельца в какой-то особый ряд.

Эти чудесные предметы были — с поправкой на время и быт — эквивалентом фамильных драгоценностей, по отношению к которым каждое поколение рода есть нечто преходящее. Оплаченные кровью, ранней смертью деда Трофима, они и создавали собственно семью, сообщество людей, допущенных есть суп из немецкого фарфора, любоваться покрывалами и ценить механическую ладность, гармоничную слаженность швейной машинки «Зингер».

Покрывала припахивали цитрусом — бабушка Мара собирала кожуру от мандаринов или апельсинов, чтобы посыпать их сушеными корками от моли; за машинкой ухаживал мастер, приходивший раз в год с миниатюрным инструментом, похожим на орудия зубного врача, и тонкошеей щегольской масленкой; по днищу тарелок не позволялось слишком усердно скрести ложкой, чтобы не оцарапать эмали.

Сервиз завораживал изощренностью ума его создателя; пять видов тарелок, три вида чашек и три вида блюдец, супница, салатницы, кувшинчик для сливок и еще множество других — с широким и узким горлом, с тонким носиком, похожим на грачиный клюв; горшочки, бадейки, вазочки, — никто не знал, как они по-настоящему называются, для каких яств предназначены; никто не мог представить себе жизнь, в которой существует столько провизии, столько съедобных веществ, что для них требуются все эти формы и объемы.

«Наверное, это для варенья», — говорила бабушка Мара, и все осторожно клали варенье в тонкую розетку, но никто не был уверен, что розетка — именно для варенья, и казалось, что оставшаяся в буфете посуда сервиза смотрит на нас с аристократическим неодобрением.

Сервиз был рассчитан на двадцать персон, и я все размышлял: зачем так много? Неужели бывают семьи, где столько близких родственников? На некоторое время я успокоил себя догадкой, что сервиз сделан с запасом на случай, если какая-то вещь будет разбита. Но потом однажды перехватил взгляд бабушки Мары, расставлявшей по столу посуду, взгляд, перебежавший с горки ненужных тарелок на фотографию деда Трофима. И понял, понял, что дед Трофим вез этот сервиз из Германии как надежду, что он соберет, окликнет всю большую довоенную семью, всю родню. Может быть, дед даже представлял, как они сядут за стол; разъединенные войной, сойдутся вновь, будут передавать друг другу хлеб, подкладывать еды, подливать водки, и через эти жесты, через перекрестья рук и прикосновения пальцев возродится, обновится общее родство; немецкий сервиз перестанет быть специфически немецким, когда над ним преломят хлеб и поднимут рюмки победители.

Взгляд бабушки Мары словно различал то, чего не различал я — пустоты, отсутствия. Я осознал, что для меня четыре человека за столом — норма, максимум, а для бабушки Мары — остатки, малая часть чего-то большего. Она выставляла сервиз, чтобы помнить, чтобы подсчитывать все не «явившиеся» на стол тарелки и чашки, все не налитые половники супа.

Перед моим мысленным взором возникла стена фотографий в комнате бабушки Тани; и я на мгновение пожалел обеих бабушек, непримиримых — и столь похожих в своем одиночестве.

МЕЖДУ БАБУШЕК

Моих бабушек и просто, и сложно сравнивать; они были настолько разными, что в них включилось самоопределение через отрицание — я не есть она, — со временем сцепляющее двух людей так, что один уже не способен жить без другого.

Можно сказать, что наша семья была результатом исторического мезальянса; обе бабушки родились до революции, одна была дворянкой из старинного рода, другая — крестьянкой из недавних крепостных, и вряд ли бы у них оказался общий внук, если бы не 1917-й год, Гражданская война и установление советской власти.

Для крестьянской бабушки Мары все, начиная с 1917-го, была ее история, ее время. А бабушка Таня жила, наверное, не осознавая этого полностью, во времени ей чуждом; оно лишь отодвигало дальше и дальше ее прирожденную эпоху. Две женщины не могли сойтись; время текло для них с разными знаками. Их конфликт мог только нарастать; бабушка Мара как сторона исторически победившая требовала безоговорочной капитуляции, сущностного перерождения, а бабушка Таня, приняв новую жизнь, внутри себя не отрекалась от «неблаговидного» прошлого.

Разумеется, в детстве я не знал, что бабушка Таня — дворянка, не знал, что семья делится по временному признаку на «нынешних» и «бывших»; что семья есть, по сути, не что-то конечное, а длящаяся попытка найти общий язык, ужиться, реализованная уже и в детях, и во внуке, то есть во мне; что я есть, условно говоря, нечто экспериментальное, плод попытки, дитя двух времен.

Примечательно, что бабушка Мара, беспартийная коммунистка, должна была бы благоговеть перед беспартийной бабушкой Таней, редактором Политиздата, человеком, впущенным в идеологическую святая святых. Но бабушка Мара, кажется, не верила не только бабушке Тане, зная ее сомнительное социальное происхождение, но и самому Политиздату, самому жанру идеологической речи.

Ленин и Сталин были для нее незыблемы; они все сказали, их речи — уже не слова, а знаки на скрижалях, и нет нужды говорить и писать что-то еще; поэтому официальный язык вызывал у бабушки Мары неосознаваемый протест, перераставший в тихую войну, в опрокидывание грамматики и орфографии.

Кажется, ей доставляло неизъяснимое блаженство говорить именно «коммунизьм», «социализьм», как бы разнашивая эти термины, растаптывая слишком узкую туфлю под неизящную большую ступню крестьянской девушки.

Ее речь была разрушительна по отношению к языку, и разрушение воспроизводилось в каждом акте речи; в каком-то смысле она вела себя как захватчик на оккупированной территории.

Произнесение «по́ртфель» или «про́цент» было не просто вульгаризацией, приспособлением неудобных «интеллигентских» слов к подгулявшей речи слободок, не пародированием слов-маркеров, отображающих недоступные области культуры.

Нет, она убивала сложные, трудные слова как таковые, будучи уверена, что слова вообще не важны, им онтологически нет веры, над ними следует глумиться, как над побежденными, глумлением «стирая» их, лишая былой славы и силы. Будущее коммунизма виделось ей в каком-то смысле бессловесным: в царстве последней истины слов не будет.

Даже в незначительных ситуациях она говорила агрессивно, напористо, резко, словно стараясь изорвать слова, выговорить их все, сколько есть на свете, истратить конечным образом, чтобы наступила последняя тишина.

А для меня агрессивность речи бабушки Мары была только возгонкой, превосходной степенью того, что я чувствовал в речи всех взрослых. Бабушка Мара сразу вторгалась словами на твою «половину поля», слова ее летели как пули, будто она использовала их значение не ради передачи смысла, а как наступательное оружие, и серьезные, «большие» слова вынужденно ценились по этой наступательной мощи, по способности ушибить, опрокинуть, подавить оппонента.

И только бабушка Таня говорила мягко, как в смысле интонаций, так и в смысле выбора слов, ее фразы заведомо оставляли место для ответа. Она владела нейтральным языком, и с ней я чувствовал себя свободно, словно солдат в момент гарантированного перемирия, когда не нужно ждать выстрела и присматривать ближайшие укрытия.

В каждом разговоре бабушка Мара (дополнительно к тому, что обсуждалось) старалась истребовать от говорящего с ней каких-то особых доказательств его искренности, жизненной правдивости. Она словно не верила никому, и осуждала себя за это неверие, и все же наседала, напирала, как будто ей нужно было, чтобы человек разорвал рубаху, располосовал себе ногтями грудь — до крови и мяса, до отверстой плоти чувств, хотя толковать могли о способах засолки огурцов.

Заостренность на отсутствии всякого обмана превратила бабушку Мару в следователя, в пытчика: есть ли в человеке правда? По-прежнему ли истинна связь между вами? Ложь она воспринимала как абсолютное зло и никогда бы не признала, что это психологический механизм, могущий, например, выполнять и защитную функцию.

Бабушка Таня оставляла мне право на личную нравственную тайну, на скрытую нравственную работу души. Ее принципом было «только не лги самому себе». А бабушка Мара считала первейшим принцип «не ври людям». И требовала от меня «рассказать все», словно очищение, избавление от вины может произойти только в исповеди, и желательно перед лицом не одного человека, а нескольких. Самые обыкновенные формулы просьб о прощении в ее присутствии приобретали значительность покаяния.

Применительно к бабушке Маре стоит отдельно сказать о том, что я много позже назвал «метафизикой замечания». Само это понятие — «замечание» — было едва ли не ключевым для воспитания; «мне сделали замечание», «ты получишь замечание», «запишу тебе замечание в дневник».

«Замечание» ведь не просто группа слов с моральным смыслом; речь вторична, ей предшествует собственно акт замечания, акт «срабатывания» специфически организованного зрения. Это зрение не нейтрально, оно почти неосознанно фиксирует абсолютно любую неправильность, «зацепляется» за нее, вычленяет, классифицирует — и только после этого как бы «распечатывает» шаблонную нотацию.

Где бы ты ни находился, за тобой всегда присматривал коллективный стоглавый Аргус, само визуальное поле существования не было безопасным и свободным; мало того, что ты практически не знал частного, личного пространства, — но и пространство общественное было педагогически интенсифицировано; все присматривали за всеми, ревниво опережая друг друга в праве сделать замечание, осуществить микроакт власти.

Вот это ощущение — что каждый человек немного и суд, и милиционер, что вокруг живут люди без век, они никогда не моргают, и глазное яблоко у них задубело, они не знают щепетильности, которая суть умение вовремя расфокусировать взгляд, — я, наверное, и испытывал, и бабушка Мара была его самым ярким проявлением. И когда она, будучи в благодушном настроении по случаю Первого мая, многотысячных демонстраций, стала объяснять мне — «Советская власть — это и ты, и я, и все мы вместе, такая это власть, она наша, она принадлежит всем», — я понял, какую власть имеет в виду бабушка Мара — ту самую власть замечаний.

Разница в языке и морали была первым различием, которое я провел между бабушками; постепенно из обмолвок, из деталей выстраивались и другие, более глубокие.

Бабушка Таня иногда рассказывала о своем детстве, о самых его незначительных эпизодах, не позволяющих опознать исторический контекст, вроде прогулки по полю или похода в колбасную лавку. Это было изложением от — вынужденная тавтология — лица личности; ее воспоминания были подробны, протяженны, изобиловали моментами понимания, вспышками сознания, сознающего и свою отдельность.

Воспоминания бабушки Мары нельзя было в строгом смысле назвать воспоминаниями. Обращаясь к дальнему прошлому, она блуждала в сумерках, откуда наплывали на нее смутные видения, как бы не совсем относящиеся к ее жизни; она не могла твердо определить, где заканчиваются братья, сестры и начинается собственное «Я», не обладала частным взглядом на мир и, следственно, частной памятью.

Но с момента революции все менялось; революция и установление советской власти «выдернули» ее из прежней растворенности всех во всех, вырвали не столько из крестьянского сословия, сколько из потемок общинного бытия, где понятие «личность» было весьма условным.

Поэтому творцом для бабушки Мары был Сталин. Конечно, этот социальный и психологический переворот совершила революция, но такая мысль была бы слишком сложной для бабушки; она нуждалась в «авторе», демиурге, «отце» для своей новой личности, приписать свое второе рождение историческим событиям означало для нее историческое сиротство, беззащитность. Крестьянская дочь, она, не отдавая себе отчета, больше всего боялась оказаться одна в истории, остаться без поучений и наставлений, без направляющей опеки.

Ленин только «озарил путь», был провозвестником, а Сталин «нас вырастил — на верность народу», как утверждалось в гимне 1943 года, и для бабушки Мары ее личностное рождение действительно было «записано» на Сталина.

Имя «Сталин» для бабушки Мары служило не просто символом побед, веры в коммунизм. Говоря «Сталин», она давала название сложному, противоречивому сплаву черт своей личности и качеств характера, порожденному эпохой.

Жестокость, готовность давить несогласного, пожертвовать и собой, и другими она и звала «Сталин», таким образом оправдывая их, делая необходимой частью большего. А соединялись они с честностью, заботливостью, искренностью — дурное и хорошее в такой чудовищной сцепке, что «Сталин» служил заклинанием, увязывающим несоединимое, запрещающим любые попытки разобраться в себе, которые — при скудости интеллектуальных средств — закончились бы безвыходной внутренней трагедией.

А для бабушки Тани сущностно схожим, личностнообразующим понятием была блокада Ленинграда, или просто Блокада с большой буквы.

Блокада ведь — это не окружение или «котел», хотя в смысле военной геометрии рисунок одинаков. Не событие, а антидраматургическое состояние, в которое событие превратилось из-за невыносимой затянутости. Состояние, которое невозможно прекратить «изнутри», потому что усилия обороны блокаду продлевают и помощь может прийти только извне, с той стороны блокадного кольца.

Бабушка Таня никогда не говорила об умерших в Ленинграде от голода сестрах, да и само слово «блокада» я слышал от нее всего два или три раза; и это тоже было следствием того, как глубоко Блокада укоренилась в ней, стала образом существования. Разговоры о бесчеловечных ужасах блокадного бытия не приветствовались, приветствовалось описание стойкого подвига, и бабушка будто осталась там, в плену молчания, окружающего смерть ее сестер, и нашла в этом единственно точный, правдивый способ отношений с жизнью, историей, судьбой.

А бабушка Мара никогда не выделяла среди войны историю окруженного Ленинграда; может быть, это объяснялось тем, что у нее не было там родственников, что дед Трофим воевал на юге, и ее переживания за близких увязывались с другими точками на карте; но я думаю, что она не испытывала самозаблокированности.

Тень блокады падала и на бытовую жизнь бабушки Тани; из-за давней болезни она как бы держала строгий пост: каши, отварные овощи, отварная рыба, несладкий чай, немного фруктов. Наверное, ей не было нужды так неотступно придерживаться диеты, она могла бы немного себя баловать, не опасаясь за здоровье; но людям того поколения трудно давалась вольность непостоянства, следование настроению; они не умели с этим справиться, так они были выучены эпохой, не признававшей промежуточных состояний, колебаний, переменчивости. И бабушке Тане оказалось проще вовсе отказаться от небольших кулинарных радостей, чем избирательно их себе позволять.

Бабушка же Мара и сама любила поесть, и с душевным удовольствием угощала других: ее кухонные творения подавляли, ошеломляли не столько, может быть, вкусом, сколько числом, пышностью, сытностью, раблезианскими формами.

С одной стороны, бабушка Мара весьма уважала твердость постоянства. Но, с другой, ей чудилось в поведении бабушки Тани что-то, что в терминах тридцатых годов она бы назвала, вероятно, какой-нибудь «бытовой контрреволюцией».

В голове у нее, вероятно, происходила странная подмена: то кулинарное изобилие, которое она создавала буквально из ничего, с трудом разыскивая по магазинам продукты, бабушка Мара числила несомненной заслугой советской власти. Собственно, все эти пироги, супы, блины и составляли для нее субстанцию советского; она не просто готовила, а как бы участвовала во всеобщем пищевом ликовании, производила некий продукт утробной радости; создавала образы обещанных при социализме счастья и достатка.

И категорический отказ бабушки Тани попробовать хоть что-нибудь из этих яств будил самые потаенные подозрения. Думаю, порой бабушке Маре казалось, что бабушка Таня на самом деле здорова, и, прикрывшись медицинским объяснением, она отвергает не ее стряпню — отвергает строй, власть, проводит своего рода диетическую фронду. Иногда, мне кажется, бабушка Мара втайне хотела насильно накормить бабушку Таню, чтобы доказать, что нормальная, здоровая, праздничная пища той никак не повредит, и посрамить прилюдный обман.

За столом бабушка Мара строго следила, чтобы все было съедено, никакие извинения и увертки не спасали. Нужно было объесться до невозможности проглотить еще хотя бы маленький кусочек, и только тогда бабушка довольно улыбалась.

Для меня ее угощение иногда становилось пыткой, я не мог есть прекраснейшие, свежайшие, пальчики оближешь, пирожки с мясом; возникало отторжение, далеко выходившее за пределы детских внезапных кулинарных антипатий.

Я пугался не гипертрофированной заботы, — в сущности, все ее проявления были гипертрофированы у обеих бабушек, словно их надо было бы делить на пятерых внуков, а приходились они на одного; не заботы, а того, что содержалось в ней, вложенное, как клинок в ножны.

«Зачем же тогда я все это готовила?» — риторически и патетически восклицала бабушка Мара, если ты отказывался от добавки или просил, чтобы она не паковала слишком много гостинцев (это была обязательная часть ритуала, еда совершала своего рода интервенцию на другие кухни и столы).

«Зачем же я тогда все это готовила?» — восклицала бабушка Мара. И здесь была целая философия: заранее создать такой избыток наличного — пищи, чувств, поучений, намерений, чтобы адресат был вынужден это принять, не имея возможности отказаться без обиды дарящего или оспорить доброту его мотивов.

Точно так же бабушка Мара навязывала свои мнения, свое понимание мира, устанавливала свою власть в отношениях: без доказательств правоты и превосходства навязываемого, под флагом непрошеной, как бы щедро упреждающей просьбу заботы, под маркой действия из лучших побуждений. Твои — а в действительности приписанные тебе — желания всегда оказывались уже выполнены, только возьми, только протяни руку, и у тебя не оставалось пространства для маневра, для поступка по собственному разумению.

Только бабушка Таня это пространство имела, так она поставила себя. Бабушка Мара старалась не показывать, насколько это ее раздражает, но, будучи человеком открытым, не могла с собой совладать. Ведь выходило еще и так, что бабушка Таня держала кулинарный траур по ушедшим, погибшим, по всем, кто не мог уже испытать простейших радостей жизни. И держала она его естественно, даже немного извиняясь, что вареная картошка, вареная рыба, каша без масла могут напомнить о голодных временах, могут заставить кого-то почувствовать неловкость.

Деликатность, почти скрытность, кажется, и задевали бабушку Мару больше всего. Бабушка Мара, почти неосознанно, наверное, воплощала кулинарные мечты из сотен дневников военного времени, где скрупулезно перечислялось, какие яства окажутся на столе в мирной жизни, как ответственно, продуманно и обильно люди будут питаться. Она чувствовала, что на ее стороне правда победивших, что истинная щедрость отрицает деликатность, и все же понимала, что бабушка Таня поступает строже; это-то и доводило ее внутренне до белого каления.

Но бабушка Мара не могла сдержаться, вновь и вновь вырастали стопы блинов, не помещающиеся в ведро; иногда мне казалось, что все, к чему она прикасается, превращается в еду, будто над ней пошутил лукавый джинн.

И тем страннее была другая сторона условной «кулинарной личности» бабушки Мары, которую, впрочем, многие считали за причуду.

Весной, накануне всеобщего цветения, бабушка Мара начинала волноваться, словно ее тревожило какое-то предчувствие. И в один из дней вдруг говорила — «сок пошел!» — и посылала меня за дедовским топором, будто могла чувствовать, что происходит внутри березовых стволов, не выходя в лес.

Я с настороженностью входил в древесную чащу, где все чавкало от недавней талой воды, валялись сбитые за зиму ветром ветки, молоденькие стволы были изгрызены зайцами и лосями, а привычные тропинки растворялись в палой прошлогодней листве. Этот лес, восстановивший за зиму свою дикость, был мне, еще живущему городскими впечатлениями, чужд. Я предпочел бы подождать, пока заново не натопчут тропинки, пока зелень не скроет следы зимнего буйства стихий, а упавшие деревья и ветки не растащат на дрова. Но бабушка Мара вела меня, чтобы я помог ей прорубить толстую березовую кору, и с непонятным возбуждением смотрела, как стекает в трехлитровую банку первая капля. Желание оживить себя после долгой зимы соком, идущим из самой земли, превращало бабушку Мару в полудух, полуживотное, и я избегал пить эту кипящую силой древесную влагу, мне казалось, что от нее может вырасти между пальцев ног лешачья шерсть.

И тогда же, весной, когда земля была еще слепком тяжести снега, сухие травинки, прошлогодняя листва — все лежало так, как легло в декабре, подмятое мокрым, грузным снегопадом, а на солнечных взгорках сквозь жухлую траву уже пробивались злые, ястребиные зубчики крапивы, бабушка Мара, взяв мешок, выходила собирать эту крапиву. Оборвав все молодые крапивные листочки на ближних взгорках, она возвращалась варить суп, пустые крапивные щи, которые полагалось лишь немного «забелить» мукой.

Я видел, как бабушка Мара собирает крапиву, и она казалась мне упорным травоядным, которое переживет любого хищника, потому что хищник не может без мяса, а травоядное прокормится веточками, листиками, древесными почками. Она словно совершала ритуал, кормила нас пищей царства мертвых, где по лугам скитаются опрозрачневшие от голодной гибели тени и собирают, собирают листик за листиком съедобные травки, первую весеннюю зелень, такую же еще слабую, тощую, как они сами. Раз в году бабушка Мара напоминала нам, кто мы и откуда, из какого растительного корня произошли, ведь это она, наша прародительница, питалась в тридцатые годы даже не щавелем, а мать-и-мачехой да березовым лубом.

Весна проходила, и я забывал эти мысли; но вот летом нужно было переклеить обои в дачных комнатах. Бабушка Мара размешивала в теплой воде муку, пока не получался белесый, пузырящийся, хлюпающий клейстер. И говорила, что раньше и подумать не могла, чтобы клеить обои мучной болтушкой; сели бы они с дедом у котелка, черпали бы ложками поочередно, и ничего не нужно было бы, даже хлеба, только соли малую щепотку.

Однажды, когда бабушка отвлеклась, я черпнул клейстер заранее приготовленной ложкой и попробовал проглотить; меня стошнило за сараем. Может, в других обстоятельствах я бы проникся к ней жалостью, с печалью бы думал о голодном ее прошлом — но мне передалась ее уверенность, что человек должен с исступленным и веселым рвением поедать несъедобное, умея добыть калории из клея, обувной кожи, древесной коры, и я казался сам себе недосуществом, жалким и слабым потомком настоящих людей.

Я пробовал есть мякоть испода березовой коры; украл и, спрятавшись в лесу, варил в консервной банке кожаный ремень, ожидая, когда он размякнет, однако так и не сумел сжевать от него ни кусочка. Но откуда-то во мне жил страх: если наступит настоящий голод, у меня не будет промежуточных состояний, подобных остановкам лифта, мне не за что будет зацепиться, я сразу упаду на самое дно, без раздумий примусь уже по-настоящему варить подметку или ловить крыс.

Я чувствовал, что деды могли бы научить меня, как сохранить достоинство, как не бояться ни голода, ни войны, жить открыто и смело; но их так давно, так определенно не было на свете, что я лишь наугад, случайным образом мог понять, чего лишился.

УКРАДЕННЫЕ ДЕДЫ

Моих дедов забрала война: один скончался через десятилетие после победы от ран, другой пропал без вести. Они оба отсутствовали в моем времени, но не одинаково: один был, но давно умер, а другой словно и не был никогда.

Я уверен, что и бабушки, и отец, и мать помнили дедов, мысленно обращались к ним. Но мне даже ни разу не рассказали их биографий, не завели о них отдельного разговора. Ведь если бы заговорили об одном, умершем, то пришлось бы говорить и о другом, пропавшем, а этого почему-то не хотели; поэтому предпочли скрыть молчанием обоих. И я собирал дедов «по кусочкам», из фрагментов случайных воспоминаний, из немногих сохранившихся вещей, не находя в этом ничего ненормального, думая, что так живут все.

Дача наша располагалась в местах, где зимой сорок первого шли бои. Соседнюю деревню немцы взяли, наш поселок — нет, бывшая линия фронта рассекала дачную округу пополам. Конечно, траншеи и окопы передовой уже были засыпаны, но на том поле, в том лесу, где стояли немцы, и трава, и деревья росли немного по-другому, некая тень ложилась на природу даже в самые солнечные часы. И я понимал, как опасно близко Москва: час на электричке.

А по лесам еще оставались десятки старых блиндажей, больших окопов для танков. Детям запрещали там лазать, ходили слухи, что десятилетия назад кто-то подорвался на мине. Но окопы и блиндажи и не вызывали желания лазать, они превратились в оплывшие ямы, полные черной гниющей водой, год за годом переваривающие палую листву.

В каждой окрестной деревеньке стоял обелиск со списком имен, с надписью вроде «Они ушли в бессмертие». У ближнего дачного пруда был похоронен капитан-артиллерист — то ли там стояла его часть, то ли он погиб именно на этом месте. Могилу подправляли и дачники, и деревенские жители, но подправляли так, словно чинили что-то у себя во дворе, и от этой свойскости починки захоронение стало выглядеть не военным памятником, а сельским алтарем. В округе само собой зародилось тихое неоязычество, слабо пульсирующий культ ушедших предков, — «они ушли в бессмертие». В сущности, этот культ был весьма слабо связан с официальными торжествами, салютами, парадами, гигантскими монументами и Вечным огнем; будто бы столь велика была всеобщая жертва, что всякий памятник по отношению к ней оказывался несопоставимой частностью. И постепенно вся земля, вместившая погибших, становилась подобием памятника, приобретала черты священности, освященности жертвой и кровью.

В этом культе мои деды-воины уже стали природой: березой, птицей, ручьем, травой в поле. Фантомная тень немецкого присутствия, след крайнего рубежа, которого достигли немцы в наступлении на Москву, чувствовались острее, чем воображаемое присутствие дедов. Я много раз пытался представить, что, может быть, вот в этой стрелковой ячейке один дед прятался от обстрела, а вот здесь стоял в укрытии танк другого, — и не ощущал ничего. Без опоры на реальную память это было лишь неудачным самообманом.

А вот все немецкое пробуждало болезненную тягу, болезненный интерес, который вспыхивает иногда в отношении чего-нибудь предельно отталкивающего: язвы на ноге нищего или сбитой собаки, раскатанной по асфальту в багровое пятно. Отторжение, поддерживаемое долго и неотступно, однажды «срывается», сменяясь мучительным, непонятным и страшным притяжением.

К тому же выходило еще и так, что символика Третьего рейха, сохраняемая для целей пропаганды в вечно новом, вечно актуальном состоянии, не прошла тех стадий старения и распада, которые переживали советская военная символика, образы и герои.

Советское искусство переиграло само себя, содержание исчезло, осталась форма. В каком-то смысле за моих бабушек уже рассказали, какими были их мужья-солдаты; во всяком случае, навязали жесткий усредненный канон такого рассказа.

Дедов — всех погибших — обобществило государство и вернуло уже в виде идеологизированных образов; их смерть оказалась главным основанием режима: в силу временной последовательности, подменяющей логику, выходило, что умерли они для того, чтобы советский строй существовал именно таким, каким существует.

Бабушки, может быть, и рискнули бы пойти против канона. Но не могли пойти против себя.

Мужчинам выпало больше действовать, женщинам — больше ждать; мужчинам достались аресты, сражения и смерти, женщинам — страдание, пассивный залог бытия. Разумеется, это различение условно, но оно помогает что-то понять.

Женская линия продлилась — через бабушек, а мужская — пресеклась с погибшими дедами. И бабушки передавали внукам только свой взгляд, свое понимание. Они опасались истории: вовлеченность в нее, причастность ей убила их мужей и братьев; от истории нужно было прятаться, как от облавы, теснее замыкаться в семейном кругу.

Лишь деды могли бы дать пример исторического мужества, исторического действия, исторического долга — но бабушки, думаю, опасались, что такой пример содержит в себе рок, может подтолкнуть на опасную стезю, и бессознательно старались заслонить меня от дедов, скрыть их, будто бы не пуская в дом, в ближний семейный круг, который те могли по случайности разрушить. Деды превратились будто в неприкаянных мертвецов, вернувшихся домой, к женам, но не пущенных на порог, пристроенных где-то на краю двора в амбаре, куда жены тайком бегали к ним, скрывая их присутствие от родни.

А я пытался представить, какими были бы мои деды сейчас, в мое время. Я специально ходил к «генеральскому дому» на Соколе, чей красно-терракотовый кирпич был обожжен, казалось, каким-то особым пламенем, настолько яростным, что к дому была приставлена для стражи пожарная каланча. Там висели мемориальные таблички, с которых смотрели военачальники в броневой чешуе орденов, там разрастались на стенах переплетения барельефных знамен, орудийных стволов, лавровых ветвей, штыков, траурных лент, пересыпанные пятиконечными звездами; там в прямоугольнике двора, отгороженного от улиц бастионами стен, словно дом защищался от веяний новых времен, часто гуляли старики в мундирах.

Однажды я увидел, как из высоких тяжелых дверей с кремовыми занавесками вышли два старика, один в черном флотском, другой в синем летном кителях, с орденскими планками в четыре или пять рядов. Наверное, это были какие-нибудь генерал и адмирал, им было под семьдесят, войну они начинали лейтенантами, а теперь дружили, может быть, женатые на сестрах или выручившие друг друга где-нибудь на Черном или Баренцевом море, во время обороны Севастополя или проводок союзных конвоев; блестели их ярко начищенные ботинки, оба они улыбались.

А из «Чайки», стоявшей у крыльца, принадлежавшей, кажется, адмиралу, на них с тоской и обожанием глядел с заднего сиденья мальчик чуть помладше меня. Адмирал, приветствуя внука, улыбнулся, прищурил глаза, приподнял за околыш фуражку, а генерал летчик раскинул руки, выпростав из рукавов кителя худые длинные пальцы, — на правой руке двух не хватало, — и сделал вид, что пикирует, как штурмовик, с крыльца прямо на машину.

Как я хотел быть на месте того мальчишки! Мне показалось, что сила моего желания такова, что я, как кукушонок, могу вытолкнуть, вытеснить мальчика из его тела, чтобы ко мне спускался сейчас по ступеням, изображая самолет, старый летчик. Но именно ощущение, что подмена действительно возможна, остановило меня на самом краю; я понял, что предаю своих дедов, отрекаюсь от них ради мнимого внутреннего благополучия, и отвернулся, с горьким чувством оставив мальчику в «Чайке» его стариков, которых хотел украсть.

Дед Трофим, дед по матери; я видел его фотографии, слышал некоторые рассказы о нем, впрочем, довольно беглые; знал, что он был офицером, танкистом, провоевал всю войну и в середине пятидесятых умер — сказались полученные раны.

Фактически нас разделяло всего три десятилетия. Но с фотографий на меня смотрел доисторический человек: и черты его лица, и покрой кителя говорили, что он жил в каком-то давнем времени, от которого уцелели лишь самые крепко сработанные, из неуничтожимых материй сделанные вещи — чугунные утюги и ступки, швейные машинки на чугунных же поставцах, тяжелые мельхиоровые ложки.

В шкафу у бабушки Мары под бельем была спрятана конфетная коробка с его орденами. Их почти не доставали и мне не показывали, я видел их, может быть, лишь дважды или трижды, поэтому помню не сами ордена зрительно, а тяжесть коробки, которую мне дали подержать, и ощущение, что дед Трофим не позволил бы так хранить свои награды — в картонке с золоченой надписью «Ассорти».

Там были орден Красной Звезды, орден Красного Знамени, еще ордена и десяток медалей. Никто, впрочем, толком не знал, за что дед Трофим получил их, где воевал.

Я представлял, как ордена и медали висят рядами на его груди, окутывая ее золотым сиянием; но каждый орден многое значил, слишком много «весил», и этот избыток значения, усиливавшийся сложной иерархией наград, воздвигал между мной и покойным дедом Трофимом глухую стену.

Однажды я хотел украсть награды и спрятать в одному мне известном месте, как бы похоронить их в земле, чувствуя, что они перевешивают кладбищенскую урну с легким прахом, перевешивают летучую, ускользающую память родных, словно у них, у наград, была своя корысть. По смерти носившего их они стали своего рода душеприказчиками, присвоили право говорить от имени умершего, и другие вещественные свидетельства его жизни — бумаги, одежда, личные мелочи — проигрывали геральдически сконструированным символам. Ордена хотели, чтобы их, ордена, не забыли, они украли у меня деда Трофима, захватили не память, но ключ к памяти о нем.

На нашей даче, которую дед Трофим получил за несколько лет до смерти, он успел только возвести летний дом, а вдобавок — оставить по себе несколько предметов-знамений, будто бы принесенных из богатырской сказки.

Этот дуб пересадил из леса дед Трофим, говорили мне, указывая на крепкое мощное дерево, чьи корни распространились на треть участка, душили в земле корни других деревьев. От дуба чахли яблони, но не было и мысли, чтобы спилить его — память о деде.

Этот камень притащил из леса дед Трофим, говорили мне, показывая на огромный ледниковый валун, который, казалось, и с места-то сдвинуть можно только используя как рычаг лом.

Дуб и камень — дед словно скучал, маялся в мирной жизни, совершал эти непонятные поступки, мерился мощью с камнями и деревьями, брал их в плен, перемещал на свою землю. И умер в конце концов от тоски, придавленный собственной непомерной силой, весом былых подвигов, завещав себя кремировать, словно, истомленный, хотел какой-то окончательной смерти.

Я изучил в словарях орденские статуты — за что давалась та или иная награда; я буквально сражался — в воображении — с орденами, чтобы заставить их говорить, пытался представить, как начинает легко колыхаться эмалевое Красное Знамя, как перехватывает винтовку и поворачивается ко мне лицом солдат, отчеканенный на ордене Красной Звезды, чтобы рассказать наконец, как сражался мой дед. Но ордена не оживали, я только напрасно изводил бумагу на рисунки сражений. Взрослые радовались, что я так трогательно предан деду, а я проживал приступы отчаяния, которые усиливались в дни военных торжеств: те же ордена красовались на плакатах, вспыхивали иллюминацией из цветных лампочек на фонарных столбах, смотрели с почтовых открыток; молчащие, тяжелые; их выдали мне, как сдачу, вместо памяти о деде, словно разменяли по какому-то неведомому курсу человека — на награды.

Дед Михаил; никто в моем детстве не произносил его фамилии, я не видел его фотографий и не слышал разговоров о нем; его имя существовало только в отчестве отца. Он словно никогда не жил, не встречался с бабушкой Таней, не имел лица, характера, привычек, являясь только строкой в документах, канцелярским призраком. «Дедушка пропал без вести», — кратко отвечали родители. И казалось, дед Михаил пропал не в каком-то определенном, хотя неизвестном месте страны, Земли, а выбыл вообще в другое измерение.

Постепенно я вообразил, выстроил в сознании круговую поруку пропаж: сержант, схоронивший лейтенанта на поле боя, погиб, унеся тайну его могилы; в госпитале скончался рядовой, помнивший деревеньку, у которой закопали сержанта, — и так отмирали, пропадали целые цепочки человеческих имен; по одному, по два, десятками, сотнями, и дед Михаил был где-то там, на темной стороне памяти.

Единственным известным мне предметом, достоверно принадлежавшим ему, была медаль «За отвагу» на потертой лоснящейся ленточке, одинокая, будто потерявшаяся. Она странно контрастировала с орденской коробкой деда Трофима, будто тот обладал множественными достоинствами, перешедшими в форму наград, а дед Михаил был ведом единственным — безрассудной и бесконечной отвагой, которая и завела его слишком далеко, туда, откуда не возвращаются, где исчезают бесследно; за предел мироздания, где и сама смерть не есть событие, могущее окликнуть живых.

В детстве я, пожалуй, редко обращал внимание, что у меня абсолютно нет одного деда. Так было всегда, и мне не казалось это странным; отец родился в войну, и в каком-то смысле был ее сын, ее дитя, будто бы в войну женщина могла забеременеть, как в мифах или сказках, от военного ветра, от стука сапог, блеска штыков, от общей грозовой, напряженной атмосферы.

Отец появился на свет, когда все мужчины ушли на фронт, и этот всеобщий мужской уход и последующее возвращение немногих как бы снимали вопрос об отцовстве, делали его бессмысленным. Мальчик родился в кругу женщин, возмещая смертный убыток мужчин, выравнивая равновесие, словно бытие не стерпело и мальчики стали рождаться сами собой, А то, что было до войны, пропало, как сгоревшие архивы, как состояние рая, и туда не было пути даже в мысли.

Я порой думал, что отчество отца — ненастоящее, просто так положено, чтобы у людей были отчества. Отец мог бы быть Петрович, Сидорович, Иванович, Алексеевич, словно в некой инстанции выписывали эти отчества, восстанавливая процентные соотношения имен в выбитом военном поколении. И его записали на всех погибших Михаилов, перераспределяя родившихся детей между погибшими солдатами, как посмертные паи, может быть, отбирая детей у живых отцов в пользу покойников, потому что мертвым потомство нужнее, им иначе не продлить себя. И молчание бабушки, молчание родных я расценивал как знак, что им известно об этой государственной операции, однажды и окончательно переписавшей узы родства для целой страны.

А иногда у меня возникала мысль, что Михайлович — это какой-то код, шифр, псевдоним; что дед — был, но вел специфическую жизнь секретного агента, разведчика, про которого нельзя сказать, что он достоверно существует; того, кто десятилетия работает под «легендой» в чужой стране, кто аноним даже для держащих с ними связь.

Дед Михаил служил радистом; это единственное, что я знал о нем, хотя не мог сказать — правда это или часть «легенды». А дома стоял огромный неработающий радиоприемник на ножках; он давно сломался, верньер настройки впустую гонял указатель между меток длины волн и названий городов. Отец много раз хотел отвезти приемник на дачу, поставить на чердаке как ретроукрашение, но бабушка Таня всякий раз мягко препятствовала. И мне казалось, будто это особый приемник, он никогда не ловил обычные радиостанции с музыкой и новостями, он для другого: бабушка Таня ждет, что однажды на него придет сигнал от деда Михаила, запоздавший на десятилетия, заблудившийся где-то в искажениях атмосферы.

Примечательно, что я не уловил того момента, когда начал выдумывать деда Михаила — разведчика. СССР был совместным творением миллионов безымянных «авторов», начинавших с детских игр в «войнушку» с немцами или красных — с белыми, в течение всей жизни творивших это пространство воображаемого; я выдумывал деда Михаила, потому что в этом была моя обязанность как человека, вступающего в мир определенной культуры. А в культуре уже существовал сюжет разведки как поиска тайных причинных связей мира, прояснения истинного облика сущего; уже возникла фигура разведчика, ходока за-рубеж, в запредельное, в трансцендентное.

Желая найти истину, понять действительное прошлое своих дедов, я лишь глубже погружался в ту область мифологического, которая и отняла их у меня, сам же ее и творил.

Вдобавок я не осознавал, что оба деда, пусть и назывались так, в возрастном и духовном смысле дедами не были. Какие они деды, если в момент смерти они только близились к срединным годам, были молодыми отцами? Возник поколенческий перебой, определенный возраст будто смахнула гигантская коса; этот возраст не преумножился, не вызрел, не претворился в зрелость, не достиг ее масштаба.

Наверное, подсознательно этот изъян оптики поколений чувствовали скульпторы, заставившие страну огромными фигурами солдат и богинь победы; ушедшие молодыми, деды не годились в деды; чем дальше в прошлое отступала их смерть, тем менее они были властны над памятью о себе. И тем с большей легкостью на том месте, которое они должны были занимать в истории и в сознании потомков, вырастали фантомы, созданные неразборчивостью к частным судьбам, темным, земляным пафосом братских могил.

Когда я еще ходил в детский сад, одним весенним вечером воспитательница сказала некоторым из детей, что сегодня их заберут отцы, и позже обычного.

Нас вывели после ужина на участок, где мы гуляли, там стояла грузовая машина, и наши отцы сгружали с нее огромные, шире охвата мужских рук, бревна. Уже почти стемнело, но в небе еще держался кроваво пылающий, до «гусиной кожи» тревожный закат — будто знамение, чья власть дольше одного дня, она простирается в будущее. Это было уже не небо спального московского района, а небо сказки, где есть бесконечное поле с богатырскими головами и калиновыми мостами, где источники живой и мертвой воды, где летает быстрый сокол под облаками и серый волк перебегает оврагами; небо над тем полем, о котором читала мне бабушка Таня, перебирая зимними вечерами крупу.

И я повторил, удивившись, что, оказывается, запомнил строки, хотя не учил их специально:

…Со вздохом витязь вкруг себя

Взирает грустными очами.

«О поле, поле, кто тебя

Усеял мертвыми костями?

Чей борзый конь тебя топтал

В последний час кровавой битвы?

Кто на тебе со славой пал?

Чьи небо слышало молитвы?

Зачем же, поле, смолкло ты

И поросло травой забвенья?..

Повторил — и вдруг различил, что бревна, которые сгружают и укладывают на землю взрослые, — это вытесанные из дерева изображения богатырей. Тогда их ставили на множестве детских площадок, из них делали опоры для качелей, столбы теремков, деревянных ледовых горок. Но в близящейся ночи, в молчаливом мужском труде, — отцы уже копали глубокие ямы, росли горки земли, будто рыли могилы, — деревянные богатыри ощущались как истуканы предков.

Мы, дети, оторопело смотрели на происходящее; днем мы репетировали праздник Дня Победы. Нам выдали костюмы — народные костюмы всех республик СССР; каждую символизировал один ребенок, и только РСФСР — несколько; самых русоволосых мальчиков и девочек обрядили в красные рубашки с узорной окантовкой, в длинные псевдонародные платья и кокошники.

Мы должны были торжественно спеть «Вставай, страна огромная» и еще несколько военных песен. Чтобы разучить их, нам раз за разом ставили записи, и под конец дня я был до краев наполнен звучанием припева «Пусть ярость благородная вскипает как волна, идет война народная, священная война».

Это уже была не песня. Пение хора матерело, наливалось силой, пока не превышало некий предел, за которым исчезали и хор, и слушатели, оставался лишь всепроницающий, всесотрясающий звук; «вставай, страна огромная», — говорил нутряной голос вздыбленной вселенной.

Когда деревянных истуканов-витязей вкопали, я понял, что это они могли бы петь «вставай, страна огромная»; они выросли на поле забвения, и никакая сила не могла расколдовать их, превратить обратно из истуканов — в живых людей.

Я коснулся рукой ближнего истукана, почувствовал сухое крепкое дерево; и вдруг понял, что мой отец своих отца и деда никогда не знал; на мгновение под алеющим, опасно отверстым весенним небом мне приоткрылась его драма, его двойное сиротство.

РОДИТЕЛИ: ПОРЯДОК И БОЛЬ

У отца было сверхъестественное чутье на порядок. На его домашнем рабочем столе все вещи были разложены так, будто их раскладывал страдающий геометрическим безумием, паранойей прямых углов, чувствующий отклонение даже на долю градуса. Это был последний порядок, будто человек, всякий раз уходя из дома, ощущает, что может не вернуться, и раскладывает вещи уже мемориально.

Я никогда не видел, чтобы отец специально что-то поправлял, тратил усилия, чтобы поддерживать этот порядок; нельзя и сказать, что у него это выходило само собой. Нет — и без усилий, и без спонтанности он производил порядок одним своим существованием. А я, оставаясь дома, наедине с его столом, все ждал, когда наконец какая-нибудь книга будет лежать криво, свешиваясь за край стола, словно надеялся в зазор нескольких градусов проникнуть к отцу.

Вероятно, отец стал замечательным специалистом по теории катастроф именно благодаря этому своему чутью. Мне кажется, что он вообще «схватывал» мир только в статичных формах; и страх подвижек, спазмов, дрейфа сделал из него великолепного «слухача», живой радар. Иногда я видел на его столе огромные графики на миллиметровой бумаге, зубцы и провалы экстремумов, видел отца, склонившегося над ними, и чувствовал, как эти зубцы буквально впиваются в него, ранят, как он страдает, — словно древнее хтоническое существо, божество хаоса, вонзило в него когти или клыки.

Он искал порядка, причем это не был порядок в полицейском смысле принудительной регламентации. Скорее, он стремился к тому, чтобы мир был зафиксирован, раз и навсегда дан. Он много занимался картами, принципами картографирования, составления картографических легенд, знакового отображения объектов — применительно к сейсмически неустойчивым районам. И мне кажется, он подсознательно мыслил мир как карту масштаба один к одному. А карта есть особого рода культурный объект, где реальность дана в идеальном состоянии, которое может быть помыслено, но никогда не случится в действительности. Всякая карта есть утопия и анахронизм, момент остановленного времени, она устаревает ровно с момента ее создания, и, пользуясь картами, мы имеем дело с прошлым, причем специально организованным так, чтобы оно называло, раскрывало само себя.

Он обладал характером коллекционера, искателя причинно-следственных цепочек, которые можно наглядно разложить на сукне; минералы, раковины, растения, марки — он собирал всего понемногу. Собирательство не могло стать страстью, ибо страстей, кажется, вовсе не было в нем; коллекция была моделью арестованного, раскассированного мироздания — не зря же ящички с ячейками немного напоминают тюремные камеры. Мир какой он есть не годился для отца, мир необходимо было переупаковать, сделать материалистически прозрачным, редуцированным до музейной упорядоченности.

Дома не просто соблюдался внешний порядок; он служил лишь выражением его фигуры, его характера, его воли. Коллекции — от собрания значков до кляссера с марками — были его внешними бастионами, защитными флешами, отгораживающими от непредсказуемого окружающего мира.

У отца было большое собрание раковин, привезенных из Египта, с Красного моря; кажется, он был привязан к нему больше, чем ко всем прочим собраниям. Вероятно, ему нравилась красота этих раковин из южных краев, их перламутр, но не любовался ли он в первую очередь, может быть, сам того не сознавая, многообразными формами отшельничества, формами защиты и отъединенности, подчиненными строгим геометрическим законам?

Как бы в развитие стремления к порядку в нем была почти мучительная привязанность к симметрии. Он все время пытался восстановить какой-то нарушенный внутри баланс, раскладывая на одинаковом расстоянии от тарелки ложку и вилку, расставляя по углам полки в ванной стаканчики для зубных щеток, собирая книги в стопки, производя множество мельчайших операций с предметами, по непонятным принципам — цвет? форма? вес? назначение? — раскладывая их попарно, «уравновешивая» один другим, чтобы достичь одному ему ведомого гармонического состояния материи.

Он искал устойчивости, постоянства в бытовой жизни, искал с такой силой, что за этим угадывалась неосознаваемая боязнь. Родившийся в войну, достигший четырех лет, когда она закончилась с капитуляцией Японии, отец, кажется, подспудно впитал страх перед катастрофичностью истории, внутренне предпочитая времена, не имеющие никаких ярко выраженных качеств, ни положительных, ни отрицательных. Ведь то, что в хронологии СССР было названо «застоем», на самом деле являлось реализацией вполне определенных чаяний повзрослевшего поколения детей сороковых. И поколения их родителей.

Думаю, бабушка Таня, лишившаяся в войну почти всех братьев и сестер, оставшаяся без мужа, подсознательно воспитывала сына так, чтобы он был бытийно незаметен, даже невзрачен. Речь не о том, чтобы сын от всего прятался, стал серой единицей, до которой никому нет дела. Бабушка явно желала ему и яркой судьбы, и успеха; но и судьбы, и успеха провиденциально безопасных, таких, что случаются будто бы понарошку, не до конца всерьез.

Кажется, при рождении ребенка она всей силой своего существа попросила, — сюжет вполне для греческого мифа или притчи, об этом и толковать можно только в форме притчи, — чтобы на ее сына никогда не обращали внимание боги, ни с дурными, ни с благими намерениями. И желание ее было исполнено — в жизнь вышел человек, инстинктивно избегающий предельных ситуаций, выводящих нас в наличие-в-бытии; человек твердой середины.

Вероятно, она ужаснулась потом своему исполнившемуся желанию; но боги-то уже не могли вторично вмешаться в его судьбу, даже если бы она попросила, — это противоречило бы первому, неукоснительному условию их договора.

И, надо думать, не одна она возносила просьбу о спасении дитя от рока, о том, чтобы ребенка не видели, не приметили как мишень силы исторических судеб, встававшие над континентами и океанами; и не одна она была услышана в этой просьбе после великой и страшной войны.

В каком-то смысле (высшем, чем противопоставление веры и атеизма) все они были отмоленные дети. Но кто знает, чего лишается такой ребенок, не означает ли мнимое покровительство, которое он якобы получает, оставленность, отставленность от бытия?

