Аскольд Якубовский

Тринадцатый хозяин

Покупка

Они пили чай с сушками, намазывая их маслом. Поверх масла они сыпали сахарный песок, откусывали и прихлебывали чай. Наверное, это было вкусно — они сопели, вздыхали и чавкали.

Их было много — сам Иконников, его жена, две бабушки, один дед и рыжий мальчик с такими толстыми щеками, что я увидел их с затылка.

И еще был Фрам.

Пес сидел под столом и тоненьким голосом просил и себе сушку.

Фрам увидел меня и выскочил из-под стола с лаем. Он был такой беленький и глазастый, я ничуть не испугался, а только сказал:

— Ну, вот, нашел на кого лаять.

Пес смутился.

— Ты хороший, — сказал я ему.

Пес вильнул хвостом. Я глядел на него.

Неужели он — друг, и нужен мне? Разве с ним я буду говорить, ходить на охоту и переживать чудесные охотничьи случаи? Неужели его черным носом я стану чуять то, что скрыто от меня?

Конечно, если куплю его…

— Берешь? — поставил вопрос Иконников-сам.

Когда я решил купить себе охотничью собаку, то пошел в секцию кровного собаководства к кинологу.

Кинолог — спец по охотничьим собакам.

Он все знает о всех собаках в нашем городе. Знает, у кого какое чутье, легкий или тяжелый нрав, кого из них продают срочно, кого — не торопясь или совсем не продают.

Кинолог оказался низеньким, усатым и абсолютно лысым. Звали его Петр Николаевич.

Со свойственной лысым бойкостью соображения он мне все и устроил.

— Да, — сказал лысый кинолог, — верное это намерение — брать сеттера. У нас не Украина, не Кавказ, не Ялта, в Сибири зимой шуба нужна (такое же соображение было и у меня). Да, англичанин красив, умен, чутьист. Полувзрослого надо брать. Выращивать не нужно, экономия времени, а раз молодой щенок, то можно сойтись ближе характером. Именно такого продает Иконников. Возраст — пять месяцев. Мужчина. Всесоюзная родословная. Звать — Фрам. Купить его можно дешево, потому что пес испуган выстрелом.

— Но как же я буду с ним охотиться?

— Да вы же не охотник, а только любитель воскресных прогулок с ружьем, — ласково улыбнулся мне кинолог. — Пес еще может полюбить вас и сломать свой страх. А взять песика нужно. Иконников — шершавый человек.

«А ты, брат, востер», — думал я.

— Сегодня же и позвоню Иконникову, — сказал кинолог. — Вы же больше пятидесяти рублей за собаку ему не давайте. Ровно пятьдесят.

…Вечером я шел к Иконникову. В сумерках. Шагая, думал, брать у него собаку или отказаться.

Шел мелкий дождь. Вокруг фонарей были световые окружности.

— Посмотрю и подумаю, — твердил я себе, нашаривая кнопку звонка.

Мне открыли.

— Посмотрю, подумаю, — бормотал я, входя.

Иконников был прям.

— Фрам дурак и испорчен, — сказал он и кивнул на сына. — Этот хлюст запугал его. Ружьем целился, пистонками в уши хлопал. Боится собака выстрела. К чему мне такая? Пока я его отучу, я двух нормальных собак натаскаю. Время-то, его не купишь. А к делу он не годен.

— Верно, — сказал я, думая: «Нет, не куплю».

— Берете дурака? — спросил Иконников.

Я молчал.

— Этот у меня третий, — пояснил он. — Я с детства собачей, я их три штуки зараз держу.

Иконников, разговаривая, ходил по комнате. Он был большой и конопато-рыжий. Живот его нависал на брюки, босые ступни шлепали по половицам.

— Остальные две живут на даче у брата. Да, сеттер и гончак… Да, спасаю их. От сынули. Этого вот. А коли не возьмете, то отдам Фрама на рукавички. Зачем он мне? Продукты переводить?

— Если бы ты занимался со мной, как со своими собаками, я бы пистонками не хлопал. Воспитывать меня нужно, а то что из меня вырастет? — сказал сын-Иконников, распиливая сушку ножом.

— Ты учишь меня? — спросил, останавливаясь, папа-Иконников.

— А я тех пришибу, — пообещал сын.

Иконников сказал мне:

— Терпеть не могу тянуть дело. Давай пятьдесят и бери его. Или уходи.

«В самом деле, какой я охотник, — думалось мне. — Так, в воскресенье. Спасу его — Фрам так мил».

И я купил Фрама — беленького, глазастого и смущенного.

Далее все было странным ощущением сна и полета: суета, поиски цепочки, вытягиванье собаки наружу, куда идти со мной она решительно не хотела.

В темный двор — хоть глаз выколи.

Это же ощущение сна продолжалось и далее. Я все не мог поверить, что взял такую собаку. Красивую, испорченную, стоящую пятьдесят рублей, но годную только на рукавички. Но вот она рядом, делает разные непривычные мне штуки. То вспоминает дом и ноет, то нюхает смутные в темноте столбики.

Цепочка жгла ладонь. «Зачем взял? — каялся я. — Начнутся теперь поения, кормления, прогулки и другие заботы. Пес не годен к охоте. Значит, истраченные силы, пропавшее время».

Я ощутил злобу на себя, на свою глупость и рванул цепочку. Фрам заскулил, припадая к черной земле. Мне стало нехорошо. В сущности, это было существо ненужное, брошенное мне только потому, что оно боялось выстрела и не годилось для серьезной охоты.

— Никому ты не нужен, — сказал я и нагнулся к Фраму. И вздрогнул, ощутив касанье горячего, мокрого языка, тронувшего мою руку.

Тоскливая, острая жалость вошла в меня.

Я понял — я купил страдающее, живое существо, купил, надеясь, что оно должно любить меня вопреки всему, всем моим слабостям и моим неудачам. Должно любить!

А его слабости, его неудачи? Неужели я не должен простить их? Взаимно?

Я сказал Фраму:

— Не сердись, хвостатый, я постараюсь быть хорошим, добрым хозяином.

Я сдержал слово — и остальная наша жизнь была историей нашей дружбы, отвыканья его от испуга, историей превращения Фрама из милого трусишки в охотничьего пса.

Полосатые столбики

Нам славно живется. Мне хорошо — Фрам ласковый, привязчивый, добрый пес. Как бы я ни задержался, в какой густой темноте ни подошел, Фрам ждет меня, он глядит в окно.

И ему хорошо. Я — заботливый хозяин и лучше сам не доем, но сытно покормлю собаку.

Но Фрам сохраняет привычки — древние…

Так было — мы с ним возвращались с дрессировочной сложной работы.

Фрам всю дорогу тянул и рвал цепку из рук. Он и себе шею натрудил, и мне руку надергал.

— Выдернул ты мне руку, пират, — упрекал я его.

А тот все одно — вильнет хвостом, оглянется и снова тянет к столбикам — подпирать их ногами, выворачивая наружу розовое, голое щенячье пузцо.

Здесь смешное. Фрам быстро взрослел и на днях перешел от щенячьего приседания к взрослому способу. Перешел — и сразу освоил весь церемониал отметок на столбиках (тогда они еще были деревянные, теперь же столбы льют из бетона, и собаки теряют интерес к ним).

Фрам тянулся к проклятым столбикам со страстью, упираясь лапами в землю, хрипя, кашляя от врезающегося ошейника.

Я никогда раньше не думал, что столбов в городе такое огромное количество.

В остальном же Фрам такой хороший, что мне неловко водить его на цепочке. И тут мне есть только одно оправдание — Фрам может заскочить под транспорт.

Первым, когда мы выходили из дома, был столб в изгороди, древний, треснувший, обросший козырьками трутовиков.

Днем это была просто старая древесина, а ночью видишь деревянную рожу с глазами-сучьями. Ночью столб похож и на соседа Кузьмичева, и на идола с Берега Слоновой Кости, увиденного однажды в музее.

Фрам тянет к идолу, но я вспоминаю Кузьмичева.

— Брось! — кричу я, и Фрам слушается… до следующего столба.

Отчего собаки любят их?

Что за магнит сидит в древесине, вертикально забитой в землю? Мне втолковывали, что собачья любовь к столбикам есть способ распространения собачьей информации. Такого рода: «Я здесь, имейте это в виду все те, у кого есть ко мне дело». Или такой: «На этой улице живу я и оторву хвост всем, кто сюда сунется». Или: «Мишка с Лесковой улицы хочет встретиться с Моряком с улицы Космонавтов» и т. д. Но тогда чем объяснить вид Фрама? Вот он обнюхал столб, отошел, а на морде гримаса унынья. Я хорошо знаю ее — взгляд грустный, голова повешена, уши откинуты назад. Но виден другой столб, и вновь у Фрама блеск в глазах и суета в лапах.

Понюхал — снова разочарование.

Сделать вывод, что Фрам разыскивает хвостатого дружка, я не мог. Мы жили одиноко, боясь уличных собак из-за ходившей в городе собачьей чумы. И деревянные столбы превратились для меня в загадку. На каждом я видел плоскую рожу идола, хитро смотревшую на меня. И Фрам для меня стал тайной, упакованной в красивое и милое тельце сеттереныша.

Нельзя жить рядом с тайной.

Я должен был разгадать столбы и Фрама. Поразмыслив, я полистал справочники и убедился, что дерево (сосна, береза, осина — обычный материал столбов) сберегает запахи, вобрав их в свои древесные (сосновые, березовые, осиновые) поры. И еще вопрос: что гонит меня на охоту? Зачем я объездил все ближние, среднеближние и далекие охотничьи места? Готовя себе хорошую собаку, разве я не мечтаю безраздельно охотиться там, куда не ходят обычные бессобашные охотники? В местах, где дичь редка и осторожна и стрелять ее можно только с отличной собакой?

А сны, мучавшие меня?.. В них рычат тигры, и бурый медведь печатает свои босые следы.

В снах я караулю на водопое до того древнее и многолапое существо, что ужас сводит меня. И я решил — по себе — что Фраму грезятся древние и тревожные сны о богатых охотничьих участках. Его участках. Собственных.

Фрам, если прикинуть по себе, мечтает стать первооткрывателем, побывать в стране (улице) первым из всех псов. Самым первым. И отметить это особым способом.

И сегодня ему неслыханно повезло. Фрам стал первооткрывателем.

Получилось так — день был дождливо-солнечный, с ленивым ветром. На открытом месте он еще дул, а в кустах только листья пошевеливал. И густо поднялся комар. На тренировочное болото комары нас даже и не пустили, сразу облепив Фрама серым чулком. Комаров было так много, что мы сначала пошли себе с болота, а там и побежали. И пришлось мне заменить тренировку Фрама по дупелю упражнениями в правильности хода. Работали долго, а домой пошли новеньким асфальтовым шоссе. Пыль еще не села на него, а солнце подрастопило асфальт, и шоссе казалось покрытым лужами.

Шли мы вдоль цепи полосатых столбиков, крашенных белым и черным, шагали, нюхая запахи асфальта.

Рабочие в испачканных штанах валиками закатывали оставшиеся ямки. Увидев нас, они переставали катать свои валики, закуривали и говорили ерунду:

— Собака-то пегая… Ходит, время переводит…

Но эти столбики. Они рябят в глазах, они играют в чехарду.

Прыгая друг через друга, столбики уносились в город. И казалось, и сам понесешься с ними, скача и вскрикивая: «Эх!.. Ух!»

Фрам посмотрел на столбики, потом на меня и снова на столбики. Он был ошеломлен ими, он спрашивал у меня глазами.

— Валяй! — сказал я и остановился.

Фрам продул нос и потянулся к ближнему столбу. Понюхал и попятился, испуганный. На крестце его поднялась шерсть белым холмиком. Я знаю — этот холмик всегда выражает недоверие. Я догадался — Фрам здесь первый из всех собак. Первооткрыватель!

— Смелей, — говорю я. — Убирай свой холмик и приступай к делу. — Но Фрам обнюхивает столбик, водя по нему носом. Слышно его фуфуканье.

Столбик невысок, выкрашен недавно. К нему присохли те прозрачные существа, что по ночам влетают ко мне в форточку и колотятся о слепящий шар лампы.

Фрам все еще нюхает. Вот поднимается на задние лапы и, переступая и ловя равновесие, осторожно нюхает острую макушку столбика. И здесь не пахнет собакой. Холмик исчезает. По морде Фрама разливается блаженство. Губы вздергиваются в усмешке, поблескивают зубы. Он первый!

Надо закрепить свое право.

…Я с трудом отрываю Фрама от столбика, но через несколько шагов стоит второй, такой же полосатый и новый. Снова обнюхиванье, снова закрепление приоритета. А нас ждет третий, четвертый, пятый… Тысячи столбиков бегут к городу во все лопатки, бегут, скача друг через друга.

На сто двадцать пятом столбике Фрам обнаружил, что не может отмечаться. Он подождал. Потом вздохнул и устало посмотрел на меня, говоря глазами: «Я сделал все, что смог, хозяин…» Он был мужественным, трудолюбивым псом. Он не пропустил ни одного столбика. Фрам тянул ко всем, всех их подпирал ногами, ждал, извинялся предо мной хвостом и шел к следующему.

…В город мы входили поздним вечером.

Фрам сбежал

Бродя весь день по полевым травам, они устали.

Их усталость пропиталась запахом клевера, цветущих кашек и грибов-шампиньонов (Хозяин рвал их мимоходом). «Если бы ты стал на все четыре лапы, как бы мы весело бежали с тобой», — думал Фрам.

Они бежали бы рядом, лая и обнюхиваясь, ускакали бы к озеру и купались в нем, фыркая носами.

Потом бы легли на траву, подставив солнцу мокрые животы. А там сели бы в автобус, оказались дома и стали хлебать молоко с покрошенным в него хлебом.

Но Друг-Хозяин не побежал к озеру. Он зевнул и пошел к березовым кустам. На усталом и похудевшем за сегодня лице скользнуло предвкушение.

— Вздремнем-ка, старик, — сказал он. — Славно мы походили, славная тень.

Хозяин снял пиджак, бросил его в тень и, пригнувшись, стал разглаживать ладонью. Фрам глядел, вилял хвостом и думал, как сейчас приятно пиджаку.

Поласкав пиджак, Хозяин велел лечь Фраму. Лег и сам и тут же заснул, пфукая губами на мелких лесных мух.

А им любопытно — они садились на губы Друга, таращили зеленые глаза.

Фрам лежал, сердито глядя на этих вредных мух. Но лежать надоело. Зачесались подушечки лап и захотелось бежать. «Слушай, — говорили лапы. — Айда гулять, а належишься дома. Ты найдешь прут и пожуешь его. Также приятно бегать за птицей-пикулькой, что свистит вон в тех березовых кустах. А к Хозяину мы тебя принесем».

Лапы все пошевеливались, все двигались и говорили о жуках, бабочках, стрекозах… Фрам не хотел слушаться лап, он даже наказывал их, покусывая. Затем вытянулся и выставил язык. Скосив глаза, стал наблюдать за его дергающимся слюнявым кончиком. Надоело!

Фрам стал глядеть по сторонам.

Светит озеро — будто молоко в блюдце.

Ходят коровы — их хвосты болтаются в воздухе.

А с болота, что лежит на озерном берегу, ветер прикатывает запахи прямо в нос. И среди них, то мягких, то грубых, есть один — острый и жалящий, как пчела.

Страшный запах! От него холодеет между ушами.

Фрам молод и неопытен, он не знает, что это запах дичи, куликов, сидящих в болоте. Он не может понять этого, хотя память запаха лежит в нем от рожденья. Это приводит в отчаянье Хозяина. Он водит его по болотам и просит:

— Понюхай и вспомни… Понюхай и вспомни.

Фрам не может вспомнить, он вертит головой, не понимая.

…Запахов становится больше. Пахнут, будто кричат, коровы, пастухи и костер.

Запахи толпятся у носа, и каждый старается проскочить первым. Фрам рычит на них — потихоньку. Страшный запах снова царапает его нос. И шепчет голос Друга: «Вспомни, вспомни, вспомни»… Но пролетает шмель — жужжа. Фрам забывает запах. Шмель летит к клеверному полю. До него трижды по три прыжка. Фрам видит вьющихся голубых и белых бабочек. Очень пахнет медом клевер. «Лизнем, старик, — говорит Фраму язык. — Это вкусно!» Вкусно. Глаза Фрама лукаво жмурятся. Вот и ближний цветок клевера кивает ему красной шапкой, зовет. Фрам встает и глядит на Друга — может быть, тот прикажет лечь. Но Друг молчит.

Фрам дует ему в лицо — молчит.

Фрам глядит в спящее лицо Друга.

Нежность бросается в лапы и хвост Фрама и заливает всего до ушей. Лапы сами собой начинают бестолково топтаться, а хвост — махать.

Фраму хочется лизать Друга.

Ему хочется, чтобы выскочил дог соседей, огромный и злой, и кинулся на Хозяина. Тогда он схватит пса за шиворот и тряхнет. Фрам принюхивается — нет страшного дога. Тогда пусть набежит трамвай. Фрам прислушивается — нет и трамвая.

…Клеверное поле сильнее и сильнее пахнет медом и шмелями. И вдруг ноги пошли сами. Они понесли Фрама. Нос сам начал шевелиться и принюхиваться, — Фрам подошел к клеверному цветку. На нем муха сидит. Фрам хапнул и шишку цветка, и муху. Пожевал — ничего вкусного. Наверное, вкусные те, что стоят подальше? (Фрам следил за входящими на клевер коровами). Наверное, там вкуснее.

Фрам бежит к коровам.

Конечно, здесь клевер вкусный. Жуя его, коровы вздыхают и стонут от удовольствия.

Фрам лает на коров, отгоняя. Он съест этот клевер. Сам. Но черная корова с одним рогом наклоняется и бежит на Фрама, плеща чем-то в животе. Фрам убирает хвост и бежит.

Фраму всего шесть месяцев, у него в голове ветер. Он даже не знает, что он сеттер и охотничий пес.

Пробежав поле, Фрам забывает коров и вспоминает Друга и бежит к нему.

С Другом все в порядке, только на лысине его сидит серый кузнечик. Это безобразие, его нужно сцапать. Кузнец прыгнул, оставив в воздухе расплывающуюся струю запаха — своего и Друга.

Фрам наставляет нос в сторону кузнеца и идет.

«Сейчас я тебя сцапаю», — решает он.

Кузнец скачет — Фрам идет. Кузнец впадает в панику. Он то скачет огромнейшими прыжками, то с невероятной энергией стрекочет.

Фрам идет. Чья-то тень накрывает его и быстро бежит от него. Значит, надо гнаться. Кто там? Фрам задирает голову. Видит — невысоко летит что-то похожее на веник.

Это летит малая выпь. Ее спугнули с соседнего болота, и ей пришлось лететь сюда, на открытое людям озеро. Но выпи известно одно тайное местечко на маленьком островке посреди озера.

Выпь летит. Внизу за ней бежит глупая белая собака, подпрыгивает и восторженно лает.

Вот озерко, зеленое от ряски и кувшинок.

Выпь садится на островок, пробегает несколько шагов и замирает, выставив вверх клюв. Теперь она похожа на ржавые остатки тальника.

Фрам останавливается — он уперся в воду. Фрам пьет ее, скользя лапами. И — вздрагивает: к нему приносится запах. Тот. Фрам начинает принюхиваться. — «Вспомни, вспомни его, — шепчет Друг. — Ты охотник, ты должен вспомнить и знать». Друг подолгу держит его на болоте, гладит и требует, требует, чтобы Фрам нюхал и вспомнил. А что? Фрам оглядывается — он один. И это не голос Друга, это Черный Страшный Голос. От него поднимаются все шерстинки и становится холодно голове. «Иди», — приказывает Голос. Фрам не хочет, и лапы не несут его.

Фрам стоит. На него глядит корова. Она тоже пила воду и подняла морду, глядя на белую собаку. Вода стекает с ее губ. Но высохли коровьи губы, а собака не шевельнулась. Корове становится страшно. Она мычит, выдергивает ноги из тины и убегает. А запах плывет над водой, усиливается, и нос Фрама растет, ему горячо и больно.

Вот озеро с кувшинками, ряской и камышами приподнимается. В середине этого сине-зеленого мира разгорается солнце. Оно светит из-под озерного берега, у него птичий запах. Фрам рычит и поднимает гривку от макушки до кончика хвоста. Он путается и начинает искать запах под ногами. Смотрит в воду и видит корни, похожие на тот ремень, которым иногда хлопает его Хозяин. В воде кто-то шевелится. Вот, булькнуло… плеснулось… Зеленая щучка отходит от берега, и солнце гаснет. Фрам видит вторую щуку. Она поворачивается к нему хвостом, чтобы ушмыгнуть. За ней Фрам видит стоящей в воде такую большую щучищу, что замирает. Большая щука шевелит жабрами. «А вот я тебя схвачу, — думает Фрам. — Или ты меня схватишь?»

— Фрам!.. Фрам!.. — неслись крики Друга. Фрам шевельнул хвостом.

— Фрам!.. Фрам!..

Крики скатывались к озеру по клеверам, вниз по зеленому косогору, катились, подпрыгивая будто пестрые мячи. И в каждом были гнев и нежность. «Пусть кричит», — думал Фрам. Он любил, а не боялся Друга.

— Фрам! Фрам! — Хозяин бежал к озеру.

Рубашка Хозяина расстегнулась и вылезла из брюк, физиономия была красная и сердитая. Друг бежал мимо черной однорогой коровы. Она сердито глядела на него, покачивая своим рогом.

— Что же ты, разбойник, со мной делаешь?.. Что ты, разбойник, придумал?.. Я же пробежал к дороге. А вдруг тебя машины смяли? — бушует Хозяин.

Запах снова летит над водой.

«Разве ты не можешь тише, — укоризненно думает Фрам, косясь на Хозяина. — Ты мешаешь».

— Выдрать тебя, разбойника, надо! — кричит Хозяин. — Я его ищу, а он тут с рыбками играет… Безобразие! Распустил я тебя. Тебе стойки не по щукам делать надо, а по дичи. Выдеру я тебя!..

Хозяин, отдышавшись, наговорил еще много страшных слов. Но Фрам его не боялся. Он знал — Друг просто очень умная и сильная, прекрасного вида собака. «Мы оба собаки…» — думает Фрам. А запах растет. Загорается противолежащий берег, и Фрам носом касается его. Фраму страшно и больно, и сладко, как будто Хозяин перебирает шерстинки на голове Фрама.

— Мальчик, что с тобой, мальчик мой, — говорил Хозяин, следя, как, вспугнутый шатающимися по берегу коровами, взлетел дупель и нос Фрама двинулся за ним. И — глаза.

— Милый мой, — забормотал Хозяин. — Это первая твоя работа, первая стойка по дичи. Ты родился сейчас, охотничек мой, ты все понял.

Хозяин входит в воду и гладит Фрама. Затем оглядывается, не смотрит ли кто, и целует его в мокрую, зеленую от травы макушку.

Фрам виляет хвостом — слегка. Он счастлив. Он понял всех — Хозяина, дупеля, себя.

Для чего нужен Галенкин?

Я благодарил Геленкина — принес бутылочку винца и добрую закусь к нему: сыр с зеленой плесенью и черной икры.

Галенкин пил, заедал водку икрой, черпая ее ложкой, и издевался надо мной.

Такая картина — в полушалаше, полуземлянке, у печурки сидит сморчок с носом — красным клювиком и загорелой плешью и ковыряет меня словами.

И что-де толстяк я и ни черта не смыслю в трех главных прелестях жизни — в женщинах, в песнях, в вине.

— А годики-то, паря, заметь, не возвращаются. Х-хе!

Я слушаю его и тоскую о настоящем разговоре.

Например, о натаске собак можно говорить часами. Отличная, благородная тема. Сколько в ней поворотов, сколько тонкостей. Скажем, такие — применение подсадных перепелок, отработка геометрического поиска. А проблема страха собаки перед ружьем?

А еще — хотя у каждого собачея своя методика натаски, но все сходятся в одном — нужна и веревочка, иначе дисциплины от собаки не жди. Веревку метров пятнадцать длины привязывают к ошейнику и сдерживают собаку. А если уж промахнулся и в этом, то нужен советчик. Ищите его, благодарите его… потом.

За что же я угощал Галенкина? Да за то, что, увидев смешную картину, он и посмеялся, и помог.

А редкая была картина, я до сих пор жалею, что не смог смотреть на нее со стороны. Нет, не одна — много было картин. Одинаковых. Я только говорю об одной.

Картину эту мог увидеть каждый два года назад, если в воскресное июльское утро не сидел в городе, а на «передаче» ехал до станции Иня. А там уже оставалось немного: сначала подняться на железнодорожную насыпь, затем, хрустя гравием, шагать по ней к мосту через реку.

Отличная прогулка! Солнце и провода блестят, висят жаворонки, трепещет охотящаяся пустельга.

С насыпи далеко видны река и шоссе с пробегающими машинами. И видно, что между шоссе и рекой зажат большой луг и огороды с желтыми сигналами подсолнухов. Среди подсолнухов маячит Галенкин.

И здесь же вниз идет тропа.

Спустившись по ней, сначала оказываешься на мокром лугу. На нем и живут дупеля. Вот здесь, если день был воскресный, можно было полюбоваться на редкую картину — толстый человек, придерживая живот, скачет по лугу вдогонку за белым сеттером.

Брызги, топот, крики…

Человек этот — я, порядок пробежки такой: впереди летит дупель, за ним гонится Фрам, за Фрамом вьется длинная веревка. За веревкой во все лопатки чешу я. Правая моя рука протянута вперед (живот я держу левой), и впереди уносится, вертясь и подпрыгивая, серый веревочный хвост.

Рука моя все ловит веревку, но загребает то горсть воздуха, то хватает пучок травы. Одним словом, картина…

А на краю луга, в подсолнухах, хохочет старик в белой рубахе. Он топает ногой, стонет, взвизгивает. И хохочет, хохочет, хохочет…

Получает, так сказать, максимум удовольствия.

Это и есть страж совхозного огорода Галенкин.

А теперь о роли веревки в натаске молодой собаки по дичи. Лягавая собака обязана делать по дичи стойку. Такая ее работа.

Стойка — врожденное свойство, но стоять и глядеть на летящую птицу скучно. И молодая, балованая, азартная собака бросается в погоню за ней. Это нельзя, это вредно — поймать птицу нельзя и стрелять возможно только из-под правильной стойки.

И здесь-то и нужна веревка. Ее следует привязать к ошейнику, ею одергивать пса, если он делает что-нибудь не так. Дерганьями веревки я должен был информировать Фрама. О том, что дичь догоняют не ногами, что хозяина, то есть меня, надо слушать. Обязательно.

Ошибся я в длине веревки — надо было брать тридцать метров.

И вот мы с Фрамом стоим на краю сырого луга, около нас ходит сторож Галенкин (он умирает от скуки среди капусты). Он говорит, говорит, говорит… Я уже знаю, что он пенсионер и вдов. Но я еще не подозреваю, что мне придется и увеселять и угощать его.

Мы стоим, и ветер наезжает на нас. Накатит и унесется, оставив густые запахи. А за ним уже катит второй, несет еще. Фрам принюхивается, ширит ноздри. По носу его, шевелящемуся, беспокоящемуся, я вижу — он чует здешние места насквозь.

Чует всех дупелей, ковыряющих клювами мягкую, будто творог, почву.

Чует водяных пастушков, чует крякух, плавающих посреди озерка с поросшими осокой берегами (оно лежит в сердцевине луга).

Ветерок наезжал, сторож, глядя на острую затылочную косточку Фрама, говорил, что собака — хорошая. Вон какая замечательная косточка! И что дупелей здесь — как грязи.

Я привязал веревку к ошейнику Фрама, и мы пошли.

Фрам шел, слегка пригибая шею и нервно ступая белыми, еще не выпачканными грязью и травой лапами.

Славный, милый пес, такой весь ясный, чистый.

Но я говорю ему на всякий случай:

— Фрам, осторожнее. Фрам, тише.

И прикидываю длину веревки — пятнадцать метров. Успокоительная длина! Я бросил ее волочиться в траву и пошел рядом с Фрамом.

Мне давно хотелось поймать на его милой, усатой морде гримасу причуиванья. Мне казалось: если я скорчу похожую гримасу, задрожу носом и бровями, то буду чуять сам. А если Фрам нарушит мой приказ быть тихим и кинется за птицей, то я могу сцапать его за ошейник. Если промахнусь, то наступлю ногой на веревку и рявкну:

— Лежать!

И все будет в порядке — собака получит нужный урок, я запомню гримасу причуиванья, и веревка окажется купленной не зря. (Если бы я мог знать, что предстоит купить еще много веревок, надставлять их, менять, пропитывать олифой от сырости).

И тут мы нашли дупеля. Вдруг Фрам поднял голову как можно выше. Опустил вниз. Опять поднял. (Я поймал себя на том, что сам поднимаю и опускаю голову, таращусь до боли).

Глаза Фрама зеленеют. Он замер. Сел для чего-то. Кулик мячиком подпрыгнул из травы и полетел, как летают все они — лениво. Фрам рванулся за ним из положения «сидя». Это был прыжок! Вот только что он был здесь, около моих рук, и уже веревка с шипением мчится от меня.

— Стой!.. — заорал я. — Ляг!..

Кинулся. Бегу, а сам вижу летящее в воздухе рыжее пятно кулика и бешено скачущую белую собаку. Бегу, а в голове: «Схватить проклятую веревку, поймать проклятую собаку, схватить-поймать…» А минут через пять такой вывод: «Сейчас здесь упаду и умру…»

Но я не упал и не умер. Фрам, добежав до озерка, запутал веревку в кустах и остановился, все еще перебирая лапами. Я, подбежав, сел рядом на кочку. Разинутая, языкастая, пыхтящая голова Фрама плавала передо мной среди роящихся звездочек. Звездочки осыпали и небо, и травы. Сердце било, как двустволка — «бах-бах», и снова «бах-бах». Но звездочки ушли, и я увидел, что Фрам нисколько не раскаивается. Наоборот, он морщит губы, он мне улыбается, машет хвостом. Он доволен собой. Значит, Фрам ничего не понял из моих криков. А Галенкин приседает и ржет, хлопая себя ладонями.

Паршивец Фрам! Сколько труда, сколько занятий, и все впустую. Он должен стоять по дичи, я докажу ему это.

Я встаю, распутываю веревку, узлом захлестываю ее себе за руку. Снова дупель — теперь порвалась веревка.

Мы проходили весь июнь и весь июль — не получилось. Фрам так и не смог забыть первого своего пробега, не мог понять своей роли. Он рвал тонкие веревки, а если они были прочные, то ронял меня. Я падал, ругался, бушевал. И кто знает, что бы у нас вышло в конце концов, если бы не дупелиная высыпка и Галенкин.

Было двадцать первое августа. Осень проступила — еще плотная зелень, еще жизнь, но за этим просвечивают белизной кости зимы.

Мы снова пришли на луг.

День был серый. По небу несся журавлиный клин. Гасли один за другим подсолнухи — ветер встряхивал их желтизну.

Мы с Фрамом присели у шалаша, оба грустные, оба унылые. Охота не предвиделась, дупеля улетят. И мне было жалко себя и Фрама.

Галенкин ходил в вязаном жакете и жаловался на ломоту и дерганье в левом плече. Я советовал ему растереть плечи змеиным ядом.

— Пчела, пчела гонит ревматизм, — скрипел Галенкин. — Пожуй, — и сунул мне кусок черного семянного подсолнуха. Я стал щелкать семечки.

Галенкин теперь говорил мне, что срежет подсолнухи и просушит их. Потом выколотит палкой.

Наберется мешка два или три хорошего семени.

— Я их в междурядье рассаживал. Личные подсолнухи. Мои.

— А дальше что? — спросил я, стараясь попасть шелухой в кочан капусты.

— Зимой буду продавать. Стаканом. И будет мне водочка.

Я вообразил себе зимний базар, топающего валенками Галенкина, его нос с пушком инея…

— Дорого продам, — хвастал Галенкин, потирая плечо. — Я все умею, и вырастить продукт, и в деньги его перевернуть… Вы, нынешние, ни черта не умеете. Какой ты натасчик! Так, удобрение! Сидишь! Раскис! (В голосе старика стали появляться гневные визги). Ты встань, иди на болото. Пса мучаешь. Ты его на веревочке у птицы подержи. И попроси меня, ублажи. Я возьму ружьецо и покажу, для чего твой Фрам должен на болото ходить.

— А, бросьте, — махнул я рукой.

— Во-во, бросить. А ты сам или брось собаку, или кому отдай. Иди! Встань! Сколько этих дупелев на лугу сидит. Иди, говорю. — Глаза его выпучились, тряслись веки — псих.

Я встал, и мы пошли втроем — я, Фрам и старик Галенкин с ижевской одностволкой, что имел для охраны капусты.

На лугу действительно была высыпка дупелей. Птицы, уже летевшие на юг, сели отдыхать, сели густо, как ватрушки на противне. И вся работа Фрама была одной скользящей стойкой. Он шел от одной птицы к другой. Когда Фрам сделал стойку, я придержал его веревочкой, старик срезал дупеля влет (огородные сторожа — все браконьеры, все хорошие стрелки). Фрам долго нюхал убитого дупеля, долго рассматривал нас обоих, склоняя голову то на один бок, то на другой. И — понял.

…Я слушаю Галенкина и думаю, кто полезнее в натаске молодой собаки — сторож Галенкин или веревка.

Тот утирает нос ладонью.

— Га! — он тычет в меня пальцем. — Ты разве живешь?… А?… Собака, охота, гав-гав-гав! Это все? Ха!.. Га!.. Кхе… Шуровать надо. Как их, этих самых? Ага, девок. Ба! Моя жизнь удивительная. Не чаял жениться — так избаловался. Сами вешались на шею. Женился на своей старухе. От изумления (мы с ней сначала так просто жили).

Моя Глашка мне отвалила сразу трех сыновей — Матвея, Георгия и Валентина! А что за сыновья! Отцу поллитру не поставят. Ха! Кхе! Га…

Я слушаю и тоскую по настоящему разговору.

Говорить нужно только о собаках. Хороших. Редких. О таких, каким станет мой Фрам. Или о методах натаски. Это и есть настоящий мужской разговор.

Первая охота

Снится мне, снится: первая охота, Фрам идет карьером, высоко подняв голову. Он бежит шибко, травы рвутся, свистя и щелкая. И если Фрам на поиске вбегает в воду, то двигает перед собой белопенный бурун.

Я гляжу на него — и во мне тает морозно-сладкое.

…На первую охоту Фрам спешит куда больше меня. Фрам не идет, а прыгает. Я — шаг, он — прыжок, я еще шаг — он прыжок. Так и припрыгали мы с ним на луг. На рассвете.

И такое увидели — с одной стороны луга вниз валилась луна, на другой стороне лежало солнце в виде пополам разрезанного арбуза — спелая серединка и зеленый ободок корки.

Привядший луг же — блюдо в серой росе.

— Ну, Фрамушенька, — говорю. — Начнем…

А в самом смута и неуверенность. Хоть поворачивайся и уходи обратно.

— Ну, Фрамушенька, — говорю я, а горло сжимает. И я гляжу на Фрама.

Что такое болото без него? Вода, переплетенье трав и сырых запахов. Только Фрам приводит все в порядок, показывает мне, кто сидит, кто летит, а кто бегает.

Фрам (я знал по опыту) чуял всех здешних жителей.

Чуял Фрам камыш и осоку, чуял рогоз и все, что на лугу, в тишине и одиночестве, обрастало и становилось маленькими кочками.

Особый мир был в жизни Фрама, абсолютно недоступный мне. Воображался он мне в виде прозрачной сферы, прикрывающей город, луг, болото и меня.

В этой сфере было великое множество других мелких сфер, похожих на выдутые из стекла пузыри. И в середине каждого пузыря жило небольшое: кулик, трава, сосиска, деревянный столбик, жук, молоко в чашке, горох, хлеб, лягушка и пр. и пр.

Чуять и различать все это — какое тревожное, какое счастливое занятие! Я правду говорю — я с радостью взял бы Фрамов нос и так ходил бы с черным, мокрым, все время шевелящимся носом. Ну, прикрывал бы его рукой, ходя по улицам в городе, или прятал бы какой-нибудь повязкой. Но как бы хорошо жил. А нос-то — Фрама, и я не верю ему. Я боюсь — вдруг он сорвет стойку и погонит.

— Ну, псишко, — говорю я, и Фрам задрожал мелко и быстро, пока я отстегивал ременный поводок. Затем прижался к моей ноге (так еще он делает, увидев трамвай). Я понял — он тоже боялся птицы, себя, всего.

— Ну, Фрамок, иди.

Дрожит.

Я снял ружье с плеча.

— Вперед!

И он рванул прыжком, и вот уже идет карьером от одного края луга к противоположному.

Громадный у него размах поиска, сразу видна порода замечательных полевых работников.

Фрам бежит. Свистят и щелкают травы, плещет вода во множестве лужиц.

И вдруг карьер оборвался — Фрам встал.

Ага, стойка. Но я не обрадовался, а испугался ее.

Я подхожу к Фраму — стоит. Хорошо стоит. Ощупываю, глажу его — каменный.

Начинается самое страшное.

Я посылаю Фрама стронуть дичь под мой выстрел.

— Вперед!..

Фрам ступил и замер.

— Давай… — шепчу я, и Фрам пошел мелкими шажками. Лапы его грязные, мокрые, шерсть прилипла и обрисовала их тонкими палочками.

Фрам осторожно идет на тонких ногах, и я думаю нелепое: «Вдруг подломятся»… И одно за другим бегут ко мне опасенья. А если Фрам погонит?.. Напугается выстрела и сбежит?.. Сбежав, выскочит на автостраду? Если, если, если… Я стою и смотрю, как по серой траве — роса стерла все зеленое — тихо идет белая собака на тонких грязных лапах, и мне хочется вернуть ее. И уйти обратно.

Но Фрам оборачивается — птица здесь! А кто? Если дупель, то справимся. Ну а бекас? Этот сумасшедший в полете, я промахнусь. А вдруг коростель?.. Он пахнет резко, он побежит, не взлетая, и разгорячит Фрама, и тот погонится. Я подхожу, тороплюсь, поскальзываюсь в луже. Фрам поворачивается, сердитым глазом приказывает мне затихнуть. Я проверяю курки — взведены. Но мне начинает казаться, что я не зарядил ружье. Проверять его поздно — звякнет, и если бекас (здесь мокро), он взлетит обязательно.

Бекас или коростель?

Заряжено ружье или нет?

Фрам окостенел в добросовестной стойке. Нос его нацелен.

Точка прицела его носа, по моим расчетам, находится вблизи таловых кустиков. Так, малые тальниковые ребятишки. Но там нет воды. Значит, дупель. Лежит и лениво смотрит на нас. Его пахучие молекулы, мягкие, будто выбитые дробью перья, летят с тягой воздуха к нам, ко мне (я не чую их), к Фраму.

Мне бы его нос.

Дупель или коростель? Фрам недвижен — дупель…

«А заряжено ли ружье?»

— Фрамушенька, вперед. — Я дую снова в трубочку губ.

Но мне страшно — вдруг он погонит взлетевшего дупеля?

Испугается выстрела и кинется бежать домой и попадет под машину.

Хоть бы это поскорее кончилось.

Фрам качнулся. Он дрожит, ему тоже страшно.

Нам страшно обоим, и нужно скорее кончить это, нужно вспугнуть птицу и все узнать.

— Вперед.

Фрам ставит лапу.

— Вперед!

Фрам делает еще шаг и падает. От трех тальниковых хворостинок поднялся дупель: подскочил, развернул крылья в половину неба.

Милый дупель… дупелишечка.

А вдруг Фрам вскочит и погонится?

— Лежать! — командую я громко и корчу свирепую рожу.

Фрам лежит. И голову опустил. Но глаза его смотрят в хвост дупелю. Ничего, пусть смотрит. Я тоже посмотрел — в ружье. Дупель отлетел недалеко. По прицельной планке ружья он катится прямо к тальниковому кусту, что растет на берегу озерка.