Не вступавший в партию, не стремившийся в активисты, не бывший адептом коммунизма, отец, однако, внутренне принял СССР как адекватную себе форму существования. Грузная, не способная, несмотря на всю прогрессистскую риторику, к развитию государственная, историческая, культурная конструкция отвечала его глубинной потребности в остановленном времени, а все остальное — абсурд идеологии, бытовые неудобства, несвобода — были тяжелой, но не запредельной платой за это корневое, важнейшее соответствие.

Конечно, порой эта плата становилась невыносима, и, чтобы приспособиться, выжить, он создавал — и навязывал другим — диковинные идеи.

У него было центральное понятие, исходя из которого строились и его представления о человеке, и отношения с жизнью. Может быть, я невольно утрирую, выделяя только одно из целого сонма, но я помню то парализующее воздействие, какое эти слова — «сила воли» — оказывали на меня.

Когда я не хотел что-либо делать, не понимал, зачем это нужно, не мог принять навязываемое мне как свое, проникнуться чужим мнением относительно меня, не хотел поступаться ощущением, желанием, настроением, мыслью — отец говорил, что у меня нет силы воли, и говорил так, будто я нарушаю своим существованием какой-то всеобщий уговор, являюсь фигурой неприличной и постыдной.

«Сила воли» была инструментом самопринуждения, позволяющим выжить там, где твои желания и намерения не имеют значения. Препятствия, преграды, насилие, вызванные несправедливостью, глупостью, ложью, абсурдом обстоятельств, рассматривались в отрыве от своих причин, в отрыве от этического содержания, которое обязывает к безусловной нравственной реакции: просто как динамические явления, как некий полезный тренажер для этой самой «силы воли».

Таким образом человек уходил от протеста, от бунта, принимал все обстоятельства — и все же охранял свое достоинство мыслью, что он преодолел частные трудности, хотя, в сущности, преодолевать нужно было уродливое устройство жизни. Отвергнуть его — в этом и проявилась бы настоящая сила воли.

Кажется, академик Лысенко выдвинул теорию, что клетки рождаются из бесструктурного «живого вещества»; он отрицал роль генов и ДНК, его вымышленное «живое вещество» было своего рода tabula rasa, где внешнее воздействие не встречается с инвариантной компонентой, с условной «самостью».

И та «сила воли», которую проповедовал отец, — она, как лысенковское «живое вещество», предполагала постоянную способность человека к ментальным мутациям, к самозабвению; человек становился потенциально бесконечным набором противоречащих конфигураций сознания, устроенным так, что актуальная конфигурация отсекает все остальные, не исключая, однако, мгновенной, импульсивной способности к трансформационному переходу.

При этом, однако, сам отец представлял «силу воли» исключительно в унаследованных, вероятно, образах твердости, почерпнутых из промышленности, из слесарного и токарного ремесел. Способом развить ее была «работа над собой»: самовытесывание, самовыпиливание, лязгающее металлом, сыплющее искрами.

И только в матери я встречал столь необходимую мне пластичность, сглаженность переходов между приятием и неприятием, богатство полутонов в отношениях. Она словно была создана из другого, чем все остальные люди, материала — и я чувствовал, что это же составляет источник ее страданий, делает ее уязвимой.

Мать часто мучилась от головной боли. Словосочетание это — «головная боль» — сейчас воспринимается не так, как раньше; пассы рекламы, предлагающей выпить целительную шипучую таблетку, сделали свое гипнотическое дело. Тогда же, в восьмидесятые, при скудости лечебных средств, головная боль вовсе не казалась легким противником. О ней постоянно говорили, люди делились домашними рецептами, какими-то припарками, способами массажа; казалось, что у всех — у школьной учительницы, у старика в автобусе, у женщины в очереди, у парикмахера, у врача — у всех болит голова, только иногда боль затихает, и тогда несколько дней человек живет нормально.

Это была эпоха головной боли, боль была осадком, изжогой всех чувств и мыслей.

Но у матери случалась особенно жестокая, не проходящая по несколько дней кряду боль; приступ возникал неожиданно, его нельзя было предсказать. И эта внезапность, невозможность определить причины (врачи не могли точно выставить диагноз) придавала мучениям матери какой-то этический смысл; ведь это была не болезнь, а именно боль — чистое страдание, помещенное в голове.

Не помогали ни кофе, ни таблетки; мать держала голову руками, словно она внезапно отяжелела; перемещалась по комнате так, словно какая-то сила выкручивает ей мышцы, шептала изменившимся голосом, будто кто-то в нее вселился.

И мне казалось, что вселяется в нее чья-то чужая, застарелая боль, бродящая по свету, ищущая себе головы — поболеть. В какой-то момент я решил выследить боль, понять, как она проникает в квартиру: просачивается ли в приоткрытые дверь или окно, приносят ли ее, заползшую в сумку и там притаившуюся, с работы или из магазина?

Я делал засады на боль, представляя ее чем-то вроде сквозняка, прятался за подставкой для обуви, когда вечером возвращались родители, и следил, не скользнет ли упругая воздушная струйка через порог, не шевельнется ли пыль, не дрогнет ли ворс пальто. Пока взрослые переодевались в домашнее, я просматривал сумку с продуктами — нет ли там какого-нибудь непонятного предмета, не покажется ли мне странной какая-нибудь пачка крупы?

Когда приступ достигал пика, мать, очень сдержанная, незаметная в обычной жизни, вдруг пластически раскрепощалась, открывалась глубоко и сильно; без плача, без стонов и жалоб терпела она боль, но боль все же снимала оковы привычек, как бы вновь собирала воедино ее красоту, растушеванную будничностью, ее не-материнскую женственность. И вот однажды я увидел, как она придерживает двумя руками голову — изящно, как крутобокий кувшин; запечатанный кувшин — боль не проникала ниоткуда, боль всегда была внутри матери, в сосуде ее головы.

На время приступа в доме смолкал голос отца. И сразу становилось как-то свободнее, что ли; вот эту разницу — должно было стать просто тише, а становилось — свободнее, я уловил и помнил. Стыдно, но иногда мне хотелось, чтобы у матери заболела голова — это давало отдых чувствам, неприметно угнетенным; дом успокаивался, смягчался, загадочно пахло гвоздикой от едкой вьетнамской мази, которой мать натирала виски, и от ее шерстяного пледа будто распространялись теплые, чуть наэлектризованные пассы, заставляющие затихать звуки улицы; вся вселенная дома переменяла орбиты, выстраиваясь вокруг головы матери. И думая смягчить боль, я просил, чтобы она передалась мне, — но не передавалась, словно далее матери в поколенческом смысле не шла, на ней — заканчивалась.

А у бабушки Мары никогда не болела голова, и она, по-моему, никогда не жалела дочь в ее боли; лишь раз я видел, как бабушка оказалась рядом в момент приступа — и, как бы нехотя, обняла мать, начала читать какие-то слова, дремучую, тягучую абракадабру про камни-дубы-ветра-моря-слезы-облака.

Старая женщина заговаривала молодую; благодаря древней вязи наговора я увидел женское тело как вещество, самое природой назначенное для мук. Бабушка Мара наклонялась к матери, обнимала ее, шептала заговорные слова, проводила ладонями по голове — и уже не узнать было, где ее рука, где рука матери, обе они слились; мать слабо застонала — и бабушка Мара повторила этот стон, вплела его в наговор. Из очертаний двух тел складывался телесный ком, дышащая глина.

Потом бабушка Мара оборвала наговор, отстранилась, разорвав единое тело-глину на две фигуры, с сожалением, с легким разочарованием посмотрела на дочь, будто вынуждена была в который раз давать ей урок переносить страдание и боль, вживлять их в себя, и была недовольна ученицей, по-прежнему не справляющейся без ее помощи. А матери стало лучше, она посветлела лицом, сделалась совсем легкой телесно, словно страдание больше не тяготило ее, наконец поместилось в ней удобно, упразднило все, что ему сопротивлялось. И теперь-то бабушка Мара посмотрела на дочь с одобрением.

Порядок и боль — таковы были семейные начала; я, как мог, защищался от воли отца, желавшего упорядочить мою жизнь, сделать меня таким, каким был он сам, и сопереживал матери. Разумеется, родители были самыми значимыми, близкими для меня людьми, но с одной оговоркой — в повседневности, в измерении текущего момента. Стоило мне задуматься об исчезнувших дедах, ощутить себя их наследником, я чувствовал, что внучатое спорит во мне с сыновним.

И когда в редкие моменты внучатое целиком и полностью побеждало, когда я слышал напряженное молчание стены фотографий в комнате бабушки Тани, когда за переборкой крупы чувствовал: каждая крупинка в бабушкиных пальцах что-то говорит ей, — родители, будто их преображала неведомая сила, становились чужими людьми; теми, кто на стороне молчания; моими противниками.

Они словно сами закрыли для себя дверь в прошлое, ограничились днем сегодняшним. Не случайно, наверное, яснее всего в нашей жизни я помню зимние вечера в выходные дни, когда устраивалась стирка, под потолком на кухне вывешивалось белье, приглушавшее и без того неяркий свет; становилось душно, и духота была еще гуще от темноты снаружи. Кухонное окно запотевало, и я мог часами протирать в испарине отверстие, которое тут же запотевало опять, и я снова очищал его; казалось, ничего не свете не существует, кроме кухни, запаха супа, белья и горелых спичек. Каждый, думал я, так и живет — ковыряет маленькую свою дырку, чтобы хоть что-то увидеть. Почему-то мне не приходило в голову взять тряпку, начисто вытереть стекло — это был бы уже какой-то вызов, за которым последует наказание.

Жизнь родителей производила впечатление изобилующей желаниями; и лишь много позже, уже взрослым, я понял, что то, что мне в детстве казалось — у взрослых — желаниями, ими отнюдь не являлось.

Подменой желания была необходимость; необходимость найти продукты, купить одежду, достать мне путевку в пионерский лагерь; необходимость, а не желание, вынуждала действовать. Когда, с одной стороны, есть неотменимая задача — хочешь не хочешь, а масло нужно купить, а с другой — наличествует тотальный дефицит всего, что представляет хоть какую-то ценность, — желания угасают, им на смену приходят нужды.

Изматывающим, лишающим жизнь глубины фактором были еще мелочность и абсурдность этой тирании необходимостей; есть ботинки, но не найти запасных шнурков, на прилавке — о удача! — пять кастрюль разного размера, но ни одной сковородки…

Какие бы трудности не претерпевали мои бабушки и деды в тридцатые и сороковые, какие бы лишения не выпадали на их долю — природа этих трудностей и лишений была иной. Они могли следовать бесконечной чередой, могли уничтожить, сломить внутренне, но были серьезны, грозны, масштабны, прямо связаны с историческими судьбами и страны, и мира, в них был и личный, и общий смысл.

А тихий абсурд быта, уничтожающий рок и масштабность, обессмысливающий стойкость и мужество, вынуждает приноравливаться к нему, «мельчать» в чаяниях, срастаться с трудно доставшимися вещами. В мире нужд и дефицитов ткется мелкая паутина власти обстоятельств, в которой человек безвылазно запутывается.

К тому же дефицит означает не просто постоянно переживаемое отсутствие чего-либо. Он порождает сложную систему эрзацев, вынужденных подмен, систему переноса и перераспределения функций и смыслов. Из-за этого любая жизненная ситуация становится хронически трудной, словно болезнь без болезни, состоящая из перекрещивающихся и умножающихся осложнений, потому что — в пределе — всякая вещь и всякое явление находятся не на своем месте, не в своей «лунке», а перемещены, чтобы заменить нечто отсутствующее.

В этом мире и жили родители; в этом мире существовал и я как их сын. И как сын чувствовал то, чего не чувствовал как внук.

Наверное, каждая советская семья стояла в очереди «на увеличение жилплощади», в которой числились десятилетиями, не очень понимая, что происходит там, впереди, где первые номера. Мы тоже были записаны в такой очереди. И я ощущал, что мы — часть цепочки, кто-то годами ждет, когда мы переедем, чтобы вселиться в нашу квартиру, кто-то должен переехать, чтобы мы вселились в новое жилье. Наше место в мире определялось очередью, которая жила своей жизнью, одновременно и непонятной и властной.

С какого-то момента в семье возник отсчет времени, отмеченный фразой «вот когда мы переедем», отсчет отсроченных намерений, отложенных планов, мы исподволь стали жить в несуществующей новой квартире, куда были перемещены, как мебель и вещи, лучшие черты настоящего; но очередь не двигалась, надежды и упования остались на сомнительном берегу будущего.

Как сын я тоже был частью очереди, ощущал ее давящее медленное движение; наша квартира была собственностью очереди, мы были там временные жильцы. И мне казалось, что деды нашли бы какой-то способ жить иначе, хотя я видел соседских стариков, которые тоже наверняка числились в очереди. А от родителей я мог получить только урок, как притерпеться к такой жизни.

Иногда вечером, — почему-то котлеты всегда жарили под вечер, — отец доставал тяжелую мясорубку, намертво прикручивал ее к кромке стола. Мать пропихивала в горлышко мясорубки мясо, которое прежде тщательно чистила. Но оно все равно застревало, наматывалось жилами на лезвия, стопорило механизм. Отец разбирал и промывал мясорубку, все начиналось сначала; потом фарш пропускали второй, а иногда и третий раз.

Было что-то невыносимо муторное в этой борьбе с мясом, будто бы посмертно мстившим. Второсортная, не первой свежести, говядина показывала мне пример: тугие, крепкие жилы остановят винтовые резцы, поэтому надо прирастать ими, а не мускулами; это надежней, чем опираться на дух и геройство. Нужна жильная сила доходяги, которого истязатели просто устанут избивать, отобьют об него костяшки пальцев и бросят. Надо заранее вырастать таким, не столь храбрым, отважным или сильным, сколь жестким, непригодным для разделки, жилистым и хрящеватым, чтобы твое мясо стопорило ножи; чтобы жизнь помучилась с тобой — и оставила в конце концов в покое.

Мне казалось, что в дедах была другая, позволяющая сохранить достоинство сила, и в бабушках сохранились ее отблески. А отец и мать вообще не имеют никакой собственной силы, но через них действуют силы большего порядка, чье существование я мог ощущать лишь интуитивно. Еще и поэтому они — мои противники; если мои мысли, мои поиски будут раскрыты, родители приложат все усилия, чтобы я был только сыном и не был внуком; если они узнают, что я чувствую, перебирая с бабушкой Таней крупу, как я затаенно жду, когда же она напишет первую строку в бессловесной пока книге, одетой в коричневый переплет, — наши с бабушкой вечера за кухонным столом будут запрещены, а книга пропадет, будто ее и не было.

ПЛАСТМАССОВЫЙ ВСАДНИК

Я часто чувствовал, что родители отдаляются от меня, они не со мной в какой-то ситуации; они отдают меня людям или обстоятельствам, становятся проводниками чужой воли, будто марионетки.

Детский сад, школа, больница, пионерлагерь — всюду меня именно отдавали, как бы молча признавая право забирать. И речь не о детском опыте столкновения с чуждым и незнакомым; это догадка про всеобъемлющую власть государства с его гимном на обложках тетрадей, октябрятскими значками, пионерскими клятвами, дружбой народов, заботой о здоровье советских детей; догадка о формах, в которые все это облекалось, формах, не признающих частного, могущих быть смягченными через завязывающиеся внутри них личные отношения, но все равно могущественных.

Родители отправили меня в школу не только потому, что хотели, чтобы я учился; я чувствовал, что к их воле прибавляется еще какая-то, которая не столько принуждает их, сколько парализует саму возможность думать, что можно поступить как-то иначе, например учить меня самим, дома; что они, как и я, школьник, тоже участвуют в каком-то всеобщем уроке послушания.

Вдобавок, — тут сознание расщеплялось, — у взрослых существовал пафос твердых поступков, самостоятельности, независимости. Но я знал, шестым чувством чувствовал, что однажды что-то случится, и родители, поучающие меня, что нужно уметь твердо стоять на своем, добиваться своих целей, — подчинятся чужой воле, словно с их стороны и не было никаких поучений.

Образ этой воли я нашел случайно, когда нужно было делать очередную возрастную прививку.

Сначала я просто капризничал, не хотел идти в поликлинику, потому что боялся укола. Но родители так сильно раздосадовались, что я начал подозревать: они что-то скрывают и ответственны перед кем-то за мой приход.

На прививку меня все-таки повели, но почему-то (может быть, нужно было зайти в какой-то магазин) не той дорогой, какой мы обычно ходили. Смена маршрута лишь укрепила меня в подозрениях, что в поликлинике будет что-то нехорошее, ведь меня словно отвлекали, проводя мимо прудов, которые я любил, и позволили немного постоять у воды. А еще старик сапожник, держа в руках полуначищенный ботинок и щетку с гуталином, долго смотрел нам вслед из будки со шнурками, ваксой и подметками, будто он, невольный уличный наблюдатель, знаток человечьих приливов и отливов, единственный знал, почему в определенное время определенной дорогой проходят отцы или матери с детьми.

Мы пришли в поликлинику, окунулись в ее спертый воздух: похожие на прилавки столы для пеленания, где матери наспех колдуют над плачущими младенцами, полумертвые цветы в горшках и кадках, стенды с жутким словом БЮЛЛЕТЕНЬ, — он ли это, она, оно? Кашель, сопли, толчея в гардеробе, очереди в каждый кабинет; а за дверью, где белое и стеклянное, женщина без лица, в марлевой повязке, со шприцом. Клеенчатый холод кушетки, запах нашатыря и зеленки; неизвестность — что за раствор в шприце, почему нельзя обойтись без этой прививки, ведь ты не чувствуешь себя больным, — и спокойный голос, чуть уставший повторять одно и то же, — снять рубашку, сесть на стул, не бояться, будет немного больно. И эта фраза — будет немного больно, — она была уверткой, переключала сознание на ожидание боли, а не на смысл укола. Белый халат, чужие пробы крови в пробирках, стерильное пространство, где еще сильнее ощущаешь свою беззащитность. Игла входит под кожу, шприц медленно вкачивает в тебя прозрачную жидкость — обманчиво прозрачную, дистиллированную, без цвета, без каких-либо признаков, и ты понимаешь, что никогда не узнаешь, что она делает с тобой.

Мать ждет в коридоре, постарается потом утешить, словно она виновата, — а я еще несколько дней буду с подозрением и опаской вслушиваться в себя, рассматривать в зеркало красную точку укола, — не изменилось ли что-то, по-прежнему ли я — это я?

И долго потом мне снился один и тот же сон: ранним утром в начале зимы раздавался длинный, сверлящий звонок в дверь; и просыпаясь на свой кровати, отгороженной шкафом, я уже знал, что пришли за мной, только не знал кто. Потом в комнату входили отец или мать, со значением смотрели на меня, я начинал одеваться, путаясь в рейтузах; я успевал бегло глянуть в окно — у подъезда стояла длинная грузовая машина, рефрижератор с белым кузовом; следы ее колес выписывали изгиб на снегу, а больше следов не было, ни человечьих, ни собачьих.

Мне покрепче затягивали шарф, застегивали все пуговицы, и от зимней одежды, от валенок и галош я становился неуклюж, одежда как бы арестовывала меня; затем открывалась дверь, но за дверью никого не было, звонок звонил сам по себе; меня подталкивали в спину — иди, и это было самое страшное; я должен был сам спуститься с четвертого нашего этажа к машине.

Но и не идти я не мог, лестница накренялась, ступени западали под ногами, толкая вниз, стены лестничных клеток сужались, образуя что-то гладкое, узкое, вроде трассы для бобслея; я начинал спускаться. И тут же — с опозданием лишь на мгновение — приходило знание, что если я вышел из квартиры, я тем самым признал какую-то свою вину, и признал бесповоротно.

Каждая дверь внезапно обрастала дополнительными замками; щелкая, входили в пазы смазанные ригели; дверные звонки, как пауки, забирались куда-то под потолок, чтобы я не дотянулся; дверные глазки смыкали набрякшие дерматиновые веки; в мусоропроводе шуршали, скребли коготками крысы, поднявшиеся мне навстречу из подвала.

На первом этаже старуха, наша соседка из квартиры напротив, доставала из почтового ящика газету; она поворачивалась, седые клокастые волосы на макушке и затылке втягивались внутрь головы, чтобы вырасти на лице — из щек, висков, лба; она поднимала, развернув, свою газету, заслоняясь ей, и со страниц вываливались на пол жирные, черные буковки-тараканы. Я узнавал этих черных тараканов, которых не мог вывести весь подъезд, — это из ее жилья, из залежей газет приходили они по вентиляции, старухины соглядатаи, прознатчики, шпионы; догадывался теперь, кто пишет на весь подъезд анонимки в милицию, о которых порой упоминали родители, — и на этой догадке старуха убирала газету от лица, и волосы ее шевелились, что-то шептали мне вслед.

На улице был снег, ноздреватый, желтоватый, будто мочились лошади; опиленные тополя и голые березы, красный, охряный цвет кирпичной котельной во дворе, черное пятно пышущей, горячей земли над заглубленной теплотрассой, дальний лай собак, птичья стая, обсевшая кормушку и испуганно порскнувшая оттуда, мелькнувшая в ветвях.

Задние двери машины бесшумно открывались; внутри была снежная пещера, стенки в инее, сосульки на потолке; я замирал, наконец найдя в себе силы остановиться, но машина сдавала задним ходом и как бы сглатывала меня.

Машина ехала по улицам, и я, запертый, каким-то чудом видел происходящее снаружи; дорожные знаки указывали путь, по тротуарам дети шли в школу, но, несмотря на мороз, пар не вырывался у них изо рта; около булочной разгружали хлеб, в кинотеатре заправляли в аппарат пленку для первого сеанса, все совершалось размеренно, одинаково по всей стране, через пятнадцать минут в школах должен был начаться урок, в портфелях плыли над снегом тысячи домашних заданий, и мне очень важно было знать, что же написано снаружи на нашей машине, почему все минуют ее взглядами, пропускают безучастно? Я знал, что всем им, идущим по улице, уже сделали укол, и только меня забыли, мой листок, моя больничная карта где-то потерялась, но женщина в поликлинике обнаружила изъян, не увидев метки на плече; родители знали, что я не привит, тайно, может быть, надеялись, что меня забудут, но сами-то они были привиты, и поэтому, когда раздался звонок, они с облегчением одели меня и вывели из квартиры, зная, что им не придется больше бояться и они даже не будут наказаны — это мальчик во всем виноват, дети хитрые, они умеют отвести глаза, обмануть взрослых, родители же не доктор, чтобы обнаружить обман.

Машина останавливалась у странного забора, похожего на ограду сказочного терема; проезжала в ворота, подкатывала к серому прямоугольному дому в глубине отгороженной территории. В нем безошибочно узнавалась больница — по нездоровью самого здания, будто перенявшего недуги пациентов. Деревья в больничном парке росли, так густо сплетясь ветвями, что казалось — они сами уже безумны от того, что видят в окна. На деревьях сидели молчаливые вороны, странно большие, анемичные, гуттаперчевые, словно запах лекарств, вылетающий в форточки, повредил их разум. Выйдя наружу, я оборачивался и видел надпись МОРОЖЕНОЕ на борту машины; и я обещал себе никогда больше не есть мороженого, которое мне покупали по выходным, и вдруг понимал, что никакого «больше» не будет, все намерения, обращенные в будущее, недействительны, и я стану есть жирный белый пломбир из белой машины, уже не помня, что это за машина, что это за лакомство.

Потом были темные, сумеречные коридоры, желтый прогорклый свет ламп, ромбические узоры линолеума на полу, направлявшие меня подобно стрелке компаса; краем глаза я успевал заметить в конце коридора огромный, когда-то блестящий, а теперь потускневший бак вроде тех, в которых кипятят хирургические инструменты. И почему-то этот бак вызывал во мне такой необъяснимый, безотчетный ужас, что я просыпался, будто какая-то сила швырнула меня на кровать.

…А потом, в один из визитов, я действительно увидел в поликлинике огромный жестяной бак — он стоял под лестницей, в темном закуте у дверей подвала, куда не полагалось ходить пациентам; наверное, в нем кипятили белье, врачебную одежду, но слишком он был велик и почему-то стоял так, чтобы оставаться незамеченным — и быть всегда под рукой; бак был больше моего роста, с громадной крышкой.

Тот самый бак, бак из сна; зачем он тут? Дикая мысль остановила меня: это бак для мертвых детей, для тех, кто не выдержал прививки. Я стал спускаться по лестнице, мне нужно было коснуться тусклого металла, убедиться в правде ощущения — но навстречу открылась дверь подвала, вышла нянечка со шваброй; она долго посмотрела на меня, поставила на пол ведро с горячей парящей водой и сказала — иди, иди наверх, мальчик, — сказала так, будто тоже знала, зачем бак.

Была и другая власть, которой меня отдавали, сами, может, того не понимая, взрослые, власть столь же ощутимая, сколь и безликая, не имеющая единственного определенного источника.

Меня словно оставили в лабиринте, полном источников радиоактивного излучения, и не дали ни маски, ни специального костюма, ни счетчика радиации, даже не предупредили, что она есть. Это были дебри символов, лабиринты мифологического, и ты сам был вынужден как-то осмыслять их, ведь никто и никогда, ни дома, ни в школе, не говорил с тобой о символической природе символического.

Родители два года работали в Египте на строительстве Асуанской плотины; им устраивали экскурсии в закрытые для посещения храмы и гробницы, в пирамиды и некрополи животных. Дома у нас был целый ящик слайдов, привезенных оттуда.

Иногда в выходные стену завешивали простыней, включали диапроектор, пахнущий озоном и пылью, подгорающей на раскаленной линзе; на простыне возникали и пропадали желтые пески, вытесанный из гранита древний бог Гор, саркофаг Тутанхамона, Карнакский храм, Аллея сфинксов, Луксор, колонный зал Аменхотепа, стены, занесенные илом, закопченные кострами наполеоновских солдат; и, главное, — иероглифы, повсеместные, будто на всех поверхностях был написан единый бесконечный текст.

Неимоверно далекие от меня во времени и пространстве иероглифы и статуи египетских владык вызывали не любознательность, а глубокий интерес и глубокую же тревогу; мне откуда-то были известны их давящее присутствие, их мертвая таинственность; я чувствовал сродство, а не чуждость.

Но все попытки понять, откуда берется это ощущение узнавания, были тщетны; иногда мне казалось, что я почти что физическим усилием дотянулся к пониманию — но всякий раз не хватало шага, миллиметра, секунды.

И все же однажды понимание пришло.

В пионерском лагере, куда меня отправили, была большая кладовка, подвал без окон, где хранили горны, флаги, барабаны, знамена, транспаранты, плакаты, костюмы. Лагерь был большой, наверное, на тысячу детей; атрибутика эта копилась, похоже, со дня его основания — наверное, руководство опасалось ее выбросить или сжечь — могли прислать анонимку, что в лагере N уничтожают советскую символику. За место директора лагеря наверняка шла борьба, место было хорошее, на высоком берегу Оки, с видом на пойменные луга, и поэтому администрация предпочитала хранить эти агитационные неликвиды в ожидании гипотетической ревизии.

Меня послали помочь уборщице подмести в этом хранилище; уборщица выдала мне совок, веник и куда-то ушла. Я остался один в полутемном помещении с перегоревшими лампочками; там стояли шкафы, стеллажи, коробки, ближе к выходу — те, что еще могут понадобиться, дальше — старые, пыльные, которые уже давно не трогали.

В особенно беспорядочном беспорядке, который может создаться лишь тогда, когда вещами пользуются разные люди и от случая к случаю, всюду громоздились древки без знамен, кипы золоченой бахромы, мотки золоченых витых шнуров, рулоны выцветшего кумача, свернутые транспаранты, потускневшие горны, пробитые барабаны, сотни маленьких флажков со звездочками, затертые пионерские песенники, белые ремни с украшенными звездой пряжками, какие-то кокарды россыпью, пластмассовые гербы СССР, реквизит — поеденные молью папахи с красными ленточками, бурка a-la Чапаев. Все это образовало единую взаимопроникающую конструкцию. По разным щелям были распиханы рисунки с лагерных конкурсов, разлохматившиеся, как гигантские капустные листы, и в них все то же — красные звезды, пионеры, флаги, танки, снопы, серпы и молоты.

На улице был просторный и невинный солнечный день, а здесь, в духоте, в тесноте, царил старческий промискуитет вещей, свальный грех отживших символов. Если бы там был хоть один обычный предмет, скажем, кастрюля или лодочное весло, каморка хоть как-то походила бы на склад, на коллекцию рухляди, какие я видел на дачах. Но нет — здесь были только орудия символического, позаброшенные, тронутые начатками тления, когда вещь начинает распадаться, сохраняя форму.

Я вдруг понял, что на каждого из детей в лагере приходится три пилотки, полтора горна, два барабана, два знамени, пять флажков, пятнадцать плакатов; их производят больше и быстрее, чем они тратятся, да они и не изнашиваются вовсе, а только устаревают и копятся. И ты можешь разорваться, пытаясь одновременно трубить в горн, держать знамя, махать флажками, нести транспарант и бить в барабан.

«Здесь было бы забавно поиграть в грабителя гробниц», — сказал мне внутренний голос; конечно же, родители рассказывали мне о ворах, проникавших в Долину царей, спускавшихся в каменные лабиринты, обходя ловушки, и я часто представлял себя таким вором — ведь я тоже искал в родительской квартире секретные места, открывал чужие тайны, вторгаясь в области запретного.

Но как только я решил, что поиграю сейчас в грабителя египетских подземелий, я что-то неловко задел, и вся махина вещей, уходящая под потолок, хрустнула и стала крениться. Оказалось, что достаточно тронуть одно — и все остальное валится, ничем не удерживаемое. На меня рухнул стеллаж, а с ним гора гербов, знамен и барабанов, увязанных в пачки наставлений по пионерским играм и тюков с вымпелами. Все это мягко и душно опрокинуло меня, прижало к полу, задавило весом. Сначала я попытался выбраться, потом рассмеялся: как нелепо быть похороненным под такой грудой! Но уже минуты через три почувствовал, как затекают руки, пережатые стеллажом, как мутится в голове от духоты, жары и пыли, а главное — совершенно не хочется кричать, звать на помощь, и не от стыда или неловкости, а от смутительной нехорошей истомы.

Я уже испытывал такое. На дачных участках летом жила бродяжка-дурочка, существо без возраста, и однажды старшие мальчишки позвали смотреть, как она моется вечером на пруду. И я увидел женское, еще не потерявшее ладность тело, но пустое, без обитающей в нем женщины. Бродяжка заметила нас, мои товарищи убежали, а я замер, пораженный легкостью наготы; она подошла и, немного выпятив грудь, коротко спросила — хочешь?; придвинулась ко мне, не соблазняя и не играя в соблазн. И навалилась вдруг, опрокинула на спину, оказавшись настолько сильной, что этого невозможно было ожидать от заторможенного существа; так она продержала меня несколько минут, повторяла то, что с ней проделывали не раз — наваливались сверху, насильничали. Казалось, она трением тел хочет добыть из себя какое-то чувство, но я ощущал только безжизненную ее силу. Потом бродяжка отползла в сторону, перед лицом ее оказался цветок зверобоя, и она с продирающимся сквозь недоумение подозрением стала его рассматривать.

В кладовке лагеря меня душила та же безжизненная сила. От отчаяния, от желания сбросить с себя эту груду мертвых вещей я стал вырываться и выполз в конце концов, весь перемазанный пылью и шелушащейся позолотой, побежал к реке, чтобы проточная вода смыла с меня тлен бумаги и ткани. Теперь я действительно чувствовал себя как вор, проникший в египетскую гробницу и застигнутый мертвыми стражами; вор, не веривший рассказам о призрачных охранителях — и ощутивший на себе их призрачную — и одновременно вполне реальную — власть.

Там же, в лагере, произошел второй случай, еще дальше продвинувший меня в понимании.

На площадке в окружении высоких темных елей, — о, эта неестественная густота елей кремлевских, прямая связка Ленин — Мавзолей — могильные еловые лапы! — стоял огромный портрет Ленина.

Я видел много разных ленинских изображений, некоторые мне нравились, некоторые не вызывали никакого отклика. Но портрет из лагеря был особым. Высотой в три человеческих роста, на утреннем построении он располагался за нашими спинами; взгляд его ощущался затылком, принижал, вминал в землю. И мне чудилось, что Ленин на портрете знает, что я что-то чувствую в нем, чего не чувствуют другие, и потому не остановится, пока однажды не раздавит меня.

Лицо Ленина — губы, щеки, глаза — как бы сползло вниз, а лоб, огромный, выпуклый, набрякший силой отвердевшей мысли, занял больше половины головы. Обнаженный гигантский лоб был жуток, будто великая и страшная идея распирала череп изнутри. Когда нас строили на линейку под этим портретом, мне казалось, что голова Ленина вот-вот лопнет, а из нее выберется нечто окровавленное, что давно росло в нем, как солитер; Ленин умрет, а это нечто будет жить.

В то время мне дали читать Куна, «Мифы Древней Греции» — скорее ради картинок, чем ради текста; и снова, как и в случае с египетскими слайдами, я ощущал, что встретил нечто смутно знакомое, и снова не мог понять, почему испытываю то, что испытываю.

Ленин на плакате кого-то или что-то напоминал мне; казалось, что, разгадав этот секрет, я обрету безопасность; уже сам факт сравнения, узнавания, догадки будет спасителен.

Озарение пришло внезапно; наверное, оно было подготовлено какой-то случайной подсказкой, но ее я не помню, а помню лишь, как понял, успев еще восхититься рискованной точностью сближения, что Ленин рождает из головы революцию, как Зевс — Афину Палладу!

И тут же ощутил, что совершил некое непредусмотренное воспитанием, образованием, вообще условиями жизни действие; я вышел, как космонавт — в космос, в пространство, куда мало кто попадает.

Оказывается, мифы Древней Греции и портрет в пионерлагере — про одно! Это был мощнейший прорыв; я больше не был беззащитен перед Зевсом-Лениным, я знал, из чего он, уловил материю его образа, обрел над ним власть; конечно, отнюдь не абсолютную, но способную защитить меня от преследующего взгляда с плаката.

Но случай с Лениным был скорее исключением; чаще в отношении советских символов я ощущал то, что чувствовал в кладовке пионерлагеря — безжизненность. И сожалел о том, что мне не пришлось жить в то время, когда творились героические легенды, когда не было еще детских красных флажков и значков.

Раз в год меня водили в фотоателье у дома. Там была лошадка из розовой пластмассы, игрушечный красноармейский конь. К ней прилагались желтая пластмассовая шашка в синих ножнах, — случайные, бестолково выбранные цвета доказывали, что эта игрушка ненастоящая даже как игрушка, — и вязаная шерстяная шапочка с октябрятской звездочкой и острым верхом — как бы буденовка.

Сидя в пластмассовом седле, ты должен был вскинуть над головой пластмассовую шашку, будто устремляясь в атаку; фотограф важно командовал «вспышка», родители жмурились и довольно улыбались. Для них это было весельем, реквизит казался им соответствующим моему возрасту. Может быть, они даже хотели дать мне какие-то исторические образы, дать чувство связи с прошлым — в игровой, безопасной форме. А для меня выходила одна болезненная, обидная нелепость, словно они надо мной намеренно издевались.

Выставляя под объектив фотоаппарата с пластмассовой сабелькой в руках, показывая потом эти фото друзьям, — снимки пользовались неизменным успехом, мне обязательно говорили, что я вырасту «настоящим буденновцем», — они точно попадали в самое больное место, в мое тайное желание быть чьим-то наследником, перенять большую судьбу, подвиги и славу; подчеркивали, что все это — детские, незначащие забавы.

Пластмассовая лошадка была популярна в ателье, почему-то все отцы и матери хотели сфотографировать своих сыновей именно на ней, именно с саблей; меня снимали, а кто-то ждал своей очереди, кому-то расчесывали примятые панамой волосы. Но я-то был единственным среди всех детей, кто видел настоящую шашку!

У одного из родительских товарищей висела дома на стене в ножнах шашка его дяди, командира-красноармейца, начинавшего воевать еще в первую мировую.

Ножны были побитые, поцарапанные, неказистые, как ножки нашего старинного дачного стола, которые сто лет задевали сапогами. Сперва мне было даже жаль ее, словно она непонятно зачем пережила свой век, побиралась, бродяжничала, опустилась, и ее только по добросердечию держали на стене, не упрятав в чулан.

Но однажды, — отец в тот раз заболел и в гости к своему другу не поехал, мы были с матерью, — шашку все-таки сняли со стены и дали мне в руки. Я едва не уронил ее, настолько она была тяжела. Шашку вынули из ножен, она скрежетнула об окантовку устья — и показалась сразу вся, метр с лишком, с долгой, от гарды и почти до самого конца острия, выемкой в лезвии, студеная, с синевато-фиолетовым отливом по лезвию, с патиной закалки.

Мои глаза были на уровне рукояти, и я представил, что делает с человеческим телом эта отточенная сталь, как от одного удара, нанесенного в треть силы, я распадусь надвое, ровными половинами или наискось. Я осознал механику кавалериста, влекомого вперед вознесенной тяжестью шашки, связность движения конских ног и рубящих ударов. И ясно представил, — будто чья-то кровь взыграла во мне, — что мог бы быть солдатом Гражданской, красным конником.

«Родившиеся на коне», «слившиеся с конем в одно целое», они единым отрядом кочевали по книжкам и фильмам. Самые боеспособные части Красной армии, духи Гражданской войны, войны без фронтов, тылов и флангов, существа, проницающие маневром и лес, и степь, возникающие там, где не ждут, опрокидывающие схемы диспозиций; странные бессмертные существа, которым нипочем и время, и пространство!

Сочиненные, созданные как образ советской культурой, по мере старения все чаще обращавшейся в поисках художественного материала ко временам своей юности, своего рассвета, для меня «красные конники» были невыдуманными.

Меня заставляли оседлать пластмассовое тулово на колесиках, игрушечную конармейскую лошадку фабричного производства, а я всем сердцем стремился к настоящим вещам, которые могли бы что-то передать мне, не замечая, что ищу их весьма противоречивым способом.

Поразительно, но я был способен одновременно желать и обретения тайной книги, проникновения в пространства молчания, и превращения в героя советского эпоса — всадника из армии Буденного, партизана Великой Отечественной, сына полка, мальчика-который-подносил-патроны, связного подпольщиков, никого не выдавшего при аресте.

Этот маятник постоянно качался, я шарахался то в одну, то в другую сторону, существуя будто в двух регистрах восприятия, в двух планах бытия.

В одном вся окружающая действительность была лишь картонным очагом, скрывающим ход в истинное прошлое; из-за картона дуло порой ледяным страшным сквозняком.

Во втором тайна прошлого была не жуткой, а увлекательной, действительность же была ландшафтом скуки, тоски по большим событиям, по подвигам, словно предки совершили их все, ничего не оставив на долю потомкам.

Эти два пласта порой пересекались, причудливо взаимодействовали, но все-таки это были два разных пути. Можно сказать, что я двигался в двух разных направлениях, и реальная траектория была только суммой векторов.

Думая впоследствии об этом, я вспомнил Химеру, мифическое существо, составленное из льва, козы и змеи; символ несочетаемого, несоединимого, однако живущего и жизнестойкого. Можно сказать, что самим устройством жизни мое сознание было приучено к химеричности; я мог быть чутким, проницательным, улавливающим изъяны, отсутствия, умолчания, тайны, но как только я начинал выстраивать собственные мыслительные конструкции, большей частью выходили те же химеры — других лекал у меня не было.

СССР, постоянно редактировавший, перекраивавший собственное мифологическое прошлое, по сути был матрешкой образов и мифов, прораставших друг в друга; некоторые складывались в причинно-следственные связи, некоторые вытеснялись; и внутри этой конструкции можно было бесконечно искать правду, принимая за нее легенды предшествующей эпохи, получавшие статус «настоящего прошлого» в силу старшинства.

Ты мог погружаться в шахту, достигать все более глубоких ее уровней — не зная, что вся конструкция целиком искусственна; поэтому-то ты и не знал, куда поместить, где расположить пространства молчания — области, вытесненные за пределы советского мироздания.

И всегда был соблазн признать эти пространства несуществующими, счесть, что они есть плод воображения; искать себя только среди советских исторических мифов, полагая их чем-то реально существовавшим и существующим.

Выбирая миф, ты обретал богатейшую среду для самоидентификации, для самостроительства, для фантазии; признавая истинность пространств молчания, ты оказывался в одиночестве, в голом, безвидном месте. И этот выбор проходил как красная нить через всю твою жизнь: постоянное балансирование на грани, уклонение то в одну, то в другую сторону, мерцание, половинчатость, перепроверка чувств: кто ты — одинокий бессильный соглядатай или полноправный наследник прошлого, условный советский Тесей, которому предстоит найти под скалой сандалии и меч?

Первое требовало терпения и умения жить в безнадежности, второе — смелости и отчаянной веры; так я и шел двумя дорогами, думая, что иду по одной, не умея отличить друг от друга препятствия, встречающиеся на разных путях.

В ПОИСКАХ ЦЕЛОГО

Уже наступило время, когда повеяло разрухой, каким-то предвоенным неустройством быта; из хозяйственных и строительных магазинов начали окончательно исчезать вещи. И первым пропало то, что должно скреплять — гвозди, шурупы, проволока, цемент, клей, без которых бесполезны, бессмысленны и доски, и кирпичи.

На даче у отца был небольшой сарайчик, где хранился инструмент; там же стояли стеклянные и жестяные банки с гайками, с болтами. Их подбирали на обочине шоссе, скручивали с выброшенного на свалку механизма; всякая гайка, найденная на дачной тропке, может отвалившаяся от велосипеда, осматривалась, не сорвана ли резьба, отчищалась, отмачивалась в керосине и отправлялась в соответствующую банку. В сарае на длинных гвоздях висели согнутые куски проволоки, алюминиевой, медной, стальной, самых разных диаметров и размеров; проволоку тоже не покупали, а где-то отыскивали. Разбирая какую-нибудь старую постройку, отец вытаскивал гвоздодером все гвозди, прямил их молотком и так же тщательно складывал на хранение.

Конечно, собирали и выкинутые на помойку доски, планки от овощных или фруктовых ящиков, куски плинтуса — для вечного дачного ремонта все могло сгодиться. Но какая-то тихая ненормальность проявлялась только в сборе того, что можно назвать соединительным материалом; он оказался в самом большом дефиците, будто в материальном мире отражались перемены, происходящие в устройстве государства, в существовании политического объекта под названием СССР.

Бабушка Таня тоже участвовала в этом собирательстве скреп: она копила в жестяных круглых коробочках из-под конфет пуговичную разносортицу. Сотни пуговиц — повторяющихся или непарных, споротых с нашей же одежды или неизвестно как приобретенных; пуговицы с военной формы, пуговицы с английскими львами, перламутровые изящные пуговки от блузки, деревянные «бочонки» и огромные пуговицы из переливчатой пластмассы с модного дамского пальто. Наверное, по ним можно было бы восстановить историю одежды за несколько десятилетий или написать десяток романов — например, о встрече мужчины в пиджаке с английскими львами на пуговицах и дамы в жакете с бронзовыми пушечками-застежками. Я перебирал эти пуговицы и гадал о судьбах носивших эту одежду, словно их всех уже не было на свете, словно от человека после смерти остаются только пуговицы, твердые, устойчивые к разрушению, держащиеся скопом — так легче уцелеть.

Отдельно лежали «молнии» разной длины, разного цвета, с разными зубчиками; совокупно молний и пуговиц хватило бы, наверное, на добрую сотню предметов одежды. А еще бабушка Таня, всю жизнь проработавшая с бумагой, не терпящая вольного с ней обращения, знающая толк в пресс-папье, оберегающих бумажные листы от сквозняка или чужой неловкой руки, фиксирующих тот факт, что любое движение бумаги как документа может быть судьбоносным, — бабушка Таня откладывала про запас канцелярские кнопки, скрепки и клей.

Выходило так, что дома каждый из взрослых по-своему копил, собирал этот скрепляющий материал, будто участвовал в тайном всеобщем делании. Я же, ведомый другим чувством, на разные лады, в разных образах переживал утрату целого, рассеяние, распад.

В школе кроме макулатуры мы собирали металлолом; раз в четверть все классы, включая самых младших, выходили разыскивать в окрестностях бесхозное железо — и всегда его находили, хотя еще несколько месяцев назад, на предыдущем сборе, казалось, что все вычищено, обшарены каждый угол и закуток. Но нет — железо откуда-то появлялось, словно огромный механизм, работая, разваливал сам себя, из его нутра сыпались гайки, шкивы, шестерни, пружины, пресекались из-за этого механические связи, но машина все равно работала, не зная о том, что от нее отключились, отпали ее существенные части. И мы ходили по дворам, по задворкам гаражей, собирая остатки саморазрушения машины, чтобы на заводе их переплавили и сделали новые, не соответствующие прежним, детали, которыми машину нельзя починить, но можно надстроить, нарастить.

Я часто вытаскивал из своего тайника за батареей давешний осколок смальты, катал в ладонях стеклянный окатыш с запаянным золотым лепестком, — медитировал ли я, грезил или медленно обнаруживал в себе некие новые чувства?

Однажды, спрятав смальту обратно в тайник, я зашел в комнату к бабушке Тане. Там висела политическая карта СССР — вероятно, родители хотели, чтобы я, играя с бабушкой, попутно изучал географию. Бабушка взялась тогда шить лоскутное одеяло и расположилась со всеми кусками материи, ножницами, иголками и клубками ниток в кресле прямо под картой.

Я всегда смотрел на СССР как на целое; раздробленным был остальной мир, а наша одна шестая часть никак не делилась, была как слиток.

Конечно, союзные республики на карте обозначались разными цветами. Раньше я даже не обращал внимания на их различие, мне не пришло бы в голову смотреть на карту с такой точки зрения; Союз как целое абсолютно доминировал над частностями, какими бы цветами те не обозначались и какие имена не носили.

Но тут — о ужас! — я словно выпал в другое измерение, откуда СССР выглядел как то самое лоскутное одеяло, что шила бабушка Таня.

Ужас, ужас, этого не могло быть, надо мной словно кто-то жестоко посмеялся, на мгновение наградив шутовским зрением, переворачивающим привычные понятия, обращающим их в предельную противоположность. СССР не мог, не имел права выглядеть раздробленно-лоскутным, это целиком переворачивало сознание, основанное на неделимости одной шестой.

Союз, «нерушимый Союз» из гимна был для меня гарантом надежности мира в его повседневных мелочах: свет в лампочке, свекла в магазине, чернила в ручке, автобус на остановке, заварка в чайнике, звонок почтальона в дверь, новое пальто для школы — все это и был Союз. Своим существованием он удостоверял, что вода будет течь, снег — таять, сахар — растворяться, словно без него, без его неопределимой власти остановились бы и простые физические процессы.

Да, я чувствовал, что какая-то неизвестная сила оборвала жизни моих предков, похитила память о них, что три фарфоровые лягушки «Ничего не вижу. Ничего не слышу. Ничего не скажу» на бабушкином столе действительно показывают, как мы живем. Но это слабо связывалось с понятием СССР; если бы Союз можно было вообразить человеком, то я бы сказал, что человек-СССР не знает, что за странные дела творятся внутри него.

И я был бы рад забыть образ лоскутного Союза, но не мог; он крепко засел во мне, периодически возвращаясь приступами страха. И чем больше я гнал его от себя, тем яснее понимал, что привычный образ мира дал трещину и это только начало.

Единственным домашним пространством, которое я не изучил как следует, была квартира бабушки Мары. Мы всегда гостили у нее только с родителями, и все время я был под присмотром, а если и выпадали несколько минут одиночества, то что успеешь за эти минуты, особенно когда взрослые рядом, за стенкой, и в любой момент могут войти?

Но вот мать заболела тяжелым гриппом, и меня, чтобы я не заразился, отправили на осенние каникулы к бабушке Маре. А она, как оказалось, редко бывала дома, часто гуляла, отправлялась к кому-то в гости, и совершенно не настаивала, чтобы я сопровождал ее.