Там широкий куст, толпа мелких кустов.

Там дупель заляжет снова. Если промахнусь, найду его.

Я выстрелил вдогонку. Самый это убойный выстрел — вслед. Перо не мешает, дробь свободно входит в его промежутки.

«А вдруг Фрам напугается выстрела». Оглядываюсь. Нет, лежит и смотрит на меня.

— Вот то-то же, — говорю я. — Так надо делать.

Дупель упал, не долетев озерка, и мы с Фрамом пошли искать его. Пока шли, поднялось солнце и луг вспыхнул зеленым (по-летнему был конец августа).

Луг поднялся, будто легкий пар. Желто-зеленый, он повис в воздухе. И на моих глазах шерсть Фрама подсыхала и на макушке поднялась хохолком. Я погладил его и ощутил к Фраму родственное. Так: мы с ним братья-двойняшки, и все у нас одинаковое — и радость, и хворь. Вот только носы разные. Я своим только дышу, а он ловит молекулы запахов — гладкие, колючие, мягкие — всякие.

— Фрам, — говорю я. — Мой хороший мальчик, умный, добрый, хороший. Нос твой — мой нос.

…Нет Фрама, и я не тот — года! Но снится мне, снится: повис в воздухе луг, по нему бежит Фрам. Травы свистят и рвутся. Фрам оглядывается. Он зовет меня к себе. И так хочется, так мучительно хочется войти к нему, в его мир вечной охоты.

Но я стою и вижу, — Фрам убегает один.

Фрам и тетеревенок

Конечно, мне следовало быть умнее, но кто мог ждать…

Мы шли с Фрамом вдоль поля — желтый квадрат в зеленой раме берез. Село было рядом — виднелись штыки телеантенн. Дичь, конечно, здесь не держалась, и я пустил Фрама выбегаться.

«Пусть как следует устанет, — решил я. — Пусть выбегается. До нового места еще далеко, а с усталым мне будет легче». (Я вел Фрама знакомиться с лесной дичью — тетеревами).

Фрам шел далеко впереди меня, шел челноком, шныряя направо и налево. Сновал он между полем пшеницы и березами, сбегающими в лесной овраг.

На бегу уши его взлетали и походили на взмахивающие птичьи крылья. И мне думалось — а вдруг взлетит и начнет порхать над полями.

Неожиданно Фрам остановился, уши его перестали взлетать. Мне бы бежать к нему сразу, а я тоже остановился. Автоматически. Я знал — нет здесь дичи. Нет, не может быть — рядом большая деревня. Это так прочно засело в голову, что я сразу и не понял, что остановка была стойка, неумелая первая стойка по незнакомой дичи. Поняв, я бросился к Фраму.

Я бежал, решая страшный вопрос, что пересилит — власть тех времен, когда собаки охотились только для себя, или власть столетий нелегкой службы человеку.

Вернее, об этом я думал позднее, а тогда на бегу в голове, как орех, стучало одно: «Сорвет стойку, подлец, сорвет!!» И Фрам «сорвал».

Первой вылетела тетеревиная матка. Фрам сунулся к тетеревятам. Тогда-то подросшие в половину матки тетеревята поднялись. Разом. Это походило на коричневый взрыв.

На лопочущих крыльях тетеревята неслись в березняк, а за ними стлался в беге мой белый, в черном и желтом крапе, сеттер. Вся компания пронеслась мимо меня и исчезла в лесистом овраге. Поле осталось как было — желтый квадрат в зеленой раме.

С криком: — Назад! Фрам, назад! — я летел между берез, с треском — сквозь частый осинник и вниз, вниз по склону, через пни, валежник, поскальзываясь на грибах.

Останавливаюсь, ухватившись за осину, перевожу дыхание и зову, зову…

Тишина. Сумерки. Пахнет грибами. Зову — молчание, лишь на дне лога плещется ручей.

Я присаживаюсь на черный пенек и сламываю гриб — березовый и рыхлый. Сижу, крошу его в пальцах. Но и тогда еще не явилась мысль о тысячелетиях. Просто я воображаю себе убившегося о дерево Фрама. У меня дрожат руки, и нет сил идти и искать.

Плеснул ручей, и кто-то фыркнул. Не веря себе, я вслушиваюсь.

Да, да, в ручье кто-то булькает и знакомо фыркает.

Я поднимаюсь и с невыразимым облегчением вижу Фрама. Он бредет в воде. Глубина — по локотки, хвост парусит течением. Фрам идет, нацелившись носом в что-то невидимое мне. Идет медленно, осторожно — пройдет несколько шагов и остановка, еще несколько шагов… и опять остановка. Станет и замрет с поднятой на шаге лапой, то передней, то задней — какой придется.

Я торопливо спускаюсь вниз. Фрам покосился на меня и опять целит носом в невидимое.

Я лезу к нему в ручей прямо в ботинках и крепко берусь за ошейник — я уже начинаю понимать, в чем дело.

— Вперед, — шепчу я. — Вперед.

Шагаем. Дьявольски холодная вода. Вдруг — фрр-р! Из-под куста взлетел тетеревенок и — колом вверх. Фрам так и вскинулся. Я крепко держу его рванувшееся тело, но темная охотничья душа его неслась за птицей все дальше, туда, где зеленые факелы древесных крон рвутся в небо. Я видел это по его безумным глазам.

Чем я могу удержать ее, несдержанную, неопытную?

— Нельзя! — говорю. — Нельзя! Тише!

Я глажу его — дрожащего, взволнованного. Глажу и что-то говорю, а он все смотрит и дрожит. Наконец, обмякает.

Мы выходим из оврага, и я делаю то, что должен был сделать полчаса назад — привязываю к его ошейнику длинную веревку. Я хочу немедленно дать урок, ясно показать Фраму, что нельзя делать, а что можно.

Я соображаю, как разрушить вред сорванной стойки, ругаю себя и уже ясно и логично размышляю о столетиях и тысячелетиях.

Вдруг Фрам прыгает мне на грудь. Я беру его мокрые лапы и гляжу в большие карие глаза. Он хочет ими что-то сказать мне. Мы садимся рядом, оба мокрые, одинаково взволнованные.

Фрам прижимается ко мне. И мне кажется — побеждают столетия.

— Ну-ну, не очень-то, — говорю я, а Фрам жмется плотнее.

Наконец, он сует голову мне под мышку. Замирает… Потом мы встаем и идем в поле — искать тетеревов. Теперь я уверен — столетия (и моя любовь) победили. Но я крепко держу конец веревки. Столетия столетиями, а так надежнее…

Яйцо

Сеттеры умные, честные собаки. Таким всегда был Фрам.

И неожиданно он стал воришкой.

Это случилось летом. Фрам потерялся. Его долго звали, стали искать и нашли в курятнике. Он стоял у лукошка, таращил свои открытые честные глаза, вилял хвостом и наблюдал, как куры несут яйца.

Его увели, взяв за шиворот.

На другой день Фрам опять исчез. Теперь искать его пошел я. Заглянул в курятник и вижу: Фрам стоит у лукошка и ждет, когда курица снесет яйцо. Дождался, пошарил носом в лукошке (курица отчего-то не возражала) и вытаскивает яйцо.

Сейчас оно разобьется. Но Фрам взял яйцо осторожно, «мягким зубом», как говорят охотники, взял и спрятал за щеку. Пасть у него большая, яйца и незаметно.

Фрам выходит из курятника тихими, осторожными шажками.

Увидев меня, воришка потупился и прижал уши.

— Отдай яйцо, — говорю я.

Стоит и сопит.

— Отдай.

Я протягиваю ладонь, сделав ее лодочкой. Фрам выплевывает яйцо. Оно падает в мою ладонь — розовое и блестящее. Фрам жмурится.

Мне смешно, но я размахиваю руками, показываю на куриное гнездо и говорю:

— Ах ты, разбойник. Разве можно красть? Кто так делает? Грабители! Псы-бродяги.

Затем приказываю:

— Пошел на место!

(Самое сильное наказанье. Фрам непоседа и долго лежать не может). Фрам идет на «место» и долго лежит на матрасике. Лежит и смотрит. И думает. О чем?..

На другой день (я работал за письменным столом) он подходит и трогает меня носом, зовет глазами, виляньем хвоста. Но куда и зачем? Что он хочет сказать мне? Я встаю и иду за ним. Фрам ведет меня сначала в сени — темные и прохладные, затем в катух. В черноте катуха я вижу кур, белых, как их яйца. Куры поют торжествующую Песню Снесенного Яйца.

Фрам подошел к лукошку и фыркнул носом на яйцо. Я беру его, ощущая ладонью его тепло и тяжесть, и ухожу. Фрам идет рядом со мной, такой довольный, будто снесся он сам.

«Ах ты, — думаю, — славный, лохматый псина!»

Сладкая вода

И в августе бывает жара. Мы — я и мой сеттер Фрам — брели бесконечным полем. Мы умирали от жажды, и нам опротивела охота.

«Вот, — думал я, — умные люди в такой день сидят где-нибудь в прохладе и едят мороженое. А дураки вроде меня — охотятся».

Судя по виду Фрама, он размышлял о мудрых собаках, отдыхающих в тени своих будок. Мы шли, едва переставляя ноги. Я облизывал пересохшие губы, Фрам вывесил длинный розовый язык. Но вот поле рассекли лесистые овраги. В них, как известно, бывают родники, ручьи и, на худой конец, маленькие болотца. Эти овраги сущая благодать в жаркий день. Но в первом мы нашли только прохладу, погребную, с запахом грибов и прели, а воды не было. Зато во втором овраге бежал ручей. Он был мал, тек скрытно — под тальниками да нависающей рослой, темно-зеленой и, наверное, очень сочной травой.

Фрам первый нашел его, кинулся в кусты и зашлепал языком по воде. Пил он долго, чавкал, фыркал и в конце концов выкупался, перемазавшись в грязи. Он вилял хвостом и лез с нежностями.

Я действовал неторопливо — прислонил горячее ружье к березе, снял фуражку и неспешно выбирал место. Только чудаки пьют из ручья, черпая кружкой. Понимающие люди пьют так: удобно прилягут в травку, осторожно сдуют с воды плывущий травяной сор и опускают лицо в воду. Она обхватит горячие щеки и подбородок струящимся холодом. И еще — первый глоток должен быть длинный и жадный, а потом пей как хочешь, хоть черпай ладошкой.

Я ложусь в траву и готовлюсь хлебнуть воды, как вдруг к самой физиономии лезет Фрам. Косится ласковым глазом и лакает в том месте, где собирался пить я.

— Фу, свинья! — говорю я, поднимаясь. Фрам виляет и брызгает мокрым хвостом и глядит на меня восторженно.

Перехожу на другое место. Выбрал ямку у корней тальника. Вода там чистая и прозрачная, как в стакане. Наклоняюсь — и передо мной вырастает Фрам.

Иду дальше — то же самое. Прикрикнул — Фрам визжит и все-таки лезет. Я пытаюсь понять его и не понимаю. Тогда командую:

— Лежать!

Это самая важная команда. Исполнять ее собака должна сразу, без раздумий падать на живот и не шевелиться. Но Фрам только садится, правда, усердно, с размаху.

— Лежать! — настаиваю я.

Ложится. В глазах его появляется что-то разумное и грустное. Смотрит на меня. Ничего, пусть себе смотрит. Я пью, умываюсь — хорошо!

Фрам смотрит. Я опять пью и не могу напиться. Но вот ломит зубы и лоб.

Я наливаю про запас полную фляжку и разрешаю Фраму встать.

Он вскакивает, бросается к ручью, принюхивается и находит именно то место, где пил я. Он оглядывается на меня и виляет хвостом. Потом пьет сосредоточенно, усердно — до отказа. Напившись, бежит ко мне, и я слышу, как в нем булькает вода. Он сует влажный холодный нос в мою ладонь и замирает. И тогда я понимаю все — для собак та вода, которую пьет хозяин, самая сладкая.

Тринадцатый хозяин

Мы сидели у костра и пили чай. Дули в кружки, поплевывали в огонь кусочками разопревшего смородинового листа и говорили об охоте да собаках. Тогда-то Иван Антонович и рассказал нам эту историю.

— Что бы там ни болтали, — начал он, — а хорошая охотничья собака лучше нас знает, что ей делать на охоте. Помню своего Джека. Умница, молодец был Джекинька, только характером крут. Ох и крут! А почему? Уважал он себя, цену себе знал.

Достался мне Джек от Шестова, ныне покойного (хороший был охотник, земля ему пухом!). Джека так и рекомендовали — характер, дескать, крут и много о себе думает. Был-де уже у одиннадцати хозяев, Шестов двенадцатый, и тот держать отказывается. Человек я тогда был одинокий, наивный, охотиться только начинал. «Справлюсь», — думаю и иду за Джеком.

Прихожу. Оказался Джек красавцем-сеттером. Весь в сером крапе, могучий, как новый автомобиль. Какая голова! Какие глаза! Большие, карие, с искрой. А взгляд! Чепуха, что собака не выдерживает взгляд человека. Этот выдержал, и первым потупился я.

— Отдаю тебя, Джекинька, — бормотал Шестов. — Вы еще меня поблагодарите, Иван Антонович, он из вас охотника сделает. Но помните, я умываю руки. Назад не возьму. И не просите. Нет и нет!

Джек, конечно, понял наш разговор. Он встал и пошел за мной. Я хотел взять его на поводок, но он так взглянул, что руки мои опустились, и я забормотал:

— Не хочешь, Джекинька, так и не надо, голубчик.

Бормочу, ухмыляюсь подхалимски, а сам думаю: а каков ты, негодяй, на охоте? На следующий день отправляемся мы на охоту, на классическую, по болотной дичи — дупелю и бекасу. А почему? Еще Сергей Тимофеевич Аксаков хвалил.

Пошли на болото. Пустил я Джека в поиск, вернее он сам себя пустил. Пошел и даже не оглянулся. Я было покипятился немного, построжился, покричал. Как-никак он собака, а я человек, венец природы и все такое. Но взглянул на меня Джек, и я прикусил язык. Бреду сзади, стараюсь не отставать. Иду где по грязи, где прыгаю с кочки на кочку и наблюдаю за Джеком. А у него, разбойника, ума палата. Сами знаете, другие собаки, попав на болото, несутся сломя голову, снуют туда-сюда, не разбирая, где грязь, где вода.

А Джекинька идет себе не торопясь, вразвалочку. В грязь не лезет, обходит ее стороной.

Идет, а сам посматривает. Если место подходящее для дичи, то он его обследует — зайдет под ветер и проверит на чутье, втягивая воздух со звуком — ф-фу, а если место плохое, то идет и не оглядывается.

Быстрехонько он отыскал дупеля и сделал стойку. Не думайте, что он стоял в принятой всеми охотничьими собаками позе — напружинившись и поджав лапу. Нет! Джек не затруднял себя — сел и глазами указывает — там, мол.

Ну-с, приготовился я. Ружье осмотрел, курки взвел. Не успел я рта раскрыть, скомандовать «вперед», как Джек встал, обошел куст и выгнал дупеля прямо на меня. А я от этих маневров в такое изумление пришел, что промазал самым глупым образом.

Посмотрел на меня Джек, сморщил нос, фыркнул с этаким презреньем и нашел другого дупеля. Я опять промазал. Это было уж слишком. Известно, как летают дупели — едва перебирают крыльями в воздухе. Мне самому стало противно. А Джекинька рассердился. Как зарычит, как сверкнет глазами. У меня сердце так и екнуло. Ну, думаю, задаст он мне. Бежать бесполезно, лезть некуда — кочки да кусты. Но обошлось и на этот раз. Джек находит третьего дупеля и все проделывает обычным порядком — посидел, показал глазами и выгнал. Я промазал в третий раз.

Джекинька ка-ак рыкнет, как прыгнет ко мне. Как хватит за… стыдно сказать, за какое место. Я света белого не взвидел. Бросил ружье, ухватился за укушенное место обеими руками и гляжу на Джека. И кажется мне, что клыки у него, как у саблезубого тигра из музея палеонтологии, а в глазах шаровые молнии сидят. Так глядели мы друг на друга минут пять.

Сдержался Джекинька. Отошел, попил воды, успокоился. Потом покрутил носом и опять нашел дупеля, да так быстро и ловко, как я нахожу в своем кармане две копейки на газету. Нашел и смотрит на меня.

— Н-нет, — говорю, — уважаемый, вот тебе ружье, стрелян его сам. Ты сможешь.

Поднял ружье и стою, не иду. Он смотрит, а я не иду, уперся от отчаянья. Все равно, думаю, пропадать.

Подождал, подождал Джек, подошел ко мне и рычит. Я от него, а он заходит с другой стороны. Я от него, а он опять… Вижу, гонит меня Джек прямо к дупелю. Каково, а?.. Ум-то, ум!..

Махнул я рукой, подошел и убил дупеля. Постарался. Джек посмотрел одобрительно и хвостом вильнул — ничего, мол, получилось. Давай, учись.

Да-а… Сильный характер имел Джекинька. А почему? Отвечаю — цену себе знал. Но такого пса уже больше не будет, нет… Не те пошли собаки…

Иван Антонович махнул рукой и налил себе еще кружку чаю.

Барамбош

Для каждой охоты нужна своя собака. По птице — лягавая, по зверю — лайка. Но если вы идете ночью за барсуком, то нет собаки лучше барамбоша.

Так говорил мне Крепива.

Он знал, что говорит. Единственно он в нашем городе еще охотился за барсуками, ему доставала собак бородатая старуха, а он нашел подземный городок. Все легочники в нашем городе знали Крепиву и шли к нему в октябре месяце, и, покашливая глухо, просили барсучьего сала. Говорили:

— Лучше всего пить сало на ночь с горячим молоком. И грудь смягчает и каверну заживляет.

…Познакомились мы с Крепивой прошлой весной, в разлив Оби. Так — застукала река на островах много зверя, и послало нас охотобщество мазаить.

Одни застигнутые звери сидели на островах, другие плыли на льдинах. Попадались и нахлебавшиеся.

На островах обычно сидели лоси, косули, волки и зайцы, на льдинах чаще плыли деревенские собаки. Но видели мы и рыжего кота. Сидит, щурится на водяной блеск. Но как он завопил, увидев нас! Как жаловался и плакал в лодке!

И плавали мы — от острова к острову, от льдины к льдине — мазаили.

Увидел я мирные картины — лисы и зайцы спасались на одном островке, и косые не боялись лис, а те не терзали зайцев.

Видел смешное — три лисицы сидели на дереве, стоявшем в воде.

А сколько щиплющих сердце картинок, когда зайцы пугаются нас и с плачем бегут в воду и тут же возвращаются обратно. И остается крепко брать их за уши и сажать в мешки.

Там я и увидел Крепиву. Так — плывет легонькая байдарочка, в ней трое — два человека и барсук. Один человек гребет, торопится, другой барсука за хвост на весу держит и все говорит:

— Ой, скорее, ой, не удержать. — И опять: — Ой, не удержу, ой, выроню.

Барсук же, вися вниз головой, ругал спасателя на все корки и водил лапами, норовя зацепить его.

Лодки наши пошли рядом.

— Во дает!.. Я его спасаю, а он меня грызть хочет, — говорил нам спасатель.

Барсука держал Крепива. Я смотрел на крупные его кисти с въевшейся пылью металлов. На пальцы — сильные, грубые. На руке свежие царапины.

Рука эта крепко держала зверя за куцый отросток. И мне думалось — это символ: это человек, опомнясь, спасает природу.

А барсук все ругается, все топорщится — странный, ископаемого вида зверь, не то свинья, не то хищник.

— Спасаешь, а сколько их поубивал? — спросил яаш моторист, но байдарочка уже подошла к берегу.

— …А основная ваша профессия? — спросил я Крепиву вечером, на отдыхе, вспомнив металлические кисти его рук.

— А слесарь, — ответил Крепива.

— Слесарь?

— Слесарь… В депо работаю.

Я рассматриваю его.

Крепива серьезный, мрачного вида мужчина. Давно за пятьдесят. Седой. Лицо суздальского типа. Глаза маленькие, зеленые, впалые. Неожиданное в нем очень хороший лоб, поднимающийся над темным лицом.

И Крепива стал мне любопытен.

— Почему ты то спасаешь, то, говорят, охотишься? — спросил я.

— Да как тебе сказать, — Крепива шевельнул бровями. — Оно полезно — воздухом дышишь. И выгодно (тут он быстро усмехнулся). Больных еще многовато, им жир нужен. И не бей я, станет бить барсуков другой. Есть гестаповцы — сверлами в норах сверлят, проволочной петлей душат, бензином жгут. Я же убиваю их культурно, палочкой по носу. Носопырка у них хрупкая. К тому же я держу барамбошку. Сам знаешь, есть собака — охотишься… Как с семьей: есть жена, детей растишь, хозяйство ведешь. Холост — ничего не надо. Заходи как-нибудь, расскажу (Крепива зевнул и потянулся). Живу я на Кировском спуске. Знаешь, конец улицы?.. Номер восемьдесят шесть, крыша зеленая.

— Зайду. Расскажи что-нибудь.

— Отчего не рассказать. Вреда не будет? А?

— Уверен, — сказал я.

— Ишь ты, уверен… — усмехнулся Крепива. И, зевая, заговорил.

И я узнал кое-какие секреты барсучьей странной охоты, узнал домашние тайны зверя-барсука. Я слушал голос Крепнвы, и мне начинало казаться, что раскрывается связь охотника с добычей, таинственная и глубокая.

— Значит, с собакой охотишься? — переспросил я. — Каких берешь?

Барамбош первый

— Я их зову барамбошками, — говорил мне Василий Крепива. — А они просто всякие собаки… Понимаешь, для каждой охоты нужна своя собака. Конечно, спаниель тебе сработает и кулика, и белку, из-под лягаша можно бить косого на лежке. Слыхал о сеттере, любившем медвежью охоту, холмик на его могилке видел?

Но все же лучше узкий спец. Вон мой зять работает в угрозыске, так за бандитами лучше всего идет овчар, хотя пригоден и доберман-пинчер. Соображать надо. В нору хороша такса. Почему? Узенькая, маленькая, всюду пролезет. И челюсти у ней вроде тисков. А для моей охоты лучше всего барамбош.

«Кто такой барамбош?» — спросишь ты (я молчал). Любая собака: голова, хвост, четыре ноги. Догадываешься? Барамбош — это характер.

Если собака умна, она все может. Таким был Михаил. Но если собака звезд не хватает, то (Крепива поднял палец) спасенье ее в характере. Воображает она себя серьезной собакой, не выйдет из нее барамбош. Каким должен быть обычный барамбош? Отвечаю — барамбош должен быть легкого нрава, с наивом, но и в то же время иметь в себе подловатость.

Подлавливать зверя должен, понимаешь, подлавливать. Он как работает? В третью смену, ночью.

Идем с барамбошем в проверенное место. Проверяю я каждую нору подолгу, не одну ночь проведу рядом. Барсучка узнаю от носа до корня хвоста. Все знаю, велик он или мал, вспыльчив или меланхолик. Самые жирные барсуки — меланхолики, вспыльчивые всегда тощи. Как и у людей.

Бывает, сидишь за кустиком, ждешь рассвета. А он идет, барсук-то, сопит носовой картофелиной. И если деловит, если жует на ходу, значит, он с сальцем.

А вертит головой, цветами интересуется, на дроздов вякает, то он нервный, с плохим аппетитом, и из списочка я его вычеркиваю. На проверку, заметь, собаку не беру. К октябрю месяцу я точно знаю, кого мне из барсуков взять, а кого оставить. У меня и карта начерчена, и заявки на жиры приняты. Тогда и появляется барамбош. Идем мы к норе поздним вечером, когда звезды высыпают и барсук идет гулять. У норы отпускаю собачку. Сильного чутья барамбошу не нужно, нос дворняги вполне годится. Быстро находим барсука. Ходить он не мастак, догоняет его собачонка, барамбошит, наскакивает, за брюки пощипывает. Подлавливает. Тут я подбегаю. Три задачи у барамбоша — найти барсука, к норе не пустить и зарыться не дать (барсук, как штопор, в землю ввинчивается).

Ранее я хаживал с ружьем, но перестал.

…К барсукам, парень, меня война прижала — рождались дети, их надо было кормить. Сидел я под броней — железная, стратегическая дорога. Но в остальном тоще было. Я в животноводство ударился, порося стал выкармливать. Выкормил, но залезли ночные воры и прямо в стайке закололи его. Кинулся я на воров. Двое помогли мне в этой борьбе. Первый — мой пес Михаил. Он воров подслушал, он меня будил, он на них кинулся, даром что был величиной с рукавичку.

Второй помощник — мой сосед, старичок-охотничек. Выйти старичок побоялся, но из форточки вверх стрельнул. И жена визжит: украли, украли, украли… Я схватил лопату и на воров. В ярости у меня глаз красный, а рожа дикая. Воры и побежали.

Старичок с того дня ко мне репьем приклеился — становись охотником и все. Сыновья его без вести сгинули, и жил он охраной магазина и барсучками. И стал этот старик меня беспрестанно соблазнять, на барсуков подталкивать, на Мишку кивать. Говорил, что шибко смел и умен пес, такие вот маленькие звоночки самые лучшие. Многое говорил, и что барсук не свинья, выкармливать не нужно, а траты на один дробовой патрон, и воров бояться нечего. Воротил, воротил, своротил-таки.

И так хорошо у нас с Михаилом пошло это дело. Барсуков много было под городом, не трогали их охотники.

Русский, он дурак в еде. Меня самого только война научила видеть во всем добротное в смысле еды основание.

Сначала я барсучков менял на хлеб, на сахар, а иной раз и на водку — от радости: повернулось к победе.

И сами приспособились барсучатину жевать. Неплохое кушанье, особенно с тушеной капустой.

Дети у меня все барсучата, все на барсучьем мясе до потолка выросли. Глянешь, и сомнение — твои ли?

Михаил и нас, и чахлотов поддержал. Я ведь не всегда из выгоды. Посмотришь — идут, кхекают, легкие выплевывают. Жалко. Бывало, так сала дашь, даром, зато и сейчас иной раз на праздник поллитровочку поднесут.

А Михаил умен был. Скажем, поставит жена суп, и ребята целят его выхлебать. Пожалуйста, рядом охрана — сидит черный головастик и рычит. А сам ни-ни… Кости он собирал, набивал ими печурку. А чуть проголодается, тотчас вытаскивает костяные сухари и грызет. Хозяин!.. Помнится, стал я сдуру эти кости выгребать из печурки, так он во как за руку меня хватил. Ударил я его, а жена кричит:

— Опомнись, кормильца бьешь…

…По барсучку Михаил пошел сразу. Старик взял на охоту его и свою опытную собачонку. Шустра — так он ее звал. Михаил отработал с ней первого барсука и начал их пощелкивать. Случалось, брали мы с ним на ночь по три зверя. Секрет здесь в тесном расположении нор. Погружу их на тележку, Михаила сверху посажу. Утро лютое, красное. Иней. Идешь, от холода подпрыгиваешь: я тележки делал легкие, на резиновом ходу. Слесарь, он все может.

А дома нас ждут.

…Михаил… Было в нем неудобство — черен, как ночь. Его и не углядишь. Сшила ему жена белый фартучек с завязками, я фонарь приспособил на стволы. А не помогло.

— Что же случилось?

Крепива вздохнул.

— Могу и рассказать эту жизненную хреновину. Пошли мы с ним к реке Коняге. Рукой подать. Там жил меланхолик. Жирный — тянет живот по траве и все чавкает. Пошли. А ночь с бегучими облаками и луной. Стадом прут, и луна в них все ныряет, все ныряет. Самая гнусная обстановка — и в голове рябит, и в глазах.

Нашарил Михаил барсучка около воды (пил он или жевал лягушек). Начал Михаил барамбошить. Он кричит, а я бегу, он кричит мне «Скорей сюда», а мне в ноги сучья лезут. Упал раза два, фонарь потерял, морду о березу разбил. А у Михаила фартучек оборвался. Я сгоряча выстрелил и обоих положил. Рядышком лежат Михаил с барсуком, будто дружки, а всего-то попала в Мишу одна свинцовая горошина, из уха в ухо прошла.

Привез его домой — жена давай меня молотить по спине, но кулаки у нее мягкие. Бьет и сама воет — слаба на слезную железу.

А я тоже сам не свой.

Барамбош второй

После Михаила мне долго не везло на барамбоша. Бог карал. Но могу тебе прямо сказать — глупее второго собаки у меня не было. Случалось ему заблудиться в городе, а уж в лесу он терялся несметное число раз. Но окраска его была хороша — белый (жена его подсинивала). В лунную ночь словно плывет в воздухе.

Но я приспособил свисточек, и барамбош находил хорошо, если только не забывал, кто ему свистит.

Он-то и застрял в норе. Остановили мы барсучка, я трах палкой по носопырке, но промахнулся и засветил себе по колену. А на палке-то свинец.

Взвыл я, скачу на одной ноге. Барсук, конечно, в нору и барамбош за ним — так и въехал.

Я приковылял, зову, моргаю ему фонариком — воет.

— Бовка, — говорю, — терпи.

Ковыляю к тележке за лопатой (я ее всегда беру с собой — мало ли что). Барамбош влез метра на полтора. Думаю, легко откопаю. Но пока ходил, барамбош полз вперед и застрял глубоко и прочно. И так кричал под землей, будто его барсук живьем ел. Копал я до вечера. Очень неудобная нора, сплошные корни. Копаю и говорю себе: «Помни Мишку, помни». И барсук злой. Я копаю, а он гудит на меня, я копаю — он гудит. Сердитый мужик!

Сначала я двухвостую ящерицу вынул, уже дохлую, потом барамбоша. Домой его на тележке вез. Жена кричит:

— И этого угробил!

Дурак был барамбош, и, когда помер от чумы, я даже обрадовался. А вот Мишку уложил, то расстроился. Шварк ружьем по березе — пополам. Хвать себя кулаком по голове, а дело-то сделано. Ну, до рассвета пару часов храпанем.

Две с половиной барамбошки

Хорош конец лета в узких окраинных улицах. Город — и почти деревня. Асфальт — и пахнет землей, подсолнухами и дымом, легким, дровяным (углем здесь топят лишь зимой).

Я пошел к Крепиве в середине августа. В огородах зрели помидоры. Жена Крепивы ходила и прищипывала пасынки, а Крепива-сам ремонтировал прицеп к мотоциклу. От него пахло керосином. А около крутилась собака Невеста. Животина добрая, но внешне страховидная — в щетине грязного серо-белого цвета.

— Чудо природы, — сказал, глядя на нее, Крепива. — Гляжу и сам пугаюсь. Барсучатница. Гля, и шерсть такая, как на барсучке. Может, родня? А? Невеста? Гля — на ушах и спине пегая, и волос трех цветов — у корня желтый, середка черная, конец седой.

Он стоял, оторвавшись от завинчивания болта и положив ладонь на поясницу. И видно по движению морщин — приятно ему выпрямиться и говорить.

Я же смотрел на худое лицо Крепивы. Он стал яснее мне. Мне вспоминались березы. Когда это милое дерево срубят и ошкурят, оно полежит на воздухе, то отчего-то задубевает. И тогда березу ни пила, ни топор не берет, только огонь да время. Один жрет ее с хрустом, другое не торопясь, годами. Тление — тот же огонь, только медленный.

Крепива и был таким древесным остатком: рабочим-полупромысловиком. Он из тех людей, что не жили без ружья, — их было много когда-то. Я знавал их — хорошие, жестокие, безрассудные люди. Я и навел разговор на таких, и Крепива мне немало порассказал. Говорил — есть уезжающие на зиму в тайгу, бить соболя и белку. Один такой — Селиверстов — живет в двух кварталах. Чудаки — работают в городе, а зимой едут в тайгу.

— А меня зимний лес не привлекает.

Есть уезжающие осенью бить кедровые шишки. Некоторые пенсионеры бьют белок и сдают шкурки по девяносто копеек штука. Когда разрешалось бить весной уток, то чирятник Елисеев умел так сладко пропеть в манок, что кучей слетались холостые чирки и попадали под выстрел. Но все старики или средний возраст, молодежи на охоту плевать.

— Вот у меня два сына, а охотников один зять. Один я остался. Да и охотиться стыдновато, и приработок вроде бы ненужный. А если снесут домик? В многоэтажке не станешь держать барамбоша, не будешь сушить шкурки на балконе. И хворым станет хуже. О чем мы прошлый-то раз говорили?

Я сказал. И Крепива, возясь и постукивая, стал мне рассказывать.

— …Без Михаила охотился я на засидках. А это штука копотливая. Во-первых, нужны полати, чтобы не на земле лежать. Во-вторых, приходить засветло, пока барсук спит, а стреляем его на рассвете — тогда хорошо видно. Случалось, и заснешь.

Барсук идет, а ты носом наигрываешь.

Он стоит у норы и принюхивается, а ты сны разглядываешь.

Вскочишь, а уж солнце, на лужах блестят стеклянные корочки, а барсук спит в норе.

Стал я приискивать себе собак. После Бобки завел было свору дворняг, так они что сделали? Барсука, догнав, придушили и рвать его начали — военные, голодные звери. Кинулся отбирать — а они на меня. Окружают, глазами светят. Я в сторону, в сторону. Ну вас, думаю, к лешему. И убег домой.

Стал я искать барамбошек. Искал не только белых, а и приземистых, чтобы не застревали. И до Невесты у меня жили две с половиной собаки.

— Две с половиной?

— Две взрослых и один щенок. Выходит, как раз две с половиной. Познакомился я с одной старухой, Аглаей Федоровной. Язву желудка она себе жиром заливала, а кормилась вылепливаньем пионеров из глины. Она их тогда в городе штук двести наставила, одни пионеры трубили, другие барабанили, третьи несли знамя.

Худая такая старуха, с усами и седой бородкой, а руки большие, сильные, как у трудяги.

Говорят, если женщина с бородой, то по характеру ведьма. Эта же была добрая. Она собирала бездомных собак и искала им хорошего человека. Но если собаке все одно пропадать, то уводила ее в ветлечебницу и там усыпляла.

Такая была ее доброта.

Вот ты носом дергаешь, а помотайся-ка голодным по улицам. В снег, в мороз.

Давал я старухе сальце, а она мне приводила собак. Привела и Шарика: по заказу, с кровью таксы, длинного туловом и на коротких ногах.

Чудная собака. Спокойнее в жизни не видывал. Жрет и спит. С храпом. А еще гав… Уйдет к воротам, нос в подворотню выставит и на прохожего «гау». Громом! Словно в ухо тебе рявкнул громадный пес. Прохожие, случалось, хрупкие вещи из рук роняли. Даже вора разоблачил. Тот увел фарфоровый сервиз — чайный — и нес его в скатерти. Шарик гавкнул — и около наших ворот столько черепков было! Сгребли парня. Но барамбошить Шарик отказался. Не идет и все.

Так я с ним кашу и не сварил. Тогда бородатая старуха привела второго, тоже Шарика, тоже белого. Он имел нос розовый, будто скороспелая картофелина, уши стоячие, нрав бегательный. Вечно куда-то уходил. Или служил где-нибудь, или на барахолке спекулировал (Крепива ухмыльнулся). Истинная правда, что, пойдя в банк купить марки для профорганизации, я увидел — из отдела выходит мой Шарик. И, стервец, на меня даже не посмотрел.

Он и пропал таким же образом — ушел с деловым видом и не вернулся. После Шариков решил я опробовать лягаша. В городе выжили две сеттерихи — одна у художника Моисеева (тот от себя хлеб отрывал, ее кормил). А вторая, Альпа, жила на хозрасчете. Она хаживала к хлебному магазину (там длинный хвост сирых и убогих стоял — хлеб просили).

Альпа собачища умная, приходит и садится в ряду. Не ноет, на психику прохожим не давит, а смотрит. Но такие были у нее глаза, что рука сама к булке тянется. И ребятишки ей подавали, все. Она наестся, возьмет последний кусок хлеба в зубы и домой. Конкуренцию нищим создала, те ее палками били. Выпросил я щеночка через старуху. Хозяин Альпы, Рюхин, архитектор, за собакой не следил и щеночка дали мне нечистого. Ребенок военного времени, психованный.

Он ни минуты не сидел на месте. Если я его брал на руки, он начинал грызть пальцы, если пускал на пол, он бегал кругами, рыча и визжа. Я отдал его за буханку хлеба, не успев подарить имени.

Город под землей

После войны вернулся я к правильной барсучьей охоте. Повезло из собак мне на Невесту, сильно повезло — и барамбошит, и двор сторожит.

Мудрая — однажды мы с ней сеткой барсука для зоопарка имали.

Но что за охота теперь? У всех ружья, у всех транспорт. Барсучков около города выбили не столько для пользы, сколько для развлечения. Езжу я сорок километров, если по прямой, а то и все сто наберется. Надолго езжу — на неделю или две. Отпуск беру в октябре.

Надо, ведь за салом человек сто ко мне в октябре придут.

А где барсуки? Сейчас скажу.

На днях ездил я гулять за город. Внучонка взял, Невесту (мне Ваську дочка подкинула, на юге отдыхает с зятем). Мы запрягли мою бензиновую лошадку, километров двадцать отмахали.

Еду, хорошо мне, а в голове старые ленточки крутятся. Кино! И будто вижу я прежние густые леса, прежние табуны тетерок.

А ведь были же здесь великие леса, тучи птиц, тьма зайцев. И нет теперь ни лесов, ни птиц, ни зайцев. Ушли дымом. Не сберегли, не удержали.

Были лесные овраги с речкой в каждом. Обезлесили мы овраги, и утекли те речки. Но скули не скули, а естественно. Народу плодится, такой городище!

Остановились. Овраги известно как идут — один, второй, третий. Нашли воду — так, пустяковый родничок вертел мелкие песчинки. Собрали сушняка да полынь прошлого года, зажгли костер. Он горит, внучек себя индейцем воображает, на слонов с Невестой охотится. Я, конечно, прилег вздремнуть — разморило. И так хорошо, без снов, по-молодому вздремнул, такой покой ощутил. Земля потянула.

Проснулся, когда шли по небу красные пенки. Вскочил — ни собаки, ни внука. Закричал — тишина. Сгоряча пробежал немного, но запыхался. Иду по-охотничьи, сную налево-направо, заглядываю в каждый овраг. Подумалось мне — сверзились они. Расшалились — и кувырк. И все время покрикиваю и посвистываю. Наконец, вышел я к одному — небольшому — оврагу. Он был всегда малодоступен — крутой такой, будто провал. Пришел — и вздохнул: лежат оба моих на краю оврага, свесились вниз, только их попки видны. Лежат, вниз смотрят. Подхожу к ним, а сам на ходу высматриваю хворостину. Рву их с шумом. Внук оборачивается и говорит мне: «Ши-и». Невеста оборачивается и глазами на меня: «Ши-и-и»… Прилег я рядом и что вижу — противоположная сторона оврага просверлена большими дырами. А от дыр все дорожки — вверх, вниз, к ручью, к кустам. Из тех дыр барсуки смотрят, а молодые по дорожкам ходят. И среди них один седой. Фильм! Так мы до сумерек и просидели там, глядя на это барсучье царство. Барсуки ходят, в кучу-малу играют. Вот когда я Мишку вспомнил!

А отчего они обереглись? Вот почему: место это обошла и жизнь, и охотники. Одни считали (я тоже), что это слишком близко к городу, других в овраг калачом не заманишь.

— А где они?

— Так я и сказал.

— Охотиться на них будешь?

— Не-е, — Крепива помотал головой.

— Кстати, покажи мне фото великого Михаила, — попросил я.

А Крепива все мотал головой, повторяя:

— Потерянный мир. Будто в кино — барсук идет за барсуком. Михаила бы мне!

— Да, Михаила, — сказал я. — А фотография?

— Можно, — сказал Крепива. — Идем в кабинетку.

Он провел меня в свою «кабинетку» — узкую, длинную, чистую комнату. Попахивало деревней — висели пришлепнутые к картонке фото, целые грозди родственников. Поперек ковра повешена потертая двустволка.