Поначалу я чувствовал себя неуютно в ее доме — там не было места для книг, ни полки, ни шкафчика; единственная книга, которую бабушка Мара в данный момент читала, лежала на столике у изголовья ее кровати. Меня окружало царство тканей — портьеры, половички, скатерти, салфетки, попоны для кресел; большой гардероб изнутри распирала свитая, как бутон, масса ее платьев.

Естественно, я довольно скоро обыскал две ее комнаты, но был разочарован. Кроме трофейных сервиза, шелковых покрывал и швейной машинки, все остальные вещи были словно идиоты-слуги: глупые чашки, глупые расчески, глупые зеркальца, глупые карандаши помады, иногда старые, но все равно как новорожденные, ничего не помнящие, ни о чем не могущие рассказать.

Тогда я стал следить за бабушкой Марой; дома и родители, и бабушка Таня, кажется, уже начали подозревать, что я залезаю куда не нужно, хотя объясняли это поисками сладкого. А бабушка Мара об этом не знала, мне нужно было только внимательно наблюдать за ней, и она сама приведет меня к тайнику или к вещи, значение которой я не сумел верно оценить. Хотя, честно говоря, я не был уверен в успехе — однозначная, открытая натура бабушки Мары давала не слишком много оснований полагать, что и у нее есть «второе дно».

В ее квартире был чулан, закуток рядом с туалетом, служивший своего рода сибирской ссылкой. Там-то и хранились уцелевшие вещи из прошлого: мешок синьки, керосиновая лампа «летучая мышь», чемодан хозяйственного мыла, чугунные утюги, корыта, рассохшиеся стиральные доски, сечки для капусты, мясницкий топор, прялка, бельевые корзины, отрезы суровой холстины. В этот-то чулан она и запретила мне заходить — без объяснений, просто «нельзя» и все.

Конечно же, для меня, нарушившего десятки таких запретов, еще один ничего не значил. Но когда в ее отсутствие я подошел к двери, мне вспомнилась потайная комната Синей Бороды. И рука, готовая взяться за дверную ручку, замерла.

Я уже заглядывал в чулан из-под руки бабушки Мары, он не показался мне страшным. Но теперь, в одиночестве квартиры, где в старых трубах глухо кашляла вода, мне стало не по себе.

И вернувшись в комнату, я нашел конфетную коробку с орденами деда Трофима, взял «Красную Звезду» и привинтил ее себе на рубашку. Раньше я бы никогда так не поступил, но тут мне была нужна поддержка, защита, и я чувствовал, что не присваиваю награду деда, а лишь использую ее как знак его покровительства.

С орденом, оттягивающим ткань рубашки, с фонариком в руках я вошел в чулан. Слабо пахло высохшим мылом, стареющим деревом и железом. По полкам на стенах стояли пустые банки, приготовленные для летнего консервирования, свет фонарика отражался в них десятками огоньков.

Чего здесь было бояться, что искать? Я уже решил выйти, стыдясь своего страха, стыдясь, что зачем-то надел орден, как заметил, что корыто, кажется, прикрывает что-то.

Под ним обнаружился большой прямоугольный предмет, обернутый потертой клеенкой и перевязанный бечевкой. Бабушка Мара умела вязать хитрые, сложные узлы, говорила, что дед Трофим научил ее, когда им приходилось переезжать и паковать вещи; дед Трофим, солдат, умевший, наверное, и крепко связать пленного, и срастить два троса, чтобы вытянуть застрявшую «полуторку»; гений мелких навыков, свидетельствующих о человеческой надежности.

Узел был непростой, он указывал, что бабушка вязала его, используя умения деда Трофима. Я знал, что не смогу его повторить, пальцы запутаются в петлях, забудут вдеть куда нужно правильный конец бечевки. Сигнальный узел, — если я свяжу его на свой манер, бабушка точно определит, что кто-то проник в тайник под корытом. Но одновременно я понял: если там, в свертке, то, что нужно мне, чего я ищу, я повторю узел. Сейчас не умею, а потом — повторю. И потянул.

Под клеенкой были уложены в ряд темно-багровые тома с золотым тиснением, явно старые, чрезмерно большие, будто с того времени книги выродились.

В глаза мне с цепкостью египетских иероглифов, хеттской клинописи ударила скороговорка-абракадабра, тайна тайн, переложенная на звукопись обыденного языка: А до АКОЛЛА — АКОНИТ до АНРИ — АНРИО до АТОКСИЛ — БАРЫКОВА до БЕССАЛЬКО — ВИЛЬОМ до ВОДЕМОН — ГЕРМАНИЯ до ГИМН — ГУРЬЕВКА до ДЕЙКИ — ДЕЙЛИ до ДЖУТ — ЖЕЛЕЗО до ЗАЗОР — ЗЕРНОВЫЕ до ИМПЕРИАЛИЗМ. На этом ряд багровых, кожаных, с золотым тиснением, украшенных звездами, снопами и машинными шестернями томов обрывался.

В душе моей возник отзвук имен Нонпарель и Цицеро, призрак прежнего самообмана.

А до АКОЛЛА — АКОНИТ до АНРИ — АНРИО до АТОКСИЛ — БАРЫКОВА до БЕССАЛЬКО — ВИЛЬОМ до ВОДЕМОН… Этим созвучиям невозможно было противиться, ими нельзя было насытиться, и давнее разочарование так и не стало уроком.

Передо мной была БСЭ, Большая советская энциклопедия издания двадцатых и тридцатых годов. Я воспринял БСЭ как великую книгу заклинаний, попавшую в руки недорослю-профану; томов в энциклопедии не хватало, будто ее пытались уничтожить — но кто? Люди? Время?

Меня не смущало, что среди незнакомых и явно волшебных, ирреальных, тайных слов попадаются слова знакомые, вроде «Германия» или «Железо». Я понял — открыл! — подлинное устройство мира, где «Германия» или «Железо», имена стран, вещей, действий — лишь малая часть действительно сущего, где зерновые, — эту связь еще можно вообразить, — связаны с империализмом, железо — с неким «зазором», а Германия — с таинственным Водемоном.

Энциклопедия содержала имена исчезнувших сущностей, таких как Интернационал, ее язык был языком древней магии, но сила оставила эти слова. И я, не зная, сколько осталось таких книг, предположил, что, может быть, я вижу вообще единственный уцелевший в мире экземпляр, некий дар от божеств минувшего — мне.

Ничего не понимая, ни в чем не будучи способен разобраться, все остальные дни у бабушки Мары, едва она ступала за порог, я наугад читал БСЭ, опьяняясь запахом старой желтой бумаги. Я вступил в книжную Атлантиду, на материк прошлого, поднявшийся со дна. И постепенно передо мной развернулся мир, о котором я ничего не знал. Эти имена, явления, события не существовали в моем времени, а если и существовали — я интуитивно чувствовал, что преподносились они совсем не так, как в энциклопедии.

Дома у родителей я часто читал МСЭ, Малую советскую энциклопедию шестидесятых годов, — в основном из верхоглядного любопытства, из пустой страсти эрудита. Как же это помогло мне теперь: множество людей, о которых БСЭ писала с прицелом на вечность, в МСЭ даже не значились. Единственное, что объединяло две энциклопедии — географические и научные понятия.

Я вдруг подумал, что если прочесть БСЭ целиком, прочесть вслух, как молитву, даже не понимая смысла, то из этого чтения родится, возникнет СССР, тот, позабытый, ушедший в прошлое Советский Союз двадцатых и тридцатых годов.

В одном из томов мне попался сухой кленовый лист, и я с небрежной ленцой подумал — интересно, а что произошло с деревом, с которого он когда-то упал? Вряд ли оно уцелело — или засохло, или спилили на дрова, ответил я сам себе. И вздрогнул от предчувствия; а что если того прошлого, которое породило энциклопедию, — его вообще нет? Оно никак не сохранилось, кроме этой единственной книги?

Я не задумывался, откуда БСЭ у бабушки Мары, не любившей читать и вряд ли способной разобраться в энциклопедических статьях; случайно уцелевшая энциклопедия и должна была храниться у человека, на которого никто не подумает, что он Хранитель. А может быть, бабушка Мара и сама не знает, что в свертке, она никогда не заглядывала внутрь, как завещал дед Трофим.

Форзац каждого тома был того темно-соломенного цвета, какой была солдатская форма сороковых. По этому полю, сплетаясь в единый узор, вились ярко-алые тернии, очертаниями похожие и на ветви колючего кустарника, и на колючую проволоку; не отвлеченный орнамент, не декоративный элемент — натуралистичное изображение, мученический эпиграф к книге, удваивающий, утраивающий ее тяжесть, ее значение, будто знание, сокрытое в ней, оплачено кровью.

Из списка редакторских фамилий я слышал только две — Куйбышев, человек-город, и Шмидт, человек-айсберг, полярник, организатор всех северных экспедиций, покоритель Арктики, создатель дрейфующей станции «Северный полюс». И я вспомнил, что в то время, когда выпускался том, который я держал в руках, Шмидт как раз был в Арктике, исследовал Северный морской путь и не мог работать над энциклопедией, где значился главным редактором. Я знал это точно, я читал множество книг о полярниках, — пространство Арктики, белое «нигде», чистый лист, как нельзя лучше подходило для «производства» идеальных подвигов, своего рода фигур высшего героического пилотажа, и фигуры эти, не имеющие срока давности в идеологическом смысле, и в мое время продолжали тиражироваться в книгах и фильмах.

Значит, БСЭ делали остальные, неизвестные мне, те, чьи имена предварялись красными терниями форзаца. Еще раз и еще раз перечитав список, я уловил две фамилии — Бухарин и Пятаков; я не мог вспомнить, где слышал их, скорее всего, они просочились, утекли из разговоров взрослых, мелькнули в них, как призрачные тени, — вне времени, вне событийного контекста; тени, окруженные ореолом то ли величия, то ли значительности, то ли трагической гибели, то ли предательства и злодейства, а может, всего вместе.

Сопоставив громогласную судьбу одних, Шмидта и Куйбышева, с тишиной и безвестностью, окружавшими других, я снова понял, что тот СССР, который я знаю, в котором живу, — лишь сколок, срез с другого, прежнего. И, поставив фонарик на пол, с первого раза, без подготовки завязал бабушкин хитрый узел на свертке с энциклопедией. Все было точно, она предназначалась именно мне.

Вернувшись после каникул у бабушки Мары домой, я первым делом открыл МСЭ — и не нашел там ни Бухарина, ни Пятакова; те места, где должны значиться их имена, были заподлицо замурованы статьями о Бухаресте и Бухаре, пясти и «пятой колонне».

Незыблемо единственное число — СССР — пошатнулось в голове; никогда не слышавший, чтобы «Советский Союз» произносили во множественном числе, это было невозможно, это противоречило устройству мира, держащемуся именно несклоняемостью СССР по числу, я на свой страх и риск, медленно, трудно, будто ворочая вручную эти гигантские каменные буквы, про себя произнес: СССР-ы. Два СССР-а. Три СССР-а. Тот СССР. Нынешний СССР.

СССР-ы.

Теперь я часто просился в гости к бабушке Маре. Родители радовались, думая, что я, порой чуждавшийся ее, наконец-то проникся к ней настоящим чувством. А мне было важно побыть рядом со спрятанной в чулане тайной книгой и посмотреть на бабушку Мару: не поняла ли она, что я входил в чулан? Все-таки знает ли она, что хранит? Но бабушка жила своей хлебосольной жизнью, настолько обыденной, что у меня возник вопрос: а не почудилась ли мне сокрытая древняя энциклопедия?

На зимние каникулы я снова рассчитывал попасть к бабушке Маре и снова открыть БСЭ. Чтобы родители не отвергли мою, пока невысказанную, просьбу, я принялся за учебу и закончил четверть с отличными отметками. Но в тот вечер, когда, принеся школьный дневник, за ужином я хотел высказать свою просьбу, отец с матерью опередили меня, весело переглянулись и сказали, что рады моим успехам и потому купили путевку в пансионат, а еще — в школе меня наградили билетом на новогоднюю елку в Кремль.

Кажется, они так и не поняли моего разочарования, которого я не сумел скрыть, объяснили его усталостью от учебы, хотя и обиделись, что я не оценил подарка. А я, подвластный им, с грустью думал, что так, наверное, и должно быть — тайная книга открывается только раз, и все, что ты не успел из нее почерпнуть, уже навеки упущено. Как я негодовал на них, на невольных пособников самой жизни, устроенной так, чтобы скрывать тайны! Но покорно согласился ехать в пансионат, идти на кремлевскую елку, даже вынужден был в конце концов изобразить желание, чтобы родители не задумались, почему я так хочу провести каникулы у бабушки Мары, к которой до этого никогда не стремился.

В последних числах декабря мы с матерью отправились в пансионат, откуда должны были на один день вернуться в Москву, на елку. Заснеженные леса, ранняя темнота, мультфильмы в холле, другие дети, зовущие играть с собой, — бабушкин чулан куда-то отодвинулся, пропал, пропала великая книга БСЭ, осталась только роль радующегося каникулам ребенка, в которую я втянулся.

Я не хотел ехать в Кремль, но боялся об этом сказать, ведь елка во Дворце съездов — своего рода карьерная вершина советского детства, высшее признание достоинств и благонадежности.

Я никогда не понимал гуляющих и веселящихся на Красной площади, смотрящих там салют; ощущал ее пространство как опасно обнаженное, продуваемое ветрами из давних времен. О, сколь она бывала пуста и страшна ранним утром в хмурую погоду, пуп земли от подъема у Музея революции до Васильевского спуска, место, где явно выступает округлость земного шара! Само тело площади казалось мне раздавленной грудью богатыря, чешуйки его доспеха стали брусчаткой, а в углу белело окружие срубленной головы — Лобное место. Погребальным костром горел собор Василия Блаженного, спиралью закручивался узор его маковок, соединивших воинские шлемы и многоглавость змея; место древнего сражения, место казни, бугрящееся брусчаткой, под которой ходят, вспучивая ее, дикие силы земли, вечно бодрствующие здесь; место жертвы и тризны. А наискось, у стены — зиккурат Мавзолея; напряженная диагональ Лобное — Мавзолей распирала площадь, превращая ее в параллелограмм, перекашивая и без того искаженное пространство. Как было беззаботно гулять там?

Из тепла и света пансионата мы с матерью вышли в ранние морозные сумерки, в ледяную темную яму декабря, долго шли до железнодорожной платформы. Вокруг были заснеженные леса, поля с редкими огоньками, и не верилось, что где-то рядом, в десятке остановок, большой город. Для этих лесов и полей не существовало времени, они были такими же, как столетия назад. Днем солнечный свет придавал им очарование, они были пригородными, наполнялись гуляющими, однако вечером, когда спешили к электричке последние припозднившиеся лыжники, они снова становились дикими, потерянными в снежных пространствах, украденных тьмой.

Накануне у нас была экскурсия в старинную усадьбу неподалеку, желто-белую, с колоннами у парадного входа и скульптурами в парке, но теперь мне казалось, что усадьба исчезла, пропали видные днем деревни, и мы идем дорогой из ниоткуда в никуда, можем встретить заплутавшие в прошлом веке ямщичьи сани, поэтому мы должны твердо верить, что в конце пути нас ждет железнодорожная станция, а позади остался пансионат, иначе не сумеем ни достичь цели, ни вернуться.

До станции мы дошли — мать уверенно вела меня за руку. Потом лязгала заиндевелая, обдутая грязными ветрами электричка, в моторном вагоне билось ее заполошное механическое сердце, а за стеклами в разводах инея сгущалась тьма, превращаясь в свете фонарей в углы зданий, платформы, людей.

Метро стиснуло нас гомоном, многолюдьем, блеском мрамора и выбросило наружу около Кутафьей башни, около Троицких ворот Кремля.

Казалось бы, я был отмечен, удостоен чести войти, — у матери в сумке лежало специальное приглашение для нее и для меня, — поощрен и приобщен, но, когда мы подошли к кордону, где проверяли эти билеты, меня охватил внезапный страх. Мне почудилось, что Кремль — жуткая, заледенелая скорлупа, освещенная потусторонним светом рубиновых звезд, он смотрит на меня, этот взгляд не исходит ни из какой точки, он трехмерен, он, может быть, больше, чем сама Москва.

Мы прошли за кремлевские стены. Из разреженного воздуха, из безвременной тьмы подмосковных лесов я словно был перемещен, вмурован в толщу камня — настолько сдавили меня башни, стены, зубцы, куранты, весь кирпичный ансамбль Кремля. Казалось, вот-вот зазвенит в ушах и носом пойдет кровь, настолько мощно, как аккорд, проступили в подсвеченном прожекторами небе колокольня Ивана Великого, башни и соборы. Там невозможно было дышать, даже чувствовать было невозможно, ибо чувства застыли в спазме.

Но сквозь спазм пробивалось одно ощущение — Кремль видит меня, хотя он непомерно велик, а я ничтожно мал; другие люди, идущие рядом, ему безразличны, а во мне есть какой-то изъян, и он точно знает об этом изъяне.

В то время я был уверен, что Кремль создали в СССР; эта вера непротиворечиво уживалась со знанием, что на самом деле главный архитектурный символ Советского Союза много старше самого Союза. Красный кирпич стен, рубиновые звезды делали Кремль Союзом во плоти, куранты на Спасской башне отсчитывали время огромной страны; он не был символом советской власти, а сам был этой властью.

И я понял, что Кремль знает обо мне; он знает о моем видении лоскутного Союза, знает, что я открывал тайную, запретную книгу БСЭ и произнес невозможное слово «СССР-ы»; он разоблачил меня, и как я мог заранее не предвидеть этого, как самонадеянно и забывчиво рискнул отправиться за его стены!

На мгновение мне показалось, что сейчас появится охрана, нас с матерью попросят повторно показать билеты, и там окажется какая-то ошибка; нас разъединят, поврозь уведут куда-то. Я мысленно оглянулся на пансионат, где остались сушиться на батарее наши вещи, и неожиданно увидел в номере других людей, другую одежду, так же сушащуюся после долгой лыжной прогулки.

Морок пропал, но взгляд Кремля остался.

В холле Дворца съездов пришедшим помогали юноши-старшеклассники, одетые в стилизованную пионерскую форму — по возрасту они уже в пионеры не годились.

Один из них, высокий, стройный, носящий пионерскую форму словно мундир, — я даже подумал, не сшили ли ее в дорогом ателье на заказ, ведь иначе нельзя, невозможно было добиться, чтобы мешковатые брюки и кургузая курточка так сидели по фигуре, — указал, где наша секция гардероба, и отвернулся, будто мы по пустякам побеспокоили его, часового на важном посту. Белые волнистые шторы на огромных окнах, безупречно чистый воротник его белой рубашки, залихватски повязанный алый галстук, стрелки на брюках, остроносые ботинки, — Дворец выбрал бы его привратником, и ему нравилось во Дворце, нравилось указывать и направлять. Это был его бенефис, его вечер, и мне на секунду захотелось стать им, так же ловко и азартно чувствовать себя в Кремле.

В зале мы сели у самой сцены. Началось представление, Снегурочку, как всегда это бывало по сюжету, украла нечисть, все дети кричали «Дедушка Мороз, выходи!», сжимая картонные подарочные сундучки, от которых липко пахло шоколадом. А я остро ощущал бессмысленность елки, представления, Деда Мороза, наряженной массовки, фальшивых ватных бород, конфетти и серпантина, блестящих елочных шаров, я словно постарел за минуты, устал чудовищной взрослой усталостью.

Детство кончилось — я столько раз мечтал об этом, а теперь сидел, оглушенный, растерянный, ощущая неотступный взгляд Кремля, уже почти надеясь, что меня заберут, поместят куда-то, куда помещают таких, как я.

Детство кончилось; я оставался ребенком, но детство кончилось. И все-таки я не жалел, что открыл запретную книгу, — если меня не выведут из зала, не подхватят за локоть на выходе после представления, будут какие-то события, порожденные прикосновением к книге, эти события уже близко! Наступает новый год; и он впервые будет действительно новым, не похожим на прежние, складывавшиеся словно под копирку.

Меня ждут открытия, меня ждут какие-то неясные пока жертвы, может быть, жертва самой жизни, — взгляд Кремля подтверждал такую возможность, — но я был наивно готов к жертвам, даже желал их, с восторгом ощущая, как это желание словно бы находит одобрение у Кремля и взгляд давит уже не так сильно.

И когда через два дня в пансионате телевизор показывал бой Кремлевских курантов, отсчитывающих последнюю минуту старого года, я уже не чувствовал взгляда Кремля. За окнами была метель, я ускользнул от матери, выбежал на улицу, чтобы потрогать, сжать в пальцах первый снег нового года. Холодок проник в ладонь, за спиной шумел пансионат, а я стоял, вглядываясь в освещенную пустоту аллей.

Пришло мое время.

Часть вторая

НЕИЗВЕСТНЫЕ ДОРОГИ

Большие события иногда посылают вестников о себе, дают знак: будь внимателен, будь открыт и чуток, не пропусти, не помешай поступком или чувством, иначе не случится!

От долгих зим детства в памяти не осталось почти ничего, кроме катания с ледяной горки и походов на лыжах; запомнились только моменты движения. Вот ты летишь на разлохмаченной картонке по ледяным ухабам с впаянными в лед ржавыми вихрами прошлогодней травы, с непременными пятнами крови, — кто-то разбил лицо или распорол руку, — летишь в глубокий мусорный овраг, заваленный старыми шинами. Вот мелькают перед глазами две лыжи, обгоняющие одна другую, пересекаются и разбегаются линии лыжней, парят на морозе черные речки, чьи крутые берега истоптаны лыжной «лесенкой». Скрип снега, шарканье лыжных палок о наст, скольжение, скольжение, возвращение домой, горячий чай с клюквой, тяжелый обед и тяжелый, без сновидений, сон.

И только одна зима оставила по себе долгую память; зима, в которую с новогодней елки в Кремле началось мое пробуждение для собственной жизни.

Стояла ясная погода, конец каникул был еще далек, в пансионат к нам приехал отец, и я каждый день требовал кататься на лыжах, — все во мне требовало действия, бессмысленных на первый взгляд метаний и поисков.

На насыпи узкоколейки, примыкавшей к железной дороге с противоположной стороны станции, валялись куски цветного стекла, нежно-голубого, фиолетового, сиреневого, синего, зеленого, похожие на осколки разбитых слитков. Мне запрещали собирать это стекло, говоря, что оно может быть химически вредным; я бы поверил, но было и другое условие — нельзя было переходить на ту сторону, где шла узкоколейка. И, кажется, первый запрет был лишь следствием второго.

Постепенно из фраз, не мне предназначавшихся, я уяснил, что там, откуда везут стекло, располагается или располагался какой-то полигон. Мало было слов, способных взволновать так же, как это, — наверное, только «аэродром», «военная часть», «секретная лаборатория».

И однажды, отпросившись погулять на ближние пруды, я перешел железную дорогу и отправился по узкоколейной ветке. В гравии обсыпки, припорошенном снегом, поблескивали кусочки цветного стекла, и я чувствовал, что могу идти по этому следу бесконечно. Однако возрастала и непонятно откуда взявшаяся опаска: куски стекла, переливчатые, дымчатые, цветные, словно заманивали меня, по сторонам тянулись склады и свалки, полигона — большого, широкого пространства — все не было видно.

Наконец навстречу мне попались двое мужчин, два рыболова; одетые в ватники и бахилы химзащиты поверх валенок, с ледобурами и зимними короткими удочками, они шли рыбачить на те пруды, куда я якобы отправился гулять.

Я осторожно спросил у них, где тут полигон. Один, круглолицый, с глуповатыми вислыми усами, весь домашний, лоснящийся от жениных блинов или ватрушек, растерянно посмотрел на меня, готовясь спросить «какой полигон?». А второй, почти старик, с узким лицом, изъязвленным воспаленными красными капиллярами, высокий ростом, забросивший за плечо ледобур как винтовку или автомат, вдруг заступил мне дорогу, снял с правой руки огромную меховую рукавицу и цепко взял меня за плечо, положив пальцы на какую-то уязвимую косточку. Я чувствовал — нажмет, и плечо мгновенно прострелит боль. А еще я успел заметить, что шерстяная, много раз штопанная перчатка под рукавицей — трехпалая; я знал, что это армейская перчатка для зимней стрельбы, указательный палец оставлен свободным, чтобы жать на спуск.

— Откуда ты знаешь про полигон? — спросил старик, спросил не шутя, как человек, имеющий полное право на такие вопросы. — Кто тебе рассказал? Зачем ты сюда идешь?

Я посмотрел под ноги, увидел там сине-белый кусок стекла и понял, что объяснять про поиски цветного стекла бесполезно. Второй рыбак отошел в сторону, а старик, отпустив плечо, сдавил мне щеки ладонями и приблизил свое лицо к моему, давя взглядом.

Но тут из-за крутого поворота линии, скрытого леском, показался поезд, машинист загодя прогудел, и старик отпустил меня, прохрипев «иди, щенок»; локомотив и цепь вагонов с гравием оставили нас по разные стороны узкоколейки.

Я кубарем скатился с насыпи, побежал прочь, — значит, взрослые знали, что с полигоном что-то не так, ведь даже на танковом полигоне около дачи мы собирали грибы, а здесь был какой-то другой полигон, и старик в перчатке, какие выдают зимой часовым, может быть, даже спас меня. Он ведь явно работал там, на полигоне, а потом вышел в отставку, но мысленно продолжал бдительную вахту.

Через два или три дня мы забрались на лыжах особенно далеко от пансионата. Пройдя долгое поле, где лишь изредка встречались гуртины ковыля да чернела вдалеке деревня в десяток дворов с деревянной церковью, мы вошли в светлую березовую рощу, прорезанную просекой. Просека была немного приподнята над местностью, словно ее подсыпали землей; и не успел я этому удивиться, как лыжа скрежетнула по чему-то металлическому.

— Пойдем, — сказал отец, заметив, что я остановился. — Пойдем скорее! Мы почти опоздали к обеду!

Я согласно кивнул, но едва он отвернулся, расчистил лыжей снег. Под ним обнаружился ржавый рельс узкоколейки. Пока мы шли по просеке, я успел заметить среди деревьев несколько трухлявых, серых от старости столбов с обрывками колючей проволоки на изоляторах.

Вечером я спросил отца, что за железную дорогу мы пересекали.

— Это старая дорога в совхоз «Коммунарка», — ответил он мгновенно, словно ждал вопроса. И ответил так, что желание спрашивать, зачем совхозу железная дорога, почему ее не используют, отпало.

В предпоследний день каникул мне разрешили покататься одному. Нужно ли говорить, что я побежал знакомым маршрутом мимо деревеньки и черной деревянной церкви к просеке в березовом лесу?

Грозный старик с выправкой часового, узкоколейка на полигон, брошенная узкоколейка в лесу, странные, побочные, неизвестные дороги — я чувствовал, что нашел остатки той потерянной страны, той Атлантиды, которую открыл благодаря БСЭ.

И вот я на месте, там, где в прошлый раз обнаружил под снегом рельс. Специально прихваченной маленькой лопаткой я раскопал его, насколько хватило сил, и нашел клеймо: 1931.

Куда идти — направо, налево? Серый хмурый день не дает подсказки, ветра нет. Налево? Кажется, там что-то виднеется вдалеке, то ли домик, то ли ворота, то ли будка стрелочника. Но вот ты проходишь сто, двести метров и понимаешь, что, хотя в лесу никого и ничего нет, тебе жутко от того, как лежат на снегу тоненькие, как лапки птиц, веточки, как хрустит наст под лыжами. Не надо, не надо ходить ни влево, ни вправо, говорит тебе серый хмурый день, возвращайся в пансионат, там в столовой уже ставят на плиту суп, забудь эти невзрачные березы, прошлогодние вороньи гнезда, рассыпающиеся от ветра, ржавые рельсы под снегом и трухлявые столбы с жестяными табличками, на которых уже ничего не прочесть.

И я вернулся, не рискнув идти дальше. Но они застряли во мне спящим зерном, эти безымянные железные дороги, обрывающиеся следы неизвестно чего. Однажды я найду им объяснение, пообещал я себе, еще не зная, что лет через пять или шесть прочту в газете о расстрельном Бутовском полигоне, о расстрельных рвах в совхозе «Коммунарка», и иллюстрацией к статье будет фотография узкоколейки, бегущей в никуда среди белого зимнего пространства, насыщенного черными крапинами березовой коры.

Стоя там, на просеке, я впервые ощутил жизнь как цепочку событий, вызванных моими поступками, увидел, как одно неизбежно вызывает другое: БСЭ, елка, полигон. И даже улыбнулся тому, что я не хотел ехать в пансионат, поняв, что мои события сами меня найдут, надо доверять им, а не собственным намерениям, — только не оставлять поиска.

ГРОЗДЬЯ БЕЛОЙ АКАЦИИ

Возвратившись в Москву, я начинал и бросал разные занятия, не мог сосредоточиться, вел себя как потерявшая след собака. А родители скоро принесли новость: бабушка Мара собирается выходить замуж. Они стеснялись, им казалось, что бабушка сошла с ума, в ее возрасте неприлично думать о втором браке; они уже сжились с ее одиночеством, с отсутствием старших мужчин в семье.

А бабушка Таня приняла новость легко, со светлой грустью; и неожиданно твердо попросила родителей не вмешиваться. Мне же была невыносима мысль, что бабушка Мара предает деда Трофима, еще больше отдаляет его от меня, пока я не узнал, за кого именно она собирается выйти замуж.

Даже в ее преклонные годы у нее было несколько поклонников, очень разных стариков, как правило, людей значительных. Бывший начальник треста, бывший конструктор оружия, бывший главный инженер ГЭС, бывший директор образцового колхоза, — все как один вдовцы, «бывшие» стремились к бабушке Маре, словно чувствовали, что рядом с ней дольше и лучше проживут. Она принимала их дружбу, понимала их намерения, удерживала их рядом, никого не поставив в неудобное или обидное положение; так длилось годами, и все они были немного ее мужья. И лишь одного человека она воспринимала всерьез — того, кто сделал ей предложение.

Он один имел в моем представлении право на отношения с бабушкой, вдовой деда Трофима, — они оба были солдаты, «братья по оружию», как писали в книгах, и я чувствовал, что тут нет предательства. К тому же этот человек воплощал в себе еще одну мою мечту, обращенную в прошлое.

Летчики и подводники — две советские касты свободнорожденных героев; не в общем строю, не в отряде, а один на один с врагом, с небом, с водой.

Покрышкины и Кожедубы, чьи самолеты — в звездах сбитых противников, а мундиры — в золотых звездах орденов; одиночки в стране коллективизма, алюминиевые ангелы советских небес; сначала сердце мое принадлежало им.

Но потом, в середине восьмидесятых, вдруг стали всплывать из-под архивного спуда живые и погибшие подводники, командиры «Щук» и «Малюток». Они долго лежали на дне, выключив двигатели лодок; а теперь давлением глубин их выбрасывало на поверхность, из люков со свистом вырывался душный воздух, законсервированный в субмаринах.

Вдруг приоткрылись их подвиги, их служба; и от летчиков, гениев скорости и маневра, мое сердце переметнулось к потайным людям моря, гениям терпения и неизвестности.

В Кузьминках, на аллее, ведущей к парку и прудам, располагался зал игровых автоматов, всю неделю до прогулки в парк я копил пятнадцатикопеечные монеты. А потом — о счастье! — приникал глазами к окулярам перископа, пальцы ложились на гашетки торпедных аппаратов, и по нарисованному на стекле морю начинали двигаться темные силуэты эсминцев и крейсеров врага.

Залп — и пенит воду торпеда, оранжевое зарево освещает стеклянный горизонт. Залп — мимо, черный немецкий рейдер уходит в открытое море на перехват союзного конвоя. Я абсолютно забывал, что вокруг зимняя Москва, что я никогда не видел моря; длилась давняя война в северных водах; пальцы жали гашетки, торпеды прочерчивали свой транспортирный след, и яростной радостью я взрывался вместе с судном врага.

Жених бабушки Мары был подводник, капитан 2-го ранга в отставке. Он приходил иногда на дачу в черном форменном кителе с орденскими планками, в фуражке; а я знал, где его дом — в поселке, у рынка, стояла старинная изба с потемневшими наличниками, обросшая пристройками, много раз латанная, ушедшая в землю.

Там был гигантский погреб: под тканым половиком открывался люк с тяжелым кольцом, и в лицо сыростью дышала земля, по-земляному пахли бесчисленные припасы — свекла, морковь, лук (погреб сдавали торговцам с рынка). И как было соединить этот дом, пропитавшийся тяжелыми человеческими запахами, дымом, кислой вонью солений, дом, в котором жили и деды, и прадеды, и тут же умирали, дом, поставленный на фундаменте харчей, на хладной темноте, где слепо прорастают глазки картошки, — с морем?

Я видел, как бабушка, явно привязанная к капитану, все же по-женски остерегается окончательно сближаться с ним; она схоронила мужа, и другой — муж или просто спутник — уже должен был быть человеком ясной и простой судьбы, не отягощенной давними ранениями, памятью войны; ранения и память тут были тождественны. А я все ждал, когда же, придя в гости на дачу, он начнет рассказывать о войне; объяснит, как он, крестьянский сын, стал человеком моря.

В ту зиму я однажды застал подводника у бабушки Мары дома. Мы ходили с родителями в дельфинарий, что располагался по соседству от ее квартиры, и там, глядя в бассейне на серо-сизые, облитые глянцем тулова морских тварей, я вспоминал его, капитана 2-го ранга, его всегдашнее молчание, его невероятную чуткость к звукам, — он слышал, кажется, даже мышиную возню в соседней комнате, — тренированную опаской штурмана подлодки, оперировавшей в мелководной Балтике, где субмарину то и дело обнаруживали эсминцы или самолеты; его единственный рассказ, как лодка запуталась в противолодочной сети и выбраться удалось за полчаса до того, как кончился воздух в отсеках; его способность неслышно двигаться, неслышно ставить чашку на блюдце, неслышно есть, ни разу на звякнув вилкой о фарфор, будто он до сих пор вел свою войну; дельфины, чуткие и верткие, стремительные, взлетающие сквозь кольцо над пенной водой, напомнили мне о нем, — и вот он оказался в тот день у бабушки Мары в гостях.

Родители ушли, они не знали, что бабушка будет не одна, а меня оставили — так она попросила. А мне, всегда знавшему, что люди делятся на летних, тех, с кем мы видимся на даче, и зимних, городских, было странно наблюдать такое смещение календаря, видеть старика подводника в серьезности его отношения к бабушке Маре — и ее, грузную, вдруг постаревшую от чужой любви; ей казалось, вероятно, что подводник акустически чувствует ее лучше, чем она сама себя, слышит все хрипы и стоны уставшего тела.

Подводник, седой до белизны старик, вежливо и просто разговаривал со мной о чем-то незначительном — о лыжных прогулках, о школе, о том, какие книги я читаю. И я чуть было не рассказал ему об узкоколейках, не спросил, что это такое, но вовремя остановился — мне показалось, что в ответ он бы так же вежливо отшутился, и отшучивался бы всегда, о чем бы я в будущем ни хотел у него узнать.

Я чувствовал, что бабушка немного недовольна своим решением оставить меня в гостях, и попросился спать, заслужив признательно-рассеянный взгляд капитана. Мне постелили, я поворочался для виду, замер, будто сплю. Через полчаса бабушка открыла дверь, подошла, вслушалась в мое дыхание и тихо вернулась к капитану. А я, выждав минуту, так же тихо приник к двери.

В соседней комнате пару раз звякнуло стекло рюмок, послышался тихий разговор — говорил в основном старик подводник, скупо и ясно вспоминая, как много лет назад увидел бабушку Мару на дачной станции с двумя ведрами клубники. А ей, кажется, сделалось неловко, и она стала вполголоса, фальшивя, напевать песню «Белой акации гроздья душистые», которую очень любила.

Я буквально почувствовал, как капитан положил руку ей на ладонь, прося: не надо! У меня возникло подозрение, что бабушка, прекрасно зная его, нарочно запела песню, которая ему не нравится, чтобы что-то вытребовать. Снова звякнули рюмки, а бабушка спросила, почему капитан не любит этот романс, ведь он давно обещал ей об этом рассказать, но все отнекивается.

И капитан ответил; я сначала не понял, о чем он говорит, какие события описывает, их невозможно было представить, — а потом ощутил себя подводником, чья подбитая лодка беспомощно погружается в давящую глубину.

Весной тридцать второго года в поселке, где тогда юношей жил капитан, зацвела акация; к тому времени от голода уже съели первую траву, а на пустых улицах — ни птиц, ни собак, ни кошек — лежали умирающие от голода приблудные беженцы.

Капитан нежно описывал эти цветы акации, которые они с другом ели, из последних сил пригибая ветки к земле. Внутри некоторых цветков были букашки, и они ели букашек, жучков — кисленьких, хрустящих; два друга знали, что от цветков станет плохо, но они пахли так аппетитно, что не было сил удержаться; наступит дурман, начнет тошнить — тогда надо прекращать рвать цветы.

Капитан ослабел первым, ядовито-сладкие лепестки уморили его; «гроздья душистые» — запах был слишком густ, сталкивал в головокружение, утягивал в дремоту, в смертный голодный сон; «ночь напролет нас сводили с ума» — именно сводили, и капитан поднимался, чтобы съесть еще несколько лепестков.

Пришли другие люди, обламывали ветви, утаскивали их с собой, чтобы объесть, ни с кем не делясь. Самые слабые — малыши, которые и умирали первыми, — ползали под ногами, слизывая с земли пыльные соцветия. Скоро началась драка — невозможная драка обессилевших людей, не могущих даже сжать кулака, придавить соперника невесомым от голода телом.

Капитана ужалила согнанная с акации пчела, укус по силе боли был равен штыковому ранению; мгновенно распухло, сделалось водянисто-мягким лицо, и он пополз домой, не заметив, куда делся товарищ, полз несколько часов, держась заборов, а приятель так и пропал — кто-то видел только, как его, тоже ослабевшего, увели две какие-то женщины и сказали, что в больницу, где был карантин для дистрофиков. «Если б мы не ели эту акацию, — говорил капитан, — Коля бы остался жив, он юркий, бойкий еще был, сумел бы вырваться, не дался».

Попробовавший однажды ядовитого дудника, дурман-травы, чьи семенящиеся зонтики торчат по кюветам вдоль дорог, я помнил, как уплывает сознание, мог прочувствовать то, что испытывал капитан. Сознание уплыло и сейчас, последних слов капитана я уже не слышал, только одна фраза прозвучала как звон колокола; «холодец из человечины не застывает».

Они сидели там, за столом, пили горькую настойку, перед ними стояла в тарелках неприбранная еда; капитан рассказывал о невообразимом, и его рассказ не вызвал у бабушки Мары удивления и не встретил возражений.

Я чувствовал, что капитан не лжет, но в моей системе координат то, что он говорил, не могло быть и правдой — только потусторонним бредом, фантасмагориями.

Капитан, капитан, зачем ты на этот раз решился ответить бабушке про романс, почему не отмолчался, не припомнил давнюю историю о том, как торпедировал транспорт или скрывался от катеров — морских охотников? «Если это было, то лишь где-то в одном месте, — говорил себе я, — только в одном, в одном месте, в том маленьком городке; холодец из человечины не застывает…»

Но почему же молчит бабушка? И вдруг я понял, по какой причине она выходит замуж за капитана, их объединяет в прошлом; что она и он помнят.

Оставалось только одно спасение: думать, что они оба стали жертвами чудовищных обстоятельств, они — исключение; так я и решил для себя, хотя по-прежнему не мог ответить, как такое могло произойти; есть ли это прошлое часть СССР?

Наутро я уже плохо помнил рассказ капитана, он скомкался, исковеркался в горячечных снах. Но у меня осталось ощущение, что где-то внутри меня, в помещениях моего сознания появилась дыра, колодец, который уже не закрыть, в который можно провалиться, и из его глубины сладковато пахнет отцветающей акацией.

СВЕТИЛА НА ТВЕРДИ

Я с радостью возвратился домой, стараясь не вспоминать о том, что произошло в гостях у бабушки Мары; устремился к бабушке Тане, чтобы, беседуя или играя с ней, изгнать на время, до какого-то срока, видение смертных белых лепестков.

А бабушка Таня в ту зиму, словно почувствовав произошедшие во мне перемены, взялась учить меня рисовать. Я перерисовывал открытку или изображал нашу дачу, ни гуашь, ни акварель, ни карандаши не поддавались мне, выходило плохо, но бабушку это не заботило; в обмен на мою картинку она давала мне свою. В этом и был смысл затеянной ей игры: она исподволь вводила меня в круг своих воспоминаний.

Первый ночной бой над Москвой — оранжевые линии трассеров в темно-синем небе, призрачные столбы зенитных прожекторов, немецкие самолеты, падающие подбитой мошкарой; похороны Сталина — телесный водоворот, в котором барахтаются люди, сжатые силой отверзшейся на улице воронки; немецкий дирижабль «Граф Цеппелин», летящий в Арктику в тридцатом, — гигантская серебристая сигара над Кремлем; осенний парад сорок первого на Красной площади — серые фигуры с вертикальными штрихами винтовок, возникающие из снега и в снег уходящие.

Я видел ее карандашные, пастельные наброски времен молодости — кувшины, гипсовые головы, абстрактные композиции; не скажу, чтобы в них чувствовалась рука сильного художника, но в четкости и твердости линий представало сознание рисовальщицы, для которой мир ясен, прозрачен и безопасен.

Но теперь, многие десятилетия спустя, ее манера рисовать совершенно переменилась; ее рисунки тяготели к лубку, к картинкам со стен крестьянских изб. Рисование становилось все более детским по исполнению, возникали развернутые подписи; рисунки складывались в самодельный диафильм.

Уже взрослым увидев рисунки заключенных из лагерей смерти, рисунки сосланных в дальние заполярные колонии, я узнал этот стиль — детский, будто бы сознание защищалось от пережитого, переводило его в максимально безопасные формы осмысления, отдаляло во времени, перемещало куда-то в сказочные зыбкие времена — и одновременно приручало, все-таки вводило в состав памяти.

В тот год много говорили о том, что к Земле приближается комета Галлея. Газеты и телевизор сообщали, что ее будут изучать с помощью телескопов, пошлют к ней космический зонд; комета летела как бесплатный подарок популяризаторам астрономии, как еще один праздник в скучном календаре. Я же не знал, что Галлей — это фамилия астронома, и потому Галлея была для меня — по созвучию с аллеей — женским именем самой кометы.

Я заметил, что бабушка Таня и бабушка Мара, которые крайне редко интересовались такого рода новостями — открыли ли астрономы новую туманность, запущен ли очередной космический корабль, — обе знают о комете, словно по какой-то причине помнили, когда она должна прилететь, как помнили разные юбилейные годовщины.

Бабушки как-то готовились к прилету кометы, эти приготовления не выражались ни в каких действиях, но все же были ощутимы. Бабушка Мара как-то размягчала, будто наперекор упрямому характеру отпускала давние свои обиды и печалилась, что не все успеет или сможет простить. А бабушка Таня, человек невероятного спокойствия, стала еще спокойнее, еще деликатнее, словно мысленно извинялась даже перед пылью, которую вытирала, или солью, которую бросала в суп.

Казалось, они хотят заговорить о чем-то, что-то рассказать, но боятся, что их не поймут, что их сообщение будет принято со снисходительной усмешкой, как рассказ о русалке в пруду, и молчали, будто зная, что насмешка может потом нехорошо аукнуться тому, кто так легкомысленно отнесся к предупреждению.

Я же чувствовал флюиды таинственности, исходящие от темы кометы, старался быть поближе к бабушкам — вдруг они от незаметной маеты и тревоги, забывшись, о чем-то проговорятся, объяснят свое странное ожидание?

Комета, комета, комета — я ходил в школу, выполнял домашние задания, строил снежные крепости, но она уже вошла в меня, вторглась в мои сны как источник мучительных страхов, подобных тем звукам, которые человек не слышит, но они отдаются в его теле смятеньем и ужасом. Комета уже прилетела, она постоянно висела в моей голове, и сам факт сближения кометы и Земли словно намекал на некое будущее событие, редчайшую во времени точку, когда снимаются покровы и незримое становится зримым.

В один из дней я в неурочный час вернулся домой — отменили последний урок.

Бабушка Таня сидела в кресле за столом, перед ней лежала газета, открытая на статье про комету Галлея с бодрым, нелепо задорным заголовком про «небесную гостью».

А бабушка, сняв очки, — хотя читала она только в очках, — будто мысленно держала перед собой невидимую книгу, для которой очки не требовались. И тихо, как бы осторожной походкой, нащупывая путь на заросшей, почти исчезнувшей тропе памяти, шептала слова, произнося их с каждым разом все увереннее, все с меньшими запинками: «…И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной, для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов».

«…И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной, для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов», — повторила бабушка, — «и для знамений».

На меня легла огромная тяжесть. Я ни разу в жизни не слышал слов такой высшей серьезности; я сразу понял, что они лишь малая часть какого-то целого, и существующее превыше меня, превыше бабушки, превыше всего на свете это целое вдруг коснулось меня.

Не есть ли это слова, что должны возникнуть в бессловесной бабушкиной книге, одетой в коричневый переплет? Нет, подумал я, нет, это еще одна неизвестная мне книга, может быть, даже книга книг. Они окружают меня, тайные или вовсе несуществующие, и сколько их я еще встречу?

Я, разумеется, знал, как возникла планета, появилась жизнь, рыбы выбрались на сушу, из обезьяны развился человек, началась история, закономерно приведшая к рождению СССР. В этой картине не было места ни Богу, ни тверди небесной, ни светилам для знамений. Но с той же определенностью я был уверен теперь, что мир устроен иначе: на моей связке появился еще один ключ к нему.

Мне не пришло в голову спросить, откуда этот текст; он словно не мог быть откуда-то, не имел таких частностей, как название или авторство. Я не выказал своего присутствия, не попросил бабушку продолжить, сказать еще две или три фразы — мне было достаточно той единственной, ибо в ней было все, и мне еще предстояло одолеть ее, как крутую заоблачную вершину.

Не удержавшись в испытанном ощущении, словно забрался слишком высоко, я «выпал» обратно в зимний вечер после уроков, очнулся в привычных обстоятельствах. И только слово «знамения», «знамений» осталось при мне, увязавшись с газетой на столе, с расплывчатой черно-белой фотографией кометы, летевшей светлым вытянутым воланом в темноте космоса. Мне стало ясно, что комета что-то обнаружит, откроет, что касается меня, родителей, бабушек, прошлого, настоящего, и главное не упустить, верно прочесть, — я впервые произнес это слово применительно к себе, — знамение.

Шли дни, подходил объявленный астрономами срок, когда комета должна была максимально приблизиться к Земле, но ничего не случалось, и я почти уже отчаялся ждать. Каждый день я проверял, на месте ли подзорная труба отца, каждую ночь, дождавшись, пока все заснут, прятался за занавесками и смотрел в небеса, ожидая, собственно, не кометы, а каких-то перемен в небе, например в движении облаков, в свечении звезд, но ничего не находил.

И тогда я решился, попросил как-то вечером бабушку Таню рассказать, что она знает о комете. Она, будто ждала этого вопроса, сразу же сказала, чтобы я пришел к ней попозже, и открыла альбом для рисования. Через несколько часов я рассматривал ее рисунок.

Большой усадебный дом на холме, почти скрытый сумерками, отблескивающий стеклами. Низкий, по пояс, забор из жердей, у которого собрались два десятка человек, смотрящие в небо — белые старинные платья, белые летние пиджаки и брюки. А вверху, в иссиня-черной вышине, заглушая собой звезды, простерлась желтая, изогнутая, как скорпионий хвост, комета, брызжущая оранжевым из вздутой головы.

Кто эти два десятка людей, стоящие как друзья или родственники, почему, освещенные сиянием кометы, они замерли? Что за знак читают они в небе, что прозревают о своих судьбах?