— Тульского императорского завода… — довольно сказал Крепива. — Двадцатка, а девять фунтов тянет. Старичок завещал.

Широкая кровать. На столике книги — Пришвин и «Технология холодной обработки металлов».

Крепива нагнулся, положив руку на поясницу, и выдвинул из-под кровати, из густой ее тени, ящичек из сосновых досок, полметра длиной и такой же примерно высоты. Раскрыл его (мне ударило в нос и глаза нафталином) и вынул черную собаку, прибитую лапами к дощечке.

Это было маленькое чучело собаки с удивительно объемистой головой. Она глянула на меня оранжевыми — стеклянными — глазами. Жуть. Глаза светились на черном бархате ее шкуры.

Такая чернота! Будто кусок тьмы. У меня тоскливо сжалось сердце.

— Знакомец набил Михаила, — объяснил Крепива. — Во, сколько лет в нафталине держу, чтобы моль не побила.

Он взял чучело и стал гладить его, ощупывать, шевелить пальцами. Он бормотал:

— Если охотитесь по перу, то нужна лайка, а если как я, ночью на барсуков, то нет собаки лучше Михаила.

— Да зачем он тебе? Жутко и одно расстройство.

— Зачем, зачем… А вдруг их научатся оживлять. От Михаила ни одной косточки не пропало.

Мы быстро посмотрели друг на друга — впалые, серьезные глаза. Нет, не псих.

— Может, и меня оживят вместе с ним. И барсуков в овраге. И соберется вся наша капелла вместе… Ну, вру… Выну, подержу, погляжу. Размышлениями позанимаюсь. Что еще старику ночью делать? Он красивый, Михаил, гляди, какой черный. Будто провал куда-то, хоть руку просовывай.

Мы снова посмотрели друг на друга, и усмешка, нет, тень ее, пробежала по губам Крепивы и спряталась. И нет усмешки. «Нет, не псих».

Он подмигнул мне — слегка, чуть шевельнул веком.

Я встал и попрощался. Крепива проводил меня до ворот, говоря:

— Ты заходи, я еще много-о чего знаю. Выпьем. А?

Я приду, обязательно приду к Крепиве. Крепива только один в городе еще охотится на нелюдимого зверя — барсука. Он один держит собак-барамбошей.

— Конечно, — сказал я. — Конечно, приду.

Чемпи

1

Рифа украли в июле, воскресной ночью.

Еще в час ночи Риф был на месте. Когда Игорь, проводив Надю, шел к себе, Риф задышал и заскулил в щель сарая, застучал по доскам хвостом. Но Игорь не остановился, а пробежал к себе на четвертый. Взбегая на этаж, он слышал тонкий вой Рифа и думал, что делает недоброе, отводя вечернее время одной Наде. И нет времени для славного пса Рифа, нет для матери — нехорошо.

Игорь открыл дверь своим ключом и вошел. И застал на кухонном столе чайник, накрытый куклой-матрешкой. Он поднял ее подол и ощупал чайник — горячий. Поев, он лег спать. Лег и ощутил Надю, ее крепенькое тело, ее острые локотки. Славная, добрая…

— Славная, свавная… саванная… — шептал он засыпая.

Побежали белые собаки, и легло поле красных маков.

Все дальше в сон катился Игорь, а не засыпал. Он ждал слонов — они стали приходить в его сны две недели назад.

Собственно, этих слонов должен был видеть Никодимов — его посылали работать в Африку. Но тот заболел, и ехать предлагали теперь Игорю.

В первую же ночь после предложения ехать — к Игорю и пришли слоны. Они шли длинной вереницей, держась за хвостики друг другу.

Глаза слонов были маленькие и веселые, уши лохмато-черные, будто у Рифа. И так захотелось Игорю к веселым слонам.

Он попросил Надю ехать вместе с ним. Женой. Надя женой стать согласилась, но ехать отказалась решительно. При отказе ехать она даже головку несколько сбычила и сжала губы. Ему захотелось поцеловать ее, а слоны как-то отошли. Но только наяву, а во сне они приходили. И только они говорили Игорю о силе его желания.

Оно — было. Но ему мечталось ехать с Надей и Рифом. В Африке жить, работать, охотиться.

Наконец-то появились знакомцы-слоны, Игорь вздохнул легко и радостно, и тут же его разбудили. Будила мама, говоря:

— Ига, проснись… Ига, проснись… Ига, Ига, Ига…

Игорь слышал ее и не мог шевельнуться, слившийся с тяжелой кроватью. А мама стукала и стукала его своим голосом, будто резиновым пузырем. Тот скрипел:

— Нига… нига… нига… нига…

— Да проснись же! — крикнула мама.

Игорю не хотелось просыпаться. Он ходил по красным макам.

За полем рос лес в виде зеленой пены, из леса выходили один за другим слоны с черными мохнатыми ушами.

Слоны трубили:

— Нига-а-а!.. Нига-а-а!.. Нига-а!..

Над слонами и маками низилось фиолетовое небо. «Не хочу, — смутно думалось Игорю. — Не хочу просыпаться. Наверное, сердцем дурит Соня, и придется звать скорую… И все кончится валерьянкой… Не хочу просыпаться, хочу слонов с черными ушами».

— Господи! Спит как убитый! — вскрикнула мать.

Голос сестры, вполне здоровый.

— Загулялся… Игорь, Рифа украли! — крикнула она.

Игорь сел, ударив в пол пятками.

Горела настольная лампа, рисовала на потолке яркие кольца.

В длинных халатах стояли мама и сестра.

В окно входила зябкость. Пол холодил. И такая сонная слабость…

«Рифа украли». Игорь хотел сжать кулак, но пальцы его не собрались вместе.

— Рифа украли? А вы почем знаете? — спросил Игорь и увидел в дверях соседа. Лицо его сонное, бородатое. На лысине отблески.

Сосед искоса взглядывал на сестру.

— Не спалось мне, Сонечка, — говорил сосед и смотрел на Игоря темными засыпающими глазами.

— А дальше? — спросил Игорь и стал одеваться.

— Не спалось, — объяснял сосед. — Выпил я демидролу — не берет, сжевал пару таблеток ноксирона — черта лысого! Распахнул окно и высунулся. Вижу: около вашего сарая возятся. Думаю — пусть возятся. Лег я, поворочался. Вдруг припомнил — ведь кто-то постанывал. Не то резали, не то давили кого. Выглянул — сарай открыт. Схватил я со стены ружьишко я вниз. Подхожу, а собачка не лает. Пусто. Скакнул на улицу — одни кошки бегают. А ноги уже подкашиваются — от таблеток. Сюда с полчаса царапался.

— Господи, как же я без Рифика жить буду? — мама всплеснула руками.

Игорь подошел к окну: чернота двора, тусклые лампы, освещающие черные кубы сараев и сарайчиков. Свой — распахнут. Игорь сморщился, он четко помнил скулеж Рифа и стук его хвоста по доскам. «А я не подошел».

— Я бы вызвал милицию, — медленно говорил сосед. — Пусть ищут, по горячим этим… следам.

«Его ведут, привязали цепку и тянут», — думал Игорь.

— Гадюка! — вскрикнул он вдруг. — Гадюка!

И побежал вниз, гремя ступенями.

Выскочил, ударив дверью. Сунулся в сарай — пусто. От ноги его отлетел замок. Он пнул его и выскочил на улицу.

Схватясь за палисадник, рванул планку. Ударил ею по земле — брызнули щепки.

Он перевел дыхание и пошел большими, скользящими шагами. И проскальзывали назад тени домов.

2

В милиции немедленно собаку искать не захотели. Даже обиделись.

— Что вы, дорогой товарищ, шутите, здесь дела идут серьезнее.

— Но собака-то — породистая! — вскрикнул, ощутив сжиманье в горле, Игорь. — Ищете же вы часы или иную дрянь. Моя собака подороже десятка часов, она материальная ценность. Вот что!

— Какой она породы? — спросил дежурный из-за барьерчика. У дежурного лицо с широкими углами челюстей. Но глаза маленькие, а веки черные, будто надкрылья жука.

— Какой породы? — спросил он, помаргивая веками-крыльями.

— Крапчатый сеттер, — сказал Игорь. — Всесоюзная родословная. Белый, а по нему черный и коричневый крап.

— Трехцветный, значит. Запишем. Я — Сергеев, — сказал Игорю дежурный. — А ваша фамилия и прочие обстоятельства?

Игорь сел на старый вытертый стул.

— Его дед чемпион Том, — сказал он Сергееву, человеку поистине огромнейшему. Ростом тот был с самого Игоря, но широкий, красный, налитый плотью.

«Если такой сгребет за шиворот… страшное дело…» — с удовольствием подумал Игорь.

Сергеев постукивал себя пальцем по колену, широкому, как опрокинутая чашка.

Подмигивало желтое кольцо.

— А сколь дорого стоит ваша собака? (Он еще постукал себя).

— Рублей двести по объективной оценке.

— На собак, дорогой охотничек, цена не объективная, а сколько дадут. За иную — рубля жалко, а за пойнтера Кадо доктор наук Полушин давал «Победу» с мотором «Волги» и получил шиш. Сколько же давали за твою?

Игорь смотрел в черные окна. В каждом отражалась настольная лампа, Сергеев и он сам.

— Двести рублей, собственно, мои траты. Но однажды за него предложили штучное ружье фирмы Лебо.

— Врешь! — быстро сказал Сергеев.

— Зачем? Лебо, штучный, с золоченым механизмом.

— Здесь, в нашем городе?

— Конечно.

Сергеев, стукая колено, осознавал этот исключительный факт. Должно быть, не верил.

Игорь и сам не поверил, когда Макаров предложил такое. Ружье за щенка?.. Чепуха, насмешка.

— Во дает! — сказал, помолчав, Сергеев. — Если не врешь, то дорого твой щенок стоит, Лебо за восемьсот целковых идет. Лебо… Ишь ты! Нет, не врешь, оно одно у нас в городе. Либо ха-арошая у тебя собаченция, либо Макаров с винта сошел… Он?

— Предположим.

— Лебо… По теперешней дичи только с такими ружьями и ходить, серийным ее не возьмешь, силы боя не хватит… Лебо! Тогда мастера истово работали. Ты не ружьем, ты замечательным человеком стреляешь.

И Сергеев прикрыл глаза веками.

— Лебо… — бормотал он. — Ле-бо…

К ним подошел офицер, седенький, еще не старик, а лет сорока пяти. Он посмотрел на Игоря не то ласково, не то насмешливо. Губы его сложились в серую дудочку, словно офицер сосал больной зуб.

— Я — Лобов, — сказал он Игорю. — Все слышал. Найдем вашу собачку. Слушай, Сергеев, — тихо заговорил он. — Я ухожу домой и пройду с товарищем.

— Есть, товарищ капитан, — отвечал тот, не открывая глаз. — А я подремлю, город стихает.

3

Лобов первым вошел в сарай.

Светало. Поблескивали велосипеды — Игоря и сестры.

Из-под тяжелой крышки погреба, вырытого в сарае, лезли запахи капусты и картофеля.

Они теснились — сытные, тяжелые.

Еще пахло собакой, ржавчиной и стоявшей на полке олифой. Игорь сморщился — он не знал, что на рассвете так активны запахи.

— О господи, — говорила мать. — Украли нашего мальчика. В чьи-то руки он попал? Дай бог, чтобы к доброму человеку. Господи, старая дура, вора добрым зову. Найдите нам Рифика, товарищ начальник, найдите.

— Посмотрим, — сказал Лобов.

Он ходил по сараю.

Нагнулся, взял раскрытый замок, подержал его на ладони и бросил. Еще нагнулся и поднял что-то. И это, поднятое, сунул Игорю в нос — ударил запах копченой колбасы.

— Краковская, три шестьдесят кэгэ, — сказал Игорь автоматично.

— Именно, — подтвердил капитан. — Вот он его чем привлек, вор-то.

— Отравленная? — тревожно спросил Игорь.

— Зачем? Просто хорошая колбаса. И потом, кто же держит породистую собаку в погребной вони? Испортите уникальный аппарат чутья. Безобразие! Вами должна заняться наша секция сеттеристов. Обязана. Капустная вонь… Вы меня простите, но для собаки лучше попасть в другие руки.

Капитан отчитывал Игоря, держа найденную колбасу двумя пальцами. Нос его брезгливо морщился.

Игорь чувствовал недоброжелательство к себе капитанского носа.

— Соседи жалуются, — говорил он.

— Чепуха! Нет, не понимаю я таких владельцев, не понимаю. Найдем — продавайте ее скорее, для блага животного. Но искать буду — снабдите меня портретиками и приметами собаки. Принесите в отделение вместе с заявлением.

И губы Лобова опять сложились в насмешливую трубочку. «Он смотрит на меня, как на идиота», — думал Игорь и почувствовал себя невыспавшимся, глупым и тяжелым, как диван. Верно — дурак! Во-первых, — не удосужился сделать сигнализацию. Второе, дрянной замок. И надоели ему все: едкие соседи, погреб, дурацкий сарай и нос капитана.

Только Надя и Риф милы ему. Надя — чудо, и Риф чудный. С ними бы жить, охотиться, испытывать приключения. С ними.

Лобов закурил и спросил мать о соседе, страдавшем бессонницей. Потом стал говорить ей о неудобствах проживания на высоте четвертого этажа.

— В вашем возрасте, — внушал он матери, — так высоко жить вредно. Собака — беспокойство, избавляйтесь от него. Я тоже собачник, все знаю. И у меня собак крали, — сказал он Игорю. — И знаете, где нашли?.. В Горьком. Я махнул рукой и купил себе щенка.

— Какого? — спросил Игорь.

— Пойнтера. И вам советую: берите пойнтера. Это гигиеничнее и удобнее.

— Так вы любитель голых собак.

«Это разумно, всегда надо поступать разумно. Надо хорошо запирать сарай, держать пойнтера, охотиться с ружьем Лебо. Капитан найдет Рифа. Опять волнуйся, выйдет ли из Рифа чемпион (он — внук). Опять в шесть утра вставай и гуляй с ним, а если гулять вечером, то Надя станет недовольной. А в разрезе семейной жизни? Такой вопрос — как мирить тещу с сеттером?»

4

— Завтракать, дети, завтракать, — говорила мама.

Сестра откусила хлеб, пожевала его и сказала, глядя на Игоря сквозь свои локоны, как ящер с дерева:

— Поздравляю твою Надежду.

Игорь положил на тарелку салат.

— Нет больше собаки в вашей жизни, — продолжала сестра, глядя на него, как вивисектор. — Может, ночью сам выгнал?..

— Софья! — сказала мама.

— Хотел возвеличиться своей собакой. Думал, купишь внука чемпиона, так и свою жизнь украсишь? Все будут говорить о тебе? Ты же Рифика не любил… — говорила сестра.

Игорь жевал салат, не чувствуя его вкуса.

— Посмотрим, что ты сама запоешь, когда станешь выходить замуж, — сказала мама.

— Я не выйду замуж, — сказала Соня. — Никогда.

Сестра была громоздкой и без обаяния. Решался ухаживать за ней только сосед, — плешивый, коротенького роста.

И мать, и сам Игорь оскорблялись этим.

Мать говаривала, что напрасно дала Игорю красоту, мужчине она и не нужна, а вот Сонечка оказалась обделенной.

И остается девушке один коротыш-разведенец.

Игорь тоже жалел сестру. Терпел ее нервозности, сердечные приступы и бегал ночами вызывать скорую помощь.

А вот теперь обрадовался врожденной неудачливости сестры. Радовался и ощущал мелкость и пакостность этой радости.

Сестра злобно жевала салат. Листики пищали на ее крупных зубах. Мать говорила:

— А мне очень не хватает Рифа, я с ним за эти месяцы сроднилась. Это я его выращивала. Ты, Ига, только принес и лег спать. Тебя ведь из пушки не разбудишь. Я лежу, не сплю, на лунный узор смотрю. И вдруг через него идет белая малявочка, идет и скрипит. Соскучилась, мать ищет. Я его и положила под бок. Он взял в рот мой палец и давай сосать. И так заснул, не выпуская палец. И под другой бок пришел кот Василий. Так и проспала я под двойным остережением.

— Да перестаньте вы все зудеть! — вскрикнул Игорь. — «Был, был!..» Я говорю, что Риф не только был, но и будет. Этот пропал — второго заведу. Тот пропадет — куплю собачью свору. Где живу я, там всегда будут жить собаки.

Игорь вскочил и сбежал вниз. Отомкнул почтовый ящик, вынул газету, письмо к сестре (отчего-то без обратного адреса). Вынул конверт с надписью жирным карандашом: «И. Лаптеву, в собственные руки». И в нем дрогнуло. Игорь разорвал конверт — в нем лежали деньги и бумажка, исписанная незнакомой рукой:

«В счет стоимости Рифа 500 (пятьсот) рублей».

— Однако, — пробормотал Игорь, рассматривая конверт. Оберточная бумага, склеен крахмальным клеем. Самодельный. На плотном его боку печати чьих-то жирных пальцев.

— Отпечатки, — сказал Игорь и пошел вверх — медленно. — Вошел и вытряхнул на обеденный стол — среди тарелок — кучу десятирублевок.

Мутные, сальные бумажки. Игорь пересчитал их — пятьдесят.

— Вот, в ящике нашел. — Игорь пожал плечами и улыбнулся, ощутив себя опять громоздким и глупым.

— Фальшивые, — сказала мать, а сестра захлопала в ладони и закричала:

— Поняла, поняла: компенсация! Да это твоя состоятельная тещенька. Подговорила пацанов, и те украли. Знает, что эти бумажки пойдут на ее Наденьку. Та привыкла иметь лучшее! В десять лет — золотые часики, в четырнадцать — вязаные платья, а в двадцать — здоровый, красивый и глупый муж. Верти им как хочешь!

— Не мели чепуху, язва африканская, — устало сказал Игорь и сел на стул.

— Вот деньги, — спокойно говорила ему сестра. — Кто мог их послать? Вор? Тогда в чем логика его профессии? Но берем твоих будущих родственников. Им Риф костью в горло воткнулся. И собаку вежливо и безгрешно устраняют.

— Фантастика.

Игорь снова пересчитал бумажки — пятьсот рублей. Бред какой-то. Нет, Лидия Андреевна не пришлет такие деньги. Да, она зовет их с Надей жить к себе, она сказала, что не станет жить с Рифом. Он сам говорил Наде, что курящая теща смертельно опасна для нежного чутья Рифа. И держал его при этом в сарае.

Нет, не может сделать такого Лидия Андреевна.

А если… Сидела, курила, держа сигарету в прокуренных пальцах. Они желтые, сухие, похожие на костяные рогульки. На каждом пальце по золотому кольцу: наука кормит щедро.

И так, куря и пуская дым вверх, она все обдумала и решила.

Что тут можно сделать? Купить вторую собаку? Но расставаться с Рифом сильно не хотелось. Внук чемпиона. Кому случается держать такую собаку? Почему нельзя украсить ею жизнь?

А охота?.. Как охотиться без собаки?

После обеда Игорь снова посмотрел почтовый ящик, даже стучал по нему кулаком.

Ему было интересно, что еще может появиться. Выпал один плоский конверт: «И. Лаптеву». Конверт голубой, стандартный. Он вскрыл его на лестнице:

«Игорь! Прошу извинить за экспроприацию Рифа. Ваш твердый отказ двинул меня к сему решительному действию. Поймите — я старик, а ваш Риф заинтересовал меня. Лебо я продал, из его стоимости 500 (пятьсот) рублей послал Вам, остальные двести рассчитываю пока употребить на работу с Рифом. Еще пятьсот рублей выплачу частями в течение года.

М. Макаров».

Росчерк смелый и прихотливый. Нахальный росчерк.

Игорь стоял. У него ломило правую сторону головы и надбровья, и тукало в уши — раз, раз, раз…

Игорь прижал надбровья кончиками пальцев до боли. В голове была такая суета.

«Гм, выходит, не шутил старик… Проучу… Чертов дед! А если согласиться? Сообразим. Старик станет нянчиться с Рифом. Чертов старик… Что ему еще остается, кроме Рифа, в его кончающейся жизни? Тысяча… За пятьсот рублей куплю себе штучное ружье.