На этот раз бабушка вложила в рисунок все мастерство, и я узнал ее саму, маленькую девочку, прижавшуюся к взрослому мужчине в старинной военной фуражке, узнал другие лица со стены фотографий в бабушкиной комнате. Я обернулся к этим фотографиям, и бабушка, заметив мой взгляд, взглядом же показала, что я верно понял рисунок.

Сумерки, поле, забор, дом, дальний лес — все было выписано в густо-синих тонах. И я вдруг осознал, что синий здесь — синоним давности прошлого, что через этот рисунок бабушка смотрит так глубоко в собственную память, что мой взгляд, обращенный к воспоминаниям, никогда не имел дела с такими временными величинами.

— Какой же это год? — спросил я, как спросил бы, какова глубина ущелья.

— Сейчас тысяча девятьсот восемьдесят шестой год, — сказала бабушка Таня, радуясь возможности исподволь дать мне арифметическое задание. — Отними 76 лет и узнаешь, когда в прошлый раз прилетала комета.

Я вычел. Получился 1910 год.

— Наверное, я ошибся, — сказал я бабушке. — У меня получается тысяча девятьсот десятый.

— Правильно! — с улыбкой сказала бабушка. — Ты все верно решил. 1910-й. Через четыре года началась Первая мировая война. Тогда все думали, что комета — к великому несчастью, и так оно и вышло… Конечно, потом случилась революция, спохватившись, продолжила бабушка, — а революция — это народное счастье…

Я замер. В общем-то я никогда точно не знал, сколько бабушке лет, понимал, что очень много, что она взрослой помнит Великую Отечественную войну. Но 1910-й год?

— Бабушка, ты что, получается, родилась до революции? — спросил я, надеясь, что все как-то разрешится, что допущена нелепая ошибка в вычислениях.

— Да, — уже без улыбки и как-то неуверенно ответила бабушка, уловив тон вопроса.

Мир сокрушился ее ответом. Я был уверен, что все ныне живущие — дети СССР. Все пожилые люди, сколь бы старыми они ни были, — это старики и старухи нового, начавшегося с революции, времени, сугубо им, этим временем, состаренные.

Конечно, я понимал, что родившиеся до революции не умерли в 1917 году, но что было с ними дальше? Даже вопроса такого не возникало — они как-то рассеялись, растворились, исчезли. Нетрудно было подсчитать, что они наверняка жили и в семидесятые, и в восьмидесятые, но такой подсчет не приходил в голову.

Бабушка родилась до революции; она могла сказать — до великого оледенения или до мелового периода. Я учил историю, знал о Куликовской битве и Бородинском сражении, об Иване Грозном и отрекшемся Николае Втором, но все это не имело ко мне отношения. Это была доисторическая история; а история реальная, моя и моих родных, точкой отсчета имела 1917-й год.

И бабушка Таня вдруг стала доисторическим существом, как если бы она была из неандертальцев. Как и в случае с капитаном-подводником, я почувствовал, что погрузился, и погрузился слишком глубоко; на 1910-й год у меня не хватало дыхания.

Но рисунок привлекал к себе, комета на листе альбома и комета где-то в небе над городом сблизились, сдавили, как тиски. Я охватил голову руками, отгоняя вопрос: а кем были мои предки, эти двадцать человек с рисунка? Усадьба и одежда подсказывали, кем; но моя добросовестная наивность, воспитанная историями про рабочих и крестьян, противилась такому ответу.

А ведь у этих двадцати были и отцы, и деды, прадеды; эта очевидная мысль ошеломила еще сильнее. Я выбежал прочь из бабушкиной комнаты, набросил пальто, шапку и выскочил на улицу; мчался не разбирая дороги, пока не очнулся на пустыре у школы. Я был готов узнать, что у Советского Союза существует скрытое прошлое, в этом был мучительный азарт сыщика. Но связать себя с кем-то до Союза я не мог; это было запретное действие вроде деления на ноль, сознание отказывалось его производить, срывалось.

Но историческая скорлупа раскололась, и я сидел, жалкий птенец, с завистью глядя на старшеклассников, играющих на заледеневшем снегу в футбол, охваченных простой радостью игры.

Я плакал, слезы влажной мутью закрыли взгляд. Но вот они иссякли, мир стал проясняться, вернулся глазомер, вернулись расстояния до предметов — и с ними пришло не испытанное прежде чувство исторических масштабов, исторических расстояний, словно прежде я жил в плавающем, неопределенном моменте времени. Мой год рождения, мой возраст, годы рождения родителей, 1917-й год, 1910-й, когда прилетала комета, год рождения бабушки Тани — все встало на определенные места, будто во времени возникла сетка координат.

И я испытал чувство, которое точнее всего будет назвать просветлением взгляда — я видел теперь далеко и ясно, не узко, как в замочную скважину или подзорную трубу; я обрел поле зрения.

Медленно шагая домой, я догадывался, что встречу там. Бабушка Таня уже неделю как неважно себя чувствовала. В щелку двери я видел, как бабушка садится в кресло, надевает тряпичные очки, включает похожую на ковшик лампу с длинной черной ручкой, и затемненную комнату наполняет химически-синий, потусторонний свет — ночной свет госпиталей и казарм, свет бомбоубежищ, загробный свет блокадного Ленинграда.

Бабушка облучала себя этим светом; я знал, что она якобы так лечится, но лечение с помощью синей лампы представлялось мне заранее заготовленным и не слишком убедительным объяснением истинных причин.

Просидев неподвижно положенное время, бабушка выключала лампу, снимала тряпичные очки, готовилась ко сну.

Но в тот день, когда мы рисовали комету, она не легла спать — открыла бессловесную книгу в коричневом переплете и начала писать строчку за строчкой.

И я мгновенно догадался, — крепче этой уверенности ничего не было, — что синяя лампа — медиумический прибор, что без него бабушка не сможет писать то, что она пишет; синий цвет рисунка, синий цвет лампы — все сошлось.

Я понимал, что ее рукопись — воспоминания; особенные воспоминания, раз для того, чтобы их окликнуть, призвать, перевести в густой фиолет чернил, необходимо специально готовиться, устраивать ритуал самоослепления.

Слепота выпячивалась набухшими тряпичными почками на месте глаз, синий свет облекал лицо, впитывался в поры кожи, ощущался ноздрями, ушами, волосами, делал лицо зримым для умерших, с которыми бабушка могла говорить, — губы ее часто шевелились, произнося неслышные мне слова, — но которых она не имела права видеть, на то наложен был запрет.

Теперь всякий вечер я старался оказаться у ее двери, мельком взглянуть на синее сияние, но пока не думал спросить ее, о чем она пишет, или без спросу залезть в конторку и открыть книгу. Если я спрошу, бабушка ничего не ответит или скажет, что мне нужно подрасти. А если я сам, обманув ее, прочту — окажется, что я буду читать какой-то другой, ненастоящий, поверхностный текст, каким обернется для меня, не имеющего допуска или ключа, текст настоящий.

Может быть, если бы бабушка печатала свой текст, то типовой печатный шрифт лишил бы книгу ее силы; но бабушка, хотя умела и любила печатать, писала от руки, резким почерком редактора, привыкшего не писать свое, а править чужое. Собственно, текст и представлял собой редактирование меня, переписывание набело случайного, изобилующего неточностями и упущениями черновика.

Текст о прошлом, который обладает властью над будущим; я почти физически ощущал эту отсроченную власть, эти здесь и сейчас создающиеся перемены.

Насколько я знаю, бабушка Таня не показывала написанного ни отцу, ни матери; и они оба молчаливо признали ее право на уединенность, а может быть, и не спешили узнать что-то новое о прошлом, благоразумно откладывая этот момент. Не исключено, что они все-таки спросили бы ее о рукописи, но произошли события, отодвинувшие для них на второй план любые тексты.

ВОСПИТАНИЕ УСАДЬБОЙ

Под утро зазвонил телефон, отец прошел по комнате, подсвечивая себе карманным фонариком, из-за притворенной двери в коридор тихо зазвучали странные, неизвестные слова — реактор, изотопы, лучевая болезнь. Находясь в полусне, еще ощущая под сомкнутыми веками свет отцовского фонарика, вовлекаясь в медленное колыхание берез за окном, я грезил этой лучевой болезнью, она представлялась мне свечением, исходящим из тела, столь нестерпимым, что другие люди слепнут, а тот, чье тело исторгает лучи, вовсе не страдает, становится газом, частицей солнца, сохраняя разум и язык. Отец все не возвращался, и говорить, кажется, стал тише, а потом, положив трубку, ушел на кухню и сидел там неподвижно в темноте, но долго ли, я не знал — заснул.

Наутро — редчайший случай — мне было велено не идти в школу и не выходить из дома. Отец и мать уехали, бабушка Таня ничего не знала, и я сидел в квартире, включая порой радио — я уже знал, что, если отцу звонят ночью, на следующий день или через день по радио и по телевизору, может быть, передадут новость о землетрясении или железнодорожной катастрофе, но нужно быть бдительным, чтобы ее заметить, она мелькнет, произнесенная бестревожным голосом, и затеряется среди юморесок, результатов хоккейных матчей и лотерейных тиражей. Но ни радио, ни телевизор, ни газеты ничего не сообщили.

Так повторилось и на следующий день. Отец и мать не ночевали дома, я не ходил в школу, и только на третий день возникло слово Чернобыль.

На третий же день домой возвратилась мать, а вскоре приехал и отец, чтобы собрать вещи; он отправлялся туда, в Чернобыль.

Привыкший к отъездам отца, к тревоге матери и бабушки Тани, к названиям незнакомых мест, которые от того, что там столкнулись поезда, произошло землетрясение, опрокинулась цистерна с химикатами, внезапно становились именем беды, я обычно пытался представить себе катастрофу: развалины, обгоревшее железо, изъеденная химикалиями почва — это было посильно моему воображению.

Но, как я ни старался, я не мог представить себе Чернобыль, опасность была незрима, смерть текла вместе с водой, летела с ветром, выпадала дождем, росла в траве и листьях, пробиралась внутрь вещей; отец уехал в потусторонний мир, в загробное царство.

Меня снова отправили в школу; во дворе передавали множество противоречивых сведений — якобы не АЭС взорвалась, а ракета; началась война, нанесен ядерный удар, а населению не сообщают; нет, говорили другие, взорвалась станция, и надо ждать следующих аварий, во всех реакторах есть типовой дефект; нет, отвечали им, взорвался секретный военный завод в Желтых Водах, а списали на Чернобыль; упал бомбардировщик, толковали третьи, бомбардировщик с атомным зарядом на борту, а наши не хотят это признавать.

Ядерный взрыв, атомная бомба, «мирный атом» — все понятия смешались, породив взрыв кривотолков, радиацию слухов, неопределенное и тем сильнее пугающее знамение конца.

«Энергия взрыва одной водородной бомбы превосходит энергию всех взрывчатых веществ, примененных во Второй мировой войне, — читал я в своей „Книге юного командира“. — В третьей мировой войне, если ее развяжут империалисты, наша цель будет благородна и прекрасна — сделать эту войну последней в истории человечества».

Последней в истории — эхо этих слов отзывалось во мне томлением, словно я был стариком, уже прожившим жизнь, вынужденно потратившим ее то ли на безделицы, то ли на трудные и бесполезные усилия, от которых остается только осадок духовной усталости, выхолащивающий и радость, и печаль. Я почти блаженно мог отдаться мысли о бомбе, которая прекратит все, снимет сложные вопросы бытия, избавит от пустоты перспектив, придав будущему единственный, драматический и роковой смысл.

Я видел фотографии Курчатова с длинной черной бородой; кажется, отец объяснил мне, что Курчатов положил себе не бриться, пока не окончится война, потом — пока не будет создана ядерная бомба. Война окончилась, бомба была создана и испытана, а Курчатов все не брился. Борода эта, длинные черные космы с проседью, пугала меня; гладколицые Королев и Келдыш казались учеными, а вот Курчатов — темным колдуном; его лицо, немного восточное, подтверждало эту догадку. Казалось, что Королева с Келдышем взяли «для ширмы», чтобы все думали, что ядерную бомбу действительно разрабатывают ученые, а на самом деле ее создал один Курчатов, ведьмак, знающий темные тайны веществ, знающий, что такое истинные человеческие страхи.

На параде тягачи вывозили на Красную площадь межконтинентальные ракеты, темно-зеленые цилиндры с заостренными красными наконечниками, не похожие на оружие. Винтовки, пушки, танки предполагали конкретного врага, всей конструкцией были на него нацелены. А баллистические ракеты были абстрактны и в смысле формы, и в смысле целей; они отрицали и географию войны в ее конкретности, в мышлении малыми масштабами, и саму фигуру врага именно как фигуру. Они нуждались во враге той же степени абстракции, какой обладали сами, — чуждом, неизвестном, лишенном характеристик — враге, в котором почти не узнается враг.

Война, началась война, — думал я. И столько раз мечтавший о том, как стану солдатом, убегу на фронт, вдруг понял, что мои мечты, так сказать, больше недействительны.

Мы воспитывались на семантике пули, осколка, снаряда, на том, что солдат может играть с судьбой, кого-то пуля нагонит, кого-то минует, и, может быть, поступая определенным образом, совершая подвиг, можно и заслужить отсрочку от пули; ядерная бомба все это упразднила.

Заодно она упразднила и героя. Ведь те самые пули и осколки, превращающие поле боя в напряженное поле случаев, и создавали героя — человека, у которого отношения с судьбой выражены явственнее, чем у остальных, и выражены именно динамикой его встреч со смертью, одновременно и безликой, статистически распределенной по полю сражения, и персонифицированной из-за единичности боеприпасов, предполагающей возможность промаха, недолета, рассеивания.

Больше не будет таких солдат, какими были мои деды, и бессмысленно думать о том, чтобы походить на них; бессмысленны фотокарточки у бабушки Тани на стене, ее рукописная книга, трофейный сервиз бабушки Мары, Большая советская энциклопедия в чулане; однажды все это исчезнет в ядерном взрыве.

Бабушка Таня, уловив мое настроение, стала водить меня на прогулки в парк Кузьминки. Она словно направляла меня на внутреннем пути, подсказывала выход из порочного круга мыслей; и я сам не заметил, как успокоился душой, старый парк помог мне.

Наверное, каждые выходные гуляли мы там; и когда спустя двадцать лет разлуки я снова оказался в усадьбе, разрешилась некая часть загадки, которую представляет для человека его способ восприятия и чувствования: почему именно так, а не иначе, почему именно таковы нюансы, детали, исключения?

Я знал советские парки культуры и отдыха с их эстрадами и каруселями, а парк Кузьминской усадьбы воспроизводил сквозь время несуществующий уже человеческий тип, вырабатывал, как лаборатория, человека с другим зрением, другим эстетическим чувством.

Я день за днем гулял по силовым линиям тропинок, даже не подозревая, что вот — сад английской планировки, а вот — французской, что весь огромный ансамбль с тремя прудами, плотинами, камнями у воды образует единое целое. И день за днем парк, устроенный как совокупность точек и перспектив зрения, отлаженный, как театральная машинерия, сменяющая один вид другим, создавал меня.

Пусть и устроенный по некоторому шаблону, он действовал так, чтобы в каждом впечатлении обнаружить и развить не типическое, а индивидуальное. В каждом его виде, в каждом пейзаже было что-то, требующее всматривания; парк состоял из пейзажных нюансов, углублений и вариаций темы, любой вид был не статичен, а благодаря извилистым прудам продолжался, как фраза, конец которой нельзя предугадать по началу.

Даже сама оснастка парка, та, что уцелела, — мостки, беседки, пристани с оградами, скамьи, павильоны — подчеркивала единичность человеческой фигуры; среди наигранной бодрости, неунывающей веселости, маршевых громких ритмов возникал оазис, исповедующий совсем другие, непризнанные чувства: грусть, меланхолию, то, в чем человек обособляется. Ты на что-то смотрел, а зеркала воды возвращали тебе себя-смотрящего.

Спустя двадцать лет, проходя прежними тропами, я узнавал не место, а состав своей чувственности; вода в водостоке плотины, темные камни, песок, сосны, запахи хвои и осенней листвы, свет солнца — они были как бы исходными понятиями, через которые я впоследствии усваивал всякую другую воду, свет, песок. В течении, свечении, запахах, в колебаниях волн я распознавал свой способ чувствовать, как иногда в полете листьев, гонимых ветром, видишь не листья, а контур ветра, подвижный его слепок.

И все это сложилось там, в Кузьминках, весной года кометы; не уберегло от новых химер мысли, но дало возможность впоследствии их преодолеть.

ВЕЧНАЯ ПУЛЯ

Когда отец, возвратившись из Чернобыля, перешагнул порог квартиры, он отстранил меня, мать и бабушку, не позволив прикоснуться к себе. Он знал, что чист в смысле радиации, но опаска оказалась сильнее; несколько дней мы жили так, словно он — прокаженный. И бабушка Таня, обычно не выказывавшая материнских чувств, вдруг стала внимательнее к нему, смотрела на него с грустью, будто жалела о чем-то упущенном, что-то хотела рассказать, но не могла найти слов или не знала, как начать, какой момент выбрать.

На третий день к нам приехал Константин Александрович, двоюродный брат матери, сыщик, генерал-майор милиции, самый высокий человек моего детства. Он, видимо, хотел из первых уст узнать о происходящем в Чернобыле, ведь всей правды не сообщали и ему, одному из первых чинов в столичном уголовном розыске.

Мы редко виделись с ним, он появлялся на час или полтора, а затем телефонный звонок срывал его куда-то; у подъезда ждала черная «Волга» с антенной спецсвязи.

Седоволосый, высокий, широкий в плечах, словно созданный для пространств гигантских строек, для огромной работы, останавливающейся, если не прилагать бурлацкого усилия, «Эх, дубинушка, ухнем!», — казалось, он иногда со скрытым удивлением оглядывает себя, генерала, сыщика из лучших мастеров дела: когда это я успел им стать?

Лицо его было в каком-то смысле кинематографичным или плакатным, словно он, поднимаясь по ступеням служебной милицейской лестницы, физиономически эволюционировал согласно художественному канону, по которому у офицера милиции должно было быть особое, понимающее лицо, ведь он смотрит одним взглядом в два мира, мир граждан и мир преступников. Или в нем оформился некий тип эпохи, тип человека, который борется со злом античеловеческим, а не антисоветским, и за счет этого вырастает в крупную личность.

Отец рассказывал, что на пол вертолета, облетавшего взорвавшийся реактор, клали свинцовые листы, чтобы защититься от радиации. Константин Александрович сказал что-то вроде «да, метод опробованный»; отец заинтересовался — он думал, что трюк со свинцовыми листами изобрели в Чернобыле.

— Мы, когда в Чечено-Ингушетии летали, также на пол металл стелили, только не свинец, а сталь, — как-то неохотно пояснил генерал. — Вертолетов бронированных тогда не было, а когда снизу, из ущелья, из автоматов бьют…

Я пересказывал разговор на ухо бабушке Тане; два или три года назад милиция проводила на Кавказе облавы в горах, искала схроны; а началось все с крупных краж золота на колымских приисках, откуда следы привели в Чечено-Ингушетию.

То, что описывал генерал, было войной, хотя ни он, ни отец этого слова не произносили; засады, перестрелки, бандиты, которых было так много, что их впору было называть партизанами. Я недоумевал: как же мирный Кавказ, джигит в бурке на пачке генеральского «Казбека», «Нарзан», который пьет после Чернобыля отец? А бабушка Таня смотрела так, будто сказанное генералом для нее не новость. Это, кажется, немного задело Константина Александровича, и он вывернул правый карман кителя, выложил на стол кусочек металла, смятый, будто пережеванный и выплюнутый смертной пастью.

— Вот, пуля лист пробила, — сказал Константин Александрович на ухо бабушке Тане. — Пробила и на излете под сердце мне тюкнула, только синяк остался. Ношу с тех пор с собой.

Бабушка легко поднялась, прошла к себе в комнату, стала рыться в круглых, плетенных из лыка коробах, где хранились ее шитье и вязанье. Вернулась — и положила на стол небольшой, с четверть носового платка размером, кусок заскорузлого мундирного сукна с рваной дыркой по центру.

От него, как от кусочка мозаики, можно было отстроить в разные стороны полотно, грубое, написанное грязью, потом, кровью, пороховой копотью. Целый мир, солдатский, перехлестнутый ремнями ранца, придавленный тяжелым ободом пушечного колеса, разворачивался из обрывка старого мундира. А дыра в центре все сворачивала, поглощала; чудилось, что в эту дыру может быть утянуто, как пропускаемая через колечко шаль, все мироздание.

Они лежали рядом, кусок сукна и пуля, ударившая в грудь Константина Александровича; они подходили друг к другу, как замок и ключ. И мне вдруг нестерпимо, — о, как я понял потом смысл желания Фомы, — захотелось пропустить пулю через отверстие в старой ткани.

— Мундир прадеда, — сказала бабушка, глядя на изумившегося генерала. — Все, что осталось. Он погиб на Кавказе. В прошлом веке. Тоже был генералом, — бабушка, будто извиняясь, тонко улыбнулась, — сражен чеченской пулей, как нам говорили в детстве, именно так — «сражен»; нас воспитывали поэтически. Потом мундир пришлось сжечь, эполеты, старое офицерство, такое не одобрялось. Мы с сестрой вырезали этот лоскут, хранили. Она передала его эвакуировавшимся из Ленинграда. Они нашли меня в сорок седьмом. Ничего от себя не передала, не уберегла, только лоскут этот злосчастный…

Отец и генерал смотрели с недоверием и детским каким-то ужасом; кажется, они хотели того же, что и я — совместить пулю и дырку в сукне.

А мне казалось, что я вижу невозможную вещь, — вечную пулю, всегда одну и ту же, — нет двух пуль, да и не нужно, — являющуюся, как перст судьбы, и редко кто, кроме врачей, может держать ее в руках. Мне хотелось крикнуть — осторожнее с ней, как с ртутью, как с детонатором, не надо хранить ее под сердцем, она ни от чего не убережет! Ей одинаково подходят и винтовка, и автомат, и старинное ружье; она — та первая пуля, с которой начинаются войны.

Мне вспомнился Лермонтов, которого читала бабушка, —

…От Урала до Дуная,

До большой реки,

Колыхаясь и сверкая,

Движутся полки;

Веют белые султаны,

Как степной ковыль,

Мчатся пестрые уланы,

Подымая пыль;

Боевые батальоны

Тесно в ряд идут,

Впереди несут знамены,

В барабаны бьют;

Батареи медным строем

Скачут и гремят,

И, дымясь, как перед боем,

Фитили горят.

И, испытанный трудами

Бури боевой,

Их ведет, грозя очами,

Генерал седой… —

я повторял стихи про себя, прося, чтобы Лермонтов остался только стихами и седой генерал грозил очами только бумажным каким-то врагам; ничего не стронулось от Урала до Дуная, и полки никуда не шли.

Однако стихи словно декламировали сами себя, и я помимо воли снова произнес:

…От Урала до Дуная,

До большой реки,

Колыхаясь и сверкая,

Движутся полки…

Оказалось, надо приложить определенное усилие, чтобы остановить стихотворение, будто оно, как марширующая под барабанный бой солдатская колонна, слышит только само себя, само себя подгоняет, отбивает рифмой ритм.

Жестокое предопределение чувствовалось в этих непримиримых строках, и я затосковал сердцем.

— Царский генерал, — сказал в это время Константин Александрович. — Царский генерал…

И словно в замедленной съемке просунул пулю в отверстие в мундире. Отец сидел смущенный, ведь он тоже ничего не знал о предке-генерале, тоже, как и я, не заглядывал за границу 1917-го года, хотя родился в сорок первом. Кажется, он собирался даже, когда Константин Александрович уйдет, серьезно поговорить с бабушкой Таней, объяснить, что нельзя так неожиданно, ни с того ни с сего, открывать такие секреты, это неловко, неудобно… А бабушка, не замечая реакции отца, едва заметно улыбалась своим мыслям, была рада, что наконец-то посвятила его в семейную тайну, словно он, возвратившись из Чернобыля, стал другим человеком, имеющим право знать.

А я, удивившись простоте и легкости, с которыми бабушка открыла секрет, понял это по-своему. Я не знал, в какой срок пишутся книги, и уверился, что бабушка уже закончила свои воспоминания, осененные светом синей лампы, — как еще объяснить приоткрывшийся занавес молчания?

Она почти месяц сидела над ними; месяца, думалось мне, достаточно, чтобы рассказать все-все-все, залезть во все закоулки памяти, ведь мне для этого понадобилось бы дня два или три, никак не больше. Возбужденный, растерянный, я хотел знать все про погибшего на Кавказе генерала, я не мог уже ждать, боялся, что бабушка так и будет, как фокусник, доставать из своих тайников частицы прошлого, но не покажет мне целой картины; будет мучить меня внезапными откровениями, словно уколами или ударами электрошока.

Я забыл свое же собственное ощущение, что нельзя ее торопить, нельзя показывать, что я слежу за ней и терпение мое на исходе; забыл ощущение молчаливого уговора, ощущение, что длительность ожидания и есть главное испытание, которое я должен выдержать.

Убедив сам себя, что бабушка уже хочет показать мне рукописную книгу, только не знает, как подать знак, перед сном я смело пошел к ней и спросил: можно мне почитать? Но бабушка отстранилась, сделала вид, что не понимает, о чем я, поправила очки, разочарованно посмотрела на меня: что же ты, разве ты не понимаешь… А я, упорствуя в глупой уверенности, что книга написана, переспросил: можно или нет?

Бабушка молча покачала головой: нет. Я чувствовал, что ей неуютно, она жалеет, что показала мне секрет книги, и мы все, живущие в квартире, сейчас словно ополчились на нее, невольно чего-то требуем, а она хочет спрятаться, исчезнуть, но ей некуда пойти, некуда унести рукопись.

Но мои желание и обида были слишком велики; вместо того, чтобы попросить прощения, я повернулся и ушел. Это для меня, для меня, — нашептывал проснувшийся бесенок внутри, — почему она не хочет мне показать?

На следующий день я дождался, пока бабушка уйдет на кухню, и пробрался в ее комнату. Книга в коричневом переплете словно специально лежала на столе, из нее торчала закладка — близко, слишком близко к верхней странице обложки. Я успел обратить на это внимание, успел понять, что бабушка только в самом начале труда и пути, но руки уже сами открыли книгу.

«Моему дорогому внуку, — прочел я посвящение, — моему дорогому внуку, когда меня уже не будет на свете». Сердце обжег стыд; я обернулся — в дверном проеме стояла бабушка.

Она без слов подошла, взяла у меня книгу, убрала ее в конторку, где хранились ее бумаги, и заперла конторку на ключик, всегда висевший у нее на шее, как крестик. А ручку, которой писала, подняла со стола и, туго надев колпачок, опустила в стаканчик с карандашами. Ручка звякнула о дно стакана, и стало бесповоротно ясно: книги не будет. Я сам все испортил, оборвал в самом начале. Книги не будет. Бабушка села, придвинула к себе газету с кроссвордом, — она никогда их не разгадывала, — машинально взяла ту же ручку, передумала, вытащила карандаш… и пододвинула на край стола статуэтку трех лягушек.

Ничего не вижу.

Ничего не слышу.

Ничего не скажу.

Наверное, мне нужно было броситься перед ней на колени, умолять о прощении. Но срыв от неоправдавшихся надежд был слишком глубок, и меня внутренне развернуло на сто восемьдесят градусов. Не нужно мне никакой книги, не нужно бессмысленного ожидания! Я в мгновение отрекся от бабушки Тани, стал внуком бабушки Мары, которая пришла бы в ужас от известия о предке — царском генерале, внуком деда Трофима, храбреца танкиста, внуком деда Михаила — воображаемого разведчика, солдата тайной войны, перебежал на их сторону, как дезертир.

Через месяц наступит лето, твердил я сам себе, меня отправят на дачу, прочь от бабушки Тани, и там я… Я не знал, что совершу там, только кураж отчаяния подсказывал мне, что нужно предпринять какое-то рискованное действие, как в повести про сына полка, вызвавшего огонь артиллерии на себя.

С того дня книга в коричневом переплете исчезла и не появлялась на бабушкином столе. Она по-прежнему занималась и играла со мной, но только как с ребенком, чьи интересы — двор и школа; не было больше картинок-воспоминаний в альбоме, чтения стихов; и никогда больше она не звала меня перебирать крупу.

ПРОБЕЖАТЬ ПЕРЕД ЧЕРНОЙ МАШИНОЙ

Если бы родители знали, какие подсказки случайно дают детям!

По моим лечебным делам мы иногда ездили с матерью в поликлинику по соседству с Киевским вокзалом. До и после войны она жила здесь с бабушкой Марой и дедом Трофимом и, возвращаясь в места детства, молодела, становилась веселой и вольной, обособлялась от отца и бабушки Тани, охотно рассказывала истории: про то, как специально сделанной острого́й воровали хлеб из хлебовозки у булочной под окнами; как зимними ночами бандиты бросали тела убитых в теплую воду, вытекавшую из местных бань; как пленные немцы, строившие тут дома, вызывали потаенный страх, и она думала — а кто же будет жить в этих домах, кого накажут поселением в них? — и одновременно удивлялась, как же немцы, которые могут только убивать, разрушать, уничтожать, умеют так ловко, аккуратно строить — может быть, это не немцы?

Мне было хорошо в тех краях; огромный стеклянный дебаркадер вокзала создавал в окрестностях тягу — казалось, тебя может затащить под вокзальный купол, к билетным кассам, и ты, подталкиваемый в спину этой тягой, сядешь в электричку или в поезд, хотя никуда не собирался. Подъезжали и отъезжали автобусы, троллейбусы, на пристани швартовались речные трамвайчики, мать заряжалась бодрой, деловитой суетой, покупала мне мороженое и позволяла есть на ходу; мы с ней без объяснений вступали в какой-то сговор — и дома никому не говорили, как нам было хорошо именно вдвоем.

Вскоре после моей ссоры с бабушкой Таней мать снова повезла меня в поликлинику у Киевского. Мы шли по мосту через Москву-реку, а мимо нас по набережной в сторону Ленинского проспекта и аэропорта Внуково проехал кортеж, окруженный мотоциклистами: три черные лакированные «Чайки» с непрозрачными стеклами. Движение на несколько минут перекрыли, и «Чайки» мчались в непривычной уличной пустоте, а перед ними, рассыпая в лужи и витрины синие блики, завывая сиреной, летела «Волга» ГАИ.

Я остановился, думая, что мать пойдет дальше, я посмотрю на кортеж и ее догоню. Машины умчались к Воробьевым горам, а я обнаружил, что мать, которая не интересовалась ни техникой, ни проездами высокопоставленных лиц, тоже стоит и как-то потерянно смотрит вслед невидимому уже кортежу.

Мне хотелось идти дальше, а она все не двигалась, что-то переживая. Внизу, под мостом, на углу у светофора стоял со своей матерью мальчик, мой ровесник, нетерпеливо подпрыгивая на месте, а мать держала его за руку, отводя от края тротуара.

И моя мать смотрела то на асфальт, на две белые линии разделительной полосы, то на этого мальчика, который явно томился ожиданием и перебежал бы, обязательно перебежал бы улицу на красный свет, если бы был один, даже, наверное, немного схулиганил бы, постаравшись напугать какого-нибудь неуверенного водителя, сделав вид, что рванется наперерез машине. Подойдя поближе, я увидел, что моя мать плачет, но слезится почему-то только левый глаз, словно она, правша, с правым совладала, а левый все-таки выдал ее. Медленные слезинки скапливались в уголке у переносицы, и она вытирала их, делая вид, что вынимает платком соринку.

Я не помнил, чтобы мать вот так, внезапно, заплакала. У матери было легкое сердце; она бывала сентиментальна, но не слезливо, а боевито; в минуту разлуки, в минуту страха всегда ободряюще улыбалась. А тут плакала с жалостью к самой себе, и я почувствовал, что причина слез — где-то далеко в прошлом той девочки или девушки, которой еще предстояло встретить отца и стать моей матерью. И вдруг уловил, что большую часть жизни она прожила без меня и очень существенную — без моего отца. Пораженный неожиданной отдельностью человека, которого я всегда воспринимал как неотъемлемую часть своего мира, я отошел чуть в сторону, чтобы не мешать ей.

Потом, когда мы сидели в коридоре поликлиники, мать, словно не желая, чтобы я дома упомянул про странную остановку на мосту и ее слезы, рассказала — как бы в сторону, в пространство — о мальчике, нравившемся ей, когда она училась в школе неподалеку от вокзала, о том, как она, двенадцатилетняя девочка, думала выйти за него замуж, когда они вырастут, но скоро и внезапно с ним случилась беда.

Почти каждый день в определенное время по Большой Дорогомиловской мчался в Кремль с Ближней дачи кортеж Сталина, несколько одинаковых черных машин. И местная ребятня придумала игру: они связывались друг с другом за руки длинной бельевой бечевкой и, связанные, перебегали дорогу прямо перед кортежем. Почему так, в чем был смысл — мать не сказала.

Наверное, двое ребят утащили невесть зачем в палисаде бельевую веревку, таскали ее с собой, раздумывая, что бы такое с ней отчебучить, потом увидели черные машины… и уже не могли остановиться, охваченные дерзостью и азартом.

Примечательно, что милиция и «топтуны» не пытались заранее поймать детей, хотя они бегали через дорогу не один день. Чинов охраны словно заворожило это странное действо, они тоже участвовали, тоже следили — успеют перебежать или нет, испытывая в эти мгновения и восторг, и ужас, и томление, и сладкую жуть от того, что кто-то рискнул играть с Вождем в эту игру, дразнить тигра в опасной близости от его усов. Вероятно, не поступало никаких приказов и от непосредственной охраны, от тех, кто сидел в машинах, будто они знали, что Сталину нравится происходящее; научившиеся животным чувством угадывать одобрение или неодобрение, они, видимо, улавливали импульсы его воли, направленные им в стриженые затылки.

Машины кортежа проносились мимо детей, не сбавляя скорости. И вот однажды пара ребят, одним из которых был мальчик, нравившийся матери, решила пробежать совсем-совсем близко, может быть, настолько близко, чтобы сидящий в машине Сталин успел рассмотреть их лица. Они побежали, но вдруг свистнул милиционер, говорили — новичок, первый день стоявший на посту, не знавший, что тут бывает такая игра. Свисток разрушил общий уговор невмешательства, выскочили на тротуар «топтуны», но мальчишек было уже не поймать. Черные машины летели по Дорогомиловской, блестя выпуклыми колпаками колес, раздвигая пространство, заставляя всех — прохожих, милицию, охрану — отшатываться к стенам. И только два мальчика неслись через улицу; милиционер еще раз засвистел, и один мальчишка сбился, наступил на провисшую веревку, споткнулся, уронил товарища. Они попытались подняться, веревка натянулась — и ее зацепила никелированными клыками бампера первая машина, потащила детей по асфальту за собой. Метров через сто, уже у самого моста, она остановилась, и, вопреки охранным инструкциям, остановился весь кортеж.

Скорее всего, Сталина в нем не было, иначе бы машины продолжили движение. Но в тот момент никто об этом не думал. Наступила великая, полная тишина, такая, что было слышно, как потрескивают, остывая, радиаторы черных машин. Никто не бросился на помощь, не побежал вызвать «скорую», все застыли, ожидая, что откроется дверь и появится Сталин — взглянуть на тех, кто посмел играть с ним в такую возмутительную и восхитительную игру. Или, может, из машины покажется только сапог, сапог ступит на землю, а властитель останется внутри салона. И сапог будет даже больше, чем весь Сталин целиком, грознее и величественнее — ведь никто не ошибется, чей это сапог, никто даже не задаст себе вопроса «чей?», сапог и будет — Сталин.

Сколько длилась тишина, никто не помнил. Мать говорила, что ей казалось, будто и поезда на Киевском вокзале остановились. И двое мальчиков, связанных бечевкой, с кожей, сорванной до мяса об асфальт, с вывернутыми суставами, с переломанными костями — тоже лежали безмолвно, пытаясь шевелиться, но не издавая ни стона, ибо стон мог покачнуть чаши весов наказания и пощады.

Из черной машины вышли охранники, подняли детей, погрузили их в салон. Машина уехала в сторону ближайшей больницы, кортеж тронулся в Кремль, и люди стали расходиться, стараясь, кажется, забыть, что видели, заранее вычеркивая из памяти мальчиков, — до момента, пока окончательно не разрешится их судьба.

Мальчик, полюбившийся юной тогда матери, через месяц вернулся из больницы: вопреки предположениям, никакого наказания не было. И отсутствие кары, ожидание ее уничтожили мальчика. Хотя сломанные кости срослись удачно, раны затянулись, он не смог стать прежним и скоро повесился в дровяном сарае — на бельевой веревке.

Я запомнил эту историю совсем не так, как этого хотела мать. Она оберегала и предостерегала меня, чувствуя, наверное, что во мне копятся какие-то нехорошие силы.

А я услышал другое: ребенок может совершить то, на что не отважатся взрослые, может броситься наперерез черной машине, заглянуть в ее глаза — фары. Я понял дух, настроение, руководившие мальчиками; уловил, что и мать опасается именно этого — что однажды я случайно или намеренно, сейчас или через двадцать лет, взрослым, совершу что-нибудь подобное; выскочу, выбегу, рванусь куда не следует.

Я еще не знал, что буду делать, что совершу, но абсолютно точно знал, как — как те два мальчика, рискнувшие перебежать дорогу черному кортежу, который никогда не останавливается.

РЕКА ИСТОРИИ

Чтобы вознаградить за поездку в Чернобыль, отцу дали профсоюзную путевку — несколько дней плавания на экскурсионном теплоходе по Волге. Был май, навигация только открывалась, это был чуть ли не первый рейс, обычно уходивший полупустым, но тут теплоход оказался заполнен до отказа.

Никто толком не знал, куда двинулись переносящие радиоактивные частицы воздушные потоки, где пролились радиоактивные дожди; передавались слухи, будто западные страны зарегистрировали у себя повышенный фон, гадали о том, какой же он у нас.

И многие старались отправить жен и детей куда угодно, лишь бы подальше от взорвавшейся станции. Отправляли родных в основном ученые и военные, понимавшие, что такое радиация; в Москве побежали тихие предэвакуационные шепотки.

Теплоход отплывал вечером, шлюзы канала Москва-Волга мы должны были проходить ночью. Мы приехали на Северный речной вокзал, в этот заповедник тридцатых годов, где вечно взлетают над воображаемой сеткой гипсовые волейболисты и утираются полотенцем гипсовые купальщицы. Гипс местами отвалился, спортсмены стояли на ржавых штырях, как на протезах, будто рассыпались, развоплощались, исчезая в воздухе, с каждой новой навигацией, которая для них означала прибывающее время.

В сухопутной столице Речной вокзал собирал пять морей под пятиконечной звездой на шпиле, сиявшей когда-то на одной из кремлевских башен; я чувствовал, что это не легкомысленный причал для прогулочных трамвайчиков, а нечто серьезное.

Здесь у замкнутой, закольцованной Москвы был тайный ход, речная дорога, про которую не помнишь, представляя ведущие из города пути. Однако русская история, можно сказать, по рекам текла, реки растили на себе города, диктовали географию княжеств — и отзвук этого значения рек чувствовался там, откуда уходили суда в Ярославль, Углич, Кострому, в лесное Заволжье, и само слово «Волга», звучавшее на вокзале чаще других, отдавалось неожиданно глубоким и раскатистым «О», готовым, как камень из оправы, выкатиться из слова.

Так получилось случайно, что мы с родителями много ездили на запад, восток и юг от Москвы и никогда — на север. Но в детстве такого рода случайность воспринимается как принцип, могущий иметь глубокие причины. Например — на три стороны от столицы лежат самые обычные края, а на севере что-то делается со временем; там ближе древность, прошлые времена.

Поэтому в моей личной топографии Север был краем сказок, исторических легенд. Тайный град Китеж, исчезнувшие княжества, вымершие языческие племена, польский отряд, заведенный в болота Иваном Сусаниным, сосланный в Углич и погибший там царевич Димитрий — все это перемешалось, сложившись в повествование об окраинных землях, где погибают, пропадают, блуждают, о землях колдовских, непрочных, могущих расступиться и поглотить, словно там еще не «схватилась» история, словно она была там тонкой и прерывистой пленкой ржави на поверхности болот.

Пока мы с матерью устраивались в каюте, теплоход отошел от причала и двинулся в ночь. Мать обещала показать мне шлюзы, но я задремал, и она разбудила меня, когда корабль миновал водораздел и начал опускаться по шлюзовой лестнице к Волге. В иллюминаторы ударили резкие, сиренево-белые прожектора, мы вышли на палубу в толпе других пассажиров.

Над нами возвышались шлюзовые строения, похожие на храмы — с колоннадами, с портиками, бело-желтые, подсвеченные в ночи. А меж ними внизу, прямо по курсу, стояли тяжелые, черные, осклизлые от водорослей и воды шлюзовые ворота, запирающие путь. Другие ворота сомкнулись за кормой, теплоход стал медленно опускаться в яму шлюза. Гнилостный речной запах исходил от стен, покрытых наростами водорослей и ракушек; водоросли шевелились, будто черви, струилась вниз черная влага; и мне показалось, что мы опускаемся в бесконечный колодец, у которого нет дна.

Вода большой реки, взбудораженная бурлением насосов, выдавала свои тайны; запах ее — запах ила, раков и пиявок, щучий, налимий дух, осаждался водяной взвесью на коже. И мне почудилось, что если мы потом всплывем, — там, за черными воротами, — то всплывем мы уже в мире, похожем на мир сказочного речного царя, где в туманном небе иногда мелькает нижний край рыбацкой сети.

Теплоход прекратил опускаться; бесшумно начали открываться створки ворот. Корабль тронулся вперед, поплыли мимо изъеденные водой стены; рыбья их вонь, тина, какие-то хрящеватые выпуклости и впадины — все это было похоже на стенки огромного желудка.

Наутро я долго не хотел выходить из каюты на завтрак, чтобы нечаянно не обнаружить, что мое предощущение подтвердилось — мы вплыли в подводное царство; только к обеду мать уговорила меня подняться в ресторан.

Места вдоль стен были уже заняты, а в центре ресторана, под стеклянным куполом, собиравшим, как линза, солнечные лучи, стояли несколько сдвинутых столов, строго сервированных; с серебряного подноса на меня смотрела вываренным глазом голова осетра. Огромная, как чайник, голова с приподнятыми жаберными крышками, открывающими студенистые внутренности; с приоткрытой, будто вот-вот заговорит, пастью; глаз, помертвелый — и все же зрячий; размером с пуговицу пальто, идеально круглый, с черным зрачком посредине.

Тело осетра — от первых плавников до хвоста — было разрезано на равные части и выложено вокруг головы. Блестел, блестел серебряный траурный поднос; ошпаренная кипятком голова тоже была тускло-серебряной; из-за формы, похожей на остроконечный шлем, она казалась головой убитого рыбьего витязя — или витязя, обернувшегося рыбой; убитого, разрубленного на тридцать три части. Осетр смотрел пусто и страшно — не еда, не блюдо, не угощенье, а самый натуральный мертвец, поданный к столу победивших и погубивших его.

Сейчас я догадываюсь, что в тот день праздновали день рождения крупного чиновника круизного флота; обычные пассажиры к столикам в центре не подходили, сторонясь грядущего начальственного праздника, и оттого голова осетра торчала среди белой крахмальной пустоты.

Но тогда я увидел только знак, что моя догадка верна — вот он, мертвый рыбий царь, мы в его потусторонних владениях. Увернувшись от материнской руки, я стремглав побежал на палубу, чтобы увидеть, наконец, то, от чего прятался, ввергнуть себя в речную пучину, раз мы уж все равно в ней.

Волга обрушилась на меня; я узрел великое течение воды, которое уже нельзя было назвать рекой. Центростремительное тяготение гигантской равнины собрало бесчисленные ручьи, речушки и реки, поименованные на десятках языков, языков мшаных, древесных, которыми хохочет леший и хихикает кикимора; и Волга была материком движущейся воды, речным континентом, вознесенным над низкой потерянной землей, над дальними черточками берегов.

Вся моя предшествующая жизнь казалась мне теперь заторможенным, замороженным существованием. И я с внутренним восторгом ощутил, что не только Волга движется, — моя судьба, которую я прежде почти не чувствовал, вдруг тоже двинулась; и источник, и сила этого движения были во мне самом.

Я побежал на корму корабля, туда, где выхлестывала из-под винтов кипящая вода, словно киль судна, разрезав гладкую поверхность реки, высвободил ее скрытые силы, и само естество воды ярилось, бунтовало, опадая пеной.

Туда, в эту водяную борозду, словно семена, я бросал слово «судьба», бросал несчетное количество раз, и мне чудилось, что, услышав его, волны бугрятся мощнее и неистовее. Судьба! Судьба! Судьба! — кричал я, пока не понял, что сорвал голос и уже не знаю, зачем кричу, почему обращен лицом к воде, рвущейся из-под винтов.

Выдохнув, отойдя от борта, я ощутил вдруг: что-то изменилось. Куда бы я ни пошел, где бы я ни был, я всегда чувствовал, где в этот момент находятся родители и бабушки, насколько я удален от них или близок к ним; они были точками отсчета, светом маяков.

Маяки погасли, прежнее ощущение пропало.

Я был один.

ЗНАМЕНИЕ МЕРТВОГО ЦАРЕВИЧА

Мать простыла, разыскивая меня по всему теплоходу, и в Угличе, в конечной точке рейса, на берег не сошла, отправив меня со своей подругой.

Подруга была из тех женщин, что всюду вносят неуют — как если бы они работали плакальщицами на похоронах и все об этом знали. Суетливая, резкая, она вела меня за руку, но, поскольку детей у нее не было, вела не по-матерински, а словно собиралась сдать в детприемник. От ее походки и повадки, от пристани и сходен, от пространства волжской воды за спиной всплыли в памяти давние разговоры-воспоминания бабушки Мары об эвакуации куда-то под Энгельс, на Волгу, какие-то выхваченные из чужой памяти образы — тюки, мешки, пустыня вод, крик младенцев, неприветливые дома.

Я не хотел никуда идти, просил оставить меня на судне, но моя провожатая была неумолима, она твердо выполняла просьбу матери. И на мгновение я почувствовал себя сиротой, который не ждет от жизни добра, не может добиться выполнения даже самых малых своих желаний — и доверчиво пойдет за тем, кто эту малость ему пообещает.

Мужчин на круизном корабле было немного, и они сразу отправились искать, где купить спиртное; экскурсия получилась женской. От шумной толкотни на пристани, от торопливости спуска по сходням, от ветра, заставившего надеть платки, в женщинах проступило что-то бабье, безбытное, эвакуационное; готовность не к спокойному путешествию, а к пересадкам, ожиданию, торговле и схваткам за места; женщины нервничали, сговаривались разделиться: одна — в промтоварный, а вторая потом расскажет, что показывали из достопримечательностей.

Экскурсоводом была девушка лет тридцати, рыжеволосая, узкобедрая, нескладная; казалось, что она утратила равновесие своей жизни и подчеркивает эту шаткость, готовность упасть, специально надев туфли на высоком каблуке.

На ней были крупные янтарные бусы, большие серьги из пейзажного агата, оправленного в серебро, тяжелые кольца на узких тонких пальцах, обжатые в мастерской ювелира, но все равно готовые соскользнуть. Она, кажется, носила их не для красоты и шарма, украшения были для кого-то, кто уже не мог их увидеть, для покойного мужа или жениха, например, молодого офицера, погибшего в Афганистане, — отсюда едва уловимый флер траура, тень воображаемой вуали на лице.

Каждый день она встречала теплоход с туристами, вела их одним и тем же маршрутом, для которого лучше бы подошли кроссовки и джинсы, чем туфли и платье под плащом, длинное, чуть старомодное, выделяющее ее из провинциальной толпы. Какая-то личная трагедия, мстительно ожесточившая сердце, оставила ее здесь, связала с этим городом, нечто несбывшееся держало крепче бывшего. И силой потаенного, снедающего чувства она стала медиумом места, устами его молчаливой земли.