Надо покупать тяжелое, сработанное по старинному образцу.

Ружье не собака. Оно — вечная штука. А остальные деньги? И что скажет умница Лобов, раскопав историю?.. Но Риф? Я же люблю его».

…Именно Макаров сидел у Исакова, когда Игорь купил Рифа. Исаков хвалил щенка. Он то хотел, то не желал продавать его. Все твердил: будущий чемпион, чемпион…

Старик Макаров ворчал, вытягивая нижнюю брезгливую губу:

— Чемпион, чемпион… А я говорю, что генетика Тома неустойчива. Я езжу на московские состязания, там выставляют детей и внуков Тома. Посредственности! Отсюда и делай вывод!

— Кто их знает, — бубнил Исаков. — Это третий помет Магды, а бог троицу любит. Вдруг щенчишка повторит Тома?.. Если бы не проклятье квартирной тесноты, ей-богу, оставил бы всех щенят себе. Всех пятерых. А потом бы и выбирал.

— …Щенки — лотерея, — твердил Исаков. — Я чего боюсь — отдам того, что в Тома пойдет. Будущего чемпиона. Случись такое, не прощу себе. Ей-ей.

— Чепуха! — шумел Макаров. — У него пипка узкая, чутье будет плохое. И уродлив к тому же. Посмотри на голову.

— Голова маленькая, — нехотя согласился Исаков.

Игорь скорее обрадовался, чем огорчился. Конечно, старцы опытны, понимают псов до корня их хвоста. Но вот чего они не понимают. Не могут увидеть. Щенчишка, вылизанный матерью почти до синеватой белизны, светился, словно яйцо, положенное на луч света.

Он собой лучился.

Игорь понял — щенка надо брать не раздумывая, веря этому светящемуся в нем.

К тому же Игорь был удачлив. Все обстоятельства словно по договору подсовывали ему нужное — и именно в нужный момент.

И он отдал ту двадцатку, которую к тридцати положенным по таксе рублям припрашивал Исаков.

…Щенок скоро пригрелся за пазухой и уютно спал. Игорь нахлобучил шапку и вышел на зимнюю улицу. В той лотерее, о которой говорил собачей Исаков, была и у него доля надежды. Но щенка он все же назвал Рифом.

На пятом месяце жизни Риф стал быстро красиветь. «Кровь выставочных сеттеров», — определил, осмотрев щенка, Макаров. Пес на глазах умнел, выражалось это странно — он быстро научился открывать дверные запоры. И хотя собаки, если верить книгам, не различают цвета вещей, Риф ясно выделял красный веселый цвет.

Но никто из секции кровного собаководства не ждал манеры Рифа причуивать дичь, высоко поднимая нос. Риф им словно гирьку выжимал. Но чуял Риф неясно, дичь оказывалась слишком далеко. Игорь понял так — Риф примечает место, куда садилась вспугнутая птица, запоминает и ведет к ней «на глазок».

Выяснить на болото приходил Макаров. (Риф к этому времени стал плосковатый верзила с широченным черным носом).

Макаров был в полотняном костюме и сапогах. Он ворчал:

— Испортишь ты пса своей дурацкой натаской.

— Отдам егерю, — говорил Игорь.

— Не смей! Он их бьет, если хочешь знать. Наберет двадцать штук и хлещет. Его уже в секцию вызывали. Он так сказал: «Какая теперя идет собака?.. Нервная. Раньше ее дрючком, она отряхнулась и опять работает. Теперь же бьешь почти любовно, а она вся затрясется, глаза выпучит и бежать».

— Старик щурился на Рифа, кругляши его глаз ерзали.

Лицо старика большое, плоское. В фигуре было нечто от обвисшей, готовой упасть капли.

— Слышь, продай его мне, — вдруг предложил он.

Старик давал за Рифа сто рублей, потом сто пятьдесят, двести. Игорь торжествовал. Он сказал Макарову о тех словах, что столько месяцев отравляли его.

— Ошибся, — согласился Макаров. — Ошибся. Ты не злись на нашу дурость, а радуйся ей. Ну двести пятьдесят!.. Идет?..

Игорь не продал Рифа и за двести пятьдесят рублей.

Однажды Макаров поймал его по дороге с работы. Старик шел рядом и говорил, что дает за Рифа ружье с золочеными механизмами, настоящее Лебо.

— За щенка? — интересовался Игорь, чувствуя благодарность к Рифу.

— Для меня главное в охоте — собака, — говорил старик. — На ружье мне плевать.

И старик плюнул сквозь зубы.

— Я плачу, как за взрослого отличного пса, — настаивал он. — Согласитесь, им Рифа еще надо сделать.

— Не продам, — бормотал Игорь, ощущая кружение в голове. И думал: «Как мне хорошо с Рифом».

…Это и припомнил Игорь.

— К черту! — воскликнул он. — Деньги разбегутся, а в кои-то веки попадет такая собака в руки?

Игорю стало ясно, что делать — отдать Макарову деньги и пристыдить, взять Рифа на сворку, а завтра пойти в милицию и соврать, что Риф прибежал сам.

5

«Задам я старику взбучку», — с удовольствием думал Игорь, идя лесом от станции.

— Где здесь дача Макарова? — спросил он молодую женщину в шортах (она несла две полные сумки — хлеб, томаты, кульки молока).

Дорога была узкая, темная, лесная, и женщина шатнулась от Игоря. Но другая — постарше и храбрее — указала на избу, влезшую на гору (она виднелась сквозь сосны).

Игорь и пошел к избе. Она была хороша. Антик! Бревна потрескались, приняли серо-голубой оттенок. В них встретились цвета земли и неба.

Около забора ходил бычок, пестрый, как сорока.

Он ел траву с таким вкусным хрустом, что у Игоря набежала слюна. Подумалось — хорошо бычку жевать травы с изобилием мелких цветов.

— Здравствуй, телятина, — сказал Игорь и остановился. Бычок поднял свою растопыренную ушастую рожицу. Жевать он перестал — трава выглядывала из его рта, но она все пошевеливалась и будто сама собой входила в его черные слюнявые губы.

— Вкусно? — спросил Игорь и разрешил. — Ну, жуй, жуй…

И задумался о вечной схеме. «Бычок ест траву, я ем бычка. Собственно, трава — высшая доброта этого мира».

— Я — бычок — трава, — бормотал Игорь. — Но как мне говорить со старикашкой?

Неловко было Игорю.

Онемели кончики ушей.

— Ерунда! — рассердился Игорь на себя и потянул калитку.

Он прошел мимо дождевой бочки, пахнущей кислым пивом, прошел рукомойник, пригвожденный к столбу. На голубом его козырьке лежал белый обмылок.

За избой Игорь увидел дощатую пристройку со свежими рамами. Около земля утоптана, присыпана опилками. Значит, сделано на днях.

Игорь заглянул в окно пристройки. На строганом желтом полу в позе безнадежности лежал Риф. Он был прикован цепочкой к ножке круглого, тяжелого стола. Рядом поставлены две тарелки. В одной налито молоко, во второй лежат серые куски.

— Мой пес, — шептал Игорь, глядя на Рифа. — Мой.

И его затопила нежность, налилась до самого горла при виде несчастного зверя. Ему бы лучше жить здесь, на даче, есть из тарелок мясо и хлебать молоко. А он несчастен, его тянет в сарай.

Чудаки-дураки эти собаки.

Игорь вспомнил запахи погреба и вонь брошенной в сарай старой обуви. Ему было стыдно.

Риф встал, цепочка его звякнула — Игорь попятился. Ему отчего-то не хотелось, чтобы Риф увидел его. Он снова шел мимо рукомойника, мимо древесной чурки с глазами сучьев и воткнутым в нее топором. А вот и окна избы, маленькие, слепые, стародеревенские.

Они распахнуты, из них выбиваются голоса и табачный дым. «Кто-то сидит, — думал Игорь. — Прислушаюсь-ка. Дело тонкое, посторонние нам не нужны. Но голоса… Ну, это Макаров… А второй?» Игорь высоко поднял брови — второй был голос капитана Лобова, его шепчущий говорок.

Лобов говорил Макарову:

— …Сахаром только чай портишь… Так вот, заговорил парень о твоем Лебо, и мне все стало ясно. И Сергеев уши навострил. Я и взялся. Знай — ты, старче, свихнулся. На твой случай есть статья в кодексе. Гм, статья-то есть, а вот прецедента не имеется. Не помню.

— А Полухин?

— Осторожный человек. Кто может доказать, что именно он увел собаку?.. Нам остается его версия покупки собаки на базаре. А если Лаптев деньги возьмет и скажет — не получал? Ты бы их хоть по почте посылал, что ли… квитанция бы на руках имелась.

— Я широк — тысячу отдаю.

— И здесь удивил ты меня, старче. Интересный принцип — тысяча! Подумаешь, миллионер.

— Мало, мало… Ах, если бы ты увидел пса на болоте, я сам не свой ушел. Лаптев золото в руках держал.

— Все равно много. Твоя идея отдать тысячу просто глупа, хватило бы и двухсот. Налей-ка еще чайцу. С чем ты его завариваешь? Такая приятная горчинка. Так вот, мы могли бы заставить его продать собаку тебе через секцию.

— Не хочу одолжаться. Взял и все, и кончен разговор.

— А такая гипотеза — если тот сюда придет? От денег откажется?

Голос Макарова задвигался. Видимо, старик ходил по комнате.

— Ты слушай меня, — говорил Макаров. — Статья! Мне плевать на все статьи и все кодексы. Есть же, черт возьми, простой кодекс справедливости! Не может быть живое существо безгласным рабом. Оно — поймите вы это — единственное, оно рождено для высшего взлета. А тут вонючий сарай, дубина-хозяин. У него барышни на уме. Рифу нужен другой хозяин, чтобы мог всего себя отдать ему. — Макаров замолчал. Игорь слышал его топтанье.

— Увидел я эту собаку и понял — та! Понимаешь, я всегда мечтал иметь чемпиона, я их по пять штук выращивал. Все искал. Помнишь, держал сразу пять собак.

— Четыре, — поправил его Лобов. — Их клички — Неро, Леди, Джильда и Том.

— А всего я держал девятнадцать собак. Я профукал на них половину зарплаты, мне милее охоты было содержание и выучка собаки. Милее жены, детей, самого себя.

— Но продавал же.

— Объясню — я искал. Всю жизнь я искал одну удивительную и несравненную собаку и не мог найти. Были собаки хорошие, попадались отличные. И вот я увидел Рифа. Гены-то какие! Совмещены луэзины, лавераки, в нем кровь Ремней-Ренальда и полевого чемпиона Магды (старик долго еще бормотал странные певучие имена, называл охотничьи клубы: Кенель-клуб, общество святого Губерта). Увидел, и во мне все опрокинулось. Вот он! — сказал я себе. Знаешь, впервые я увидел Рифа на прогулке. За ним шагает современная громадина — ноги до шеи, на пузе транзистор, на роже самодовольство. Ни интеллекта, ни любви, а только сумасшедшая удача. Рассказал он мне, что Риф еще маленький, двух месяцев, сделал стойку по кошке и упал от усилия. Говорит и сам не понимает ничего. Не понимает — запах дичи сидит у Рифа в генах. Никто не верил в Рифа, я тоже. Дурак! Осел! Скотина!

Грохнуло — упал стул. Лобов засмеялся:

— Мебель-то при чем, если голова виновата.

— Месяца через два встречаю. Увидел, и сердце запело — красив, изящен, легок. На болоте увидел — решительно, по-мужски, разделывает болото. И вдруг причуял, еще сам не понимая этого. Поднял нос высоко, высоко. Как твой Кадо.

— Современный стиль, — вставил Лобов. — Раньше все же проще было: пойнтер — «король болот», сеттер — «король состязаний». А сейчас все перепутались. Лель Фирсова, немец-континенталь, куцый, грубый, а работа дальняя и чисто пойнтериная.

— Риф словно яичко на носу держит, — изящно, нежно, с любовью, — продолжал, не слушая, Макаров. — И, понимаешь, этот олух даже не заметил. Решил, что Риф на глазок работает.

А Риф причуял дупеля за тридцать метров. И вот я решил сделать его чемпионом. Есть у меня на книжке еще тысчонка. Ни-ни… Я ее так употреблю.

И Макаров долго рассказывал Лобову о диете Рифа (молоко, кости и печень — сырая), о натаске в октябре — ноябре на Северном Кавказе, о егерях-натасчиках Москвы и Ленинграда (натасчик должен быть точен и находчив, как правитель в государстве, должен гнуть пса, но не сломать), говорил о проживании Рифа в деревне и так далее.

Игорь чувствовал — немеют его усталые ноги, впадает в изумление измученный сегодняшним днем мозг. Не так он представлял себе держание собаки-чемпиона, не так. Иначе. Приятней.

Лобов сказал:

— Чемпион… А я так и помру собаководом-любителем. Печально. Кадо хорош, но стар. Ты знаешь, чем я утешаюсь? Накопил охотничьих воспоминаний. Взять этого Лаптева — лет через десять на охоту станет летать на вертолете. А зайцев мы с тобой били в том березнячке, что рос на месте вокзала. Брали десять штук в час. В памяти моей эти зайчишки живы, я их в снах стреляю. А разве теперешние могут брать за вечернюю зорю тридцать уток? Настрелять полную сетку дупелей? Наложить в штаны, встретясь с медведем? Нет.

— Я стану держать для натаски Рифа подсадных птиц. Перепелов я уже заказал Иванову по пятерке за пару, о дупелях и тетеревятах тоже условлюсь. Покажу Рифа Океанову — чудный врач.

— Он же терапевт.

— Ветеринары, мой милый, у нас просто коновалы, а у Рифа авитаминоз и неврастения. Риф!.. Дурацкое имя, я его Томом назову. А домашнее имя пусть будет Чемпи. Буду давать бром, сырой фарш, морковку тертую, горох. И обязательно рыбий жир. И тренировки. Внука заставлю, пусть на велосипеде едет, а Том за ним гонится. И года эдак через три двинемся мы с Томом за короной в Москву. Рифу будет четыре года, мне шестьдесят девять. Еще вкусим славы, успеем.

— Все же ты сумасшедший, — вздохнул Лобов.

Они ушли из комнаты. Их голоса загудели в избяных глубинах.

— Боже, какой я был дурак, — бормотал Игорь. — А они — охотники. Или вечные дети?..

И вдруг Игорь успокоился. Ясно — он не сможет быть проводником Тома в чемпионы. Только старик, положив жизнь, поднимет Тома. А охотиться можно и со средней собакой. Даже лучше. Положим, я отниму у него Рифа. Что будет? Выйдет ли из Рифа чемпион. А я честолюбив. (Сестра права, я держал его для себя). Положим, Риф дома. Сколько забот. Опять вставай в шесть утра и гуляй с ним, спи на работе.

А в разрезе будущей семейной жизни? Вопрос — как примирить тещу с Рифом? А натаска, поездки на охоту, очень дальние поездки — дичи вблизи не осталось. Разве теперь охота!..

Иметь бы механическую собаку или накладной собачий нос. Собственно, Рифу дико повезло. И мне. Но — деньги…

Вынув конверт из кармана, он отделил себе сто пятьдесят рублей, потом добавил еще пятьдесят. Остальные сунул на подоконник, среди горшков с алоэ. И — пошел. Шел, а сердце его сладко ныло и губы дрожали — Риф тихо завыл ему вслед — почувствовал.

Игорь шел быстрее, быстрее. Увидя с горы медленно идущую к станции электричку, он побежал.

6

К вечеру жара усилилась.

Сухой ветер гнал желтую пыль. Она погасила тополя, еще утром водянисто блестевшие листьями.

Надя пошла (вчера договорились) к реке ровно в восемь вечера. Она отыскала Игоря на набережной. Он созерцал текущую воду и мудро плевал в нее. Но лицо его было нехорошее, пыль вырисовала на лбу незаметные ранее морщины. Вдруг Игорь прицелился и бросил сигарету в воду.

— Промахнулся, — сказал он Наде огорченно. — А такая превосходная мишень!

— Игорек, что с тобой?

— Ты лучше посмотри, — сказал он. — Вниз смотри.

— Купальщики?

— Вон, в лодке. Рядом с Соней. Видишь лысину? Огромная, а я промахнулся. Какой я охотник.

— Ты один бы хотел любить? И твоя сестра имеет право на личное счастье.

Игорь скривился.

— Что с тобой? — спросила Надя.

— Ничего, — отвечал он и смотрел на нее непривычным взглядом — оценивающим. Нежная, красивая блондинка. Лицо ее до красноты сожжено сегодняшним солнцем.

«А мне повезло, — думал он. — Весьма».

Он сказал:

— Ты знаешь, я никогда не видел слонов, выходящих из лесу. Мне хотелось бы посмотреть на них хоть раз в жизни.

— Ты меня разлюбил? — спросила Надя сжатым голосом.

— Нет, нет, — испугался он. — Просто день такой. Я узнал, как собаки становятся чемпионами.

— Не понимаю.

Игорь рассказал Наде сегодняшний день. Рассказывал и видел — губы Нади складываются в ту трубочку, которой утром обидел его Лобов.

Но трубочка Лобова была серая, а эта яркая, сочная, вкусная.

— Рада?

— Нет, здесь другое, — говорила Надя. — Я рада видеть твою душу. Ты отдал Рифа тому старику, отдал свою гордость, свои надежды. Теперь я ничего не боюсь в жизни, ничего. И зачем тебе Риф? Погладь меня, ну! Мой смешной, мой красивый, хороший…

Но Игорь только осторожно потрогал пальцами ее волосы — тонкие, легкие. В них путалось солнце. Он убрал руку и снова подумал: «А мне повезло, могла бы любить другого».

— Я что-то устал сегодня, — пожаловался он.

Они взялись за руки. Игорь смотрел на скамейки, приглядывая свободное место, и говорил:

— Мне как-то все надоело. И больше всех надоел себе я сам. Я все делаю глупо. И отчего-то мне стыдно за себя, за сестру, за того старика. Ему я и на глаза не показался. Знаешь, в Африке была эра Великой Охоты, когда били всяких бегемотов. Я сегодня ощущаю, себя таким бегемотом. Красивая была охота — слоны, львы, носороги. Сегодня жарко, как в Сахаре. Вообрази Сахару. Нет, лучше саванну и стада слонов.

— Чего ты хочешь? — голос Нади угас в шепот. — Чего?

— Не знаю.

Игорь зажмурился и смотрел на солнце. Веки просвечивали розовым. Он звал слонов и не мог дозваться. Он только видел красное маковое поле. На горизонте, словно пена, всплывал лес.

Игорь говорил:

— Камерун, Уганда, Берег Слоновой Кости, Нигерия… Если я поеду, ты будешь со мной? Повтори еще.

— Но я не могу, у меня кожа слабая. Возможен рак. Ты хоть немного думаешь обо мне.

Игорь прижал пальцами свои веки — по красным макам прошел ветер.

— Хочу в Африку, — капризно говорил Игорь. — Хочу.

Надя положила руку ему на шею и погладила.

— Но поедем еще куда-нибудь. Да. Я говорила с мамой — она нам дает комнату. А если твоя мама станет жить у нас — что же, гостиная большая, поставим ей диван. Соне вы оставите свою комнату. Пусть и она строит жизнь как хочет.

— Пусть, — согласился Игорь.

Наконец появились слоны. Один за другим они выходили из леса. Сначала они были пятнышками, но вот их ноги, их спины, хоботы…

Отсветы макового поля ложатся на их бетонно-тяжелые животы.

Слоны подошли ближе. У них веселые глаза и лохматые черные уши, как у Рифа, они держат друг друга за короткие хвостики. Но вот слоны подняли хоботы и затрубили:

— Нига… Нига… Нига… — трубили они.

— Игорь… Игорь, — говорила Надя, теребя его за руку. — Опомнись.

Слоны трубили. Косо вниз падало фиолетовое небо.

Игорь открыл глаза.

— Пойдем куда-нибудь, — сказал он. — В кино? В кафе? Кататься на лодке? Куда ты хочешь, о слон души моей?

Белые братья

1

Недавно умер мой дом. Так — подошел бульдозер, прораб кивнул. Бульдозер уперся в дом своим железным лбом и нажал раз и два… После второго тычка мои стены рассыпались, и все удивились, отчего дом не упал раньше, отчего не придавил меня. Прораб тоже удивился и сказал:

— Счастлив ты…

А дело-то было совсем в другом — дом был моим. Дом знал меня еще пацаном и не мог придавить, как не мог кусать меня старый пес Моряк, даже если и сердился. Дом заскрипел бы ребрами и сдержался. Оттого сейчас, когда он рухнул, я стал бесприютен, хотя взамен старого и трухлявого дома мне давали новую квартиру.

…Стена охнула и упала, пустив облако древесной пыли. Оно тяжело двинулось ко мне, обтекая машины и оседая. Оно дотянулось до моих ног и легло на кожу ботинок слоем желтой пыли. Засуетились косиножки, уховертки и пауки. И я увидел свой старый пращ.

Рогатка его почернела, она похожа на два растопыренных негритянских пальца. Вощеные нитки еще держали резину, но та высохла и потрескалась. Кожанка стала сухим комочком.

Мой пращ…

Кукушонок

Мне было лет двенадцать, когда я овладел тайной делать пращи. Сам! Только привязывать резину к пальцам рогатки мне помогал Димка.

Они были великолепны — мои пращи.

Какие рогатки! Какая резина! А кожанки! На них я не жалел даже языки моих новых ботинок. И не зря — замечательные получались кожанки, мягкие, удобно охватывающие камень.

В рогатках, в резине пращей еще могли быть какие-то сомнения, но в кожанках — нет.

Я до сих пор горжусь ими! Да!

Стрелял я целыми днями. Вскоре все соседские собаки, кошки и окна познакомились с моими пращами.

Воробьев я бил десятками. Именно тогда моя мама приобрела одну обидную привычку.

Когда я возвращался из охотничьей экспедиции, от усталости еле волоча за собой ноги, она показывала на меня соседкам и восклицала:

— Смотрите, вот идет оно, мое горе!..

Бедная мама! Сколько раз в жизни я давал тебе повод говорить это.

Но больше всего на свете я любил стрелять кукушек. По неизвестной причине наш маленький городок в августе был битком набит молодыми кукушками.

Они торчали всюду — в сквере, в садах, в огородах. Никто не знал, что им, собственно, у нас было нужно.

Но я твердо знал — тогда: кукушка — подлая птица.

Я знал — она подкидывает свои яйца другим птицам, и несчастные дураки высиживают их.

А вылупится кукушечный птенец и вышвыривает сводных братьев из гнезда. Сегодня одного, завтра другого, послезавтра третьего, пока всех не прикончит.

Поэтому я бил кукушек без всяких угрызений совести.

Убитых воробьев я носил в карманах, а кукушек — на виду. Так делал: держу за хвост, вращая над головой, и кричу:

— Эге-гей! Еще кукушка-а-а!

И тогда я нес кукушонка.

Нес коту Вильке — мириться. Вилька — мой кот и пострадал от меня: я спутал его с Малькой и угостил из праща.

Вилька дулся уже второй день и не хотел меня видеть.

И вот я нес ему кукушку — мириться. Я шел и думал о том, как повезло моей маме на сына.

Думал, какой я хороший — истребил подлую птицу.

Кукушонок был рыхлый пером и желторотый. Страшно думать, что он испорчен до мозга костей и имеет на совести не одно убийство. И приятно сознавать, что одним подлецом стало меньше на этом свете.

Вот тут-то и встретился наш сосед — Никанорыч.

Маленький и седенький, он любил собирать белые грибы и за это получил прозвище: «старичок-боровичок». А тетка Семениха, сама грибница, звала его так: Седой Гриб.

Лицо у старичка все в морщинках. Их у него сто, а может быть, и тысяча. При этом каждая его морщинка вымыта вся, до донышка. Тогда я думал, что он моет их маленькой щеточкой и часами простаивает у умывальника. Сейчас вспоминаю только, каким пыльным и чумазым был я сам.

— Здравствуйте, — сказал я «боровичку» очень вежливо.

— Здравствуйте, молодой человек, — говорит Никанорыч. — Ну-с, вы, я вижу, возвращаетесь с охоты. В ваших руках, если не обманывают меня мои старые глаза, молодая кукушка? Вы ее убили? А зачем, позвольте спросить? (Про свое окно, что я выбил, — ни мур-мур).

— Подлая птица, — важно ответил я. — Скормлю ее Вильке.

— Конечно, Вилька вам будет благодарен, — сказал боровичок. — Кстати, о коте Вильке… Вы не могли бы ему внушить, что лазать в чужие кладовки за жареной рыбой неэтично, не хорошо то есть.

— Ну, разве он послушает. Вот если бы выдрать его…

— Не нужно, не нужно, зачем ожесточать сердце этого свирепого животного. Но мы удалились от темы. Итак… вы убили кукушку. Но… а ведь она полезная. Почему? А… есть такая гусеница — в щетине, очень и очень вредная. Их едят только кукушки, другие птицы не могут, давятся щетиной.

Я засопел. Вечно эти взрослые толкуют «полезно, полезно».

— Все равно, подлая птица, — настаивал я. — Птенцов из гнезда выбрасывает.

— Ну а что еще вы знаете о кукушках?

— Да уж знаю, — надулся я. — Вполне достаточно. Спрашивать никого не собираюсь.

— Присядемте вот сюда, на эту вот скамейку, — сказал Никанорыч и сел.

Ему-то хорошо, хочешь — сиди, хочешь — на голове стой. Пенсионер! А мне некогда, я спешу, меня Вилька ждет. Но я сел. Из вежливости. Сижу и верчу головой туда-сюда, и от этого улица тоже вертится. Смешно! А Никанорыч прибавил на лбу ко всем прочим морщинкам еще штук десять и сказал такое:

— А вы знаете, молодой человек, что кукушка — таинственная птица? Вы говорите, она-де подлая и несется в чужие гнезда. Но вы, наверное, не подозреваете, что кукушечьи яйца находят в гнездах разных птиц в лесу, в поле и на болоте. Разных! И каждой птице кукушки подкладывают похожие яйца.

— Что же это! — вскочил я. — Какое захочет, такое и снесет?

— Вроде этого. Побольше или поменьше, одного цвета или другого. Какое нужно.

Ну и хитры!

Я с недоверием уставился на мертвого кукушонка.

— И другое, мой молодой друг: родина серой кукушки — далекие тропические страны. Там живут все ее родственники. Семьи имеют, детей выводят. Как, скажем, в нашем городе живут ваши родственники. А эта серая кукушка живет здесь, у нас, в Сибири. А там лишь зимует. Почему?

Я сразу сообразил. В двенадцать лет я был ужасно умный.

— Да там все птицы узнали, какая она, кукушка, подлая. И не пускают ее в свои гнезда.

Никанорыч осторожно покачал головой.

— Не то, милый… Другие же виды кукушек живут.

Я еще раз подумал и догадался (я тогда был ужасно догадлив).

— Знаете, — сказал я. — Надо посмотреть в самой толстой книге.

— И в книгах нет этого, в самых толстых. Никто ничего не знает. Зато очень хорошо известно, где зимуют наши сибирские кукушки, — в Австралии. И ежегодно летают туда и обратно и в каждый конец пролетают десять тысяч километров.

— Десять тысяч? — изумился я.

— Десять тысяч.

— Десять плюс десять, выходит, пролетают двадцать тысяч километров, — сообразил я. — А вы не врете?

— В книгах написано, мой юный друг, в самых толстых книгах.

Тут я все понял.

— Вот это да! — воскликнул я. — Теперь я знаю, почему они несут яйца в чужие гнезда. Когда же им высиживать их самим? Десять тысяч километров!

— В один конец, — напоминает Никанорыч. — А сколько опасностей подстерегает их в пути. Вообрази только — бури, ливни, ястребы, вот такие охотники, как ты.

И он похлопал меня по голове.

— Дуры! — сказал я. — Летали бы себе ближе.

— Они летят на родину, мой мальчик.

— Двадцать тысяч километров! Знаете, я не отдам Вильке кукушонка, а похороню его с почетом — под деревом. Камень положу, у меня есть огнеупорный, во какой!

Никанорыч задумался.

— Вот что, — сказал он. — Так сделаем — кукушку ты отдай коту Вильке. В земле она пропадет зря, без всякой пользы, пусть уж ее лучше Вилька съест.

— Ладно, — сказал я. — Пусть ест… Но это последняя моя кукушка. Двадцать тысяч километров!..

А кто будет их бить, так я тому во какие фонари под глазами поставлю.

— Договорились, — сказал Никанорыч. — Только фонари не нужно ставить, а? Ладно?

Вилька слопал таинственную птицу как самую обыкновенную, глазом не моргнул. И помирился со мной, конечно. А я… я перестал бить птиц из праща, не сразу, а года через два — три.

С тех пор много воды утекло. Я вырос, побывал в разных местах, говорил с разными людьми, прочитал много книг. Много нового узнал о себе, о людях и даже о кукушках. Но до сих пор так и не узнал, зачем: кукушки летят к нам с далекой южной родины? Что им у нас светит? И никто еще точно не знает этого…

2

…Стена охнула и упала, пустив облако древесной пыли. Оно тяжело двинулось ко мне, обтекая упавшие балки, доски и кирпичи и ложась тонким слоем пыли на машины, обломки, землю и мои ботинки. И еще из пылевого тяжелого облака выскочил кот. Махнул прыжком и сел. Он грязен, глаза дикие, на усах висели обрывки паутины. Должно быть, он ловил мышей в опустевшем доме. Но пришли машины, и кот затаился.

Теперь он сидел и мяукал, а к нему бежала хозяйка, вдова Пушкевича. Она кричала на ходу:

— Васенька… Васенька…

И, когда-то белый, кот Васька откликался ей жалобным голосом.

Я не мог узнать в нем потомка знаменитых котов Пушкевича. Они гремели среди ребят нашей улицы.

Белые братья

Все перепуталось у меня в голове.

Перепутали мою голову соседские коты.

Соседи — Пушкевичи — имели двух котов, Фальку и Мальку. Оба снежные, оба одинаковые — два родных белых брата.

Фалька смотрел на всех оранжевыми нахальными глазами.

— У, нахалюга, — говорили ему взрослые (его еще звали на нашей улице «Фалька — вырви глаз»).

У Мальки глаза были абсолютно голубыми. Глуповатый и ласковый, он разрешал делать с собой все.

Иногда мне казалось, что он терпит мои щипки потому, что сзади подкрадывается сам Пушкевич. Он возьмет меня за ухо когтистыми пальцами и скажет:

— Ну-с, молодой человек, опять мучаете животное.

Но теперь я понимаю — я щупал и мучил Мальку, чтобы отличить его от Фальки. Вопрос — отчего они такие одинаковые? И такие разные?..

Фалька не боится ничего на свете, а Малька пугается всего, особенно высоты.

Когда его затащишь на крышу, он кричит диким голосом, если его посадишь на край ее, рядом со спящим Фалькой, Малька в ужасе свистит горлом.

Но отчего при этом он не царапает мои руки?

Вопросы, вопросы, вопросы… От вопросов у меня рябило в глазах. Все сутулые люди вроде отца и соседа Кузьмы Дмитриевича мне казались живыми вопросами.

Почему Пушкевича звали именно Сергеем Львовичем, а не Кузьмой Дмитриевичем? Почему человек, если уж он произошел от обезьяны, не сохранил ее хвост? Лично мне он бы пригодился.

Дома я готовил бы письменные уроки сразу тремя ручками, а после лазал по деревьям вместе с Фалькой и там повисал вниз головой.

Почему тетя Поля, о которой говорят, что она «Полюшка — дурной глаз», сказала про Маринку Пушкевич, идущую с женихом: «Девка в лес и хвост за ней».

Почему в лес?.. Какой хвост?..

Зачем отец вместо пейзажей, за которые нам давали денежки, стал писать картины про людей? Он пишет, а его все ругают, потому что отец мой врожденный пейзажист. И денег у нас становится все меньше и меньше, и мама плачет и говорит, что пойдет на работу.

Никто не может понять отца. Не может понять его Васютин, давний специалист по жанровым картинам. Он приходит и срамит отца (за это я выбил стекло в Васютинском доме).

— Я, конечно, понимаю твой соблазн писать человека, — поглаживая бороду, говорит Васютин. — Но ведь ты р-рохля, ли-р-р-ик…

А что такое соблазн? Почему мама теперь говорит, что морковка полезнее яблока?

Почему одного Пушкевича считают у нас на улице настоящим охотником? Даже хвалят — такой, мол, охотник, что его дома ни мороз, ни жена, ни снег не держат. Почему?

Ведь охотником до мозга своих костей был именно Фалька — белый кот с нахальными глазами.

Охотился он за воробьями на тополях, предпочитая этих тощих птичек домашней пище.

Тополя у нас на улице росли огромные. В густой их кроне, под облаками, копошились воробьи и ходил кот Фалька. Шагает с ветки на ветку, шуршит листвой.

Голова кружится, когда представишь себе ненадежность Фалькиного пути.

А ему хоть бы что! И хотя Фалька каждые два — три дня падал, считая сучья своими боками и жалобно крича при этом, охоты он не бросал.

Подумать только — слететь вниз с тридцатиметровой высоты и вернуться опять туда же. Вот это охотник!

Но отчего я терпел и не говорил всем, что кот — охотник почище самого Пушкевича? Почему?

Кто идет по улице, задрав вверх хвост, — Фалька или Малька?

3

…Среди обломков третьей стены, где суетились, убегая, косиножки, уховертки и пауки, я видел ржавую консервную банку. Пыль села, и я видел эту банку в подробностях. Она была пробита десятками сквозных дырочек.

Зачем, кому понадобилось пробивать дырочки? Я пнул банку, и она рассыпалась в бурую ржавчину. Теперь, если эту ржавчину растереть, прибавляя олифу, то получится краска по названию «железный сурик».

Такой краской мы раз в два или три года красили нашу крышу. Вместе с отцом мы поднимались на крышу и подметали ее веником. Затем отец брал кисть, обмакивал ее в ведерко с краской и проводил широкую полосу. Краска сверкала под солнцем. Я макал другую кисть и тоже проводил полосу и оглядывался.

Мальчишки сидели на заборах и ближних крышах. Они смотрели на меня и умирали от зависти. Не было только Димки — моего врага.

Он пошел рыбачить.

Месть

Долго я терпел Димку Горева.

Терпел — а он стал лучше меня решать задачи. Терпел, и он, обнаглев, переехал жить на мою улицу.

Но терпение мое лопнуло на рыбалке. Димка обловил меня. Он поймал больше на одиннадцать чебаков, взял зубами за хвост самого большого и прошел колесом передо мной. И стало ясно, что он догадывается о моих сжатых зубах. Я поклялся мстить.

Многие облавливали меня на рыбалке, многие куда лучше решали задачи. Но Димка… Он просто мешал мне жить. Так мешал, словно мы и ступали и садились на одно и то же место. Каждая пойманная им рыба была моей непойманной. Каждый швырнутый им камень хотел, чтобы швырял его я.

Чтобы проверить силу мстить, я зажал указательный палец дверью и не заорал. После этого я изобрел и отверг тысячу планов мести.

Сначала я хотел подкараулить Димку и расквасить ему нос точным ударом. Я и место выбрал за угольным ларьком, что поставлен около дома Толстопята. Там узко, темно, крапивно. Я подножкой свалю Димку и — бац — кулаком в нос.

Пусть знает!..

Но после драки у нас полагалось дружиться. Обязательно. Такое было правило нашей улицы.

Все наши крепкие дружбы родились из драк. Пример — Генка Ивин и Юлька Хват, Пивкин и Сапог и многие-многие другие.

Но этого мне не нужно. Не хочу дружить! Не буду!

Значит, бить Димку нельзя.

А если переплюнуть Димку в арифметике?.. До рыбалки мне и горя было мало, что Димка лучше меня решал задачи. Пусть себе, даже списывал у него…

Но он обловил меня на рыбалке, и все изменилось.

Я велел себе зубрить книги. Память у меня ого-го какая цеплястая, знания липнут ко мне, как репьи к штанам.

Я все выучу, сам. И когда Мария Абрамовна скажет: «Дима, изложи нам все, что знаешь, о делении и умножении дробей», не я, а Димка Горев медленно и неохотно поднимется из-за парты и, уставившись в окно, почешет себя за ухом.

И я, а не Димка Горев, буду сидеть, сжав губы в ниточку. Но руки не подниму, напрашиваться не стану. Нет.

Но если спросят меня, то я так отвечу, так отвечу — на пятерку!.. И меня станут хвалить, как сейчас хвалят и уважают Димку.

Но я опомнился. Зубрить! Сейчас! В сентябре. Да за это время я наловлю во сколько рыбы. Зубрить! Да уж лучше я его отколошмачу.

А книги надо зубрить в январе, в морозы, когда мама на улицу носа не дает высунуть.

И решил я обловить Димку Горева. Столько рыбы наловить, что все ахнут. Ахнут пацаны, взрослые ахнут, сам Димка тоже ахнет…

Я должен поймать крупных чебаков. Но как? Чебак — капризная рыба, с переменчивым аппетитом.

Я стал шевелить мозгами. Долго шевелил. Потом собрал полдюжины старых консервных банок, пробил гвоздем каждую раз по двадцать и унес на Курью.

И там раскидал банки в воду.

— Берегись, Дмитрий Горев, — ворчал я, ходя по берегу. — Кончилась твоя слава. Пусть ты будешь первым в арифметике, но вся рыба станет моя.

И наступил день мести.

Воскресным утром отправились мы на Курью (там мы всегда и все рыбачили).

Впереди шагал Димка Горев в ватнике и босиком. В одной руке у него банки для рыбы, в другой — удилище. Будто гусь краснолапый, шлепает он ногами по холодной сентябрьской земле. А я плетусь сзади всех и ухмыляюсь.

Приходим.

Курья тихая. В воде солнце, рыжее, как я сам, и мне подмигивает: знаем, мол, все, да помалкиваем. Мы, рыжие, всегда вместе…

Размотали удочки только двое — я и Димка Горев. Остальные так и стреляют глазами.

Подходит Димка к заводи. Хорошее местечко — тихо, тальники нависли, в воде — коряги. Я же пристраиваюсь рядом, но на вытоптанном коровами берегу. (Здесь я бросил первую банку, положив в нее муки и ржаного хлеба).

— Ну, — говорю я. — Начали?

— Давай, — говорит Димка.

Я налепил на крючок жеваного хлеба и забросил. Поплавок — ныр. Я — раз! Готово. Вот он чебачище — колотит хвостом, водой брызгает.

И пока Димка зацепил на червяка окуня величиной с мизинец, я надергал полдюжины чебаков. Толстых. Красивых. С зелеными спинками.

Бьются мои чебаки в рыжей траве, шебуршат, разевают немые рты. И хотят чебаки рассказать, что я хитрый, ловлю их на прикормленном месте, да не могут — языков нет. Ха!

Нацепил я своих чебаков на прутик.

— Идем дальше? — говорю я.

— Идем, — говорит Димка.

Я и повел его, и водил я его от одного прикормленного места к другому.

Я поймал целую снизку — сорок штук, все четверть ростом, если взрослый будет мерить.

А Димка обманул штук десять ерундовой рыбы — окунишек и ершей, хотя плевал на каждого червя и шептал ему что-то.

— Ну как? — спрашиваю я всех. — Кто из нас лучше ловит?

— Ты! Ты! — орут все.

И так мне стало приятно, словно я Димку бил. Или банку земляничного варенья съел, ту самую, что для бабушки варили.

Домой я шел с почетом.

Мама, увидев меня, сказала:

— Ты у меня сегодня будто солнышко — так и светишься. — Я ухмыляюсь — знай наших!

За ужином, поедая шестнадцатого чебака, зажаренного до хруста, я почувствовал горечь. Я разозлился и, само собой, швырнул вилку на пол. Опять мама желчь раздавила! Лови старайся, а она почистить нормально не может!

Но беру семнадцатого чебака — горчит. Даю коту — ест. Значит, все в порядке, Вилька плохое не съест. И только мне загорчило от восемнадцатого, сразу в голову влезла глупая мысль — обманул я Димку, с прикормом чебаков и дурак поймает.