А город, музейный, витринный, засмотренный, изобильно застроенный церквями, монастырями, застыл в напряжении. Казалось, что церквей и монастырей слишком много, что они тут поставлены с умыслом; ими укреплена, утверждена, успокоена зыбучая здешняя земля.

Слишком страшна и сильна была судорога Смуты, пошедшая отсюда, из Углича, из влажной, подмываемой волжскими водами почвы. И поколение за поколением люди особым образом обустраивали это место. Потому и чудилось, что город тяжел, напряжен, что он не совсем город, а крепость-форпост на проходящей в нем же внутренней границе, город-засов, замыкающий пропасть, однажды разверзшуюся здесь; город-молчание, город-немота, ибо сказанные здесь слова могли заново пробудить Смутное время.

Мой взгляд, мое присутствие были лишь помехой, незначащей, впрочем. Схожее ощущение я испытывал у кремлевского Вечного огня: отделенные незримой чертой, стояли солдаты караула, и все, кто был по эту сторону черты, принаряженные, смолкающие перед мемориалом, казались легковесными пред совершенством и строгостью безмолвного бдения караульных, пред пламенем, рвущимся, кажется, из недр, из магмы. Солдаты стерегли не столько память о войне, сколько самое это опасно отверстое, тревожное место; так и Углич застыл в карауле, вынужденно допуская в себе повседневную жизнь, гомон очередей за продуктами, экскурсии с туристических теплоходов.

Экскурсовод рассказывала о жизни царевича Дмитрия, холодный весенний ветер с Волги, крутивший по улицам пыльные смерчи, обвивал вкруг ее лица рыжие волосы. Пряди волос поднимались вверх, как змеи; охватывали лицо, как сияющее гало.

Она уже не говорила, а почти пела; мертвый царевич Димитрий, погибший муж, неродившийся, может быть, ребенок — женское и материнское сплавилось в ней в одну страсть, в одно тяготение.

Перед ее глазами, наверное, стояли мальчик-царевич, воображаемый плод ее утробы, — и юноша-царь, уже отчужденный, заново родившийся в утробе земли для царствования. Она говорила о ссылке семейства Нагих в Углич, и каждое слово имело чувственную форму вроде формы ушной раковины, губ; в каждом слышался пыл одержимости. Слава богу, что никто не слушает, что все заняты своим, размышляют о магазинах, перешептываются о том, что приметили в витринах, — думал я.

Экскурсовод привела нас туда, где погиб царевич Дмитрий, к красно-белой церкви с лазоревыми куполами — сгустками небесной сини, украшенной звездами; церкви Димитрия-на-крови над волжским обрывом, на мысу. Я потом бывал там и увидел, что мыс невелик, не мыс, а так, небольшой выступ берега, обрыв невысок. Но тогда, в детстве, я чувствовал обнаженность этого мыса, заостренного, как стрелка компаса; из воздуха на тот пятачок, где упал ранивший себя Димитрий, по-прежнему смотрели незримые стрелы событий.

Церковь же была немного детской, как бы невыросшей; купола казались игрушечными — голубые сияющие луковицы, испещренные золотыми звездочками, игрушки для погибшего царевича, тронь — зазвенят тонко, как молодой первый лед; церковь-колыбель, церковь-люлька.

Экскурсовод стала объяснять, где и как погиб царевич, как он играл с товарищами, как упал, наткнувшись на нож. Теперь слова ее теснились, напирали друг на друга, от них веяло душно-женской разгоряченностью, готовностью сорваться в истерику.

Слова толкались, лезли друг на друга, как мясистые, крупнотелые, угорелые от кухонного чада, от изобильной стирки бабы, потеющие всем телом, пахнущие жарехой, луковой шелухой и рыбьей чешуей, золой и грязной подкисшей водой. Экскурсовод не потеряла себя в этой речи, осталась возвышенной в жестах и позе, но слова были старше и сильнее ее. В интонациях ее скороговорки разыгрывалась драма, когда-то случившаяся здесь: выбежавший из домов народ, набат, толчея, скомканное эпилептическим припадком тело царевича, окровавленное горло — и первобытная сила женской стихии, идущей не от сердца или головы, а от живота, от утробы; стихии, в которой мешаются вожделение и родовые муки, которой пышет ополоумевшая от страсти или ненависти женщина, — в жарких подмышках, в низу живота, в самых, кажется, луковицах волос.

Женщины, женщины разорвали на части пойманных дружек царевича, обвиненных в убийстве; не дали царевичу по-настоящему, до конца умереть, не дали совершиться смерти — силой страсти воскресили девятилетку-мальчика, обернули юношей, прекрасным и невинным. Из грязи и крови, шматков человеческого мяса и лоскутьев кожи, из выдавленных глаз, вырванных кишок, слизи, мочи и кала родился истинный наследник престола.

Я слушал — и видел, как женщины поддаются словам экскурсовода; поправляют платки, привлекают к себе сына или дочь, начинают неожиданно копаться в сумочке, не понимая, что, собственно, ищут, чуть подаются вперед, жадно вглядываясь в церковь, в землю вокруг. Дальним, слабым отголоском бродило в них то давнее, что когда-то свершилось здесь. Был хмурый серый день — как и сотни лет назад в мае; по Волге мимо церкви шел буксир, волоча баржу, груженную лесом, где-то вдалеке играло радио, но я почувствовал, что голос экскурсовода плывет и все мы куда-то плывем, перемещаемся, будто Волга движет берег вместе с церковью.

Вот уже женщины встали кольцом, вслушиваясь, теснили друг друга, отдергивая руки и локти, словно меж тел передавался ток. Началось медленное движение по часовой стрелке, люди переступали, чтобы лучше слышать или видеть экскурсовода, которая не могла устоять на месте, ходила внутри круга; толпа смыкалась все гуще, потом, когда донеслись слова о вскрытии гроба царевича, застыла, образовав в центре напряженную пустоту.

Несмотря на прохладу, стало жарко, душно, возник разгоряченный запах, будто пах сор, собирающийся на дне карманов, плохо застиранные пятна, грязь под ногтями, металлическая закись пуговиц. А там, в центре круга, в пустоте, должен был явиться кто-то иной, чистый, неприкосновенный нашей замаранной жизни.

Вдруг раздался крик — мальчик, стоявший в первом ряду, видно, почуял угрозу в движениях взрослых, попробовал спрятаться, но мать так крепко держала его за руку, что он укусил ее за ладонь.

Все вздрогнули, чуть разомкнулись — и уже не было сгустившейся толпы, только группа ежащихся от ветерка взрослых и мальчик, которого отчитывала мать, перематывающая несвежим носовым платком прокушенную руку.

Никто в этот момент не смотрел на экскурсовода, а она легко поправляла на руках тяжелые свои браслеты, серебряные оковы, янтарные, малахитовые желваки; волосы ее снова змеились под ветром, а в глазах остывала страсть.

Обратный путь на теплоходе я помню будто в полусне; запомнилась только экскурсия на обувную фабрику в Кимрах. В тот момент выполняли военный заказ, я увидел тысячи солдатских кирзовых сапог; их сваливали грудами, но в одном месте кто-то из работников, решив пошутить, поставил сапожные пары шеренгой, как если бы в них были обуты стоящие в строю солдаты. И была какая-то тревожность именно в пустоте сапог, будто где-то уже существовали люди, которым предстояло носить эти сапоги, но они пока вели свою отдельную жизнь, не зная, что она предрешена.

Не покрытые зеленью, берега были безлюдны; вокруг теплохода простиралась пустыня вод. Мать по-прежнему болела, и я целые дни проводил на палубе.

Я ощущал, как внутри меня покидают свои места значимые образы и лица, внутреннее устройство меняется, словно карта звездного неба под руками астронома, готовящегося поместить на нее новооткрытое созвездие.

Тот учебный год я закончил плохо, последними, майскими оценками испортив и четвертные, и годовые; я не мог выполнять упражнения, решать примеры, и родители сочли за благо поскорее отправить меня на дачу, полагая, что я вымотался к концу учебного года и летняя жизнь исцелит меня лучше, чем любые наущения и увещевания, чем участие и забота.

А во мне высвобождалось пространство для будущих переживаний, чувств, событий; они предуготавливались, и я ощущал себя как единственный из завтрашних новобранцев, который знает, что на фабрике уже шьют для него солдатские сапоги.

Часть третья

ЛЕТО МИСТЕРА

Лето началось с бытовой катастрофы — на даче развалилась старая печь, сложенная еще дедом Трофимом; он не был профессиональным печником, однако выучился строить, обживаться на голом месте, и печь его прослужила три десятка лет, пока не расселась под собственным весом.

В доме было сыро и холодно, бабушка Мара пыталась пару раз затопить печь, но комнаты тут же заполнялись дымом, валившим из трещин в кладке; деревенский печник за починку не взялся, сказал, что нужно ломать и делать новую.

Бабушка Мара была к этому не готова, она, кажется, втайне считала, что печь, сложенная руками деда Трофима, мстит ей за то, что она не сохранила верность покойному, вышла замуж за отставного капитана; старику подводнику было велено не приходить пока на дачу, и он безропотно подчинился; отцу бабушка наказала искать временную печь.

На поселковом рынке толклись жуликоватые, необычайно ловкие в обращении с деньгами мужчины неопределенных лет, готовые достать то, чего нет и не может быть в магазине. У них-то отец и купил втридорога чугунную печку-буржуйку, купил, переступив через себя, ибо ему были ненавистны ловкачи и пройдохи, подрывающие его веру в справедливое поощрение за следование общему порядку. Он привез буржуйку на тачке, надеясь, что дома по достоинству оценят и дефицитное приобретение, и его готовность поступиться принципами ради блага семьи.

Но бабушка Мара вдруг замерла, зарыдала, только показывая рукой, чтобы печку убрали с глаз долой, чтобы отец уходил прочь, чтобы все уходили, оставили ее.

Возмущение, растерянность, глубокая обида, порывающийся объясниться отец — и все поняли, что бабушка Мара всю жизнь стремилась уйти, отдалиться от печки-буржуйки, прожорливой на дрова, помещающейся в самую малую барачную комнатку, — и вот, завершая огромный исторический круг, буржуйка снова вернулась к ней.

И так ослабла, обмякла бабушка Мара от вида печки, обернутой промасленной бумагой, что не повышая голоса, монотонно, тускло стала рассказывать, что зимой сорок третьего года, по возвращении из эвакуации, выяснилось: бывшая московская комната занята, туда прописаны другие люди, из всех вещей, оставленных на сохранение родственникам, уцелела только Большая советская энциклопедия — остальное обменяли на продукты, проели в зимы сорок первого и сорок второго, а энциклопедию почему-то оставили — может быть, за нее не предлагали хорошей меновой цены продуктами.

И морозной зимой в клетушке у самой двери барака, открывавшейся и закрывавшейся по пятьсот раз на дню, выпуская тепло и впуская хрусткий, звенящий холод, в клетушке, где она ютилась на птичьих каких-то правах, бабушка Мара, дождавшись ночи, чтобы, не дай бог, никто не вошел и увидел, топила щелястую, прогоревшую печку-буржуйку томами Большой советской энциклопедии, по два тома на ночь.

Вскоре все устроилось, пришла посылка от деда Трофима, бабушка получила паек на работе. Но и десятилетия спустя она не могла простить себе святотатства. Она выбирала для печки те тома, где не было ни Ленина, ни Сталина, ни ВКП(б), ни СССР, ни РСФСР, ни коммунизма, ни большевиков, — но все равно, говорила она, наверняка сгорел какой-то том, который нельзя было жечь, на котором все держалось. И все наши беды от этого, повторяла бабушка, все наши беды от этого! И то ли еще будет!

Бабушка Мара рассказала, как они с дедом Трофимом еще до войны выменяли БСЭ на спирт в каком-то сельсовете, куда ее прислали в библиотеку по разнарядке, и она стояла там ни разу ни раскрытая; им с дедом не нужна была энциклопедия — они думали о своих будущих детях, покупали, выменивали БСЭ для них. И вот теперь печка-буржуйка явилась пред бабушкой как свидетель давнего преступления, как обвинение в непростительном грехе.

Так вот почему в энциклопедии не хватало томов, понял я. Родители старались утешить бабушку Мару, приговаривали — ну какие беды, какие беды, все ведь в порядке, — но было видно, что они сами не верят в свои слова, чувствуют, что близятся какие-то перемены, и вряд ли это будут перемены к лучшему.

В те годы дачная округа быстро перестраивалась, людей прибыло; на пустошах, на бывших полях возникали новые участки, шесть «соток» против прежних десяти. Вырубались опушки, прокладывались дороги, тропы через лес к станции; новоселы обживались, людей вдруг стало слишком много, лесные овраги понемногу начали заполняться мусором, избытком их существования. В предыдущие годы все знали всех, деревенские — дачных и наоборот, грибники — грибников, рыбаки — рыбаков; а тут буквально за год или два летнее население увеличилось вдвое или втрое; и сама фигура «незнакомца», прежде вызвавшая бы настороженность и разговоры, — а кто это тут бродит? — стала привычной, но это совершенно поменяло атмосферу мест.

И вот, чувствуя, наверное, эту перемену, а может, ощущая инстинктом кочевого, неприкаянного человека наступление нового времени, распад прежних строя и уклада, в округе стали появляться бродяги.

Из запечных углов, из окраинных, кажущихся оставленными изб, из-под соседской бабьей опеки, из магазинных подсобок выбрались, словно очнулись от сна, укрывавшиеся там люди.

Долгие годы они хоронились, бездольно — куда прибило, там и живешь — обитали под чужим кровом, кто приворовывал, кто пил, но все находили свой источник прокорма, к чему-то прислонялись. А тут вдруг у них словно появились воля, намерение, сила; раньше они себя стеснялись, знали свое жалкое положение в строгом поселковом мире, а теперь стали сбиваться в компании, быстро превращающиеся в шайки. Уходили в лес, находили брошенный балаган лесорубов или мальчишеский шалаш, обустраивали там страшноватую пародию на жилье: тащили со свалок выброшенные диваны и холодильники, раскуроченные телевизоры и выставляли эту рухлядь вокруг прикрытого навесом кострища или в яме; смотрели, вероятно, в разбитый экран «Рубина» или «Юности», клали в холодильник объедки и наворованные с огородов овощи, кучей набрасывали в перекосившийся шкаф прихваченную с веревки, пока хозяйка зазевалась, одежду.

В лесных этих становищах появился свой способ заработка — воровство металла, грабеж дач; бродяги лезли за колючую проволоку военного аэродрома, чтобы свинтить что-нибудь с самолетов, наладили обмен с солдатами охраны. Зимой они вновь находили себе домашний кров, а может, перебирались на юг или погибали от холода, но весной появлялись снова, к ним прибивались новые, и лесной мир укреплялся, бродяги даже начали свысока посматривать на дачников, зряшных людей, копающихся на своих сотках, — так, наверное, в мор, голод и чуму смотрели на охраняющих свои дома и поля.

Явились бродяжьи вожаки из бывших сидельцев, дурочки, которых отправляли побираться, смутные какие-то потасканные бабы, обходившие деревни и дачные поселки, чтобы навести потом дружков, если где-то что-то плохо лежит или висит. Конечно, бродяг было немного, весь лес испоганить они не могли и не в каждом дворе их видели, но что-то они стронули, и по деревням, задевая и дачи, поползли слухи, затхлые, как заплесневелая изнутри хлебница, слухи, которые, казалось, полвека пролежали под спудом, забились в тараканьи щели, в паучьи углы, в старушечьи сундуки с похоронным исподним; безумные, невнятные, предвещающие смуту.

О дезертирах, которые прячутся в лесу, на той неделе убили двоих в Пятихатке, а дом сожгли, чтобы замести следы; о том, что Черновых дочка пошла короткой тропкой на Старый городок и видела, как двое притиснули какого-то дачника; о грядущем обмене денег, после которого все станут нищими; о том, что на аэродроме садится каждую ночь самолет с гробами из Афганистана и тела жгут в котельной, чтобы никто не узнал, какие у нас на самом деле потери; котельную и вправду перевели с угля на мазут, дым ее поменялся.

Деревенские подруги бабушки Мары с каким-то мрачным удовольствием пересказывали слышанное «от Федоровны» и становились в этот момент похожи на хищных ковыляющих птиц. Разговоры их вращались вокруг угля, дров, навоза, соли, сахара и прерывались очередным слухом, будто они чуяли, как наступает, возвращается нечто страшное и позабытое, и были рады, что жизнь все-таки судит праведным судом, что нынешнее, пусть и относительное, благополучие — временное, наносное, и всем воздастся, и никто не ускользнет.

Тема дезертиров была самой частой, старухи по-особенному, будто кусок сахара к чаю вприкуску, смаковали это городское слово, по частичке, по слогу; дезертиры, дезертиры, — повторяли они, и казалось, имеются в виду все беглецы, все бродяги, ушедшие в неустроенность, дезертировавшие, так сказать, из привычного миропорядка.

А может, то возникали в них воспоминания военных лет, потаенные, скрываемые из боязни, из страха ареста, — о братьях или мужьях, бежавших с фронта, тайно или получив какую-нибудь фальшивую справку; о погребах и дальних хуторах, лесных землянках, где укрывались дезертировавшие в суматохе отступлений сорок первого года. Залихватство, удаль были в интонациях старух, будто они ведали что-то им одним известное, спрятанное по застрехам, в щелях изб; какие-то отголоски, отзвуки давнего орудийного грома, грозных событий распирали их, требовали изложения, рассказа.

И как только мимо крайних деревенских дворов проходил незнакомый мужик в старом армейском х/б, поглядывая на развешенное белье или на вышедшую попить к большой грязной луже птицу, может, действительно подумывая что-нибудь стянуть, продать и похмелиться, старухи уже к вечеру знали, что у Нефедьевых-де видели дезертира. К бабушке Маре ее товарки несли свои истории на проверку, на удостоверение подлинности, как к нотариусу, чтобы бабушка Мара сказала, дезертир тот мужик, что глядел жадным глазом на гуся, или так, забулдыга; и бабушка Мара щедро подтверждала — дезертир! — словно понимала желание товарок жить не в какие-нибудь заурядные, а в последние, страшные времена — и вполне его разделяла.

Одновременно с темой дезертиров возникла и другая, давняя история, пересказывали ее дети, но пришла она от взрослых. История о том, как у мамы была дочка, в детстве она отшибла ноготь, и он остался на всю жизнь синячно-синим. Однажды дочка пропала, — обстоятельства назывались разные, — и мать искала ее по поселкам, по вокзалам, по рынкам, пока через полгода на дальней станции не купила у торговки на платформе пирожок с мясом из армейского термоса-бидона и не нашла в мясной начинке синий дочкин ноготок.

Старухи, все, как одна, казавшиеся бездетными (дети или не родились, или уехали куда-то далеко) — толковали о безутешной матери, исчезнувшей дочке и синем ноготке так, будто это случилось вчера, будто они лично знали обеих; и казалось, внутренне зная, что рассказанное — ложь, они сожалеют об этом и хотели бы, чтобы все претворилось в правду.

Третьей темой, которая как-то сама собой выплыла, вплелась в разговоры, были крысы; собственно, крыс никто не встречал, не было никаких крысиных нашествий, съеденных подчистую запасов зерна. Лишь изредка на дачах мелькала крыса, повадившаяся ходить к помойной яме; но было впечатление, что крыс — ждут. Если уже появились дезертиры и по вокзалам ищет свою пропавшую девочку-синий-ноготок безутешная мать, значит, где-то на подходе и крысы, уже скоро вместо безобидных мышей деревянные остовы домов будут грызть крепкие крысиные челюсти. А значит, нужно искать в сараях потерявшийся за ненадобностью крысиный яд, настораживать крысоловки и замуровывать глиной с толченым стеклом дыры в полу.

Бабушка Мара полюбила вспоминать, как в эвакуации зарубила лопатой рыжего пасюка, выскочившего на нее из подпола, и с каждым рассказом пасюк увеличивался, пока не достиг размеров собаки. С упоением преувеличения бабушка Мара рассказывала, как крысы умны, как трудно их отравить, как их боятся кошки, как пасюк, рассеченный лопатой, еще несколько секунд жил и с ненавистью глядел на нее. Складывалось ощущение, что речь идет вовсе не о животных, пусть и умных, хищных, опасных числом и упорством, а о каких-то монстрах, выходцах из потустороннего бестиария. И при этом поражало, что бабушка Мара и ее товарки будто когда-то уже видели монстров, здесь работала не фантазия, а именно некое знание. Я не мог понять, откуда оно, откуда берется такая интенсивность опаски, а потом понял, услышав разговор бабушки Мары с ее подругой бабушкой Верой.

В войну Вера работала на Ленинградском вокзале стрелочницей. В феврале или марте сорок второго года из Ленинграда пришел эшелон с эвакуированными, из вагонов посыпались крысы.

На соседних путях стоял состав с мукой, и крысы потекли ручейками через рельсы; состав охранялся, но несколько стрелков с винтовками растерялись. Вера схватила ломик, чтобы отогнать крыс от зерна, но потом поняла, что эти крысы объедали мертвецов на улицах Ленинграда, — об этом ей рассказывали эвакуированные, — выжили, питаясь человечиной, и сбежали из города в машинах вместе с уцелевшими людьми.

Весь ее напор, азарт пропали, она бросилась бежать — и от крыс, и от тех людей, что ехали с ними в эшелоне, в одних и тех же теплушках, и еще неизвестно, кому принадлежала настоящая власть в вагонах — ослабшим людям или сильным крысам. А кто-то из охраны догадался добежать до паровоза, еще не отцепленного, машинист тронул поезд с мукой, крысы прыгали, сваливаясь под колеса, лезли к муке, а потом начали разбегаться, уходя под перроны, к пакгаузам и складам. И Вера еще долго потом вздрагивала, видя в Москве или у себя в деревне крысу — обычная ли она или та, ленинградская крыса-людоед?

Кажется, потомков крыс-людоедов и ждали старухи, а точнее — выкликали, предсказывали, зазывали, словно опасались, что грядущие бедствия будут недостаточно сильны. Старухи надевали цветастые латаные платья и платки, сходились у колодца или у почтовых ящиков на деревенской улице, толковали о взорвавшихся газовых баллонах, утопшем рыбаке, перевернувшемся автобусе. Их толки делали дачную местность завлекательно-недоброжелательной, таинственной, открытой сквознякам истории, ветрам из прошлого, его неупокоенным теням. Будет голод, говорили старухи, уж крупы самой простой не купить, — и я вспоминал капитана-подводника, «белой акации гроздья душистые»; акация как раз цвела у нас за забором.

И наконец старухи словно добились своего: по дачам и окрестным деревням прокатилась жуткая новость; детям запретили гулять далеко от дома, заходить одним в лес, на дорогах появились солдатские патрули в плащ-палатках. Они объясняли, что ловят дезертиров, но все знали, что в районе появился маньяк, жестоко убивающий детей.

У маньяка была кличка — Мистер; никто не знал, откуда она взялась, но все повторяли ее будто с уверенностью, что он сам себя так называет. Тела погибших находили там, где убийце, кажется, нельзя было уйти незамеченным, и страх множился оттого, что Мистер, похоже, был абсолютно неузнаваем и лишь потому неуловим; никто не мог заподозрить в нем маньяка, нелюдь, исчадие.

Мы же со сверстниками пока никакого страха не чувствовали; и буквально за несколько дней среди игр и беготни будто сама собой возникла идея, тема для бахвальства, для пустой трепотни языками: а почему бы нам не поймать Мистера?

Разумеется, на самом деле в это никто не верил; но так волнительно было воображать себя смелыми и находчивыми охотниками, способными совершить то, чего не могут милиция и солдаты из патрулей, что разговоры об охоте на Мистера не прекращались, не «выдыхались». Мы знали дачные окрестности как никто из взрослых, все укромные места, все опасные закоулки наперечет; и постепенно, не сговариваясь, стали вести себя как сыщики, присматриваться к встречным, всюду носить с собой перочинные ножи, гвозди — «сотки» или заточенные о кирпич сварочные электроды.

В настоящие розыски все это так и не превратилось, да и внутренне этого никто не хотел; каждый спешил попотчевать приятелей рассказом о том, как обнаружил вчера на тропе у самого забора подозрительный след сапога и сидел в засаде, каждый выдумывал подозрительных чужаков, якобы замеченных в поле или у пруда, каждый знал, что это всего лишь задорные и заковыристые враки, но всем приятно было соревноваться в героической лжи и знать, что по всеобщему молчаливому уговору она не будет разоблачена.

Однако фантазии все-таки утвердили в наших головах мысль о том, что Мистера можно было бы попробовать изловить; всякая следующая ложь делала эту мысль немного более реальной.

Идея поимки бродила как дрожжи, подстегиваемая скукой самых долгих, палящих летних дней, рассказами старух, шепотками взрослых, запретами, выгоревшими плащ-палатками патрульных, молодых солдат, томящихся от бессмысленной длины маршрутов, тайком сворачивающих купаться на пруд, поближе к белым еще девичьим телам на расстеленных полотенцах. Что-то должно было случиться, все мы этого ждали, и внутри меня медленно, медленно стало рождаться ощущение, что я отдаляюсь от своей компании, какой-то частью сознания воспринимаю мысль о том, чтобы выследить Мистера, уже всерьез.

Я еще не отдавал себе в том отчета, но маньяк-убийца, неуловимо возникающий в дачных окрестностях, уже стал фактом и явлением моей внутренней жизни. Слухи, мальчишеская болтовня, подробности, которые передавали друг другу деревенские, были одним пластом, — все страшное, но не тебя коснувшееся, возбуждает интерес; но был и второй пласт.

С явлением Мистера дачная округа преобразилась. Ребенка может повести за собой и контраст между светом и тьмой на границе густого ельника, и сухой треск проводов, и запах от гороховых плетей на поле, где можно открыть стручок и найти маленькие жемчужно-палевые горошины, ощутить их младенчество, их мягкость, которая потом обернется твердостью. Но теперь, что бы ты ни делал, что бы ни увлекало тебя, — ты всегда либо приближался к Мистеру, либо удалялся от него и никогда не знал, что там, в конце лесной тропинки.

Мир стал подобием страшного сказочного пространства, где нет случайностей, где всякая вещь что-то значит, что-то говорит, усугубляя опасность, грозящую герою, или избавляя от нее. В силу возраста не проникаясь состраданием к тем, кто уже в муках погиб, я принял появление Мистера как то, чего не хватало моей жизни.

ЯВЛЕНИЕ ИВАНА

Лениво обсуждая последние «новости» о Мистере — кто какие «следы», «свидетельства» обнаружил, — мы играли в «ножички» на кострище за дачным забором; о, странная, влекущая эта игра, могущая повторяться тысячекратно день за днем и никогда не наскучивающая! На зольной, прокаленной, запекшейся земле лезвием рисуется круг и делится пополам; двое встают в него и бросают нож на территорию соперника; воткнулся — проводится черта, и вот уже тебе принадлежит три четверти круга, а ему — четверть; еще раз воткнулся — и твоя территория растет, а его — убывает, но ему еще хватает места стоять. Нож не воткнулся — теперь соперник бросает, стирает подошвой только что прочерченные границы, чертит новые, и вот уже ты, а не он, стоишь, балансируя на одной ноге.

Порой мы играли в «ножички» целыми днями — наступало время, когда в детской компании накапливались трения, недосказанные обиды, счеты друг к другу; и все это обнулялось, переплавлялось в днях игры, во множестве вхождений в игровой круг. По числу побед, по напору и азарту игры заново выстраивались соотношения старшинства, первое место занимал самый удачливый игрок.

Не знаю, как играли другие дети в других местах, но для меня «ножички» неотделимы именно от кострища. Пахнущая пеплом, очищенная огнем земля — будто бы нечто было сожжено, разрушено до конца, поверхность выровняли заподлицо, чтобы резать ее ножом, как хлеб, еще теплую, переменившуюся в пожаре, утратившую память о всех прошлых границах, межах, вешках. Земля и металл, земля и нож — как бумага и перо; «перо» — блатное название ножа, и мы играли как раз «перышком», небольшой самодельной финкой с широким и толстым лезвием, которая втыкалась хуже, чем перочинный нож, и тем продлевала игру, давала разброс шансов. Ее тайно подарил мне Константин Александрович, уверявший, что финкой владел известный преступник, ей он оборонялся при задержании; но я догадывался, что финка некогда принадлежала самому генералу, выросшему в рабочих бараках, и, даря ее мне, он внутренне улыбался, вспоминая того мальчика с беззаконных, воровских окраин, который имел гораздо больше шансов стать бандитом, чем милиционером.

Земля, металл, зола и окалина — сочетание из немирных лет, годов бедствий и опустошений, когда обращаются в прах дома и вещи. От этого кострище становилось другой землей, подобной почве святилища, жертвенника или кладбища; круг — символ целого и одновременно натяженная граница; в кругу сходились двое, чтобы резать, кромсать его; одна половина развертывалась в целое, а другая убывала до точки, исчезала; целое оказывалось делимым — и одновременно неделимым, но для этого одна половина должна была пожрать другую.

В моем сознании «ножички» соединялись с книгами и фильмами о Гражданской войне; с красной конницей, тачанками, «там вдали у реки засверкали штыки», психическими атаками белых офицеров, звездами, вырезанными на спинах, смертью в топке паровоза. Не нападение немцев — вторжение чужих снаружи круга, а именно схватка двух непримиримых начал внутри распавшегося и одновременно существующего, «мерцающего» целого; если можно так сказать, «ножички» были русской игрой, чем-то национально внутренним, интимным.

Итак, мы резались в «ножички» на кострище за дачным забором; я выиграл, выбросив соперника из круга, стер подошвой черту его последних владений и наслаждался идеальной пустотой окружности, которая целиком принадлежала мне. В этот момент все мы, притянутые кругом, сгрудившиеся около него, услышали голос:

— Возьмете меня сыграть?

День уже был на исходе, у самой земли носились стрижи, на лету склевывая мошкару; что-то варилось в котле неба, все выше и выше громоздились башни кучевых облаков с темно-сизым исподом, сталкивающиеся, поглощающие друг друга, закатные солнечные лучи били из облачных просветов, свет этот становился резок, густ и грозен, будто в высоте зрела битва. Был предвечерний час, когда тень уже настолько протяженнее предмета, что кажется — она его перевесит, опрокинет в себя, и длина ее уже почти мучительна; пространство состоит из этих теней, все вытянуто, искажено, удлинено, словно растянуто на дыбе; из переплетения теней, из предгрозового душного воздуха, из беспокойного мельтешения стрижей и явился Иван.

Прежде мы видели его только издали, хотя знали, кто он и как его зовут. Он был старше нас лет на десять и порой приезжал на дачные участки, где у его деда был дом, ни с кем не сближаясь, ни с кем не заводя дружбы — сам по себе.

Я посмотрел на Ивана — и понял, что между нами существует давняя, односторонняя, от меня идущая связь. Я встречал его три или, может быть, четыре десятка раз, мельком, встречи эти были рассеяны, затеряны как нечто незначительное меж других, казавшихся гораздо более значимыми и памятными, встреч, впечатлений, открытий. Но они копились втайне от меня самого, и внезапно, в один момент все сразу оказались в наличии, в явленности; какие-то слова, что говорили об Иване взрослые, какие-то детские наши толки — все сошлось, собралось, заполняя пустоту, возникшую, пока я плыл на теплоходе.

Так, наверное, мужчина, мимолетно встречаясь с женщиной, скажем, живущей по соседству, мог бы машинально или по необязательной прихоти сластолюбца небрежно бросать в выдвижной ящичек памяти шелест ее зимней шерстяной юбки, льнущей к ногам, едва заметную по скосу каблука на правом ботинке хромоту, легкую неловкость, возникшую, когда они встретились у лифта и он пропустил ее вперед, но сделал это с легким намеком на флирт, а потом лениво думал — зачем? И вот, открыв однажды этот дополнительный, лишь для изящества вделанный ящичек, он вдруг до озноба, до колотья в боку ясно увидел всю ее — открывавшуюся ему светло и нежно, увидел и ощутил, будто держал на руках.

Три, нет, четыре года я замечал Ивана на дачах, играя в бадминтон или прятки, ходя к колодцу, — и он тоже ходил к колодцу, я не раз видел скамью, влажную от воды, выплеснувшейся из его ведер, а однажды оставил полным колодезное ведро, и Иван, пришедший вслед за мной, наверное, унес эту воду домой, и пил ее, глотал в чае и супе, — воду, набранную мной, воду, в которой, пока я поднимал ее, крутя ворот, из ледяной глубины, отражалось мое перетекающее, фантасмагорически искажающееся лицо.

Наша связь состоялась давным-давно; и вот теперь все составные ее части, все звенья цепи, все мгновения, в которых, обособленно от остального времени, мы были связаны отсроченной и потаенной работой моего сердца, словно оказались под током, под напряжением; узнали, увидели друг друга, вспыхнули торжествующим и безжалостным светом понимания — это он!

В его фигуре была нескладность; каждый юноша переживает время, когда тело ведет себя предательски, когда все, что стараешься скрыть, беспощадно обнажается, проступает телесная тупость, точнее, отупленность; забитость, несвобода, страхи — все обнаруживает себя, показывается на свет; тело боится расти и меняться; момент возмужания, расцвета, преображения оказывается скомкан.

Нескладность же юношеской Ивановой фигуры, которую я тогда только отметил про себя, а понял и объяснил позже, была иной; в нем было что-то от жеребенка великолепной, восхитительной породы иноходцев, выращенного для бега, и нескладность происходила оттого, что он рос, опережая сам себя, и сегодняшние формы на самом деле относились к завтрашнему дню, который их примирит, сведет воедино, наполнит устремительной силой.

Он был высок, худощав, светловолос; среди дачной ребятни, стриженной «ежиком», он выделялся длинными, надвое разделенными пробором волосами; прическа потом менялась, но в первый раз я запомнил его таким.

Когда ты впервые видел этого человека, казалось, что еще мгновение назад его тут не было, он вышагнул сквозь незримый проем из другого пространства, из времени вечного лета; все дело было в его волосах — как будто бы юноше пересадили локоны прекрасной женщины в расцвете молодости. Локоны эти, чуть волнистые, сияли солнечно, с золотыми искорками, нитями, беглыми молниями-змейками; мягкая, чуть испуганная красота юноши, — таков Актеон, узревший своих обезумевших борзых, — соединялась с наваждением волос, чувственных, взывающих к плоти.

Иван никогда не заводил себе друзей в дачных компаниях; мы видели его лишь изредка, когда он приезжал на дачу в кремовой «Волге» деда, — лицо за стеклами, профиль на фоне заднего сиденья. Мечтой каждого мальчишки, естественно, было сидеть спереди, рядом с водителем, а Иван ехал в машине как значительный пассажир, которому по статусу не положено сидеть спереди; начальник, писатель, — позади, сам с собой, наедине с мыслями, с ленцой поглядывая в окно.

Вся Иванова семья жила иначе, чем соседи, они с аристократической небрежностью возвращали вещам их назначение, изуродованное бытом. Никто не видел, чтобы на кремовой «Волге» возили картошку, да и заполненного пассажирами салона в ней никто не видел, словно над Ивановой семьей вообще не были властны силы бытовой необходимости, заставляющей скучиваться, тесниться, умещаться в заранее заданный объем. На Ивановом участке никогда не висело белье на веревках, — исподнее нараспашку, — и сам участок был засажен какой-то витиеватой, образующей рябящую завесу листвы зеленью; иногда лишь, проходя мимо, в случайно открывшийся прогал можно было увидеть, как Иван читает книгу в саду.

Нельзя сказать, чтобы дачные ребята любили или, наоборот, не любили Ивана. Будь он из условных «своих», его поведение сочли бы вызовом, решили бы, что он задается, и устроили бы месть — перебили бы окна в даче, подкараулили и устроили темную; но для дачной молодежи Иван как бы вообще не существовал, словно никто не знал, на каком языке, в каких словах думать о нем.

В течение дачных лет каждый наблюдал его, каждый, вероятно, умом понимал, что Иван — такой же ребенок, впоследствии подросток, затем юноша; не обременённый излишком физической силы, вряд ли могущий постоять за себя в жестокой драке, — уроки таких драк нам преподавали деревенские парни, для которых было не зазорным драться велосипедной цепью или обрезком металлической трубы. Казалось, Ивана может взять на испуг, избить мальчик года на три-четыре моложе его, привычный к ссадинам, грубым играм, неумелой ругани; но Иван никогда не попадал в такого рода истории.

Да, в Иване было что-то женственное, но тут необходима оговорка: если сверстники почувствуют в мальчике нечто девчоночье, то его неизбежно затравят, словно во взрослении заложено принуждение к полу. Но то женственное, что чувствовалось в Иване, было, — и это ясно ощущалось, — не слабостью или изъяном, а еще одной, недоступной другим, стороной его силы, силы пластичной, текучей, силы гораздо большего эмоционального диапазона, чем отпущено обычному человеку. И в юности он находился в растянутом переживании всех — абсолютно всех — собственных возможностей, именно бездеятельно переживая, а не используя их, почти сладострастно продлевая этот момент наивысшей полноты чувственной одаренности.

…Иван вступил в круг; я нагнулся провести ножом черту, делящую круг пополам, и получилось, что я поклонился ему; он смотрел без удивления или насмешки. Меня же охватила томительная злоба: мне захотелось ударить Ивана ножом, убить его в этом кругу, на этой солоноватой, пепельной, бархатистой на ощупь земле, прокаленной огнем; я чувствовал, что происходящее — уже совсем не игра. Мои приятели смотрели с интересом — Иван не представлялся им серьезным соперником, и они были рады понаблюдать, как их сверстник сейчас его победит.

Мы скинулись «камень-ножницы-бумага»; я показал кулак — «камень», Иван обернул его ладонью-«бумагой»; первым бросать нож выпало ему. Я обычно бросал так, чтобы сразу разделить надвое чужую половину, затем — еще раз надвое оставшуюся четвертушку; так же поступил Иван. Финка, которой мы играли, была с секретом — у нее была перетяжеленная рукоятка, залитая свинцом; чтобы воткнуться в землю, она должна была падать строго вертикально, что требовало навыка. Я надеялся, что Иван ошибется на первом же броске, финка только ковырнет кострище и не воткнется; однако он метнул ее, метнул небрежно, даже не глядя, словно и не бросал, а так, уронил; финка вонзилась в спекшуюся землю, разделив мою часть круга точно пополам.

Иван так же неспешно и небрежно стер черту, прирастив свое пространство до трех четвертей и сократив мое до одной; он бросал, всякий раз казалось, что сейчас финка не воткнется. Но нет — она входила в землю ровно и крепко; я же чувствовал странное возбуждение; я никогда еще не проигрывал так легко и бесспорно, но дело было не только в проигрыше; по мере того как Иванова доля круга поглощала мою, желание бежать прочь, спастись или броситься на Ивана убывало; мне хотелось, чтобы игра не прекращалась, чтобы деление моего куска земли продолжалось до бесконечности; чтобы я убывал, уменьшался перед Иваном и всякий раз было бы возможно умалиться еще, утратить еще частичку.

Земля кострища, обведенная кругом, была сейчас моей жизнью, и Иван перекраивал ее наново, всю забирал себе; он был целым, и я приобщался целому. Я как бы наперед знал, что Иван, унижая меня, загоняя в узкий угол, в сектор круга, — потом восполнит это унижение каким-то прибытком.

Иван метнул финку в последний раз; мне негде уже было стоять, и я вышел из круга, признавая его победу.

— Как-нибудь заходи в гости, сказал Иван. — Калитка не заперта. Или я за тобой зайду. Ну, пока. — Он повернулся и ушел, будто и не играл сейчас; передо мной остался игровой круг, еще полный им, ему принадлежащий; финка торчала, отбрасывая длинную вечернюю тень, словно веха солнечных часов.

Иван выиграл меня — у меня же. Мои товарищи тотчас почувствовали, что я не просто проиграл в ножички — я рад этому проигрышу, я надеюсь на близкое знакомство с Иваном.

Меня окрестили «невестой» Ивана; выйти за забор участка теперь было невозможно — они ждали, схоронясь в кустах, заранее набрав кислых еще, каменно-твердых яблок. Как только я открывал калитку, со всех сторон летели слюнявые огрызки. Тайком подкравшись к кустам, я слушал разговоры, в которых еще недавно сам принимал участие, и глухо тосковал от идиотической резвости речи, торопливости, захлеба, спешки говорить, всегдашнего преувеличения, привирания, глупого хвастовства. В компании снова толковали о Мистере, по второму и третьему разу пересказывали истории, обросшие уже совершенно завиральными подробностями, а я в своем уединении чувствовал, как внутри заплелись в тугой клубок Иван, Мистер, желание продемонстрировать Ивану, что я не такой, как мои ничтожные товарищи, желание показать им, что я смелее их, способных только выдумывать небылицы и травить вдесятером — одного; желание совершить нечто из ряда вон выходящее, заступить дорогу черной машине, доказать себе самому, что я не напрасно отвернулся от бабушки Тани, от книги в коричневом переплете; да-да, как тот сын полка, я вызову огонь на себя, твердил я, одно желание торопило, подстегивало другое, и я с облегчением солдата, уставшего от ожидания атаки, чувствовал, что скоро на что-нибудь решусь.

ПРИЕЗД ГЕНЕРАЛА

Был июнь, ближе к солнцестоянию; лето выдалось сухим, жарким, испепеляюще солнечным; и тем чернее казался густой еловый лес за дачной оградой. Поздний вечер и ночь, средоточие детских страхов, в то лето не вызывали опаски; страшны и жутки были именно полуденные часы, когда пустеют дороги, над асфальтом зыблется горячее марево, искажающее, прячущее перспективу, горизонт; в этом мареве, в его кипящем студне могли зарождаться и внезапно делаться очень близкими фигуры прохожих, такие же зыблющиеся, неверные, текучие, тревожные; и благословенна была вечерняя прохлада, просветляющая воздух, изгоняющая призраки дня.

В эти дни на дачу всегда приезжал Константин Александрович. Что скрывать — я был горд, когда у наших ворот останавливалась черная «Волга» с номером, в котором буквы и цифры не были случайной абракадаброй, а сходились в короткий, вроде позывных радиста, читаемый код, знак власти и силы.

Генерал приезжал к моменту, когда на грядках созревали первые огурцы; бабушка Мара выносила их на тарелке, свежевымытые, пахнущие бодрым, холодящим запахом раннего утра и росы, от которого, кажется, огурцы и покрываются пупырышками; Константин Александрович ел эти первые овощи лета, еще совсем младенческие, тонкокожие, покрытые прозрачным и нежным серебристым пушком. А я, честно говоря, не мог понять, отчего генерал так рад, почему год за годом повторяется этот ритуал.

Потом в саду накрывали стол, из дома приносили патефон, квадратный ящик с заводной ручкой и орхидейным цветком трубы. Изготовленный в 1900 году, патефон был старше всех, кто около него сидел; по его царапинам, сколам лака, вмятинам на трубе можно было бы учить историю века. Ставили грампластинки, тяжелые, на одну песню, и патефон хрипел «Кукарачей», «Кумпарситой» или мелодиями из комедий Александрова. Откуда патефон взялся в семье, уже никто не помнил; мне казалось даже, что семья потому и возникла, что прежде нее был патефон; что он — из тех предметов-долгожителей, что немыслимы без определенного уклада быта, и если патефон куда-то попадает, кому-то достается, то он соберет вокруг себя мужчину и женщину, поженит их, заведет им детей и внуков, обеденный стол и занавески.

Кружение пластинки, замедление вязкого звука, когда завод кончается, — патефон представал машинкой для выработки семейного счастья, и я рад был крутить ручку, которой до меня касались десятки рук.

В тот раз генерал приехал к вечеру, когда уже решили, что ждать его сегодня не стоит — такое бывало часто, какое-нибудь срочное дело задерживало Константина Александровича или вовсе отменяло его визит.

И глядя, с каким удовольствием Константин Александрович умывается колодезной водой из рукомойника, вытирает лицо холстинным полотенцем, которое поднесла ему бабушка Мара, как, повесив на вешалку в шкафу мундир, выходит в простой одежде, ловко расставляет в саду стулья, поправляет скатерть, как несет, зажав между пальцев, граненые узкие рюмки, поминутно оглядываясь на яблони, на грядки, на старый дом с облупившейся краской, — я понял, что дача для него ближе всего к тому ушедшему миру, в котором он родился. Он отдыхает здесь, переставая быть генералом, возвращается в послевоенное детство, в слободки, где обустраивали жизнь фронтовики; один лейтенант или капитан шел в милицию участковым, другой мог сделаться бандитом, и ребенок, мальчик вырастал, видя и тех и других.

Ближе к ночи, когда застолье только-только развернулось, меня отправили спать. Обычно, зная мою привязанность к Константину Александровичу, мне позволяли досидеть до конца встречи, но тут, как я заметил, сам генерал тайком показал на меня глазами — дескать, ему пора в постель.

Мистер, — генерал что-то знает о нем и собирается сообщить это родителям.

У меня мелькнула мысль, что если бы я мог передать сверстникам слова Константина Александровича, небрежно упомянув про самого генерала, соврав, что он все рассказал лично мне, я бы мгновенно вернул их расположение, прекратил травлю и завоевал неоспоримое главенство: отблеск жуткой славы Мистера заставил бы всех слушать и слушаться меня.

Я попрощался, пожелав всем спокойной ночи. По случаю приезда Константина Александровича меня устроили спать на чердаке, и я, выждав несколько минут, открыл слуховое окно, петли которого смазывал, чтобы не скрипнули, поскольку любил выбираться ночью на крышу, по-пластунски дополз до водостока и оказался сверху над сидящими в саду. И, пока полз, понял, что не передам товарищам слова генерала, пусть они сидят в кустах с огрызками; я пойду к Ивану. Теперь мне будет чем его заинтриговать, чем привязать к себе. А в том, что Ивану интересен Мистер, я почему-то не сомневался.

— Об этом сейчас не говорят, — тихо рассказывал генерал-майор. — Стараются не говорить. У нас только один свидетель. Портреты подозреваемого сделаны с его слов. Это мальчик, товарищ первого погибшего. Они вместе были в пионерлагере, вместе сбежали в «тихий час» гулять за ограду. И некоторым кажется, что свидетель этот — липовый. Он действительно что-то видел, но гораздо меньше, чем рассказывает. Он дал описание человека, который увел его приятеля в лес, детальнейшее, без неувязок, рассказал, что убийца его припугнул, велел ничего не сообщать милиции, иначе он вернется за ним. Мы ловим сейчас мужчину, описанного мальчишкой, — рост, цвет волос, татуировка на руке, какая-то сложная, вроде морская, возраст и так далее. И кличка эта — Мистер, якобы он так назвался.

Вроде все правда, но беседовал я с этим мальчишкой… Мне кажется, что он испугался и убежал раньше, чем убийца вообще заметил, что мальчиков двое. Видел наш свидетель только тень, силуэт. Но выдумал этого Мистера, рассказал о нем вожатым. Захотел прославиться. А потом милиция, прокуратура насели, и мальчик уже не смог признаться, что соврал. Понимает, что накажут. Слышал уже про лжесвидетельство. Впрочем, многие следователи мальчишке верят. Такого Мистера разыскивать удобнее. Примет много.

— Что-то непохоже, — перебил генерала отец. — Неужели он не понимает, что чужие жизни ставит под угрозу?

Генерал не ответил. Я испытал двойственное чувство. С одной стороны, мне было почему-то стыдно за отца — неужели он действительно не осознает, какая власть заключена в такой лжи? А с другой стороны, мне было жутко, ведь я легко мог представить себя на месте того мальчика и знал, что мог бы поступить так же, выдумать Мистера.

— У него, похоже, есть машина, — говорил Константин Александрович. — И место, где он все это делает, прежде чем выбросить останки в лес. Гараж на отшибе или погреб. Скорее погреб. И вот еще что, — добавил он. — Его привлекают ребята очень определенного типа. Лет десяти-одиннадцати, не тихони, не чистюли, без физических недостатков. Не пай-мальчики, не домашние дети, такие, что любят погулять, побеспризорничать. Лица у всех шестерых похожие. — Генерал замолчал. — Бодрые, ясные. Про таких даже в одиннадцать лет скажут не «какой хороший мальчик», а «какой хороший парень». Я все думал, какая-то мысль у меня вертелась, — генерал чиркнул спичкой, ко мне на крышу потянуло табачным дымом, — что-то они мне напоминали. А потом вспомнил. Несуразица вроде, а в голове вертится. В детстве, когда в войну играли, пойдешь в лес, найдешь орешник постарше, такой, чтобы ветки были матерые, раскидистые. В середину его залезешь — а там тонкие прутья, совершенно прямые, будто из другого корня, чем ветки эти корявые. Срежешь такой прут — и лук из него, и стрела, и что угодно — гибкий, резкий, упругий, словно самую лучшую силу из земли тянул. Смотрю на фотографии мальчиков — и орешник этот вспоминаю. Может, это я сам себе придумал, но мне кажется, что он в них это чувствует. Видит издалека. И выбирает.

Я замер. Константин Александрович говорил то, чего не мог знать. Это была моя тайна: я срезал такие ореховые пруты и прятал в крапиве за забором, они были моим оружием против запутанного, завешанного паутиной, дремучего леса. С таким прутом, превращенным в шпагу, в меч, словно с заемной смелостью, входил я в густоту чащи и знал, что она не властна надо мной.

Константин Александрович рассказал об усиленных кордонах на всех пригородных станциях нашего направления; о военных вертолетах, облетающих местность; о солдатах, прочесывающих леса; о проверках картотек, о десятках уже, по ходу расследования, раскрытых преступлений; о специальных милицейских постах, маскирующихся под грибников, купающихся, рыбаков; о группе немедленного реагирования, готовой выехать по любому сигналу; о том, что дело на контроле и в МУРе, который привлекли помочь областному угрозыску, и лично у министра внутренних дел; о том, что убийцу наверняка вот-вот поймают, кольцо сжимается, он обязательно совершит какую-то ошибку, которая позволит его опознать.

При этом родители не думали о том, чтобы увезти меня с дачи и оставить в городе, пока маньяка не поймают. Никто даже не заговорил на эту тему. Наоборот, они сидели придавленные, беспомощные, мать переживала, сжимала пальцы, приподнимала руки, будто молила кого-то свирепого о пощаде.

И я понял, что где-то уже видел такие движения, такие материнские мольбы; вспомнил альбом репродукций Дрезденской галереи, привезенный отцом из ГДР, который я тайком листал; картину Брейгеля Старшего, где были снег, рыжие кирпичные дома, хмурое небо, псы, деревья — и люди в красном на конях, рассыпавшиеся по деревне, волокущие за руки женщин, убивающие младенцев.

Отцы и матери на картине так же всплескивали руками, падали на колени у стремени, безучастно смотрели в сторону желтых проталин, плакали у стен домов. Никто не вступился, не схватился за вилы или косу, жители деревни выказывали не покорность даже, а изначальную готовность принять самое глубокое страдание.

Я бы, может, и хотел уехать с дачи, но родители не могли сломать привычный ритм жизни, поступить иначе, чем всегда, резко и жестко — об этом не шло и речи. Взрослые беспокоились об опасности, грозящей ребенку, но оглядывались на соседей, тоже живших на дачах с детьми, убеждали себя не поддаваться панике — словно и здесь играла свою роль привычка терпеть и подчиняться власти, имеющей форму обстоятельств, ожидать своей судьбы, как те мужчины и женщины на картине Брейгеля. А властью был Мистер, Мистер-приходящий-из-леса, Мистер-забирающий-детей. Никто из дачных обитателей не тронулся с места, никто не увез ребенка, все жили, будто загипнотизированные удавом.

Чем уверенней Константин Александрович говорил о постах, вертолетах и спецгруппах, тем яснее я понимал, что он просто успокаивает родителей. Вопреки запрету я ходил в лес, гулял по окрестностям, еще не зная, зачем я это делаю, только напитываясь впечатлениями, которые потом должны были подсказать мне некое действие.

И, например, собирая землянику на солнечной стороне железнодорожной насыпи, где отстаивались вдалеке от станции в ожидании переформировки грузовые составы, я чувствовал порой, как зловеще липко пахнет протекший на гравий мазут, как странно хищными выглядят красные, усеянные мельчайшими волосками рыльца ягод, как темна вода в пруду и как лес, отражающийся в ней, так же отражается и во взгляде, не пропуская зрение внутрь себя, словно вся природа была заодно с Мистером.

Гараж… Машина… Погреб… Останки… Нельзя сказать, чтобы я не верил словам генерал-майора, но почему-то мне казалось, что он что-то недоговаривает или не понимает. Мистер уже успел стать для меня существом потусторонним, и логичные, ясные выкладки Константина Александровича, толковавшего о существе из плоти и крови, противоречили моим размышлениям; мне чудилось, что я вижу дальше, глубже, чем старый сыщик.

— Солдатские патрули наверняка его встречали, — сказал Константин Александрович. — Может, и не раз. Но он простой, хороший советский человек. Его не узнать.

— То есть он выглядит как нормальный? — переспросил отец, выделив интонацией слово «нормальный».

— Советский, именно советский, — ответил генерал-майор. — У меня есть одна догадка. У него должна быть какая-то специфическая вещица, которая к нему людей располагает. И показывает, что он — лицо ответственное, не власть, но близко к тому. Повязка народного дружинника, значок «Зеленого патруля», удостоверение инспектора рыбоохраны, что-то похожее. Общественник.

Советский человек, думал я, пропустив последнее слово генерала мимо ушей. Советский человек. Мистер. И никак не мог понять, почему не верю в убийцу, ищущего удовольствия в мучительстве. Конечно, это не укладывалось в мою картину мира, но было еще какое-то обстоятельство, какая-то подсказка.

Советский человек. Мистер. Мистер советский человек.

Озарение пришло.

Сколько их было описано в детских книгах — разнообразных «мистеров», неприметных рыбаков, охотников, туристов, ученых-почвоведов, фотографов-натуралистов, собирателей гербария! Даже опытный глаз пограничника не узнавал в них нарушителя границы, шпиона, диверсанта, дьявола во плоти, перешедшего контрольно-следовую полосу в ботинках, оставлявших следы копыт, чтобы убивать, отравлять колодцы, закладывать мины, сеять зло, столь же ожесточенное, сколь в конечном счете и бессмысленное, зло ради зла, или разведывать военные секреты.

В час сумерек, во время без теней являлся он, оборотень, идеальный подменыш, более советский, чем любой советский человек. Неуязвимый, будто бы зеркальный, он шел по нашей земле — абсолютный «не наш», выходец из запредельного мира, проповедующего уничтожение Советского Союза, живущего только ненавистью к СССР. Он оставлял за собой смерть, разорение, страх, отводил глаза заставам, обманывал крестьян, горожан, кого угодно. И только одно, как ненавязчиво подсказывали книжки, было страшно ему — детский взгляд. Только ребенок, неискушенный ребенок мог опознать его.

Вот почему Мистер убивает детей — они ему опасны! Аэродром, военный аэродром по соседству, все в поселке знали секретные сведения, что тамошний авиаполк первым переоснастили новейшими истребителями МИГ-29. «Полк достиг боевой оперативности», — пересказывали мы с товарищами кем-то подслушанные на станции слова, повторяя их как заклинание; «полк достиг боевой оперативности»! Вот зачем сюда явился Мистер, он кружит около аэродрома! И точно, как и написано в книгах, никто не верит, что он шпион, думают, просто убийца!

Мог ли я рассказать о своей догадке взрослым? Зачем, ведь согласно расхожему сюжету они обязаны были не поверить мне, не внять предостережению.

Пожалуй, я впервые с грустью и сожалением осознал ограниченность сил Константина Александровича, прежде представлявшихся мне безмерными.

Константин Александрович был сыщик, он служил в МУРе — но я чувствовал, что здесь он бессилен. Он был — милиционер, ловил воров, бандитов, убийц — человеков; что он мог противопоставить неуловимому, потустороннему Мистеру? Милиция шпионов не ловит, а если ловит, то не поймает, — гласил еще один художественный канон.

Да и оперативники КГБ на черных «Волгах», с пистолетами и удостоверениями, в серых пиджаках, могли появиться только в самом конце, чтобы арестовать, скрутить уже разоблаченного Мистера.

Я был внук деда Михаила, потаенного разведчика, внук деда Трофима, солдата-танкиста; и наконец я мог доказать, что я их достоин. Я с радостью почувствовал, что наконец-то оказался на правильной стороне, обрел твердую почву под ногами.

И я стал думать, с каким оружием пойду на Мистера.

У отца хранилась на антресолях охотничья двустволка; два или три раза в год он, расстелив на полу брезент, разбирал ее и чистил. Мне позволялось держать масленку, уносить грязную ветошь и один, всего один раз посмотреть в стволы, отсоединенные от приклада; два идеально круглых отверстия казались ходами в бесконечность.

Наверное, я мог бы даже попытаться стащить ружье — но чувствовал, что оно не поможет в охоте на Мистера. Точнее, если взять ружье, то охоты не выйдет — оно послужит своего рода поплавком, спасательным кругом, страхующим от погружения в глубины, не пустит в те пространства, где водится Мистер.

В ящике письменного стола отца лежал немецкий штык-нож; отец нашел его, будучи мальчиком, в грудах военного железа — разбитых танков, орудий, машин, платформ бронепоездов, которые свозили переплавлять на завод «Серп и молот» в Лефортове. Порой, когда отца не было, я тайком доставал штык-нож, потемневший, покрывшийся патиной клинок; но для этого оружия ничья рука уже не могла стать рукой хозяина, оно, пожалуй, само выскользнуло бы из моей ладони, чтобы лечь в пальцы Мистеру.

Была еще финка, та самая, которой играли в «ножички», сделанный втайне от родителей подарок Константина Александровича. Но в поисках Мистера и против Мистера финка помочь не могла — как и немецкий штык-нож, она бы приняла сторону диверсанта, человека с тысячей обликов, умеющего и изобразить солдата, и прикинуться вором.

Что-то я упустил, неправильно понял, что-то не сходилось. Только ребенок может опознать его. Ему страшен только взгляд.

И я осознал: я должен выйти безоружным, узнать Мистера — и своей гибелью, самими ее обстоятельствами, — кто-то запомнит, куда я пошел, кто-то увидит меня за несколько минут до встречи с Мистером, заметит марку его машины, — подать сыщикам знак, который безусловно приведет к поимке Мистера, сделает меня последней жертвой, которая и погубит его, достанет с того света.

Я скоро уверился, что иного пути нет; была в моем замысле восхищавшая меня точность соответствия воспитавшей меня советской вере, считавшей жертву за высшее деяние.

Еще раздумывая, как мне поступить, я вспомнил, как год назад в соседнем поселке рядом с воинской частью, с танкодромом, снимали кино. На поселковой площади устроили помост из старых досок, над ним — виселицу буквой П; там по сценарию должны были повесить партизанского связного.

«Одолженные» съемочной группой солдаты из воинской части, переодетые в немецкие мундиры, оцепили площадь; туда собрали местных жителей, попросив их достать из сундуков старую одежду, а у кого не было — тому выдали пиджаки, зипуны, шаровары, сапоги и лапти. Мы с приятелями прибежали туда смотреть, как снимают кино, но никакой магии съемочной площадки не почувствовали, зато ощутили другое: солдаты, сержанты и старшины как-то слишком ловко, буквально за полчаса, освоились в немецкой форме. Мне казалось почти преступлением просто надеть ее, я думал, что им, должно быть, будет хотеться сорвать с себя чужой мундир, чтобы не запачкаться внутренне. А оказалось наоборот, словно был какой-то злой, волнующий соблазн оказаться в «шкуре врага», побыть фашистом.

Они так слаженно выстроили цепь, так натурально, подгоняя прикладами, сгрудили на площади народ, что это нельзя было объяснить одним желанием развлечься после казарменной скуки, вкусом кратковременной власти. Я представил, каково это — смотреть на все изнутри немца, — и вдруг понял рьяную свободу, которую давала им эта роль. Все властные установления, все символы, всё специфически советское, от одежды до слов, согласно роли должны были вызывать у них ненависть или, градусом ниже, брезгливое презрение. И вот эта возможность легально вытереть сапоги красным флагом, — в фильме была и такая сцена, правда вместо флага использовали красную тряпицу, — и подгоняла их, жгла руки; «защищенные» немецким мундиром, образом нечеловека, которому ничего не дорого, солдаты, — прикажи им режиссер, — кажется, спалили бы поселок, загнали бы людей в горящие избы.

Местные жители, согнанные солдатами, тоже переродились; и вдруг — без команды режиссера, памятью и наитием — люди сняли шапки, и открылась выворачивающая душу обнаженность голов, одиночество каждой головы перед петлей. Тела были стиснуты друг другом, а головы оказались будто в стратосфере, в разреженном пространстве, где веют холодные ветры с оттенком вороненой бритвенной синевы; и смысл жеста — снять шапку, — признание единства смертной доли, единства судьбы, — больно врезался в сердце.

То, что происходило дальше, уже не воспринималось как съемка, как нечто ненастоящее, поэтому я не буду ссылаться на актерство и момент условности.

Подручные палача, двое полицаев, выволокли на помост того самого партизанского связного. Он отбивался, брыкался ногами, словно почувствовав, что происходящее уже вышло за пределы власти режиссера, что здесь разыгрывается картина много древнее, чем эпизод Великой Отечественной войны, и картина эта самовластна, как бунт, как водоворот — стихийна.

Связной оказался мальчишкой, почти что моим ровесником, чуть постарше — лет, может, тринадцати-четырнадцати. Незаметный стороннему взгляду импульс прострелил толпу — не ужас, не страх, не сопереживание, а первая волна завороженности.

Режиссер и точно и неточно выбрал актера на эту роль. Светловолосый, с правильными чертами лица, мальчишка был слишком приметен для связного. Ни растерянности, ни страха, ни забитости, гордость, смелость — им заинтересовался бы первый же патруль. Но в другом смысле выбор был сделан верно: заломив руки, полицаи пытались засунуть головой в петлю маленького героя, рожденного и воспитанного с заделом добра и веры в жизнь.

Мальчишка был крепкого сложения, из него вырос бы — будущее уже отменилось казнью — рослый, сильный мужчина. Но вдруг, когда его взяли за волосы, чтобы принудить вытянуть шею, перестать сопротивляться, — вдруг как наваждение, как нечто подсмотренное исподтишка, засияло нежным светом беззащитности его горло.

Я не знаю, видел ли кто-либо из стоявших то же, что и я. Думаю, что если не видел в таких подробностях воображения, то чувствовал — наверняка.

Благодаря этой вспышке, этому видению горла, которое вот-вот захлестнет петля, толпа и жертва сошлись в немыслимой, братской, сестринской, родительско-детской близости. Так дорог был каждому этот мальчик на помосте, что, — инверсия чувства, — его нельзя было, невозможно не отдать палачу!

Весь смысл уже не съемочного действа, а существования вообще был в том, чтобы самый лучший погиб, чтобы был отсечен самый сильный и чистый побег и смерть его вошла в каждого как собственная смерть, в которой умирает все мелкое, эгоистичное, идущее от натуры, характера, воспитания, — и тогда ты можешь переродиться.

Гибель одного героя рождает многих, равных ему, бо́льших, чем он, таков закон мироздания, таков единственный путь становления героев. Но тот, первый, непременно должен умереть, и если он не умрет, погибнут все, оставшиеся такими, как были, не восприявшие зерна вдохновляющей смерти.

Вот это воспоминание о мальчике-актере на висельном помосте окончательно и убедило меня, что мой замысел верен. Я не задумывался, почему другие погибшие дети своей смертью не разоблачили Мистера, ведь у меня был готовый ответ: раскрыть шпиона или диверсанта может не всякий ребенок; он должен быть, к примеру, внуком сторожа — отставного красногвардейца, или сыном начальника заставы; наследником их умений, превзошедшим старших. И кто, как не я, внук воевавших дедов, лучше подходил на эту роль? Кто вообще понял, что есть Мистер?

Конечно, порой в этих размышлениях я надеялся, что сумею остаться в живых, Мистер только тяжело ранит меня, — такие истории тоже встречались в книгах; а может быть, даже не тяжело, а в руку или в ногу, чтобы я мог говорить, указать, куда скрылся шпион; я и корил себя за малодушие, и замирал в предвкушении славы.

А потом вдруг накатывал страх, животный ужас от мысли о том, что я ошибся относительно себя и, несмотря на то что я открыл истинную природу Мистера, я такой же, как все остальные дети, и он просто убьет меня, как убил предыдущие жертвы.

Мне нужен был советчик, третейский судья, кто-то, кто разрешит мои сомнения; Иван, Иван, он единственный способен понять, что Мистер — не убийца-мучитель, а нечто более страшное; а если Иван скажет, что я ошибаюсь, что выдумываю лишнее, — что ж, я оставлю свою затею, ведь на самом деле мне не хочется умирать. А если Иван подтвердит мои догадки — тогда сам факт его поддержки и участия спасет меня, даст шанс не погибнуть, ведь Иван тоже не такой, как все, и, может быть, он что-то знает про Мистера, чего не знаю я. О, мы будем связаны этой тайной крепче братьев, ближе друзей, вопреки возрасту!

Иван, Иван, Иван!

СХВАТКА С ГЕНЕРАЛИССИМУСОМ

На следующий день, раздумывая, как бы мне узнать, дома Иван или нет, я пошел по дачной улице к его участку. Мои товарищи, пока в нашем дворе стояла машина генерала, прекратили осаду и не спешили возобновлять; кто-то из них встретился мне по пути и, как ни в чем не бывало, бросил «привет!»; неутомимая бабушка Мара уже разнесла по всем соседям весть, что к нам приезжал генерал из МУРа, как она делала каждое лето. И мои сверстники, естественно, желали знать подробности.

Я не чувствовал к ним вражды; рассказал все, что услышал от генерала, но так, чтобы никому в голову не пришла догадка об истинной природе Мистера.

Участок Ивана был пуст.

Вернувшись, я стал ненавязчиво, будто случайно, расспрашивать бабушку Мару о семье Ивана. Но бабушка, казалось, знающая все и о всех, только развела руками, будто негодовала на родных Ивана за их скрытность. Родители Ивана работали за границей, то ли экономистами, то ли дипломатами, на дачах их не видели уже много лет. Дед когда-то был большим чином в КГБ, но потом попал в опалу, его разжаловали и отправили на пенсию.

Бабушка говорила все это с гримасой неудовольствия, подчеркивая, что ей не нравился Иван, не нравилась его семья, не нравилось мое новое знакомство, и она всеми силами старалась это показать. А я внутренне ликовал: дед из КГБ, родители за границей — конечно же, на самом деле они никакие не экономисты, а разведчики! А значит, я был прав относительно Ивана, он, как и я, наследник, он много может знать; как я жалел, что не спросил бабушку раньше, как мне была понятна обособленность Ивана, его нежелание знакомиться с дачными компаниями; вот будет для него сюрприз, когда окажется, что среди обычных детей есть такой же, как он, его младший спутник, ученик!

Поздно вечером я вылез из окна, спустился вниз по яблоне, прокрался мимо заборов, мимо уснувших ленивых псов к участку Ивана и вскарабкался на забор.

На веранде у Ивана горела лампа; веранда была большая, просторная, со всех сторон остекленная, и Иван сидел в кресле как бы в стеклянном параллелепипеде, в аквариуме желтого приглушенного света. Кругом была темнота, из нее вылетали мошки, тыкались в стекло, и я, перебравшийся через забор, стоял в среде этой темноты, будучи неразличим для Ивана, даже если бы он посмотрел в мою сторону.

Иван был на даче один; он пил вино, портвейн из толстостенной зеленой рюмки, ставя ее на такое же зеленое сукно стола; я впервые рассматривал внутренности его дома, теперь уже взобравшись на поленницу, и мне, привыкшему к собственной даче, к тому, что дачный домик возводится из подручных материалов, обставляется чем Бог пошлет, было странно видеть тяжелую старую мебель, большое зеркало в деревянной раме с резьбой, картины на стенах; все мы обходились бумажными репродукциями, а здесь висели настоящие полотна.

И я, уже не соображая, что делаю, не имея силы отказаться от намерения, вышел из темноты, прошел, стараясь не ступить на стык, по плитам дорожки, поднялся на крыльцо и постучал в дверь, скрываясь за ней, единственной непрозрачной частью стеклянной веранды.

— Здравствуй, — сказал Иван, открыв. — Наконец-то ты решился. Ты стоял там, за этой березой, да? А то я уже устал. Заходи, заходи. Ты пробовал портвейн? Будешь? Сбежал, да? Тебя не отпустили бы в такое время, родители, да, я понимаю. Заходи.

Мне почему-то стало стыдно за мои старые, заштопанные штаны, за драные футболку и свитер с прорехой на локте, но в то же время я понимал, что Ивану нет до этого никакого дела, он великолепно равнодушен к таким подробностям. Глоток портвейна, которого я прежде не пробовал, оставил сладкое жжение на языке, соблазн откровенности.

Боясь, что не решусь, я сразу начал говорить — о Мистере, о рассказе генерала, о том, как я догадался, кто такой Мистер на самом деле, о взгляде ребенка, которого он боится; о своем намерении пожертвовать жизнью ради поимки Мистера, о самом Иване, который наверняка думает об убийце.

Иван молча слушал, мелкими глотками пил вино.

А потом ответил, как бы что-то взвешивая:

— Мне нужно подумать. Я предполагал совсем другое. Иди сейчас домой. Завтра встретимся.

На прощание он положил мне руку на плечо. А я шел по вымершей улице, где на сухой земле кто-то расчертил «классики», и чувствовал смутное сомнение: зачем я доверился Ивану? Не лишний ли он? Но темная ночь подсказывала: нет, не лишний, сам ты испугаешься, все так и останется мечтой, а Мистера поймает кто-нибудь другой. Иван поможет, Иван не позволит струсить. Без него ты слаб, он твоя сила, твое желание, твоя смелость!

Наутро у калитки просигналила машина; Иван махал мне рукой из бежевой «Волги», как будто не было вчера никакого разговора.

— Купаться поедем? — приглашающе кивнул он.

— Купаться? — переспросил я; мне как-то не приходило в голову, что Иван может купаться. Его никто никогда не видел на дачном пруду, где бывали все от мала до велика, часами плескались в воде, лежали на вытоптанной траве, постелив старые полотенца, играли в карты, пекли картошку, ловили рыбу и раков. Мне казалось, что его худощавое тело — а он не носил ни шорт, ни футболок, ни рубашек с коротким рукавом — аристократически не терпит открытости, натура его не выносит демократичности, панибратства воды, превращающей всех в одинаковых земноводных, сближающей, тогда как воздух — разделяет; купающиеся удивительно похожи друг на друга, они образуют словно бы какой-то подвид в человечестве, и представить Ивана на пруду можно было только в качестве естествоиспытателя, наблюдающего за этим подвидом.

— Купаться, — ответил Иван. — Поехали.

— А если остановят? — спросил я, внутренне смутившись, даже испугавшись от такого скорого, ничего от меня не потребовавшего сближения с Иваном.

— У меня вообще-то есть права. — Иван открыл бардачок, там лежало портмоне. — Давай садись.

Мы поехали; уже остался позади пруд, ближний лес, мелькнула деревня, потянулись гороховые поля. Иван вел ровно, наслаждаясь, кажется, именно этой неторопливостью, «взрослостью» стиля езды, словно он был опытный, много повидавший водитель. «Волга» пошла на обгон трактора, в прицепе на сене сидели женщины-колхозницы, возвращавшиеся с поля. Иван чуть задержал машину на пустой встречной полосе, и справа от меня медленно проплыло многорукое, многолицее, загорелое женское существо, боковой ветер трепал, обдувал платья и платки, ткань от работы пропиталась потом; одна, молоденькая, приладившая на голову лопух от солнца, помахала им, как шляпкой, а другая выразительным жестом приподняла чашечками ладоней свои тяжелые груди. Я смутился, а Иван, уводя машину вправо, коротко подмигнул — мол, в компании со мной и не такое бывает, подмигнул без скабрезности, радуясь и лопуху, и улыбке, и красивой груди.

Мы ехали к Москве-реке; машина нырнула в старый еловый лес, начался спуск в долину, я знал эту дорогу, иногда родители возили меня сюда на велосипедах. Но Иван свернул куда-то в другую сторону, посигналил у шлагбаума, что-то сказал вахтеру, и мы въехали за кирпичную стену, где рос тот же самый лес, что снаружи, но тут он казался сумрачнее, тише, будто давал острастку гостям. Еще несколько сот метров, два поворота — и нам открылся кирпичный замок в английском стиле, красно-белый, с декоративными башенками; по ближним дорожкам степенно гуляли люди в халатах, не обратившие внимания на «Волгу». Я никогда не знал, что в наших местах есть такой замок, впервые оказался на территории, закрытой от посторонних, и это продолжало ряд чудес, случающихся, когда ты вместе с Иваном.

— Замок князя Кербатова, — прокомментировал Иван так, будто лично был знаком с князем и готовился рекомендовать меня ему. — Если бы не эти ходячие трупы, было бы совсем хорошо.

Место действительно было прекрасное; ельник сменился сосняком, вниз к реке сбегали кусты орешника, из-под травы виднелись высыпки белого песка, и казалось, что от одного прикосновения подошв к теплой земле, усыпанной прелыми иглами, нарзанные токи поднимаются от пяток к пояснице. Тут был склон долины, тут выступали на поверхность сокрытые пласты, били родники, растения росли гуще от близости реки, от плодоносных ее туманов.

В гуляющих я узнал сановных стариков, может быть, генералов, начальников, людей власти. Раньше, встречая их во дворе дома на Соколе, я опасался, как бы они не заметили меня, не сочли за непорядок, что я невозбранно брожу по их тротуарам. Я привык к важности их мундиров, серых пальто и шляп, к их праву отгораживаться шлагбаумами и заборами, жить в особых домах, гулять в халатах по аллеям невиданного замка, пока где-то в здешних шкафах, отглаженные прислугой, висят их тяжелые кители и костюмы.

Но одной репликой Иван показал мне другую картину: старики превратились в потешные фигуры, еще не подозревающие о том, что их время подходит к концу. Я уверился, что он имел право так говорить — без юношеской иронии, а просто как человек знающий.

Оставив машину, мы сошли на пустой дощатый причал, где были привязаны несколько лодок без весел. На другой стороне реки купались дети и подростки из окрестных деревень, мелькали загорелые тела, летели брызги, и быстрое течение сносило пловцов вниз за речную излучину. Здесь была тишина, горько и благостно пахла крапива, и мелкая плотва сверкала оранжевыми мазками плавников среди длинных, переплетаемых стремниной косм водорослей.

У Ивана было белое тело; под солнечным светом, на фоне буйной ярко-зеленой травы, среди соцветий клевера, оно казалось почти мраморным. Солнце, стремительная вода, занозистые доски причала, крик и веселье на дальнем берегу — все это было благородно-чуждо Ивану, и он поежился от солнечных лучей, будто они покалывали его.

А затем он невзначай повернулся, и я увидел родимое пятно на левой лопатке. Оно было нежного цвета кофе со сливками; не уродство кожи, а пергаментная печать на ней, в чьей форме при желании можно было разглядеть и дубовый лист, и летучую мышь, и след диковинного зверя; приметное, размером в пол-ладони.

Знак Ивана говорил о его внутреннем масштабе, знак был красив, он делал и без того ощутимые особость и превосходство Ивана чем-то удостоверенным, будто то была всем интуитивно внятная печать высших сил.

Оробев, я решил скорее плыть, чтобы не выдать свой интерес к родимому пятну. Нырнул, проплыл до середины реки, вернулся, борясь с течением, а Иван смотрел на меня с причала, может быть, даже сопереживая простоте моих радостей — река, свет, рыбки-уклейки, шныряющие у самой поверхности, в прозрачном слое солнечных бликов.

Я выбрался на причал; Иван размялся — и ласточкой, без всплеска ушел в воду, словно дожидался, когда я закончу купаться и река освободится для него одного.

В стороне от причала, ниже по течению и ближе к середине реки, на дне лежал окатанный ледниковый валун. На поверхность он выступал небольшой серой выпуклостью, похожей на лоб слона, и казался безопасным. Но если присмотреться, за валуном светлая речная вода темнела — там был мощный водоворот, втягивающий в себя речные струи, его скрытая сила чувствовалась и с берега.

К этой воронке и поплыл Иван. Он греб кролем, переходил на баттерфляй, был то рыбой, то взлетающей птицей, стремнина несла его к валуну. А я, стоящий на причале, в мгновение прозрел реку до самого дна, уловил все глубины, мели и омуты, песчаные наносы, кремнистые перекаты. И увидел в воображении валун целиком — громадный, с вагон размером, он под водой разделял реку надвое, водоворот вырыл за ним огромную яму, в ней били ледяные ключи, способные до судорог ожечь мышцы; ни одна рыба не заходила туда.

Валун ждал в реке — ослабевшего пловца, ребенка, рискнувшего переправиться на другой берег, и я успел подумать, не стоял ли этот валун прежде на соседнем песчаном обрыве, не приносили ли ему человеческие жертвы?

Бог, невообразимо древний бог, старше Перуна и Велеса, бог из каменного века, рухнувший с подмытого рекой обрыва, лежал на дне. У реки доисторические люди отыскивали острые кремни для топоров и стрел, а великий камень с Севера почитали, верно, родителем всех других камней. Теперь он утоп, продавил своей тяжестью речное ложе, но не упокоился окончательно. Я крикнул Ивану, чтобы он не плыл к валуну, но он не слышал, голова его лишь на секунду показывалась из воды, он греб, наверное, с открытыми глазами, глядя на рыб и водоросли.

Он плыл целеустремленно, быстро, по ровной прямой. Но вот он пересек внешний круг водоворота, руки завязли в мертвой зыби, тело, ловкое тело стало двигаться против своей воли, увлекаемое в глубину.

Иван нырнул, вынырнул, стал грести сильнее, но водоворот медленно закружил его, прозрачная, беглая речная вода, взвихряясь, оказалась неимоверно сильной, в ней не было опоры, и стремительный пловец превратился в пойманное, беспомощно барахтающееся существо. Зачем он поплыл туда? — думал я, а глаза уже искали весла; если привязаны лодки, значит, есть и весла, вряд ли их уносят далеко. Весла нашлись под причалом, я вытолкнул легкую пластиковую посудину и погреб к Ивану. Он пытался прорваться к камню, чтобы залезть на него и отдышаться, но валун отталкивал его отбойной волной, забрызгивал глаза и рот пеной; Иван бросил грести, надеясь, что течение вынесет его из водоворота, но водяной вихрь тут же потащил его вниз.

Лодка шаркнула о камень, водоворот накренил ее, присосался к днищу, развернул. Иван, ошалелый от борьбы, нахлебавшийся воды, все-таки уловил тень, закрывшую солнце, вцепился в причальный конец, который я бросил ему. Через несколько минут, обмякший, он был в лодке; во взгляде его смешались страх, злость и радость. «Ты спас меня, — проговорил он с неожиданным удовольствием, — ты спас меня».

А я, понимавший, что никогда не рискнул бы вступить в противоборство с водоворотом, смотрел на него, как смотрел бы на героя, посмевшего схватиться с водяным в его логове; кто Иван, откуда, что значит его родимое пятно, что делает он среди обычных людей?

Потом мы сидели на берегу, отдышавшийся Иван рассказывал, как он изредка приезжает сюда сражаться с водоворотом, и ему всегда удавалось выплыть. Наверное, из водохранилища выше по течению сбросили воду, предположил он, река еще не успокоилась, и водоворот стал опаснее, чем обычно; я же тайком рассматривал Ивана, видел, как перетружены мышцы, как разбухли вены, и удивлялся, словно я создал это тело, одним движением извлек из небытия.

Я так никогда и не понял, что на самом деле происходило в тот день. Играл ли Иван от начала до конца, изображая, как водоворот затягивает его, хотя мог выплыть? Играл ли он до какого-то момента, а потом водоворот неожиданно взял над ним верх? Или он не играл вовсе, а действительно недооценил мощь воронки?

— Знаешь, как старики генералы зовут этот камень? — вдруг как бы невпопад спросил Иван. — Генералиссимус. А некоторые — Иосиф Виссарионович. Но чаще — Генералиссимус. Они десятилетиями сюда ездят, здесь все их военные болячки знают. Заведующий санаторием тоже из фронтовиков, тут у них излюбленное место и закрытый клуб. И уже никто не помнит, кто первый назвал камень Генералиссимусом. Новеньких к нему водят, вроде как знакомиться. Вот родник, вот причал с лодками, вот сосновая аллея, а вот Генералиссимус. Я видел, как одного приводили, генерал-майора авиации, седого, в шрамах…

Иван взял паузу, обдумывая, как лучше рассказать, а я снова вспомнил дом на Соколе, генералов, спускающихся по ступеням, седого летчика, изображавшего для внука самолет, — не о нем ли говорит Иван?

— Очень серьезный старик, местные в основном размякшие какие-то, а тот словно из металла выточен, — продолжил Иван. — Я думал, он рассмеется, мол, совсем старые вояки сбрендили, камень у них — Генералиссимус, санаторные калории в голову ударили, минеральная водичка пузырьками в мозг ушла, скоро дубам и соснам звания присваивать станете. А летчик, видно сбивали его, осколками кабины лицо посекло, постоял, постоял, а потом к фуражке под козырек взял. И деды вокруг закивали-закачались: наш, наш человек, в корпус его повели, и так переглядывались, словно и утопить могли, немощной толпой набросившись, если б он камень Генералиссимусом не признал.

Иван смотрел на камень, едва не забравший его жизнь, а я проникался смыслом его слов, вспоминая двух мальчиков, перебегавших дорогу перед черной машиной Сталина. Кто же, кто же такой Иван, если он способен не дразнить Генералиссимуса, а бросать ему вызов и бороться с ним? В том, что древний валун, обожествленный стариками генералами, именем Верховного водившими войска в бой, в каком-то смысле действительно есть сегодняшний Сталин, у меня сомнений не возникало.

Если бы я был внимательнее, я бы понял, что Иван что-то досочинил в этой истории, ведь я сам поступал так же.

В школе, где учительница знала, что мои родители много поездили по стране, я стал придумывать для себя путешествия: дескать, я видел пик Коммунизма на Памире и даже поднимался на его подножие, был на реке Урал в том месте, где утоп Чапаев, посещал Шушенское и заходил в избу, где жили в ссылке Ленин с Крупской.

Первую историю я нафантазировал просто от скуки, еще опираясь на какие-то факты — меня действительно думали взять на Памир. Но тут же понял, что строгая, не дававшая ученикам спуску учительница начала относиться ко мне так, будто я совершил паломничество по святым местам: я, ребенок, стал значительнее и авторитетнее ее, взрослой. И уже не мог удержаться от продолжения фантазий, защищавших меня от дисциплинарных придирок и уходивших все дальше от действительности.

Но в отношении Ивана я даже не мог предположить, что он присочиняет или лжет. Зачем, кому — мне? Зная свою склонность к обману, я полагал ее исключительной и вынужденной; я не до конца верил бабушкам и родителям, чувствовал, сколь многое они недоговаривают, скрывают, и так же устало привык к собственным умолчаниям. Но Иван? Иван явился мне как вестник правды, человек со стороны, которому никаким образом не может быть нужно, чтобы я чего-то не знал или верил в какой-то якобы спасительный обман.

Мог ли я догадаться, что Иван использует ложь как инструмент? Тот, кто лжет, имеет власть над верящим ему; Ивана интересовал обман не сам по себе, как то бывает с выдумщиками и фантазерами вроде меня самого. Обман для него был формой власти, создавал эту власть; из ложных предпосылок он выращивал истинное чувство, истинную привязанность, и, кажется, именно этим и упивался.

Но такие размышления были за горизонтом моих возможностей.

Я ночью думал о том, что ты вчера рассказал, — вдруг заговорил Иван. — Ты прав. Мистер действительно шпион или диверсант, иначе его давно бы поймали.

После схватки с валуном-Генералиссимусом я был готов к тому, что Иван отдаст мне по-военному четкий приказ, как ловить Мистера; он медленно, одолевая усталость, продолжил:

— Это твое задание. Только твое. Я не смогу тебе помочь. Я его только спугну. Или он меня убьет. — Иван на секунду прикрыл глаза, как бы обозревая изнутри обессиленное тело, и у меня перехватило дыхание от искренности его слов, от признания слабости.

— Я бы рискнул, все равно рискнул, — сказал Иван. — Но у тебя получится лучше. А я буду тебе помогать, чем смогу.

Может быть, я бы в конце концов и опамятовался, сделал бы вид, что ничего не было, — даже ценой разрыва отношений с Иваном, — если бы не одна деталь, одно обстоятельство, которое перерешило и закрепило все.

Говоря со мной, Иван разволновался, кровь прилила к его обычно бледному лицу, из левой ноздри медленно, переполняясь сама собой, вытекла густая багровая капля крови. Иван уловил мой взгляд прежде, чем почувствовал соленое шершавое тепло над губой, вынул из кармана лежащей на досках причала рубашки платок, промокнул кровь, оставив на коже розовый отпечаток, и, как бы вынужденно извиняясь за неприличное, сказал:

— Слабый сосуд.

Вот эта фраза — «слабый сосуд», — она и решила все. Пока — секунду, две, вечность — капля текла по бледной коже, я чувствовал плотское вожделение к крови Ивана, насыщенной, преисполненной багреца. Я был влюблен в человека, чей организм, волнуясь, буквально источает кровь, ощущал ущербное превосходство моего тела и свое назначение — охранять, беречь Ивана, чтобы ничто не нарушилось в этом великолепном, вызывающем умопомрачительный восторг и тревожную жалость высшем существе.

«Слабый сосуд». Тело Ивана было «слабым сосудом», а я — так решила жизнь — стал стражем сосуда, затем я родился на свет. И я поймаю Мистера, чтобы Иван остался невредим, чтобы он не отправился на безнадежную охоту, которая закончится его гибелью.

ЛОВЛЯ НА ЖИВЦА

День за днем я упорно бродил по пустынным дачным окрестностям, стараясь, чтобы никто знакомый не заметил меня — и чтобы меня заметил тот, страшный, незнакомый — Мистер. Редкие встреченные люди открыли мне, что в каждом, почти в каждом есть тайная жизнь, которую можно подсмотреть в замочную скважину случайного мгновения, если уметь и хотеть видеть.

Началось все с велосипедиста, это был деревенский почтальон, я потом узнал его, но сперва увидел просто человека на велосипеде. Он ехал полем, пшеничным полем, въезжая на взгорок, пригнулся к рулю, и на мгновение показалось, что педали крутит безголовое тело в темных брюках и штопаном, в наростах латок, пиджаке. Обезглавленный мертвец мелькнул — и снова передо мной ехал человек, но я уже ощутил укол страха. Велосипедист подкатил ближе, и я испугался еще сильнее — но уже не его, а велосипеда.

Велосипед предстал как зловещая пыточная машина — крутятся спицы, способные оторвать, если сунешь, палец, заостренные зубцы «звездочек», металлически похрустывая, перебирают, проматывают цепь, которая может раздробить суставы.

Но самый ужас почему-то был в никелированных рогах руля, на котором, как упитанная улитка, прицепился блестящий звонок с железным «ушком». Я подумал, что если ездок позвонит сейчас, сигналя мне, это и будет последний громкий звук, который я услышу в жизни. Велосипед, тихие его шины, петляющий неприметный след… Никто даже не подумает связать убийство и велосипедную колею, тут много следов на дороге, а потом, это нелепо — убийца уехал на велосипеде. Мы одни в поле, видны всем — и никому, никто не смотрит, это миг, удобный для злодейства, тот самый «недобрый час». Велосипедист промчался мимо, кивнул, и только тут я понял, что это знакомый почтальон.

Затем были другие. Мужчина ранним утром нес по обочине шоссе большой прямоугольный кусок зеркального стекла. Он проходил гиблый поворот, где часто случались аварии, в кювете густо росли пропитавшиеся пылью обочины ольхи, а на них висели обесцветившиеся, замызганные венки; казалось, что в мусорной берлоге леса живет монстр, пожирающий людей и машины.

Зеркало было слишком велико, чтобы нести его под мышкой, и мужчина держал его перед собой, подложив под ладони вчетверо сложенную газету. От этого очень остро — в буквальном смысле — ощущалась режущая, с раковистым изломом, кромка зеркального стекла. Я шел ему навстречу — и двигался навстречу себе самому, отраженному в зеркале. Сбоку были гнилые ольхи, кювет, из которого никогда не выгребали мусор автокатастроф, и он копился там — битые фары, искрошившиеся стекла, куски обшивки, резиновые удавки прокладок, сгустки масла, свечи, потекшие аккумуляторы. Я шел и ждал, что из-за непроницаемой амальгамы, как бы изнутри отражения, изнутри моих собственных черт вдруг возникнет лицо, бородавчатое, в красных тугих желваках, какие бывают на листьях осины, лицо сатира, лешего. Я оцепенею, без слов все понимая, сам сверну в лес, а на дороге останется только зеркало, прислоненное к корявой ольхе, отражающее темные заросли с другой стороны шоссе.

Был еще грибник, старик, в любую погоду ходивший в черном дождевике, с большим обтерханным лукошком и длинным кухонным ножом, истончившимся от заточки, превратившимся в тонкий стальной щуп, который гибко проскользнет сквозь закаменевшие от испуга мышцы, протиснется под ребра, узким, как птичий язык, острием нащупает во внутренних потемках тела самое сокровенно-живое — и одним проникающим касанием остановит жизнь. Старик бродил в дальних осинниках, ворошил палкой листву, хотя подосиновикам было еще не время, и казалось, что он ищет какой-то встречи, какого-то узелка в перепутанном клубке малых лесных тропинок.

Был магазинный сторож, собиравший днем малину и вечером перед дежурством носивший на станцию продавать. В знойной, горячечной духоте лесных полян, залитых ослепляющим солнечным светом, в густых цепких зарослях малинника, где только слышишь, а не видишь, где зудят слепни и комары, еще больше сгущая духоту, сторож двигался бесшумно, обдирая, стряхивая малину с ветвей в бидон, привязанный к поясу. Одетый в темное, плотное, чтобы не чувствовать укусов и колючек, он внезапно возникал из проломов в малиннике в белой своей шляпе, и шляпа, скрывавшая глаза, неестественно, стерильно белая, резко контрастировала с руками — большими, лопатообразными, покрытыми побуревшей сукровицей малины.

Сок ягоды, созревающей во влажной духоте за два-три дня, въелся глубоко в кожу. Опустив испачканные руки, сторож стоял, отдыхая, в пустоте перекрестка лесных просек у красного квартального столба. В малиннике отсвечивали матовым исподом листья заломленных малиновых кустов, и казалось, минуту назад там кто-то дрался, метался, пытаясь высвободиться, отсюда — разор, сломанные ветви. Сторож стоял, перекуривая, утирая пот, но виделось, что не малину он там собирал, что в глубине листвы, скрытое ветвями, лежит чье-то тело.

В один из дней я забрался совсем глубоко в лес, туда, куда мы лишь изредка доходили с родителями, когда осенью на пнях и трухлявых валежинах высыпали опята; там росли высокие, тяжеловесные, далеко друг от друга отстоящие ели. Они затеняли землю, не давая пробиться подлеску, понизу стелился мох, и в пространстве между землей и нижними отсохшими ветвями скопился незримый дневной сумрак, подпитывающийся бесконечным тлением опавшей хвои.

Прель, кисловатая сырость были в воздухе, меж еловых корней разрасталась трехлистная кислица. Из прогнившей колоды выперли сморщенные, как мозг, желтые грибы; ведьмиными кругами торчали по земле бледные поганки, отороченные по краю шляпки трупной белесой зеленью. Я шел, и мне казалось, что мое присутствие оживляет ведьмины круги, они ширятся, разбегаются, как капли на воде, старый еловый лес раздвигается, открывая мне коридор, путь в глубину чащобы.

За деревьями что-то мелькнуло: бродяжье логово из досок и рубероида, устроенное в старом танковом окопе. Возникло ощущение, что в логове кто-то или что-то есть; не обязательно человек, животное, может быть, топор, нож, гвоздь, молоток, который прикидывается просто украденным, а на самом деле им проломили кому-то голову.

Вдруг как спасение пришла мысль, что бродяжья землянка сделана в танковом окопе, где стоял, может быть, Т-34, а значит, место, пусть и оскверненное, не может быть окончательно дурным. Представив себе танк, замаскированный ветками, размесивший гусеницами податливую лесную грязь, я шагнул внутрь.

Изнутри бродяжья хижина казалась желудком гигантского зверя; с потолка свешивались тонкие древесные корни, похожие на кровеносные сосуды или щупальца; от стен пахло гнилью и сыростью земляной утробы. Когда глаза привыкли к сумраку, я рассмотрел нары у стены, человечьи гнезда из засаленного тряпья, пол, заваленный на глубину щиколотки объедками, бутылками, консервными банками, окурками, гнилыми капустными листьями — наверное, украли в магазине на станции кочны. На высоком и толстом чурбаке теснились десятки свечных огарков с мертвыми, мучительно изогнутыми рыльцами фитилей, все было засыпано горелыми спичками.

Здесь ли прячется Мистер? Внезапно мне стало так страшно, что я побежал, не разбирая дороги, домой, представляя, как умираю там, раненый, среди гнили и грязи; эта отвратительная смерть явилась мне так реально, что я отступился внутренне от намерения поймать Мистера. Мне казалось, что и Иван, прежде с восхищением слушавший мои истории про безголового почтальона или сторожа с окровавленными руками, повторявший, что я все ближе и ближе к цели, что у меня верный взгляд, теперь как-то устал, разочаровался в охоте, будто думает, что ошибся во мне, я — не тот, кто способен опознать Мистера. И я лишь большим усилием воли запретил себе пойти к Ивану и отказаться от поисков; еще один день, сказал я себе, еще один день, еще одна попытка, а потом — все.

И вот назавтра я шел по шоссе; был тот послеобеденный час, когда в жару пусты дворы и дороги, и сон, тянущийся, как слюна изо рта идиота, сон без сновидений, без чувств, погружает окрестность в какой-то теплый крахмальный кисель. Люди, псы, птицы, кошки — все попрятались, все убрались в тень, и только мухи сомнамбулически бродят по равнинам обеденных столов, карабкаются на фарфоровый или стеклянно-резной храм сахарницы, на пористые глыбы хлебных крошек, обходят кругом озера тазов, где замочена — вымыть позже, когда спадет жара, — посуда.

Запах разгрызенных куриных костей, мыла, подгорелого масла витает в кухнях и на верандах, просачивается в комнаты, и мухи, пока люди спят, медленно перебирают лапками по телам спящих, подходят к веку, словно стараются заглянуть за его занавес.

По шоссе никто не проезжал. Я чувствовал, что возникла пауза: на километры в обе стороны, до станции и до деревни, на дороге нет машин, ни самосвала с песком с военного карьера, ни легковушки, ни автобуса. Те немногие, кто собирался куда-то ехать, может быть, встречать первую после перерыва электричку, замешкались, выбрали другую дорогу, внезапно решили повременить, остановились с кем-то потолковать у закрытого на перерыв сельпо, стрельнуть сигарет.

Так получилось «окно» неприсутствия, десять-пятнадцать минут, выпущенные из всеобщего существования. Накатанное, наезженное шоссе оказалось в это время гарантированно, безнадежно безлюдным, как если бы это был самый глухой угол леса.

Я замер, ощутив — вот оно, то время, в которое действует Мистер, он знает, он чувствует такие паузы и, как балетный танцор, «приземляется» только в них. Он, словно локатор, вычисляет дыры, выпадающие из поля зрения занятых своими делами людей, недоступные их слуху, и ныряет из дыры в дыру, возникая между людей, в глухих промежутках от одного прохожего до другого. Только случайный какой-нибудь мальчишка может встретиться ему, жалкий дурачок, не вовремя и не туда забредший, поэтому его жертв и находят там, откуда, казалось бы, невозможно уйти незамеченным, но Мистера никто не видел.

Время, пространство — я физически ощутил их динамику, их разреженности, уплотнения и спазмы; я проник в среду обитания Мистера — в это слитное времяпространство. И тут, словно сквозь завесу пейзажа, ярко блеснуло из придорожных кустов лобовое стекло стоящей там легковой машины.

Детский взгляд вынужденно нацелен на поиск укромных мест. Взрослый увидит ничем не примечательный ландшафт, а ребенок обнаружит петлю дорожки, где кусты скроют стоящего, темное логовище между двумя низкими елками, где можно залечь; на этом умении строится игра в прятки, соревнование в ловкости исчезновения. И я понял, что владелец машины не случайно выбрал место, где ее поставить, что этот съезд с шоссе — каморка, пазуха, которую пропустит зрение пешехода или водителя. Я должен был бы пройти мимо, глядя в другую сторону, притворившись, что не заметил машины. Но свернул, свернул с шоссе, сам себе объясняя, что это лишь любопытство к оставленной «Ладе», которую можно потрогать, посмотреть, что в кабине, представить себя на водительском месте.

Серая побитая «девятка» с подгнившими арками колес, пыльная от сельских дорог; на заднее сиденье брошена скомканная брезентовая куртка. И больше ни одной вещи, по которой можно что-то понять о водителе; но и ничего страшного, машина как машина.

Грязь на бортах густо прочертили кривые линии — много раз заезжала в лес, цепляла ветки; вчера вечером шел дождь, но на пыли нет потеков — ночь стояла в гараже; почти лысая резина, просевшие амортизаторы — на ней часто и много ездят; номера не читаются, и спереди, и сзади запачканы глиной и травой, будто бы «девятка» застряла в яме и выбиралась враскачку, взад-вперед, задевая обоими бамперами землю. Обычная сельская машина, каких пруд пруди у станции, поменявшая пяток хозяев, чиненная в гаражах.

Но что-то было еще, чего я не мог уловить, и кружил вокруг машины, смотря в кабину, заглядывая под днище, принюхиваясь. И вдруг понял, что дело не в машине — примятая колесами трава еще распрямлялась, значит, «девятка» заехала сюда недавно и водитель где-то рядом, неподалеку, — прячется?

Он вышел из леса, боком выскользнул из плотно растущих рябинок на вырубке. Лет двадцати пяти — тридцати, темноволосый, худощавый, хрупкий в кости, не вошедший, несмотря на возраст, в мужскую стать; узкое, вытянутое книзу лицо, немного анемичное, будто не знавшее сильных страстей. Он, наверное, хотел выглядеть щеголеватым, модным, но стриг его плохой парикмахер, джинсы, ковбойка и кроссовки были куплены на поселковой толкучке, где торговали подделками подпольные цеховики. И эти подробности — неудачная стрижка, аляповатая одежда, ранняя сутулость, нога, которую он чуть подволакивал, — сразу складывались в узнаваемый образ. Если бы я встретил его на станции, то перевел бы взгляд на кого-нибудь другого: этот водитель был просто, безыскусно непривлекателен, и я бы потерял к нему интерес раньше, чем запомнил черты его лица.

Шагая к машине, он неуверенно улыбнулся, помахал мне рукой, а я сделал вид, что смутился, но продолжал, скосив глаза, внимательно рассматривать пришельца. Теперь, когда я присмотрелся, он кого-то напоминал мне.

Мягкость, невозмужалость чувствовались в нем, — тренер, школьный учитель физкультуры, которые всегда около детей, с детьми. Они любят прикоснуться, погладить, приобнять, пощекотать травинкой, любят барахтанье, шуточные схватки в кучу-малу, спорт, туристические походы, постоянно придумывают соревнования или игры, только бы вокруг были бег, суета голых рук и ног. Не дети их привлекают, а сопровождающая рост сила, от которой назавтра заживают ссадины и с легкостью забываются вчерашние обиды.

Парень, вышедший из рябинника, точно не мог быть Мистером. Я понимал, что шпион способен носить любую личину, и поверил бы в какую угодно, кроме этой. Ведь у меня был такой вожатый в пионерлагере, обожавший мальчишеские локти и коленки, худые, острые, постоянно покарябанные. Он сам разминал и прикладывал к царапинам подорожник, мазал их зеленкой, сам, прежде чем вести к врачу, осматривал воспаленные лимфоузлы или железы — его манили эти болезни роста, их уродующие формы, будто он искал в каждом ребенке гадкого утенка, отверженного, ждущего защиты и покровительства. Вожатый носил такую же неказистую прическу, сторонился громогласной толстой поварихи, подшучивавшей над ним, часто гулял один в лесу.

Мистер — почтальон, Мистер — пастух, Мистер — лесник, Мистер — путевой обходчик, Мистер — электрик, Мистер — комбайнер, Мистер — охотник, Мистер — косарь, сто вариантов, сто обликов, только не этот безобидный парень, наверняка работающий в поселковой школе или в большом пионерлагере за лесом.

Но почему я так беспокоюсь?

— Ты что, мальчик? — спросил, подойдя вплотную, парень. — Тебе плохо?

Кажется, он и в самом деле подумал, что со мной случился солнечный удар или я просто неважно себя почувствовал от жары.

Рассеянным зрением я осмотрел пространство вокруг; до окраины дачного поселка было около километра, крика никто не услышит, хотя стоит тишина. Вокруг поросшие крапивой груды мусора, этот неприметный сворот с шоссе дачники превратили в свалку, все грибники и гуляющие обходят это место далеко стороной, захаживают сюда только бродяги, да одичалые собаки устроили лежку, вон мелькнула одна, вислобрюхая шавка с оборванным ухом, рвет зубами пакет с объедками.

— Ты, наверное, сильно испугался и думаешь, что я Мистер. — Парень улыбнулся, рассмеялся коротко, хорошим, доброжелательным смехом, глаза его чуть сузились, щеки приподнялись, налились веселой силой, светлые морщинки сбежались к уголкам глаз. — Никакой я не Мистер, я коневод, зоотехник, знаешь ферму за озером? Лошадка одна заболела, кобылка, Диана зовут. А она ягоды любит, бидон малины может съесть. — Он вытянул вперед губы, высунул язык, показывая, как лошадь уплетает ягоды. — А я тут ягодных мест не знаю. Может, ты знаешь? Уже час лазаю, крапива острекала. Знаешь малинник какой-нибудь? Просто покажи мне, в какую сторону идти, если боишься. А не боишься — помоги, я тебе потом лошадей на ферме покажу, дам покататься.

Он не Мистер, не Мистер, не зловещий потусторонний диверсант. Но зачем лжет, что уже час ищет малинник, хотя я видел выпрямляющуюся траву, совсем недавно, пятнадцать минут назад, примятую колесами?

Парень отряхнул с ковбойки паутину, достал пачку «Опала», протянул мне сигарету.

— Куришь? Я тоже в твоем возрасте начал. Бери, бери, не стесняйся, своих-то нет еще. — Парень все держал сигарету на весу. — Все вы курите, я знаю.

Он меня принимает за кого-то другого, я никогда не курил и не думал курить, и какие такие «все»?

Я отодвинулся, но уперся спиной в машину.

— Ты небось в машину хотел залезть, да? Украсть что-нибудь хотел? — Он говорил участливо, будто уговаривал, не угрожая, не повышая голоса, словно был бы рад ошибиться в своем предположении.

«Слава Богу, это не Мистер, не убийца, а какой-то странный псих», — думал я, глядя на его руку, бледную, с небольшими красными рубчиками — следы от тугих резиновых перчаток? На тыльной стороне ладони, на фалангах пальцев рос мелкий черный волос, похожий на звериный, а вот лицо было чистым, ему почти не было нужды бриться.

— Покататься хотел, да? — Парень оперся рукой о крышу машины, словно хотел меня приобнять. — Покататься хотел, а водить не умеешь. Хочешь, научу?

Научиться водить машину, просто хоть раз посидеть на водительском месте — да, это была моя заветная мечта. Я всего четыре раза в жизни ездил с дачи вместе с соседями, соглашавшимися подбросить до города наши тяжелые корзины с яблоками на своих старых «Жигулях», и два раза возвращался с родителями из поздних гостей на такси.

О, этот запах машины, светящиеся стрелки, руль, педали, рычаг передач, неизвестно как связанные между собой, этот краткий миг восхитительного превосходства над пешеходами!

И снова, как на сиротском причале Углича, я почувствовал, что и в школе, и дома я не встречаю внимания к незначительным своим желаниям; и все мы так живем — кто-то ищет, у кого бы попросить сигаретку, кто-то втайне мечтает о редкой марке или игрушечной машинке, кто-то слоняется в поисках выпивки. И не сигаретка важна, не машинка или бутылка пива, а маленький приветный знак от судьбы, исполнившееся ожидание добра.

Случайный прохожий говорит тебе «а хочешь, я…», и не знает даже, как ты на самом деле хочешь — чтобы сбылось, чтобы показали, как управлять машиной, сказали пару слов, мимоходом, как равный — равному, и тогда можно жить, можно опереться на ближайшее будущее. Он добрый вестник, случайно встреченный человек из другой жизни, где нет ограниченности детства, посланный, чтобы растущие дети не разуверились в себе.

Я почти уже признался, что мечтаю водить машину, но парень истолковал мое затянувшееся молчание по-другому.

— Не хочешь — как хочешь, — сказал он с сожалением. И вдруг приблизил свое лицо к моему, посмотрел прямо в глаза. — Я магнитолу в машине оставил, дорогую магнитолу, куда ты ее дел? Я ведь по-доброму с тобой хотел, дал тебе возможность самому признаться. А ты упрямишься. Нехорошо. Придется поехать в милицию. — Парень взял меня за руку. — Там разберутся. Садись в машину. — Он открыл заднюю дверь. — Садись сейчас же!

Что происходит? Я уперся, не давая запихнуть себя в салон, мысли метались: может быть, лучше поехать в милицию? В милиции меня знают, участковый заходит порой, когда приезжает Константин Александрович, в милиции безопасно, там люди…

«У него, похоже, есть машина, — прозвучали в голове слова генерала. — И место, где он все это делает. Гараж на отшибе или погреб. Скорее погреб».

Парень почти запихнул меня в салон, лицом я уткнулся в его скомканную куртку, и прямо перед глазами оказался значок, прицепленный на лацкан — «Общественный инспектор по охране природы», темно-зеленый, похожий формой на щит, с золочеными серпом и молотом внизу.

«Повязка народного дружинника, значок „Зеленого патруля“, что-то похожее. Общественник», — снова услышал я голос генерала.

И все понял. Зло было реально, мои фантазии о диверсанте — нет.

Парень давил на меня, уже прижал к сиденью, а мне мешало бороться, кричать, вырываться глубочайшее сожаление: как же я обманул сам себя, как же поверил Ивану, слушавшему, наверное, мои рассказы о поисках Мистера с удовольствием человека, провернувшего невероятный, опасный розыгрыш!

Внезапно пошел дождь — краткий летний ливень, собирающийся за секунды, падающий из ничего, из слабеньких облаков, словно в небе просто переполнилась незримая чаша. Его гигантские капли размазываются в полете радужными вертикальными штрихами, развертывают сияющую завесу, такую плотную, что в двадцати шагах различишь только силуэты, а потом дождь на две-три минуты усилится, зашумит, скрадывая все звуки, — и даже силуэты пропадут за пеленой воды. Она вскоре ослабнет, распадется на серебристые нити, немного погодя исчезнет совсем, оставив только парящую на земле влагу, — но силуэты исчезнут вместе с ней, будто были порождением дождя, будто никто не стоял на лесной тропке.

— Мы не поедем в милицию, — сказал вдруг «зоотехник». — Я накажу тебя здесь, воришка. Вылезай. Тебя ведь есть за что выпороть ремнем, правда?

Я безропотно вылез.

Ничего не осталось в тот момент, кроме летящих капель, кроме дождя, поглотившего пространство. Я понял, что за этим дождем, внутри этого дождя «зоотехник» и убьет меня; чуткий к природе, он ждал чего-то подобного — и дождался, выгадал еще минуты укромности.

Мир распался, я чувствовал мельчайшие его частицы, дождевые капли, но не чувствовал целого; дождь светил, дождь сиял, усугубляя жуткий ликующий восторг жертвы, который потом, через секунды, сменится ужасом, но на мгновение заполняет целиком, будто с тобой происходит самое значительное, что может произойти в жизни: ты не просто погибнешь — ты принесен на алтарь справедливой кары.

— Повернись, — раздался голос сзади, не злой, но возбужденный, хриплый от тягловитого, похожего на возбужденное собачье, дыхания. — Я свяжу тебя. — Веди себя спокойно. Мне нужно кое-что достать из багажника.

Он открыл багажник, полез под обивку, туда, где хранится запасное колесо. Я мог бы попытаться бежать, но не было сил даже пошевелить пальцем. Я чувствовал, что пауза во времени, которым пользуется убийца, заканчивается; где-то вдалеке на взгорок выехала машина, которая через десять минут проедет мимо по шоссе, ее «дворники» сметают с лобового стекла все реже падающие капли. За три станции от нашей идет электричка из Москвы, битком набитая народом, скоро откроется после обеденного перерыва магазин, все оживет, задвигается, наполнится людьми. Может быть, убийца никогда так не рисковал, но утихающий дождь интимно и страшно сблизил нас, словно двух влюбленных под плащом, что он пошел на этот риск, осторожно пробовал новые для себя ощущения.

Он подошел сзади, положил руку мне на плечо, пощекотал ребра лезвием ножа; развернул меня к себе, приложил к носу кончик тонкого никелированного скальпеля; глаза мои сфокусировались на блестящем лезвии, оно ослепило меня.

— Вот, блядь, хренова погода! — За спиной «зоотехника», близко-близко, не услышанные за дождем, разухабисто и беззлобно переругивались, карабкаясь на мусорную кучу, несколько человек.

«Зоотехника» ударило под дых матерщиной, словно он никогда не ругался на людях, изображая воспитанного, «положительного» человека, да и наедине с собой не мог отвести душу в грязном слове, все выходило нелепо и жалко, будто у несмышленыша.

Он мгновенно ослаб, будто стал ребенком, громкие развязные голоса напоминали ему о чем-то, и он опустил руки. Из-за мусорной кучи вылезли четверо бродяг, совсем молодые, хотя испитые ребята, похоже, солдаты — дезертиры. «Зоотехник» всхлипнул, произнес странное «ыыыыыуууу», будто внутри у него застонали от боли печень или почки.

Оцепенение спало, и я, оттолкнув плечом «зоотехника», напролом через крапиву рванулся к бродягам, поскользнулся, распорол руку о консервную банку, но вскочил, помчался. Сзади хлопнула дверь машины, завелся мотор, затрещали кусты, ухнула подвеска на ухабе…

Очнулся я на нарах в бродяжьей землянке, той самой, куда с опаской входил, думая, не здесь ли скрывается Мистер.

— Ты как, малой? — спросил один. — Где твой дом? Это че за чудо было?

— Это был Мистер, — ответил я, едва выговаривая слова.

— А мы просто за пленкой пошли, заливать нас стало, — изумленно выдохнули в темноте.

— Надо в ментовку звонить, парень, — решил первый. — Пошли, мы тебя отведем. Только про нас ни слова, ладно? Скажешь, сам вырвался, хорошо?

Меня сопроводили до лесного забора участка, перевязали руку какой-то грязной тряпкой; дождь уже давно прекратился, сияло солнце, вода с кустов омыла руки и лица; дезертиры оказались еще моложе, чем представлялись в землянке, лет восемнадцати, первый год службы.

— Слушай, вынеси нам чего-нибудь пожрать, а? — попросил один, самый малорослый. — На грядках нет еще ни хрена. Вынеси, а?

Я пробрался в погреб за домом, вытащил наполовину полный мешок картошки, отволок к лесу. Четверо подхватили мешок, сказали — «ну, давай звони, парень», — бросились прочь, предчувствуя, наверное, скорые милицейские облавы и прочесывание лесов.

Бабушка Мара еще спала у себя в комнате.

Я поднялся на чердак, собираясь с силами, чтобы разбудить ее и во всем признаться, сел у окна.

Иван. Я думал о нем. Мысли были короткие и четкие.

Только я и дезертиры знаем, кто убийца. Но лесные бродяги не пойдут в милицию. Они спрячутся как можно глубже или вообще уйдут из этого района.

«Зоотехник» тоже затаится, он не может не понимать, что его приметы через час будут у каждого постового. Убежит, скроется, прекратит убийства. И никогда не подумает, что я могу не рассказать. А для всех будет по-прежнему существовать неуловимый Мистер.

Если Мистер убьет Ивана, подстережет на лесной тропке, никто не удивится.

Я додумал эту мысль до конца — и ощутил, что в груди хлюпает какая-то черная жижа, ядовитая дрянь. Черная, липкая, смрадная, она выросла из давней обиды на бабушку Таню, она давно уже была во мне. Меня вырвало этой воображаемой гадостью, я выблевывал ее, как яд, пока последний спазм не погасил сознание.

В БРЕДУ И ПОСЛЕ

Во сне ко мне приходила бабушка, тянула меня за язык, который бесконечно вытягивался, как телеграфная лента. Бабушка держала меня за кончик языка, я бросался бежать, перемахивал через заборы, перепрыгивал железнодорожные насыпи, переплывал озера, проскакивал через города, старался, чтобы язык оборвали захлопнувшаяся дверь или несущийся поперек скорый поезд, но он не обрывался, бабушка дергала, и я летел обратно, через высокие травы и лесные сучья, пока не оказывался в комнате и все не начиналось заново.

— Ты видел дезертиров? — спросила бабушка Мара.

— Да, — ответил я и только тут понял, что это уже не сон, а солнечное утро и бабушка сидит в изголовье кровати.

— Так я и знала, — покачала головой бабушка. — Они картошку нашу своровали. И тебя испугали до смерти, день без сознания пролежал. Ну, ты лежи, вот молочко тебе горячее. Папе с мамой не скажем, а то заругаются на нас. — Она дала мне в руки теплую кружку, поднялась. — Иван твой приходил, — сказала она с порога. — Если придет еще, пустить его?

— Пускай, — ответил я.

Я еще не успел освоиться в мире, чувствовал только, что стал легковесным, воздушным, будто бестелесным. Обои, пол, потолок, мебель — все было обшарпанным, поцарапанным, немного пыльным, но казалось новым и удивительно чистым. Был ли позавчерашний день, что было в этом дне?

За стеной спешно простучали шаги. Но это были мои товарищи, они ввалились гурьбой, наперебой затараторили, не обращая внимания на бабушку Мару.

— Мистера поймали!

— Гаишник ему жезлом махнул, а он не остановился!

— Гаишники в погоню, догнали — чего убегал?

— Тот говорит — не заметил, что остановить хотели!

— Стали штраф ему выписывать…

— А прикомандированный из угрозыска говорит…

— Обыскать машину…

— Под сиденьем скальпель нашли…

— А в гараже у него вообще такое…

— Арестован Мистер!

Никто не понял, почему я никак не отреагировал, только обмяк на подушках. За открытым окном раздался нарастающий шум мотора, я приподнялся на локте — «Волга» Ивана катилась в сторону Москвы, он сам был за рулем; проезжая мимо моего участка, не повернул головы, и я шестым чувством знал, что он уезжает окончательно.

Мне остался обрывок, огарок лета, хотя впереди были еще полтора месяца до школы. Иван исчез, из округи пропала опасная тень Мистера, ничто больше не мерцало тревожно в темном конце лесных тропок. Я бесцельно и бездельно шатался, повторяя маршруты, которыми ходил, выискивая Мистера, но ничего не чувствовал, просто наматывал километры, дышал пылью и жарой, безразлично наблюдая, как наливаются колосья, яблоки, кукурузные початки.

Одно только место отвечало моему состоянию. Вдалеке от дач были большие заболоченные пруды, окруженные камышом. Там водились громадные сомы, их ловили на выкованные в кузне крючки, наживленные дохлой подвонявшей вороной, а ворон стреляли тут же, на краю поля, где давно уже завелась свалка, завелась, как это бывает, из большой ямины, куда кто-то опорожнил самосвал со строительным мусором, и вот уже через несколько лет свалка расползалась от переполнившейся ямы выпотрошенными диванами и дырявыми бочками.

Мне хотелось побыть у этих прудов, ходить по их топким берегам, рискуя провалиться в покрытую ряской жижу, будто нащупывая кромку, край чего-то в своей жизни и судьбе, чувствуя, что глубина небезопасна. В ней таятся большие рыбы, тупоголовые убийцы, не раз на моих глазах глотавшие уток с поверхности воды.

Миновали июль и две трети августа, отсверкали звездопады, начались долгие дожди и сборы к возвращению в город; бабушка Мара уже выбирала, какие гладиолусы, еще до конца не расцветшие, составят мой школьный букет.

Был один особенно хмарый день, дождь лил обильно и уныло, лужи пузырились, а за пеленой тумана, будто пьяные от мороси, гудели экспрессы на Брест. Я вышел на крыльцо, и первый порыв ветра, прилетевшего с севера, разгоняя тучи и очищая небо, охладил лицо. Это был ветер осени, воздух очищался, туман уносило за дальние леса, лужи морщила рябь. В небе показались высоты, отмеченные перистыми облаками, застывшими, словно замерзшими, на границе стратосферы, во мне самом все так же прояснилось, и я, словно ощутив прореху в кармане, не найдя ключа, вспомнил, что вчера вечером не светилось окно на втором этаже дома напротив.

До Ивана у меня был один человек, которого я хотел бы назвать своим другом. Это был мальчик чуть младше меня, живший через улицу. Мог бы — но не называл; мы оба чутьем понимали, что нам не стоит дружить; по отдельности каждый из нас был принят в дачных компаниях, но стоило бы нам выказать взаимную привязанность, мы бы стали изгоями.

Другие дети росли энергично и смело, не ведая страха перед будущим, как жадные и ловкие побеги сильного растения. А мы существовали с неуверенностью, на ощупь, как бы все время внутренне болея и не будучи в силах выздороветь, ощутить в себе отупляющую, упраздняющую тонкость чувствований энергию совершенно здоровой личности.

Мы с ним знали, хотя никогда не заговаривали об этом, — стоит нам отъединиться, делать то, что мы хотим, бросить футбол и салки, читать книги и делиться прочитанным, искать в железнодорожном гравии обломки «чертовых пальцев», молча гулять по дачным улицам, уже не присматриваясь воровато, где перевешивается из-за забора ветка со спелыми сливами, посадить в дальнем углу сада в честь нашей дружбы дуб или рябину, смотреть, как они растут, никому не поверяя их значение, — стоит нам обнаружить наши действительные желания, нам отомстят, нашу жизнь превратят в ад именно за смешное это деревце, ничего о нем не зная, но глумливым наитием уловив, что между нами наверняка есть подобная тайна, трепетный и возвышенный секрет.

Поэтому мы много летних сезонов прожили бок о бок, никак не сближаясь, и только в сумерках, когда пусты улицы поселка, я видел, как в доме моего товарища на втором этаже зажигается окно — возвратившись после гуляний, поздно поужинав, он поднимался к себе в комнату. И я смотрел иногда, ожидая, не колыхнутся ли занавески — это означало бы, что он тоже смотрит на мой дом, на мое окно, освещенное ночником, и тоскует о невозможности дружбы.

На его участке была беседка, увитая плющом и ползучими мелкими цветами, единственная в округе, где предпочитали, переняв деревенские привычки, выставить столы в сад или расположиться на открытой веранде, какие, впрочем, тоже встречались редко. В беседке пили чай из тонких фарфоровых чашек, а после обеда там устраивался с книгой дед, врач, который всегда приходил, если заболевали дети, заранее деликатно отказывался от платы, называл болезнь по-латыни, словно хворь должна была испугаться своего настоящего имени, — за латынь его и невзлюбила бабушка Мара, разрывавшаяся между необходимостью меня вылечить и невозможностью терпеть в своем доме чужестранную речь, указывавшую ей на ее малограмотность.

Сколько обещала нам с несостоявшимся моим другом эта беседка, если бы мы все-таки сдружились! Как восхитительно было бы сидеть там, спрятавшись за полупрозрачным плющом!

Трижды или четырежды я бывал в беседке, его дед звал нас туда — поиграть; мы конфузились, торопливо отказывались. Дед недоверчиво слушал, а я старался запомнить старую салатовую краску, шелушащуюся заусенцами, запах плюща, чтобы потом в воображении воссоздавать беседку, стоящую посреди сада, где нет ни сверстников, ни взрослых — только мы двое и наши не случившиеся в реальности разговоры.

Сблизившись с Иваном, разыскивая Мистера, я почти забыл о своем товарище из дома напротив; иногда я обещал себе завтра или послезавтра подумать о нем, потосковать, как тосковал прежде, — но внутри меня царил Иван.

Мы сходились несколько раз в общих играх, он смотрел на меня кротко, словно спрашивая — а не мог ли бы он быть третьим, нельзя ли его познакомить с Иваном? Но я, погружаясь в темные пространства, где обитал Мистер, смотрел на оставленного товарища с жестокой решимостью прощания с прошлым. И он в конце концов перестал попадаться мне на глаза, словно наше время закончилось.

Окно, окно не светилось! С запоздалым раскаянием поспешил я к чужой калитке. Я вспомнил убранство его дома, немецкую швейную машинку, переделанную в верстак, маленькие, словно отверстие скворечника, фотографии в широких деревянных рамках на стене, откуда смотрели микроскопические, уменьшенные давностью времени люди; как же я не разглядел этого, не понял, кто мой брат, мой спутник, мой близнец!

Калитку отворил дед, вежливо сказал, что внук два дня как уехал в город. Старик долго и маетно прощался со мной, сказал, что я ему симпатичен, благодарил за приязнь к внуку, — а меня раздирал стыд, ведь я думал, что он догадывается о моем предательстве и старается меня утешить. А старый врач все не отпускал меня, замолкал на секунду, смотрел, как северный ветер обрывает мокрую листву с яблонь, и снова повторял слова прощания, будто не со мной расставался, а с прошлым и жизнью.

Наутро соседский дом был пуст и заколочен. Так всегда делали, оставляя дачу на осень и зиму, но в тот день доски, крест-накрест прибитые к окнам, словно закрыли для меня большую комнату лета, где остались Иван, Мистер, Константин Александрович, почтальон, сторож, собиравший малину, грибник, прохожий с зеркалом… Ветер с севера принес холод, бабушка Мара без причитаний, нахваливая теперь ее прожорливый нрав, затопила печку-буржуйку, начала увязывать узлы, собирать сумки и корзины, упаковывать варенья и соленья, а мне казалось, что это моя память разделена на части и отнята от меня.

Я не хотел ее терять, хотел остаться в этом страшном лете, значившем столько же, сколько вся предшествующая жизнь; надев сапоги и плащ, прихватив кулек с едой, я пошел к землянке, куда вернулись, как я надеялся, спасшие меня дезертиры, — уже давно не было видно патрулей на дорогах, на станционном стенде «Их разыскивает милиция» дожди превратили в бумажный мякиш последние объявления о розыске Мистера. Как-то же они собираются зимовать, сам себе не веря, думал я, вот и я перезимую с ними, буду таскать с дачи крупу, спрятанную от мышей в стеклянные банки, украду отцовскую телогрейку…

Крыша из горбыля и полиэтиленовой пленки провалилась под тяжестью воды, в землянке стояла лужа, где плавало прокисшее месиво ворованной одежды.

Лето закончилось, обокрав целые годы, что мне еще предстояли, сделав их пустыми и почти ненужными.

Часть четвертая

ВЕСЕННИЕ СОСЕДИ

Осень и зима миновали, как будто их не было. Меня пробудили только годовщины прошлогодних событий: год назад я был в Кремле, год назад прилетала комета, год назад отец уехал в Чернобыль, год назад бабушка Таня показала мне «вечную пулю», а потом мы с ней поссорились… Я жил рефреном, существовал по годовой давности календарю, словно мне вновь предстояло отплыть в Углич, встретить Ивана, попасться в руки Мистеру.

И только весной, приехав на дачу, снова увидев соседский заколоченный дом, я стал ждать, когда же вместе с дедом и родителями появится мой товарищ с участка напротив; я словно хотел наново переиграть прошлый год, пустить его по другой дороге. Они должны были приехать в какие-то из выходных, просушить дом, выложить на солнце постельное белье, одеяла и подушки, изгнать из них прелый мышиный дух. Но они не приезжали, грядки остались невскопанными, уложенный в зиму на цветы еловый лапник — неубранным, хвоя осыпалась, сквозь сухие ветки пробивались зеленые ростки.

Наступило лето, поднялась трава, поглотившая дорожки, редкие многолетние цветы потонули в жадной сныти; мы регулярно ее выкашивали, и она словно сбежала от нас, спряталась за чужим забором. Один раз я тайком пролез туда, отодвинув штакетину, эту лазейку показал мне приятель. На полу в беседке лежали неубранные осенние листья, несколько березовых прутьев, принесенных ветром; одна доска пола подгнила за зиму и провалилась, стол покосился; стеклянная вазочка, забытая с осени на столе, была покрыта тончайшими линиями грязи от многократно скапливавшейся и испарявшейся воды.

Почему-то никто из взрослых не говорил о том, куда делись наши соседи, где вся их семья. Наконец я спросил, и мне ответили — «Они уехали в Израиль» — таким тоном, будто соседи уехали как бы на свой страх и риск, в каком-то смысле самовольно, и это если не осуждалось, то и не поощрялось.

Мне показалось, что отчасти я виноват в отъезде, я не мог поверить, что он может быть благом, ведь здесь остались дом и беседка, которые быстро разрушит непогода, ведь на оставшихся без пригляда и заботы строениях словно появляются особые метки, внятные дождю и снегу — сюда лить, сюда сыпать, сюда налетать!

Я, как и взрослые, почувствовал, что соседи уехали накануне чего-то; будущие перемены пребывали в тени, подкрадывались незаметно, тихо, но занимая весь горизонт событий, и отъезд, как сигнал военной тревоги, стряхнул с них невидимость.

Однажды я заметил, что на участке напротив кто-то есть; я был убежден, что это вернулась семья моего товарища, что они не уехали ни в какой Израиль или вернулись даже оттуда — ради старого дома, ради беседки, которые нельзя бросить. Я решил тут же зайти к ним, открыть моему товарищу, как я ждал его.

Но у крыльца дома громоздилась груда чужих вещей, по заросшим тропкам разгуливал юноша, лет на пять или шесть старше меня, а с тыльной стороны дома скрежетал гвоздодер, взвизгивали гвозди досок, снимаемых с окон.

Уклад соседского участка был создан людьми, любящими аккуратность и уют, сентиментально относящимися к цветам и птицам, немного скучными и милыми в привязанности к деревьям, выращенным не ради яблок, а ради их вида, тени, шелеста.

Юноша бродил, заранее этим укладом раздраженный, выбирающий, к чему бы тут придраться, что потрогать не отломится ли, что как бы случайно поддеть, опрокинуть, пнуть, разбить; наконец, он задел плечом, уронив, садовый флюгер, затем наступил на мясистые листы отцветших среди травы тюльпанов.

«Только бы он не пошел к беседке», — подумал я. И он пошел к беседке, забрался внутрь, стал двигать по столу стеклянную вазочку, раздумывая, не столкнуть ли ее в щель в полу; он скучал, томился, ему не нравилась дача, он не понимал, зачем он здесь, но на всякий случай осматривался, принюхивался.

Главное, что меня поразило в нем, — это пластика; он был похож на крысу, крота или землеройку, умеющих найти тончайшую трещину, вгрызться в нее, протиснуться там, где застрянет любое другое живое существо.

Когда-то курятник других наших соседей начал обхаживать хорек. В первый раз его спугнула собака, но хорь стал приходить каждую ночь, искать лазейку. Куры квохтали, сосед потерял сон, обил курятник листами железа, завел еще одного пса, — он кормился со своих несушек, каждое утро шел на станцию торговать яйцами. Но хорь не отступался; сосед не раз садился с ружьем его караулить, стрелял в мелькнувшую в темноте тень и убил двух кошек; одна была домашняя, любимица семейства, он рассорился с ее владельцами, которые донимали его попреками, задумал окружить курятник колючей проволокой и пустить по ней ток — его бесило, выводило из себя, что он, бывший старшина-сапер, строитель и добрый охотник, не может справиться с мелкой паскудной тварью. А хорь будто чувствовал, как беснуется старшина, исчезал, давая передышку, потом приходил снова, пока однажды сосед не напился и не забыл запереть дверь в курятник.

Наутро, похмельный, нутряно плачущий, он выносил одну за другой и зачем-то раскладывал на траве белых, запятнанных кровью кур; они лежали кучками перьев, старшина перекладывал их, звал по именам, а темный лес за забором был полон злорадной радостью, неистовством хоря, перерезавшего всех куриц, три месяца, — годы для мелкой твари, — ждавшего оплошности хозяина курятника.

Верткий, ушлый, по-звериному чуткий, юноша будто почуял мой взгляд, обернулся. И я узнал его в лицо: это был тот провожатый, игравший роль идеального пионера, что встречал нас с матерью во Дворце съездов, наслаждавшийся тогда своей ролью регулировщика, своей причастностью к празднеству в Кремле. Лицо говорило — это он; но воображение не могло обратно примерить на него пионерскую форму, словно он уже выпростался из нее, как линяющая змея. Это произошло немногим больше чем за год, и я почувствовал, что отстал, опоздал, все еще не в силах расстаться с прошлым летом, а вокруг все быстро и неузнаваемо меняется.

Наблюдая несколько дней, как новые соседи ходят по купленному участку, меряют его шагами, нарезают взглядами, я понял, что мое беспокойство о беседке бессмысленно: они снесут и беседку, и дом, переделают весь участок и не остановятся в его пределах.

В садовом товариществе было сто пятьдесят членов, имеющих право голоса на собрании, все они были старыми дачниками и обсуждали невоспитанность новичков, не пришедших ни с кем познакомиться, не отдавших визит вежливости председателю товарищества, однако уже выбросивших на общественную свалку, — рубль в год с участка, — огромную кучу скарба прежних хозяев. Кипело негодование, кто-то самый ретивый рвался пойти и объяснить, что новоприбывшим следует уважать старые порядки.

А я накануне видел, как нанятые рабочие вывозили на тележке вещи. За первым рейсом я следил только от скуки, за следующим — с возрастающим интересом, а дальше не мог оторваться.

И не частная жизнь, оставшаяся ничейной, вывернутая наизнанку в брошенных вещах, привлекала меня, а ее отсутствие. В первой же тележке я заметил радиоприемник, такой же, как раньше был у нас, абажур, какой видел на даче у друзей отца, и еще несколько вещей, которые были знакомы цветом и силуэтами. Поэтому я решил дождаться второй тележки — мне было любопытно.

Знакомые вещи оказались и во второй, и в третьей, и в четвертой тележке. Когда они все составляли внутреннее убранство чужого дома, стояли, сомкнувшись, как бы плечом к плечу, в них было трудно опознать «дубли». Но отъединенные друг от друга, сваленные, как трупы, на тележку, лишенные взаимной поддержки и покровительства, они теряли домашние чары, что придавали им индивидуальность и колорит. Целый день, не спеша, часто перекуривая, выпив четвертинку водки в обед, рабочие возили вещи, — и я чувствовал, что открой, выпотроши любую из дач — рабочие извлекут оттуда точно такие же плафоны, шкафы, холодильники, кресла; и в этой схожести была уязвимость, о которой не знали старые дачники.

Всем этим вещам уже пришло время сделаться ничего не стоящими, старомодными, нелепыми, ненужными, вызывающими усмешку. Это должно было произойти завтра, послезавтра или спустя полгода, разом, как обвал на бирже, и люди, купившие участок № 104, были только вестниками этой перемены.

— Они здесь люди новые, — сказал как-то председатель товарищества женщинам, собравшимся у колодца с ведрами. — Новые люди, понимаете? Еще обвыкнутся, станут как все.

«Новые люди», — попробовал я словосочетание на вкус. — «Новые люди…».

ЗАКЛИНАНИЕ СТАЛИНА

Когда в выходные приехал отец, бабушка Мара потребовала немедленно перестроить выходящий на улицу забор, заменить его на сплошной дощатый, чтобы она, будучи на своем участке, — дача принадлежала ей, — никогда не видела новых соседей!

Бабушка Мара горевала — недавно умер капитан-подводник, лишь немногим больше года побывший ей мужем, но сквозь горе чувствовалась бабушкина благодарность к нему, что умер он хорошо, во сне, как будто прожил с ней что-то важное, ему недостававшее, — и ушел. Бабушка носила траур, но была бодра, работала в огороде, словно отдала некий долг и это придало ей сил.

Отец растерялся от бабушкиной жестокой требовательности, пробовал что-то объяснить, но бабушка Мара стояла на своем — или он ставит сплошной высокий забор, или она завтра же, — бабушка сунула ему под нос пачку документов, — идет продавать дачу, и продаст ее таким же, как новые соседи, прощелыгам и проходимцам, которые ни во что не ставят пожилых уважаемых людей.

Бабушкино неистовство объяснялось просто; накануне она рассаживала клубнику, остались лишние «усы» какого-то ценного и плодовитого сорта, и она пошла предложить их новичкам, чтобы заодно узнать, что они за люди. Ей равнодушно объяснили, что «усы» им не нужны, клубнику, если что, они купят на рынке, а «копаться в земле» не намерены. А ведь перед этим бабушка Мара, как бы показывая «новеньким» пример трудолюбия, в жаркие дневные часы окучивала длинные картофельные гряды у самого забора!

Весь вечер она обходила товарок, чтобы сообщить ошеломительную весть — новые дачники ничего не будут сажать! Забыв про латынь старого доктора, досаждавшую ей, забыв про отъезд в Израиль, над которым она ехидно посмеивалась — сбежали, сбежали, стервецы, — бабушка на все лады превозносила старых хозяев, обещала написать им и рассказать, кто поселился на их месте, хотя, конечно же, не знала адреса.

Чужой разрыв с землей дался ей неожиданно трудно. Ночью, когда я уже засыпал, она все не успокаивалась, грузно ходила по комнате, опираясь на палку, которой никогда раньше не пользовалась. И, будто лунатик, повторяла севшим, обессмыслившимся голосом — а если война? Если — война? Нет, рано нам еще с картошкой расставаться! Только картошка прокормит! Картошка! Не видели они, как одни «глазки» сажают, не видели! Ну, ничего, время еще покажет, вот был бы жив Сталин, он за такое раз, за ушко да на солнышко!

И казалось, что Сталин — это такой же, как она, уязвленный старик садовод, или хромоногий домовой, которого выбросили из дома вместе с вещами прежних хозяев, и он ходит под фундаментом, скрипит половицей, чтобы у новых жильцов ныло сердце, и угрюмо, будто сам вырос из уродливого картофельного клубня, требует сажать, сажать картошку, «не баловать с землицей», как повторяла бабушка.

«Сталин, Сталин, Сталин» — она уже гудела, как большой самолет, осознав тщетность всех других слов. Только страшное, будто совиное, уханье — «Сталин, Сталин, Сталин», сливавшееся с ночным заунывным ветром, со скрежетом обломленной ветки о жесть водостока. И я вспомнил валун, едва не погубивший Ивана в реке; хромоногий домовой исчез, бабушка Мара молилась теперь этому богу-валуну, чтобы он отвел чужих людей, в которых она чуяла напасть и погибель своей веры.

Голос ее стал меняться, в нем появились модуляции; он был голосом маленькой девочки, зовущей в темном лесу отца, жестоко пошутившего, спрятавшись за ель, голосом монахини, сокрушенной разорением святынь, голосом вдовы, много лет спустя после смерти мужа шепчущей его имя, уже забытое губами. Потом разные голоса пропали, и остался только один, ноющий и стонущий, как лезвие косы под точильным камнем.

«Сталин, Сталин, Сталин» — и все смолкло, прекратился скрип половиц и стук палки. Несколько минут спустя я выглянул в бабушкину комнату — она спала за столом, уронив голову на руки, и голова отражалась в освещенном луной зеркале, словно она гадала, всматривалась в его глубины, ловя там желанный призрачный облик, тень суженого.

Отец поступил так, как всегда поступал в таких случаях: достал книгу о строительстве на приусадебных участках, взял миллиметровую бумагу и стал чертить планы различных заборов, прикидывать длину пролетов, обсчитывать число столбов и досок, подчищая лезвием бритвы лишние карандашные черточки, сетуя, что нет хорошей линейки, без нее забор может получиться негодным.

И сердце бабушки, требовавшее немедленных действий — мчаться, купить доски, стучать молотком, бурить лунки, вколачивать столбы, — отступилось. Отцовское размеренное черчение было ей невмочь, и она, скривившись, махнула — черт, не нужно, потом, потом, сама все сделаю, — словно отец водил острым карандашным грифелем по той части ее натуры, которую она не могла и не умела защитить.

Зная ее характер, я предполагал, что она устроит соседям осаду, будет писать в прокуратуру бумаги с требованием проверить, на какие деньги куплена дача, и скоро выживет их при тайной помощи деревенских подруг, которые могли послать ребятню перебить стекла, подпилить стульчак в туалете с выгребной ямой.

Но бабушка Мара сразу отступилась, словно почуяла свою смерть в этих новых людях. Забор так и не построили, но он существовал в ее воображении. И годы спустя она не смотрела в сторону участка соседей, до самой смерти больше не заговорила об участке № 104. Другие полагали, что бабушка Мара небрежением выражает свое презрение, а я знал, что она мучается. Однажды мы должны были с ней ехать в магазин за цветочными семенами, пришел автобус, и тут она, поморщившись, сказала, что мы пойдем пешком — автобус был сто четвертого маршрута.

Я почему-то был уверен, что Окуненко, — фамилию новых соседей узнала бабушка, — обязательно постарается познакомиться с Иваном, когда начнет встречать его на дачах.

Но все произошло еще быстрее. Окуненко, никогда не знавший о существовании Ивана, не перебросившийся и словом с кем-нибудь из дачников, тем не менее столкнулся с Иваном в первый же день его приезда, когда тот еще выходил из машины, чтобы открыть ворота, и каким-то образом расположил его к себе, словно был гением спонтанных свиданий, внезапных пересечений, словно катился, как биллиардный шар на шулерском столе, всегда в сторону нужной лузы.

Иван не зашел ко мне ни в этот день, ни на следующий; зато я часто видел его у калитки соседского дома, а еще чаще видел Окуненко, отправляющегося к Ивану; иногда они шли по дороге вдвоем — странная пара, похожая на ядро атома и электрон.

Меня еще тревожили слабые призраки минувшего лета, я еще чувствовал остатки былого обожания, былой привязанности к Ивану, но ощущал, что мне теперь милее роль уединенного и независимого наблюдателя. Теперь я видел, какая незаметная работа совершилась во мне, пока мы не встречались с Иваном; он словно отравил меня, дал мне в единственно доступной для моего возраста форме некие экстракты чувств, вытяжки мыслей, могущие погубить, но в случае успеха алхимически ускоряющие взросление.

Я не искал возобновления знакомства, смотрел, как Окуненко крутится около Ивана, дымит его американскими сигаретами, — Иван стал курить; как они часто уезжают на «Волге» вдвоем в Москву, возвращаются радостные и возбужденные, словно провернули удачное дело — а может, так оно и было.

Возвращаясь как-то раз из магазина, я увидел Ивана, идущего к дому моих соседей. Я думал сбавить шаг, разминуться, но потом, уверившись, что ничего от Ивана не жду, пошел с прежней скоростью.

Впервые спустя год я увидел Ивана вблизи; это был совсем другой человек, как будто прошлогодняя охота на Мистера, когда он мягкими пассами гипнотизера водил меня между жизнью и смертью, питаясь моим восторгом, страхом, надеждой, позволили ему повзрослеть года на три-четыре. Одного меня теперь Ивану было бы мало. А может быть, он уже и не сумел бы так ловко и естественно обманывать, в нем появилась серьезность, препятствующая идеальной пластике обмана.

— Привет-привет, — сказал он, будто мы только вчера виделись. — Как жизнь?

— Хорошо, — ответил я. И почувствовал разницу в возрасте, которой будто бы не существовало в прошлом году.

Иван постоял несколько секунд, словно раздумывая, какую безделушку из кармана мне дать; потом, наверное, признавшись себе в чем-то, произнес:

— Я зайду за тобой как-нибудь. Погуляем.

В один из дней Иван исполнил свое обещание. С запада, со стороны Бородина и Смоленска, шла гроза, надвигались клубящиеся столбы облаков, в которых метались плененные молнии. Дрожь пробежала по деревьям, заныли провисшие провода, рябь подернула потемневшие пруды, перетекла в камыши. Мы прошагали мимо железнодорожной станции, товарных поездов на разъездных путях. Платформы, цистерны, бункеры с зерном, контейнеры — все стало тревожным, будто накануне войны. С первыми каплями мы дошли до старого дома культуры — осыпающиеся барельефы, треснувшие колонны, просевшие ступени. Напротив в реденьком парке стоял на постаменте пропеллер — памятник погибшим в войну летчикам; под пропеллером гнили в банке с зеленой водой гвоздики.

— Смотри. — Иван указал на фронтон здания.

Я ничего не разобрал — только выцветшая штукатурка, на которой много лет назад что-то было написано, но от надписи остались только потеки, неясные тени.

— Смотри, смотри, — повторил Иван.

Дождь обрушился на поселок, согнул деревья. Капли летели косо, резко, улицы вскипели от воды, в громоотвод на трубе котельной ударила молния, брызнула искрами, от близкого грома звякнули стекла. Дождь хлестал по фронтону, фиолетово-синие вспышки электричества обрисовывали тени колонн, падавшие влево, вправо, словно старый дом шатался на фундаменте.

И вдруг я увидел, как изнутри намокающей штукатурки начинает проступать надпись, а над ней — вписанный в овальный контур портрет.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ТОВАРИЩ СТАЛИН — стертые буквы четко выступили в грозовом свете; профиль с зачесанными назад волосами, с крупным, хищным носом.

Профиль — Сталин не смотрит на тебя, но он тебя видит, видит всех и всюду, его взгляд — не линия, а колпак, купол, накрывающий все мироздание, все 360 градусов.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ТОВАРИЩ СТАЛИН — гремела гроза, сбрасывая с деревьев старые вороньи гнезда, надламывая ветви яблонь, брызжущие пенящимся соком, текшим напоить яблоки. И мне показалось, что вот-вот на поселковом кладбище начнут подниматься из-под пирамидок с красной звездочкой, железных и деревянных крестов, глыб гранита и лабрадора, из-под забытых оплывших холмиков, из-под новых гробов, опущенных поверх истлевших, давние мертвецы.

Я вспомнил неистовые мольбы бабушки Мары — «Сталин, Сталин, Сталин!» — и понял, что она после смерти пополнит армию этих покойников, прижизненная связь станет неразрывной посмертной пуповиной.

Вождь поставил на них клеймо своего имени — и они откликались клейму, попали в потустороннее рабство. Они были люди его эпохи; я осознал, что сам, будто ленясь, объединяю их через имя «Сталин», повторяя их же собственную преданность, вверенность ему при жизни, — так звали крепостных по господину.

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СТАЛИН — говорили мертвецы; в каждом была его частица, и предать его забвению можно было только вместе с ними, он взял их в заложники памяти, знал это и усмехался, разделенный на тысячи посмертных существований — и все же единый.

Иван стоял, упиваясь дождем, уже проникшим глубоко в почву, к корням могильных деревьев, гудящим на листовом железе, срывающим флюгеры, сбивающим водостоки, текущим в сухость прохудившихся чердаков. Он был словно жрец новой победившей веры, пришедший в капище старых богов, чтобы ощутить свою превосходящую мощь; он не чувствовал пробуждения мертвецов, слышал и видел свое: призраки букв, иронию забвения, дозволяющего генералиссимусу ощутить, как прочно и надежно тот забыт — осталась только надпись на фронтоне, появляющаяся в грозу с западным ветром.

Дождь стихал; я ощутил, как я вымок, какая крупная дрожь бьет тело и сколь холодны капли на лице.

Иван стоял рядом, уставший, вымотанный; и я понял, что он показал мне сейчас самое личное, самое интимное, что мог вообще показать другому человеку; каким-то образом, по случайности, он нашел эту надпись, хранил ее, как драгоценность, никому не показывая, чтобы не сделать достопримечательностью.

Я хотел было рассказать Ивану, как выкликала Сталина бабушка Мара, но чувствовал, что он не поймет меня, только посмеется над глупостью старухи. Он взял меня с собой, потому что ему нужен был зритель и вдобавок он не хотел остаться в моей памяти только обманщиком; он мог бы вообще не думать обо мне — мало ли кем его считает какой-то мальчишка, — но ему нравилась сама возможность переломить трудную ситуацию в свою пользу без признания вины, ловко разрешить неразрешимое.

И он весомо одаривал меня, позволяя присоединиться к переизбытку, ликованию своих сил, к ощущению, что будущее за ним, что пришло его время, а значит, он был во всем прав.

Мы вернулись обратно на дачи, вымокнув в мутных ручьях, несущих сор и листья, остановились у моей калитки, напротив дома Окуненко.

— Он ноль, который мечтает встать после единицы, сделаться десяткой и говорить про эту десятку «мы», — угадав мой тайный, самый жгучий вопрос, сказал Иван; он был щедр, как щедры люди накануне окончательного расставания. — Но мне будут нужны такие нули. Много. А он первый. Надо уважать первенство.

Я почувствовал, что Иван ошибается; он высокомерно полагал, что Окуненко ищет его общества, ничего из себя не представляя, и забавлялся, играя с этим пустым, как он думал, человеком. Но я-то, видевший Иванова нового спутника во Дворце съездов, поразившийся его способности меняться, чувствовал, что Окуненко — не ноль. Бабушка Таня, любившая пасьянсы, когда-то объяснила мне смысл игры, значение карт, и мне казалось, что Окуненко — джокер, карта, могущая обернуться любой другой; шут, который в определенных условиях может обрести высшую власть, в одно мгновение перерешить любой расклад.

— Ну вот, — сказал Иван. — Иди. Надо обсушиться.

Он повернулся и зашагал к себе. Я подумал — а что, если догнать, рассказать ему то, что я знаю про Окуненко? И остановился. Мне было интересно, что выйдет из них двоих, картина перевернулась: теперь я владел Иваном, зная то, чего не знал он. Без мстительности, без ревности я сказал себе: пусть будет как будет.

И пошел домой, зная, что бабушка Мара будет ругать меня за отлучку, за мокрую одежду, но теперь совершенно не боясь ее, будто внезапно стал старше, чем она.

ПИСЬМО В БУДУЩЕЕ

Иван никогда больше не приезжал на дачу, Окуненко тоже не бывал там, да я и сам все реже навещал наш дачный дом — заболели бабушки, им стало трудно ходить, мы с матерью ухаживали за ними. Стоило вылечить одну хворь, как появлялась другая, целые годы мы прожили по расписанию приема таблеток, обе квартиры стали больничными палатами; школа, уроки, подростковые компании — все оставалось за порогом, все отступало перед бесконечностью болезни, перед ее властью, неумолимо заставляющей прислушиваться к чужому пульсу и дыханию.

А отец все чаще уезжал куда-то, где тонули корабли, взрывался газ, падали самолеты, рушились здания. Он метался от одной катастрофы к другой, уже не зная, что с ними делать, как все это объяснить, чертил новые графики, щелкал клавишами калькулятора, завел себе маленький алюминиевый колпачок, какую-то деталь то ли от самолета, то ли от ракеты, где хранил ластики, но, бывало, наутро колпачок пах скверным коньяком, а мать старалась быстрее выпроводить меня в школу.

На южных окраинах, в кавказских горах уже звучало эхо будущих орудийных залпов; Москва и другие города с приходом темного времени начали погружаться во тьму — казалось, какая-то шальная сила объявила войну лампочкам, все длиннее были очереди и все меньше вещей можно было купить; я прибавлял в росте, менялась фигура, и мать по третьему разу перешивала, перелицовывала старую одежду.

Тело требовало еды, удовольствий, веселья, но деньги, не успев и дня пролежать в родительском кошельке, превращались в коробочки лекарств с иностранными названиями, в желто-розовые гранулы, зеленые таблетки, белые таблеточки, голубоватые пластмассовые капсулы с жидкостью внутри; шприцы и клеенки, бинты, мази, порошки.

Отец приходил и уходил, усталый, горбящийся, ругался на бабушку Таню, которая вставала, когда нас не было дома, и пробовала помочь по хозяйству; обеих бабушек нельзя было поместить в одной квартире, мать жила между двух домов; отец понимал, что должен помочь ей, но и она понимала, что он ведет бой, сражается с обезумевшей стихией — и проигрывает, проигрывает, над дальними горами, над окраинами страны вспыхивают недобрые зарницы.

Отец сорвался, сломался в конце декабря, в черной яме зимы, вернувшись из района землетрясения, погубившего десятки тысяч человек. Он был чужой мне и матери, обессилевший, пропитавшийся запахом мертвых домов и солярки от генераторов.

Поздним вечером, отказавшись от еды, он с бессвязной напористостью рассказывал о том, что видел; это был не рассказ, а месиво слов, руины повествования.

Темнота, освещаемая только кострами и фарами, груды гробов на перекрестках, танки и блокпосты автоматчиков, суета мародеров; особый час, когда прекращались все работы и акустики слушали руины — вдруг под грудами бетона, камня и кирпича остался кто-то живой.

— Мы не могли в одну и ту же минуту остановить технику, — говорил отец, — спасателей со всей страны свезли, и у всех часы шли вразнобой, плюс-минус четверть часа.

— Там один квартал уцелел, — без связи с предыдущей фразой сказал отец. — Типовые пятиэтажки. Соседние развалились. Мы профили сейсмических волн рисовали, чтобы понять, как так получилось. А один инженер документы поднял. Оказалось, этот квартал чехословаки строили, по обмену. Они цемент не воровали. Квартал велели взорвать, — отец перебирал пальцами по столу, — взорвать.

Мать мягко предложила ему лечь спать, она, кажется, еще больше отца устала от рассказа о погибшем городе.

— Я не могу спать, уже три ночи не могу, — тихо, невыразительно ответил отец. — Там завод был, комсомольская стройка. Завод разрушило. Приехал какой-то комсомольский человек, сказал, в фундаменте капсула должна быть, послание потомкам. Ее в семьдесят втором заложили. Просил найти. Его послали сначала, так он позвонил куда-то, и бульдозеристу приказали копать. Бойкий, чертеж привез, показал, где рыть. Говорил, что капсулу в музей заберут. Отыскали ее — серебряный тубус, пыльный только и помятый. Гравировка красивая: «С комсомольским приветом — строителям будущего! Открыть в 1992 году». Помятый тубус-то, подняли, он и открылся. А внутри окурки. И записка на пачке «Примы»: стройбат не сдается.

— Открыть в 1992 году, — повторил отец. Он, кажется, чувствовал себя как лесоруб, спиливший облюбованное дерево и обнаруживший трухлявую сердцевину.

— Вот оно, будущее, — сказал отец. — Окурки.

ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД

Отец снова уехал в зону землетрясения. Несмотря на весь ужас, там ему, кажется, было лучше — неоспоримые и очевидные, руины отсекали мысли о будущем. Он растерял свою рациональность, ему казалось, что Сумгаитская резня, Спитакское землетрясение, большие и малые беды как-то связаны, природа и люди невольно стали заодно. «Скоро начнется», — говорил он, и я понимал, почему отец не считает все уже произошедшее началом; чем грознее звучали выстрелы и подземные удары, чем плотнее и длиннее становились очереди, тем яснее становилось, что это те события, что могут стронуть лавину, но еще не сама лавина; отец понимал в этом толк, занимался вопросами снегозащиты, строил на основе математической, динамической модели лавины свою теоретическую модель катастрофы как таковой.

И вот через пару месяцев, — отец еще был в командировке, — я вернулся вечером домой; бабушка Таня смотрела телевизор, который показывал странную картину — огромную, на километры, очередь танков. И эта очередь быстро двигалась.

Через огромный мост с угловатыми фермами шли, шли нескончаемым потоком через пограничную Аму-Дарью домой из Афганистана окутанные сизым дымом танки и бэтээры с поднятыми вверх стволами, горящими фарами и красными флажками; держали руку у виска стоящие по колено и по пояс в люках солдаты. Это было словно ледоход, словно лопнувший лед в верховьях реки; тронулась с места некая последовательность событий, которые, как и люди, тоже стояли в очереди случиться. И такая сила, такое нетерпение были в этом движении домой, что казалось, танки нигде не сумеют остановиться, будут ехать и ехать, словно машинки, у которых никак не кончится завод.

И действительно — осенью того же года я видел парад, посвященный годовщине Октябрьской революции. У нас с родителями, с их друзьями была традиция: собираться около американского посольства на Садовом кольце, чтобы будто глазами американских дипломатов посмотреть на колонны боевой техники, идущие в сторону Кремля. Дети взрослели, рождались и подрастали другие, а традиция оставалась неизменной. Мы все залезали на парапет, а мимо катили танки, ракетные установки, а потом шли грузовые машины, и солдаты морской пехоты бросали в толпу свои гюйсовки, темно-синие, отороченные двойной белой линией, с надписями ручкой — ДМБ-84, 85, 86, 87. Этот момент — летящие гюйсовки с развевающимися ленточками, руки, тянущиеся им навстречу, — повторялся из года в год, делая парад не военным, а городским праздником, превращая боевые машины в нечто театральное, не до конца настоящее, словно тут снимали кино.

Но той осенью гюйсовки уже не летели в толпу, — может, издали приказ, запрещающий транжирить казенное имущество, — и танки шли грозные, угрюмые, будто те самые, не могущие остановиться, что переезжали мост через Аму-Дарью.

Солдаты в кузове тентованного грузовика, — кажется, это были пограничники, — робко махали толпе, а потом один, будто увидав, наверное, среди стоящих на тротуаре родных, громко, надрывно закричал:

— Мы еще вернемся, ждите!

Танки, бронемашины, грузовики с пехотой, ракетные тягачи, самоходные артиллерийские установки поворачивали на Новый Арбат, к Кремлю, скрываясь из глаз, уходили, уходили, уходили; огромные полотнища войсковых знамен, которые везли в открытых автомобилях, казались беззащитными.

— Мы еще вернемся! — снова прокричал солдат из кузова, и теперь в этом крике послышалась угроза; войска держали строй, но, казалось, могут в любой момент двинуться врассыпную, ибо флажки военных регулировщиков не имеют уже прежней власти и в боеукладке танка может оказаться спрятанный боевой снаряд; от идущей техники тонко, по-комариному ныли стекла.

Больше я не помню парадов; может быть, они и были, а может, маршалы тоже почувствовали новое настроение танков; мы перестали ходить на Садовое кольцо, компания родительских друзей почти распалась. Отец уволился, стал чудачествовать, изобретать какие-то диковинные системы сигнализации, спасения при пожаре, стал завсегдатаем патентных бюро, где собирались такие же, как он, ученые вместе с упорными самоучками.

Мы сблизились с ним и с матерью, болезни бабушек становились все тяжелее, и мы уже с трудом могли вспомнить прежнюю жизнь, когда все были здоровы. Болезнь, а не мы, жила в квартире, мы были только ее слугами, ее посыльными, болезнь съедала время, отнимала право на собственные планы, делала и определенным и зыбким завтрашний день; дома все реже включали телевизор и реже открывали разбухшие от наплыва новостей, выходящие немыслимым тиражом газеты и журналы. Чтобы заработать денег, летом меня устраивали рабочим в археологические и географические экспедиции, а зимой я учился, равнодушно переходя из класса в класс.

Так миновали два года.

ПРОЩАЛЬНЫЙ ПОЕЗД

Бабушек возвратил к жизни мартовский референдум о сохранении СССР. Нет, они не выздоровели, но словно испросили себе у болезней отсрочку немощи, последний прилив сил. И когда семьдесят семь процентов проголосовали «за», бабушка Мара вспомнила про рассаду, про дачу, где несколько лет не была, стала укорять нас, что и яблони, наверное, не побелены в зиму, и грядки не вскопаны по осени, чтобы весной было удобнее сажать; а бабушка Таня попросила купить ей новые очки и выписать позабытые было газеты.

Обе они требовали меня к себе, снова состязались в знаках внимания, дарили какие-то безделушки с пенсии, радовались, что мы можем вместе выйти в ближний парк, что я вырос и они могут похвастаться мной перед соседками; пережив беспомощность, зная, что она придет вновь и уже окончательно, они спешили все мне вручить, все отдать, открыли, не сговариваясь, на мое имя вклады в сберкассе, и родители, видя, как возрождается прежняя семья, попросили меня не уезжать на лето, не вербоваться на работу — побыть с бабушками.

А мне было неловко, стыдно, я чувствовал, что подмечаю какие-то приметы их дряхлости, которые не стоило бы подмечать, я неуклюж, зажат, убог, я не могу ответить на этот порыв. Бабушка Мара все твердила, какое будущее меня ждет, какая у меня будет замечательная жена, хорошая квартира, — она имела в виду свою, и эта благожелательная отрешенность от собственного будущего коробила меня. А бабушка Таня больше молчала, только чаще прежнего стала брать меня за руку, будто что-то пыталась передать из ладони в ладонь или искала опоры.

Меня в то лето влекли мосты, старинные дома, фабричные трубы, памятники. Я чурался митингов, мегафонных голосов, плакатных криков, уходил в боковые переулки; казалось, старые камни и кирпичи, чугунные мостовые фермы лучше ощущают будущее, чем любой оратор; памятники знают больше, чем те, кто витийствует около них. И я бродил по городу, искал у него совета — кем мне чувствовать себя, как быть; перебирал места, имена, события, впечатанные в память города.

В одно воскресенье я оказался на Павелецком вокзале, где стоял на постаменте паровоз, привезший в 1924-м из Горок тело Ленина.

В школе нас водили на экскурсию к этому паровозу и к расположенному неподалеку монументу, поставленному там, где во время митинга на заводе Михельсона в Ленина стреляла Каплан. Тогда меня неприятно удивила близость этих двух точек: выстрел отравленной, как нас учили, пулей словно пригвоздил Ленина к месту покушения, и спустя шесть лет сюда же привезли его труп.

Паровоз, казалось мне, был соучастником этого сюжета, его колеса, шатуны, поршни, топка и котел вершили историю; но теперь паровоз стоял будто состарившийся, знающий, что никуда уже не годен и презираем электричками.

Справа, на платформах вокзала, тысячи дачников выгружались из пригородных поездов. В душные и грязные городские запахи, накатывающие от Садового кольца, от подернувшейся прибрежной ряской Москвы-реки, вклинивались, как чистые притоки, ароматы тысяч корзин с первыми яблоками, с душистой грушовкой, и тысяч букетов из дачных цветов и жасмина.

Он расцвел во время рабочей недели; каждый, кто возвращался после выходных в Москву, решил нарезать букет и только в поезде увидел, что все везут жасмин, сладкий, приторный, пригородные перроны мелко усыпаны маленькими чашечками его цветов, похожими на чайные приборы фей.

Над Москвой собиралась гроза, уже поднимался ветер, сухой ветер перед ливнем, пока еще не слишком сильный, не способный сморщить крепкую ткань мужских курток и брюк, но подхватывающий, заставляющий трепетать легкие женские платья, юбки, блузки, платки. Из-за ветра казалось, что мужчины идут спокойно и бесстрастно, а женщины, — бутоны тканей, — слегка одурманенные жасмином, со зрачками, расширившимися от замирания сердца и спертого дыхания в электричке, вибрируют, ожидая близящийся дождь, слушая ставшие слишком пронзительными гудки машин.

Еще десяток таких вечеров — и в городе что-то произойдет, соткется из наэлектризованной атмосферы, из расширенных зрачков, нервозности, принимаемой за возбужденность. Вот на лесенке, отделанной металлическим уголком, споткнулась женщина, по ступеням запрыгали, весело зазвенели, выпав у нее из сумки, светло вспыхнув полированными ямочками, десятки чайных ложек, но все повернулись так, словно раздался пистолетный выстрел.

Влекомый каким-то мучительным интересом, я пошел туда, где был ранен Ленин; в воскресный вечер привокзальные улицы были пусты, только у больницы, круглосуточно делавшей уколы против бешенства, стояли несколько человек с перевязками, — видно, напала собака, — и молча курили, слушая организм: не наступает ли оно, бешенство, не опоздала ли прививка?

В скверике, где стреляла Каплан, никого не было, кроме бронзового Ленина. По окрестным улицах изредка проезжали машины, запыленные и немытые окна бывшего завода смотрели, ничего не узнавая, и стояла ватная тишина, будто все окрестности завалило тополиным пухом. Место, когда-то отверстое, трагическое, заросло диким мясом новых домов и дворов.

Я еще долго бродил в тот вечер по улицам, выйдя к Донскому кладбищу, а затем к Шуховской башне; силовые линии — блестящие трамвайные рельсы — вели меня, не позволяя движению превратиться в размягченную и необязательную прогулку, гоня вперед; через них город передавал мне намагниченность, взвинченность, предгрозовое состояние.

Потом начался дождь, я уехал домой, едва не заснув на своей линии, где поезд шел на поверхности и в открытые форточки вливался сырой, пахнущий креозотом от шпал воздух.

Еще в метро мне начало мерещится в полудреме пустое купе, длинные коридоры вагонов, закрытые занавесками окна, томительное звяканье ложки, размешивающей сахар в стакане с подстаканником, столь долгое, что кажется — чай уже не вбирает столько сахара; голоса где-то вдалеке, приглушенные тамбурами, вспышка света — фонари на переезде — и снова звяканье ложки…

Самый короткий путь от метро домой был вдоль железной дороги; светились семафоры над пустым перегоном, мчались вдоль насыпи большой стаей бездомные псы.

Придя домой, я почувствовал, насколько устал; родители и бабушка спали, и я тоже лег, даже не умывшись с дороги, — маетная, тяжелая сонливость, предвещающая недобрый сон, валила с ног; я уснул, успев только услышать, как пронзительно загудел вдалеке тепловоз, заставляя отшатнуться от края платформы припозднившихся гуляк.

Мне снилось, что прохладным утром я иду по полю вдоль железной дороги; вдалеке, у будки стрелочника, скрытой туманом, остановился поезд.

Это был тот же поезд, что вез Ленина. Паровоз разводил пары, у лестницы в кабину стоял часовой с винтовкой, в старой красноармейской форме. Подойдя ближе, я узнал его — его карточка была едва ли не самой маленькой на бабушкиной стене фотографий, и висела она на периферии, как дальняя планета или спутник; то был двоюродный дядя бабушки Тани, первым из всего семейства записавшийся в Красную армию и первым в возрасте девятнадцати погибший на бронепоезде, подбитом артиллерией и перехваченном «волчьими сотнями» генерала Шкуро.

Он стоял на часах, неловко покачиваясь, ибо состоял из двух частей, отсеченных друг от друга шашкой от правой ключицы до левой ноги. Но не распадался, какая-то сила удерживала в целости мертвое тело, одетое в гимнастерку с двумя следами лошадиных копыт.

Увидев меня, часовой кратко кивнул в сторону кабины, — проходи, — и моргнул, давая, вероятно, понять, что и он узнал меня.

В кабине никого не было; тендер был пуст, около топки даже не пахло углем, однако внутри гудело, разгораясь, пламя, паровоз медленно восстанавливал внутри себя связь поршней, колес, осей, заново становясь машиной.

Из топки раздался крик, но мертвец-часовой был невозмутим. Крик, еще крик, и кто-то забился в топке, сгорая заживо, пытаясь выбить дверцу, проломить железные стены. Поезд тронулся, вопли вплелись в мощное гудение машины, будто сжигаемый человек превратился в тягу, в пламя, в энергию котла.

Лазо, первый и непревзойденный в иерархии мучеников, он вечно горел и не сгорал в огненной печи, паровоз двигался силой его муки.

Я шел через вагоны; в первом стоял гроб с телом Ленина, заваленный зимними, еловыми венками. Знобко пахло хвоей, и на окнах проступал иней; черный траурный креп, натянутый тугими складками, был похож на перепонки летучей мыши, и оттого казалось, что гроб обнял гигантский нетопырь.

В коридоре пахло тухлым речным илом, из-за двери купе выбралась глянцево-черная сороконожка, поползла вверх по стенке; там, под потолком, копошились еще несколько. В купе кто-то рыгал, в коридор вытекла мутная вода, в ней шевелилась рыбешка-малек и плавали куски водорослей.

Там сидел Чапаев, его тошнило песком, грязной водой, из ушей у него лезли сороконожки, а глаза были белые, как у вареной рыбы.

В вагоне-ресторане гуляли за общим столом двадцать шесть мужчин, черноволосых, загорелых настолько, что мертвенная бледность не касалась их чела; они пили вино из глиняных кувшинов, и вино лилось наружу из пулевых отверстий в груди.

Там же, в вагоне-ресторане, моряки в тельняшках и бескозырках собрались вокруг таза с макаронами по-флотски и завороженно наблюдали, как макароны превращаются в белых червей, пожирающих мясо.

Были еще вагоны, еще люди, мужчины, женщины, безногие, безрукие, безглазые, со следами пыток, в форме разных времен или полуголые, с красными звездами, вырезанными на спинах.

А за окном неслась по перелескам и оврагам, проницая насквозь деревья и пласты земли, заставляя вспыхивать призрачным светом болотные гнилушки, сотня конных. Она то обгоняла поезд, то отставала, выныривала слева, справа, скакала по воздуху над крышами вагонов, юрко, ловко, будто ласточки или стрижи. Полупрозрачные, с серебряно-лунными лицами, всадники указывали друг другу путь вытянутыми вперед клинками, а их лошади — сгустки лесных теней, перетекающие, скользящие — без усилий наращивали скорость, перемахивали речки, не отражаясь в речной воде.

Поезд выскочил из леса и помчался по долгой равнине; вдали, у горизонта, снова вставали клубы тумана. Всадники неслись сквозь скирды, не потревожив ни единой соломины, только изредка вспархивали птицы; меня выбросило из вагона, поезд исчез в тумане, а всадники прогарцевали прощально — и рассыпались роями ночных светляков, роями искр от степных костров, — как не были.

Наутро, проснувшись, я не сразу вспомнил сон, но с первых мгновений бодрствования ощутил утрату — правда, еще не понимал, утрату кого или чего.

В середине дня я по делам оказался на станции метро «Площадь Революции».

Знаменитые скульптуры: разведчик с собакой, матрос-сигнальщик, революционный рабочий, девушка — «ворошиловский стрелок», стахановец с отбойным молотком — из просто памятников превратились в памятники минувшей эпохе, будто ночью незаметно перевели исторические часы.

ЛЮДИ И ЗВЕРИ

В середине августа я заехал к матери в Министерство геологии на Красной Пресне. Окна ее кабинета выходили на зоопарк, и летом, в жару, из клеток тянуло звериным запахом, немыслимым в городе, чуждым асфальту и стеклу.

Бегемоты, слоны и крокодилы ворочались в своих вольерах с бассейнами, ели, испражнялись, спаривались, и от зоопарка несло гниющей водой, прелым тростником, подтухшим мясом.

Из-за решетки гадко кричал гриф, ему отвечали шакал или гиена. И порой случайный прохожий, возбужденный запахом соломенной подстилки, гнезд и нор, мокрых щенков и голых птенцов, отторгающими друг друга запахами хищников и травоядных, обнаруживал в себе доисторическое существо и, бегло оглянувшись, издавал охотничий вопль питекантропа, отвечающего зверю — на зверином яростном языке.

В коридорах министерства, застеленных длинными ковровыми дорожками, всегда разносилось стрекотание электрических печатных машинок; около дверей начальственных кабинетов возникали оазисы тишины, где идущие придерживали шаг и понижали голос.

Диким запахам зоопарка министерство противопоставляло запах бумаги — казалось, если открыть любую дверь, за ней обнаружатся наваленные до потолка бумажные кипы; даже в ведомственной столовой на первом этаже бумажный дух примешивался ко вкусу солянки, шницеля и компота.

В тот день в министерских коридорах что-то изменилось. Машинки начинали было печатать — и замолкали, меньше встречалось людей. А главное — потянуло новым каким-то сквозняком, будто бы прежде воздух перемещался по коридорам согласно общему плану, чинно и строго, а теперь воздушные потоки смешались, появились новые, еще не знающие, как себя вести в министерстве, рвущие из рук бумаги, громко хлопающие дверьми и окнами.

И министерские чиновники, чрезвычайно чуткие к такого рода вещам, выжидали, лишний раз не покидая рабочего места; затормозилось движение документов — пока не будет ясно, что происходит, и огромная министерская машина крутилась на холостом ходу. Все так же теснилась очередь у бюро пропусков, носили из кабинета в кабинет карты, отчеты, рулоны миллиметровки, но напряжение власти, ее электричество, генерирующее решения, резко ослабло, и четыре министерских этажа были похожи на улей, где умерла пчелиная матка.

Я зашел в кабинет матери; там никого не было, она с сослуживцами пошла на обед. Бесцеремонный сквозняк распахнул неплотно прикрытое окно, по кабинету летали оставленные в нарушение инструкции на столах листы с грифами «для служебного пользования», «секретно». Со стороны зоопарка пахло уже не болотным гнильем и прокисшей кормежкой, а беспокойством, тревогой, будто в разгоряченную жарой кровь зверей непрерывно впрыскивались гормоны и каждая спавшая еще недавно железа разбухла, запульсировала, отзываясь той же игре воздухов, которую животные чуяли глубже и страшнее, чем люди.

Звери уже не лежали, бродили, тычась в прутья клеток, постегивая себя хвостами; вдруг затрубил слон, зарычали львы, медведи, тигры, закричали носороги и буйволы, все, чья пасть была достаточно широка, чтобы их голос был слышен. Звуки сталкивались, схватывались, бесновались, пока, наконец, не слились и не перестали вообще быть воплем живых существ. Казалось, не плоть кричит, а вещество, словно для какой-то гигантской конструкции вдруг наступил предел усталости металла, лопались швы, прогибались балки и швеллеры, по всем ее элементам пошла волна деформации, и башня — чудилось, что это башня — начала заваливаться набок, скручиваясь штопором, издавая этот крик распадающегося целого.

ИЗЛОМ АВГУСТА

На следующее утро была суббота, родители уехали на дачу, оставив на мое попечение бабушек. Они взяли отгул, рассчитывали вернуться через несколько дней, а встретились мы только через неделю.

В выходные я почувствовал, что в городе возникло людское течение, что-то вроде зарождающегося водоворота; праздные вроде бы прохожие шли по своим делам, а казалось, что их увлекает, ведет куда-то незримая сила. Я бродил по улицам; мне казалось, что все вокруг имеет тайный смысл, и вон тот милиционер, не обративший внимания на «Жигули», перестроившиеся через сплошную, что-то знает и потому задумчив, и этот мужчина с чемоданом, спешащий на вокзал, тоже спешит не просто так; что-то произошло, изменились люди и вещи, можно было пальцем продавить кирпич, провалиться в метро через толщу земли, встретить говорящую собаку, выиграть пять тысяч по билету на троллейбус, пройти незамеченным через пост у Спасской башни. И только всеобщая привычка к тому, что кирпич — тверд, почва — устойчива, пост — бдителен, удерживала город в прежнем состоянии.

Утром в понедельник, когда из радио доносился голос диктора, читавшего будто под наркозом «В целях преодоления хаоса и анархии… Предотвращение сползания общества… Образовать ГКЧП СССР…», людское течение в городе только усилилось; голос хотел всех успокоить, призывал к порядку, но так он был узнаваем, так смешон, когда с крестьянским причмокиванием произносил отчество вице-президента Янаева — Иваныч вместо Иванович, что с каждым следующим словом все больше людей покидали радиоприемники и выходили на улицу, еще не зная, правда, что делать, куда идти дальше.

Вечером того дня я был у Белого дома. Уже начинался период, в котором потерялся смысл понятий «день», «число календаря», — промежуток эпох, когда само время становится событием. Среди десятков тысяч человек пробегали шелестящие волны слухов: «вышла дивизия Дзержинского, идут сюда», «на Комсомольском стоит колонна танков», «отдан приказ стрелять на поражение»; из ничего возникали и разрастались баррикады.

Скамьи, газетные киоски, доски, трубы, машины, автобусы, фонари, решетки — еще вчера они занимали отведенные им места, были однозначны в своей функциональности. И вдруг, будто кто-то посмотрел на город другим взглядом, взглядом революционера, боевика, — вещи сами задвигались, сами сложились в завалы, сцепились, легли паз в паз под памятными табличками о первой революции, о боях 1905 года.

Кинотеатр «Баррикады», станция метро «Баррикадная», — Белый дом, Дом советов РСФСР, одним этим словом «советы» отсылающий к истоку советской власти, оказался построен в точке «спящей» исторической акупунктуры. Им, как огромным пресс-папье, прижали зыбкую почву Красной Пресни, и без того придавленную высоткой, домом на площади Восстания.

Но сила имен оказалась долговечнее силы камня, память о восстании, закодированная в монументах, названиях улиц, «выстрелила», едва ее окликнули. Улица Дружинниковская, Шмитовский проезд, названный по имени фабриканта-революционера, Трехгорная мануфактура, от которой избирался депутатом Ленин; скульптуры у метро «Улица 1905 года» — женщина, схватившаяся за уздечку казачьего коня, скульптуры у Белого дома — рабочий в фартуке, поднимающий оброненную винтовку; здесь собрались, сгрудились все символы восстания, заботливо охраняемые и умножаемые.

И добровольцы снова текли на Пресню, повторялся 1905 год, но на этот раз — с большим масштабом; вокруг Белого дома росли баррикады, свершалась историческая инверсия — Дом советов становился оплотом противостояния советской власти.

Но уже в нескольких сотнях метров от Белого дома люди сидели в кафе, прогуливались, что-то разыскивали в магазинах; в обувной на улице 1905 года привезли мужские туфли, и очередь за ними выглядела едва ли не сплоченнее, чем ряды защитников баррикад. Изнутри колец обороны Белый дом виделся эпицентром событий, но стоило отойти в сторону, как начинало казаться, что Белый дом и все происходящее вокруг него как бы подвешено в воздухе, происходит неизвестно на какой почве; часть столицы будто провалилась в другое измерение.

Я случайно нашел его границу, шагая по улице, ощутил, что земля под ногами едва заметно колеблется, будто предсказывает грядущую бурю. А в соседнем квартале ноги чувствовали только дрожь от поездов метро, идущих близко к поверхности. И можно было выбирать один или другой регистр восприятия, но плавного перехода между ними не было; город расслоило, разделило незримой чертой.

Вечером у Белого дома жгли костры, пели песни, и десятки таких, как я, искали чего-то среди нагромождений и дыма, среди прибывающей толпы; появились люди в штатском и с оружием, внимательно поглядывающие вокруг, — кто они, кем посланы? Чем больше скапливалось народу, тем труднее становилось понять, кто свои, кто чужие, есть ли тут вообще «свои» и «чужие» или все это маскарад, фантасмагория, еще не существует противников, ясных противоборствующих сторон, а есть только горячащее кровь притяжение больших событий.

…Он руководил постройкой баррикады у самого входа в Белый дом; командовал тремя десятками человек, большинство из которых было старше его, но он был бодрее, четче, умно и точно указывал, куда класть какую вещь, куда определить бетонную плиту, куда — десяток скамеек, куда — рельсы, и казалось, у него особенное сознание, наученное ловко соединять взаимоисключающие предметы — плиты, скамьи, рельсы, бетонные клумбы, мебель — в прочную конструкцию, которую трудно будет и сломать, и сдвинуть.

Окуненко, повзрослевший, наэлектризованный происходящим, стоял на верху своей баррикады, показывая «левее», «левее», «левее» людям, тащившим срезанный бульдозерным ножом фонарь.

Вот баррикада построена; я ожидал, что Окуненко скажет своим товарищам перемещаться куда-то, строить следующую. Но вот он слез, закурил, поговорил с подчиненными — и отошел, а там уже не понять, командовал ли он кем-то, или так случайно вышло, что строившие баррикаду принимали его за управленца, прораба стихийного строительства?

Окуненко шел меж костров и груд, он уже не был ловким и умелым строителем, превратившись в озадаченного простака, которому все в новинку и все интересно. Он заглядывал в походные котлы, уважительно изучал приготовленную для рукопашного боя арматуру, останавливался около спорящих, улыбался паре милиционеров с автоматами-коротышами, чиркал спичкой для пытающегося прикурить военного, стоявшего около танка и с сожалением рассматривающего неорганизованных гражданских.

У Окуненко были вещи и жесты на любой случай, как у фокусника-импровизатора, он совершал незаметную работу, помогал, соединял, поддакивал, советовал, изумлялся, угощал сигаретой — лишь бы толпа становилась цельнее и гуще. Он сделал несколько кругов у Белого дома, а поздним вечером двинулся в сторону Арбата; я пошел за ним, в чересполосице событий у меня появилась нить.

В приарбатских дворах, снаружи казавшихся пустынными, стояли машины, где сидели, бездельничая, люди в пиджаках, в темных подворотнях перекуривали рослые мужчины; никто не всматривался в чужие лица, никто никого не останавливал, все делали вид, что оказались тут случайно.

Я несколько раз едва не потерял Окуненко, однако, как в первую нашу встречу, его выдавала пластика. И военные, и милиция — это их бойцы курили в подворотнях — были напряжены, многие, наверное, уже понимали, что символы, которые носят они на мундирах и погонах, скоро ничего не будут значить; они стояли, слушая эфир, ожидая каких-то позавчерашних распоряжений, а Окуненко упивался этой ночью, едва не пританцовывал, предчувствовал, что не будет никаких команд.

Он сел на несколько минут в «Москвич», потом выскочил и побежал обратно к Белому дому, к перекрестку Нового Арбата и Садового кольца; в тихих колодцах дворов, куда, казалось, звуки падали с самого неба, нарастал дальний гул двигателей военной техники.

БМП пришли со стороны зоопарка по Садовому кольцу, по давнему маршруту парада.

Механические пресмыкающиеся ползли, корябая асфальт гусеницами, они грозили древней мыслью природы, создававшей панцири, костяные гребни, когти, зубы; зубы — чтобы взламывать панцири, костяные гребни — чтобы защитить шею от зубов, когти — чтобы добраться до мягкого брюха, броневые пластины — чтобы брюхо защитить; за всей этой мощью чувствовался узкий ум хищника, его маленькие глаза, смотрящие глубоко из черепа.

Город возвышался зданиями, разбегался переулками, мерцал витринами, надписями, киосками, уличной разметкой, и БМП рыскали в стороны, ожидая команды уничтожить все это, отыскать и разгромить источники смуты. Выезд из Новоарбатского тоннеля перегородили троллейбусами, будто смирная городская техника сама вышла против одичавших своих собратьев; синие угловатые коробки с улитьими рожками сгрудились, заперли горловину тоннеля; было ясно, что здесь, на этом перекрестке, все и решается.

БМП втянулись в тоннель, выползли, расталкивая троллейбусы, баррикаду подпрудила толпа, сдвинув синие коробки навстречу БМП. Сверху, на эстакаде, длинноволосый парень пытался поджечь бутылку с коктейлем Молотова, спички гасли, Окуненко перехватил его руку, — я думал, что Окуненко ударит его, — но нет, чиркнула изящно прикрытая от ветра спичка, и бутылка полетела по баскетбольной дуге, пламя полыхнуло на бронемашине, рванулось в небо, потекло в вентиляционные щели. БМП вильнула, с моста бросили еще бутылку, две бронемашины пошли на прорыв, раздвинув троллейбусы; возникло месиво людей и железа, а потом все замерло и остановилось — кого-то задавили насмерть.

Там, у тоннеля, я потерял его; я вернулся на место, куда Окуненко ходил то ли докладывать, то ли получать указания, но автомобили уехали, дворы были пусты, в подворотнях остались только заплеванные и замусоренные пятачки. Два следующих дня я метался по Москве, пытаясь понять, где происходят главные события.

Вечером четверга я был на Лубянской площади; людские потоки сами принесли меня туда в момент, когда альпинист, взобравшийся на статую Дзержинского, заводил ему на шею петлю троса, поданную с крана; я устал, голова кружилась, и мне казалось, что все происходящее сон, нельзя же в самом деле вешать памятник?

Рядом со мной у стены Политехнического музея курили несколько одинаково одетых мужчин в штатском, видимо, офицеры КГБ; они стояли и спокойно смотрели, как вздергивают их шефа.

Наблюдая за ними, я стал замечать их коллег, выходящих из бокового подъезда и смешивающихся с толпой. На тротуаре в них еще можно было узнать кагэбэшников, но потом они становились просто лицами, рукавами, шляпами, плечами, затылками в общей толчее митинга, пропадали, растворяясь без остатка, не прибавляя людскую массу еще на единицу, а повышая плотность живого вещества в ней. Наверное, лишь впоследствии на фотографиях можно было бы найти каждого, увидеть, как они скандируют лозунги о свободе, вскидывают вместе руки, обнимаются с соседями, грозят кулаком «железному Феликсу».

Под окнами КГБ ликовали о свержении лубянского бога лубянские агенты, настолько взрастившие в себе способность к мимикрии, что она оказалась сильнее служебного почитания. Я подумал, что какой-то генерал отдал приказ службе слежения, но приказы уже не имели прежней силы, и агенты слежки просто переоделись, как положено, и ушли, начали с этого момента отсчет частной жизни.

Мгновение было радостным, отчасти комическим — но в нем прорезалась нота опасности; филеры исчезли, упущен момент, когда их можно было еще опознать, сосчитать.

Статуя Дзержинского рухнула, по площади, перекрыв гул толпы, прокатился мягкий и тяжелый удар металла об асфальт; и ровно в это мгновение из музейного подъезда вышел Иван.

Я еще соображал, кто идет ко мне так стремительно, будто собирается арестовать, а он уже был в трех шагах; он почти бежал, как актер, играющий в двух спектаклях в один день, на ходу застегивая пиджак, не узнал меня, распахнул дверцу пустой машины, притулившейся у тротуара; машина ожила, блеснула загоревшимися фарами, на переднем сиденье возник прятавшийся, кажется, или спавший шофер; стоп-сигналы прочертили в сумерках красные петляющие линии и пропали в переулке.

Я вошел музей, поднялся по пустым лестничным пролетам на крышу; ни служителей, ни сторожей, только в одном зале моргал лампочкой игрушечный робот; дверь на крышу распахнута.

Сверху темные головы людей были похожи на черную икру, вязко заполнившую площадь; диковинное блюдо для гурмана подобных зрелищ. Я стоял на крыше, будто перед бадьей икры, будто случайно попал на чужое пиршество, и мне казалось, сейчас из воздуха появятся столовые приборы, где-то рядом находятся настоящие едоки, изготовившиеся к трапезе, к обжорству — кто больше зачерпнет, давясь, не чувствуя вкуса, лишь бы наглотаться.

Предшествующие годы Москва провела в очередях; одиночных прохожих на улицах было меньше, чем тех, кто стоял в затылок друг к другу. Во всякий момент времени, иногда не исключая и ночь, кто-нибудь из семьи был в очереди, порой номер передавали друг другу, записывая чернилами на руке, и эти номера — 87, 113… — мы со школьными товарищами старались не смывать, хвастаясь между собой, кто в какой длины очереди стоял.

Способность встроиться в цепочку стала навыком, формой существования; возникла очередь за очередью: нужно было отстоять первую — на право записаться во вторую.

И это все та же очередь размазалась по Лубянской площади, заняла всю ее плоскость, выплеснулась в переулки, где образовались людские притоки, вливавшиеся в большое море стоящих за будущим. Если бы я был внизу, я бы вдохновенно ликовал, целовался и обнимал незнакомых людей, а с крыши я видел, как гуляют по площади волны эмоций, летучих неустойчивых чувств; и радовался их рождению, и горевал о скорой их смерти.

Год назад я завербовался рабочим в экспедицию, работавшую в Казахстане. Мы ехали степью, где бродили полудикие табуны лошадей; по идеальной плоскости мчались, скакали невесть куда великолепные свободные существа, ни разу не видевшие дерева, дома, забора, загона, рожденные для бескрайней равнины. И чудилось — это не животные, не существа из плоти и крови, а духи движения.

Через месяц мы возвращались той же дорогой — в степи лежали тысячи мертвых лошадей, там прошел мор.

Меня поразила мгновенность перехода от тяжеловесной массы прекрасного — к массе мертвечины; над степью стоял невыносимый смрад, и было невозможно поверить, что его издают тела, которые ты совсем недавно видел не как тела, а как духовные символы.

Казалось, прекрасное не может умирать так, ему должна быть суждена другая смерть, чистая и бестелесная. Но солнце превратило степь в нарывающий гнойник, меж конских крупов кишели мелкие хищники, шалые лисицы, обезумевшие от количества мяса, не боялись машины, попадали под колеса, лошадиный мор затмил все, а в небе тяжкими кругами ходили стервятники, будто загипнотизированные открывшейся картиной, не знающие, куда сесть, к какой туше, ибо туш были тысячи. И вся эта жующая, рыгающая, перебегающая, тявкающая, летающая, из зубов, клювов и желудков состоящая орда издавала звук, подобный тихому жужжанию циркулярной пилы.

На крыше, куда не достигала эмоциональная волна, распространявшаяся в плоскости, а вверх выбрасывавшая клокочущие, похожие на прибой звуки, я понял, что эта общность держится только кратко живущими эмоциями и ее ждет распад, трупное разложение чувств, которые будут, как мясо погибших от катаклизма, загромождать пространство, и в этой среде заведутся идеи с душком разложения, родятся трупоядные существа. И физическое ощущение массы чувств, обреченных на скорую гибель, отодвинуло меня от края крыши.

Пора было спускаться вниз.

КНИГА В КОРИЧНЕВОМ ПЕРЕПЛЕТЕ

Я вернулся домой поздно; бабушка Таня спала, не дождавшись меня; высокая луна наполняла ее комнату слабым раствором синего сияния лампы, которым облучала она себя давними вечерами. Я прошел к себе; из моей комнаты падал свет — наверное, подумал я, бабушка заходила туда и забыла погасить лампу.

На столе, в круге света от лампы, среди прошлогодних учебников, которые я забыл сдать, лежала большая, как амбарная тетрадь, книга в коричневой коленкоровой обложке, прошитая по переплету аккуратными подслеповатыми стежками вощеной нити. А рядом стояла бабушкина фарфоровая статуэтка, три лягушки «Ничего не вижу», «Ничего не слышу», «Ничего не скажу»; мне показалось, что они больше не закрывают лапками рот, глаза и уши.

Испугавшись, я пошел проверить, дышит ли бабушка Таня: ведь написав такое — я еще не знал, что «такое», — можно умереть, может, она и задержалась в жизни затем, чтобы совершить этот труд.

На городских площадях еще громоздились баррикады и горели костры; еще были заряжены в стволы боевые патроны и снаряды; и книга — неужели бабушка писала ее пять лет, скрываясь ото всех? — казалась чем-то подобным оружию.

Бабушка Таня дышала, и дышала ровнее, чем обычно, спокойнее, словно ее совсем оставили болезни. Я даже позавидовал ей — такой умиротворенной, исполненной, законченной она казалась; я пожелал себе когда-нибудь лежать так же безмятежно, легко коснулся ее седых волос, истончавшихся с каждым годом; планета чужого разума, невесомая во сне, покоилась на подушке.

Осторожно перевернул я тяжелую обложку, стал листать страницы, не читая слов, узнавая цвета чернил — я видел эти ручки у бабушки Тани на столе, узнавая разные почерки, разные стадии болезни, когда ее пальцами управляла боль и буквы вырастали, становились непослушно-детскими, а потом снова уменьшались в месяцы, когда болезнь ослабевала.

И вот первые строки, первые фразы. Но что это — неужели вместо воспоминаний бабушка решила написать роман, стилизованный под семейную хронику, от первой до последней буквы выдуманный, доброжелательно-назидательный? Зачем эти фантазии, зачем художественный вымысел, если я так ждал пусть малой, скудной, но правды?

«История нашей фамилии отсчитывается от XIV века, — писала бабушка. — В нашем роду были воеводы, предводители дворянства, священники и митрополиты, генералы и мореплаватели, революционеры и философы, офицеры, судимые по делу декабристов, и террористы из боевой организации эсеров. Твой прадед, о котором ты ничего не знаешь, — дворянин и военный врач. А ты, мой внук, — семнадцатое поколение рода…»

«Ты, мой внук…» — только при третьем прочтении я понял, что это не стилистическая виньетка, что бабушка действительно обращается ко мне. Я — семнадцатое поколение рода.

Сонм мертвецов, доселе незримый, вдруг явился, претворился в шорохах августовской листвы, в лунном свете, будто они просочились, проникли по одному в щель времен, в стык эпох, разбуженные солдатскими сапогами, стучащими в брусчатку, падением памятников, грохотом гусениц танков и гулом толп.

На улице поднимался ветер, деревья трепетали во тьме, и я думал, честно ощущая свою малость, что лучше бы уничтожить бабушкину рукопись и выброситься с балкона — никто не поймет, а жить с этим — выше сил. Я рассчитывал на какую-то частную правду, на небольшой ее, посильный кусок, а получил слишком много.

Машинально, уже решившись, я жестом прощания протянул руку — и наткнулся на яблоко; их привозили с дачи и складывали в ящиках на балконе. Едкий, злой, кипящий от избытка вкуса сок обжег рот; и я вдруг обнаружил, что, как животное, давясь, грызу, жую это яблоко, огромное, налитое, — тот август был урожайным, ветви деревьев подламывались от веса плодов, хотя их и подпирали рогатинами, — и во мне бушует, неистовствует желание жить.

Мне предстояло родиться заново.

Content

Сергей Лебедев
ГОД КОМЕТЫ
роман

Часть первая

ПОЛЕ МОЛЧАНИЯ

ДИТЯ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ

НАСЛЕДСТВО МЕРТВЫХ

НАСЛЕДСТВО ЖИВЫХ

ЖИЗНЬ БЕЗ ЗВУКА

ВЛАСТЬ ТОПОРА

МЕЖДУ БАБУШЕК

УКРАДЕННЫЕ ДЕДЫ

РОДИТЕЛИ: ПОРЯДОК И БОЛЬ

ПЛАСТМАССОВЫЙ ВСАДНИК

В ПОИСКАХ ЦЕЛОГО

Часть вторая

НЕИЗВЕСТНЫЕ ДОРОГИ

ГРОЗДЬЯ БЕЛОЙ АКАЦИИ

СВЕТИЛА НА ТВЕРДИ

ВОСПИТАНИЕ УСАДЬБОЙ

ВЕЧНАЯ ПУЛЯ

ПРОБЕЖАТЬ ПЕРЕД ЧЕРНОЙ МАШИНОЙ

РЕКА ИСТОРИИ

ЗНАМЕНИЕ МЕРТВОГО ЦАРЕВИЧА

Часть третья

ЛЕТО МИСТЕРА

ЯВЛЕНИЕ ИВАНА

ПРИЕЗД ГЕНЕРАЛА

СХВАТКА С ГЕНЕРАЛИССИМУСОМ

ЛОВЛЯ НА ЖИВЦА

В БРЕДУ И ПОСЛЕ

Часть четвертая

ВЕСЕННИЕ СОСЕДИ

ЗАКЛИНАНИЕ СТАЛИНА

ПИСЬМО В БУДУЩЕЕ

ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД

ПРОЩАЛЬНЫЙ ПОЕЗД

ЛЮДИ И ЗВЕРИ

ИЗЛОМ АВГУСТА

КНИГА В КОРИЧНЕВОМ ПЕРЕПЛЕТЕ