Всю ночь я вертелся в постели, всю ночь думал: может, поколотить Димку? Думаю, а голова моя пухнет и становится величиной с подушку.

Пощупаешь — обычная голова. Думаешь — и снова пухнет. И в нее медленно лезет такое — обманывают трусы.

Неужели я трус?

Уж лучше бы я подкараулил Димку около угольного киоска.

…Утром я так вертелся на уроке, что Мария Абрамовна встревожилась. Спрашивает, не объелся ли я паслена.

— Нет, — говорю. — Не объелся.

— Зачем мучиться, иди домой, — говорит Мария Абрамовна.

— Нет, — говорю. — Я не мучаюсь.

А сам весь извелся.

И тут звонок.

Я тотчас отвел Димку в сторону.

— Давай, — предлагаю, — поговорим как мужчина с мужчиной.

— Давай, — говорит Димка.

— Я тебя обманул, — говорю. И рассказал ему все. Димка сбычился и сопит. Долго сопел. Потом и говорит:

— А ты смелый! Я бы не сознался. Струсил бы.

Он трус, а я так мучаюсь!.. Эта несправедливость потрясла меня. Я тотчас засветил ему в глаз да еще дал в придачу в ухо. Хорошо дал.

Нас, рыжих, бойся!..

Димка отскочил к стене и опустил до пола нижнюю губу. А под Димкиным глазом медленно наливался синяк.

Я любовался им и знал — через два-три дня синяк расцветет, будто желто-фиолетовый цветок ивана-да-марьи. Хорошо сделан, отличная работа. И вся моя злость к Димке ушла. Понял — теперь мы обязательно станем дружить. Самая крепкая дружба, тысячи примеров!

И если рассудить, то…

Бз-з!.. Брызнуло электричество, выбитое кулаком Димки из моего носа.

Это хорошо, этак крепче дружится! И сквозь вылившиеся слезы я увидел появляющуюся нежность на Димкином лице и схватил его за правое ухо. Другой рукой я стал ловить Димкин хрящеватый нос. Он вцепился обеими руками в мои волосы.

— Ы-ы-ы… — взвыли мы, падая на пол и ударяясь затылками. И сев на Димку сверху и подпрыгивая (Димка только икал), я уже знал — мы будем дружить вечно. Обязаны. После такой драки.

4

…Стена упала — последняя. Пыль дотянулась до моих ног и легла. Среди обломков суетились, убегая, косиножки, уховертки и пауки. Они волочили поломанные ноги и раздавленные тела.

Дом умер и — пора. Он давно состарился, с ним шла бесполезная возня. То нужно латать стены, то ставить на крышу черные заплаты из рубероида.

Дом надо было красить, вбивать в него новые гвозди.

Хлопоты, хлопоты, хлопоты…

Теперь же я свободный человек. Я могу отдать квартирные ключи соседу и идти, ехать, плыть, лететь самолетом, куда хочу.

Что же я хочу?..

Димкины сороки

Мясо!.. Оно мне снилось.

Мясо!.. Я чувствовал его во рту, невыносимо, дерзко вкусное, просыпался и глядел с высоты моих теплых полатей.

Пронзительно сияла луна. В углах стояли черные тени.

Я видел отца, лежавшего недвижно. Он тяжело дышал. А по комнате тяжело ступал, шел ко мне в кухню Невидимый. Мне страшно. Волосы мои шевелятся — под ногами Невидимого хрустят половицы.

Я коченел в ужасе и опять просыпался. И видел луну, отца, лежавшего неподвижно, и слышал — за занавеской сонно дышали мама и сестренка.

Мне хотелось съесть кусочек мяса, но мы его давали только отцу — он был нашим кормильцем. Сами мы ели картошку, а ее не хватало. Она кончилась в январе. Теперь в подполе лежали только закатившиеся проросшие картофелины. Ростки их были как лапы белого паука. А чтобы у нас снова появилась картошка, был нужен нашатырь. Тот самый, что для паяния. Димка Горев приносил этот нашатырь в свертке из оберточной бумаги с деревянными занозами.

Я клеил маленькие пакеты, развешивал нашатырь по сто граммов и твердой рукой писал: «Нашатырь натуральный. Вес 100 г.» Четки, уверенны были мои буквы, колхозные женщины не сомневались в нашатыре и лечили им телят. Только недоверчивые старики говорили:

— Если врешь, паря, большой тебе грех, животное погибнет.

— Хороший нашатырь, — клялся я, вертя головой. — Смотрите, пробуйте, нюхайте. Сахарный нашатырь!

— Ну ладно, ладно, не трещи… сорока.

Я не врал — Димкин нашатырь был действительно хороший. И цена его тоже: ведро картошки за стограммовый пакетик нашатыря.

Картошка могла быть крупной или мелкой, розовой или желтой с фиолетовым (отец ее называл Вторым Интернационалом, а Димка — союзниками). Любая картошка — ровно ведро. (А за отцовский костюм, ненадеванный, дали один мешок картошки).

Такие были нашатырно-картофельные дела.

Так нашатырь в химии жизни обращался в деревенскую картошку. Картошка, если кормить ею поросенка, становилась мясом. Наевшись картошки с хлебом, можно было идти на охоту и добыть дичь, т. е. опять превратить картошку в мясо.

А теперь о Димке…

День шел воскресный. Я бежал к Димке Гореву: надо было уговориться о нашатыре — телята нарождались. И надо было договориться об изготовлении дроби: с юга спешили к нам утки и кулики.

Я бежал нашей улицей — серой, с исчезнувшими заборами, с недовольными серыми рожами домов. Я бежал, подпрыгивая, — февраль прожигал подошвы моих валенок.

Бежал — и была во мне ласковая слабость, и хотелось мяса (утром мы ели паренки из турнепса, кисленькие, с привкусом редьки. Отцу же дали сало и несколько ложек меда).

Димку я не застал, дом был открыт, но пуст. В нем пахло горелым порохом — значит, Димка опять практиковался в стрельбе.

Дом после смерти тетки Анны торопливо превращался в берлогу. Стены поковыряны Димкиными дробинами, братья Горины колют дрова отчего-то не на улице, а прямо на пороге, и тот взъерошился щепками. Стены не побелены. На печи углем написано «Жди!» — написано Диминой рукой. Это мне.

На столе же рассыпана вареная картошка и поставлена солонка со скотской крупной солью. Одна картофелина наполовину очищена и кудрявилась подсохшей кожицей. Она подсохла и пожелтела, будто кусок лежалого сала.

Слюна наполнила рот.

В свои четырнадцать лет я всегда хотел есть.

Еда не только снилась мне.

Сидя на уроках, я рисовал на промокашке котлету и тотчас начинал видеть ее, нюхать, жевать. Сейчас я повелел подсохшей картошине стать сладким пирожным. Она стала. Я взял ее, слизал крем, съел и, не раздеваясь, сел к печке. Она холодела. Куржак медленно поднимался вверх по двери.

Но где же Димка? Раз велел ждать, значит он недалеко. Он не ходит без дела. Наверное, Димка сейчас в хлебном — стоит в очереди. Ему там хорошо — тепло и вкусно пахнет хлебом.

Пусть стоит. Я стану ждать.

Димке хорошо — рабочая карточка (он работал на месте своего отца в паровозном депо).

Кстати, где же Венка и Ким? На работе? Бродят?.. Это хорошо, что их нет, а то бы стали шутить и загибать мне салазки. Или, схватив за виски, поднимали бы вверх показывать Москву.

От скуки я стал ковыряться в инструментальном столе братьев. Они богатые — тисы, щипцы, подпилки разной величины. Много всего. Мастера.

У меня же странно косолапые отношения с инструментами.

Я мог все придумать, а сделать ничего не умел. Вот, придумал разборные сани для поездок в деревню, но делать их придется Димке. А тот умел все делать. Сейчас он делал финские ножи. На столе лежали заготовки ножей — несколько стершихся напильников. Один нож закончен — полированное чудо! У ножа наборная рукоятка. Набирал ее Димка из кусочков старых мыльниц, выровненных под прессом, и кусочков плексигласа. Он опиливал, формовал ручку, шлифовал ее шкуркой и хромовым порошком — до игры зайчиков.

Я взял нож — и тотчас увидел фашиста. Тот шел прямо на меня. Крикнув «Гитлер капут», я поразил его точным ударом.

— Пока фриц корчился на полу, я положил нож и стал искать ружье. Мне хотелось подержать его в руках.

В четырнадцать лет все время мне хотелось есть, и было скучно без ружья в руках. Я хотел вертеть его целыми днями, хотел вскидывать и целиться. Охота же для меня была непрерывным счастьем.

Я охотился с отцовской тулкой.

Димка купил себе «фроловку» — одностволку 28 калибра, переделанную в дробовик из трехлинейки.

Но дома и ружья не было. Нигде. Скучно. Я из окна стал рассматривать двор: сарай без крыши (ее сожгли), черное пятно помойки и забор. Доски оторваны, от забора оставались столбы и продольные синие жерди.

На них сидят две сороки. Неподвижные.

Сороки… В город они прилетают с первыми морозами — кормиться.

Но спать каждый день они улетали в лес. Вечером, на закате.

Летели сороки высоко, скрипя морожеными крыльями. Закат румянил их белые животы.

А вот прилет их в город я никогда не видел.

Только чуть рассветает, а в окно уже видишь сорок, сидящих на заборах, деревьях и дымовых трубах.

Сороки сидели…

Я прижал нос к стеклу и глядел. Несколько жердей, торчащие гвозди от оторванных досок. Около — снежный надув. В конце дорожки, подходившей к забору, видна нищенская помойка братьев Гориных — пятно грязной воды и розовая картофельная скорлупа. Я смотрел и не верил этим двум сорокам. Их неподвижность странная, такая же, как исчезновение Димки и его ружья.

Сорока всегда в движении, ее бойкий глаз не дремлет. Только в сильные морозы сороки задумчивы. Наверное, они думают, замерзнут или нет.

А вот и третья — обыкновенная — сорока. Она только что прилетела и села. Она вертится, переступает, качает хвостом. Она то глянет вниз, на помойку, то в сторону двух неподвижных сестер. И тут ударил выстрел — будто палку сломали. Обыкновенная сорока качнулась, махнула одним крылом и упала в снег. Из белого черным ножом выставился ее вздрагивающий хвост. И тут я увидел Димку. Он выходил из сарая с «фроловкой». Из тонкого ствола ее шел узкий дымок. Я выскочил на улицу — лицо и губы Димки были почти белые. Такое лицо бывает у замерзших людей.

— Сорока! — крикнул я. — Убил сороку!..

— Ясно, — сказал Димка. Он такой — ему всегда и все ясно.

Я тычу пальцем в сидящих на заборе сорок.

— А эти не летят?

— Мои, — ответил Димка. — Мороженые. Чучела.

— Ты сидел в сарае?

— На луне. За-замерз, как фриц, — говорит Димка.

— Давно сидишь?

— Часа два не шевелился. Тебя видел, а не шевельнулся.

И он раздвинул губы в замороженную улыбку.

Я подошел и снял сорок с забора. Это были убитые и хорошо замороженные птицы. Сороки-чучела. Сороки-подманка.

Ну и хитер!..

Я взял и убитую сороку — за хвост. Поднял ее.

Такая красивая, такая легкая птица!

Она пробита единственной дробиной. Та вошла в голову.

Вот это меткость!

И меня распирает гордость за Димку. Я — тоже охотник, стрелял настоящую дичь — уток и тетеревов, — но сороку убил только одну, и то в гнезде. С одной стороны гнезда высовывался ее хвост, с другой — клюв.

Сорока кричала стонуще-счастливо. Я выстрелил в нее из отцовской тулки, и дробь расхлестнула гнездо, вышвырнула из него сороку и разбила ее яйца.

Они повисли на березовых ветках — яркие цветки желтков. Я понял, почему сорока подпустила меня.

Мороженых сорок Димка спрятал в ящик, поставленный в сенях, и мы вошли в дом.

Войдя, Димка поставил ружье и стал греметь зубами и трястись.

— Замерз? — спросил я Димку.

— Н-н-нарочно, — ответил тот. — Хол-лод из себя вытряхиваю. Понимаешь, сначала надо вытрясти весь набравшийся холод, а греться потом.

Протрясясь, Димка набил топку кусками легкого паровозного угля — он носил его домой в сумке, с работы.

— Стрелять зимой неловко, — говорил он. — Пальцы… В суставах смазка замерзла. Ты за нашатырем?

— Картошка кончилась. Сожрали…

— И нашатырь кончился. Мастер меня застукал, к начцеха таскал. За ворот. Вон, бери на столе картошку, дожевывай.

— А ты?

— Я сыт, я вчера ножик продал. За три ведра.

— Вкусно, — сказал я, жуя холодную картошку.

— Ты свою пайку еще вчера сожрал? — спросил подозрительно Димка.

— Не, ночью. А отцу сегодня меду давали.

— Напрасная трата, — вздохнул Димка. — Все одно помрет.

— А твой? Молчит?

Димка посмотрел в окно. Оттаявшие его губы стянулись в узкий шов. Он молчал.

Мама говорила — мои чувства все лежат наверху, словно картошка на сковороде, а Димкины глубоко зарыты.

Димка смотрел в окно и молчал, а я, его лучший друг, не знал, о чем он думает.

— Вернется, — сказал Димка. — Куда денется? Горины не пропадали. Партизанит он, вот и все. Фрицев бьет. А твой все кашляет?

— Кашляет.

Что я мог еще сказать? Отец мой болел туберкулезом с начала войны, и с тех пор он становился все суше, белее и меньше. Бывало, придет с работы и сидит у печи в зимнем пальто, то рассказывая о гражданской войне в Сибири, то размечая на карте стрелы наших фронтовых ударов. Что о нем скажешь?

— Учится на касторке лепешки жарить.

— Лепешки-то картофельные?

— Ага.

— Скажи, пусть не старается. А вот рыбий жир — верное дело. Его можно и так есть, с луковицей…

Но мне хочется сказать еще что-нибудь. Я говорю:

— Отец уже половину легкого выкашлял.

Димка смотрит на меня. Глаза его маленькие, серые, едкие. «Нашатырь»… иногда зовет его мой отец.

— Ошибаешься, полтора ушло. Я прикидывал. А что, по ночам Невидимый все ходит?

— В лунные ночи. Аж пол гнется. Сядет — стул под ним так и трещит.

— Ты смотри — это смерть к отцу идет. К матери так же ходили. Я слышал. Я бы на твоем месте спал в школе, а ночью от отца смерть отгонял. Отец — он, знаешь, один.

— Он добрый.

— А вот мой ремнем драться любил. Но за дело. Проспишь ты отца.

Димка презрительно ежит плечи. Кожа белеет в прореху. Он сует в нее палец и чешется.

— Зачинил бы хоть рубаху, — говорю я.

— Так удобнее… Вишь — свободно чешусь. Нет, не укараулишь ты отца. А я бы укараулил, я ужас какой терпеливый. Я бы оделся как он, сидел и кашлял, кашлял. А подошла бы смерть, я ей сказал: «Иди к фрицу». Я — терпеливый. Потерял хлебную карточку, и как братаны ни орали, я их хлеба крошки не съел. Хочешь, палец себе в огне сожгу?

Я знаю — сожжет.

Он тянет палец к покрасневшему железу дверцы. Мне больно его палец. Меня охватывает слабость. Такая: все поворачивается вокруг меня, и я падаю. Обычно я стараюсь сесть, тогда хоть голову не разбиваешь.

Вот и сейчас окна, Димка и печь повернулись вокруг меня и стали на свое место.

Я же сидел на полу.

— Слаб, — вздыхает Димка, дуя себе на палец. — Как ты весной на охоту пойдешь? А вот я бы не брякнулся и отца вылечил. Говорят, если разом съесть кило стрептоцида, можно вылечить любой туберкулез. Даже чахотку.

— Врут, наверное.

Печка раскаляется до белого цвета, дышит, и весна кажется близкой, завтрашней.

— Давай стрелять, — говорит Димка.

Мы стреляем в цель одной дробиной из вставного стволика.

Дом наполняет восхитительный запах черного пороха.

— Нет, — вдруг сказал Димка, отставляя ружье. — Ты сообрази — уж лучше есть сорок, чем ходить в деревню по морозу. Во-первых, мясо, во-вторых, валенки целы. В-третьих, на себе картошку не таскать. Глянь-ка, ты ею себе, как прессом, грудь сплющил. Оттого и падаешь.

— Сороки поганые. Их не едят.

— А давай-ка сварим. Я уже ел — двух слопал. Братаны орут.

— Я не буду.

— Тогда ставь кастрюлю и помогай щипать.

Мы ощипали сороку и осмолили ее разогретой кочергой.

Густо пахло горелым пером. Выпотрошили, сунули в кипяток. Синеватая жалкая тушка нырнула при вращении кипящей воды и тут же всплыла наверх побелевшая, держа лапы двумя тонкими оглобельками. Огромная сорочья голова поглядела на нас выпукло-закрытыми глазищами.

— Во, мозгов-то! Как у меня, — сказал Димка.

Мясо!.. Я не хотел есть эту сороку, но она варилась, и пахло вкусно. А когда мы положили картошку и лук, я уже ничего не имел против сороки, только старался не видеть черную сорочью голову. Ее съел Димка, говоря:

— Вот мне еще мозгу прибавилось, еще жить легче станет.

Потом хлебали суп. Я стал блаженно сыт.

— Я терпелив, я все могу, — сказал Димка. — Вот какую себе зеркальную дробь накатал. На десять метров дальше твоей полетит. Я и отца могу дождаться, и сороками прокормлюсь, и порожним с охоты не пойду. Я все на свете могу.

Вечерело. Летели обратно в лес сороки. И каждая несла немного розового заката на груди. Димка считал их, на десятке загибая палец, и говорил довольно:

— Тысячи их здесь, тысячи, прокормлюсь… И конца войны дождусь и буду есть курицу! Каждый день!.. Во-о!.. Увидишь.

…Солнце садилось. Вспыхнули окна, порозовели и стали добрыми морды домов.

Сороки летели.

Я глядел на них, я летел вместе с сороками и видел; наш город сверху — реку, два моста, кубики домов. Это было страшно и весело.

Грохнула дверь — пришли братья. Они раздевались, смеялись, говоря что-то, но я не видел их.

— Очнись! — крикнул на меня Димка. — Блажной! Сеструха твоя бежит.

И точно, мимо окон дома бежала моя сестра, в ватнике и пимах, с голыми синими коленками.

Сестра бежала, раскрывая круглый рот и крича.

— Иди! Отцу плохо… — сразу догадался Димка… Братья хором ругали Димку за сорочий суп.

Димка дождался-таки своего отца. А мой умер. — той же весной, 22 июня.

Умер — и сразу вырос.

На похороны Димка принес нам три булки хлеба — для поминанья. Сказал:

— Это тебе для гостей, сам не жри. Мы с братанами три дня копили.

Димка шел и за гробом — рядом со мной. Мы все как-то раскисли — маму вели соседки, меня Димка держал под руку.

Бледные губы Димки все время шевелились. Он говорил:

— Черемуха сильно цвела, вот в чем дело, она твоего отца и убила. А я бы оживил его, я бы велел ему встать. Я ужасно терпеливый. Я велел бы ему вставать миллионов десять раз подряд. И чахотку его я бы пересилил.

Димка дождался своего отца — в 46 году — и умер после. Я иногда бываю на его могиле — уж двадцать с лишком лет как он похоронен в толстом, красном мужике, озабоченном квартирой, автомобилем и сытной едой.

Мужчина этот отличный слесарь в номерном институте и может сделать все на свете. Живет он заслуженно хорошо, ничего не скажешь, но мне он чужой. Нас держит прежнее — тот Димка, охоты, нашатырь, картошка.

— Помнишь, — говорит мне Дмитрий Сергеевич, — я сорок ел? А вот сейчас жую курочку. Давай ешь, пей… И ты, старик, жуй, — говорит он отцу.

Или:

— Поздравь, — говорит мне Дмитрий Сергеевич. — Заказал себе штучную тулку. Не ружье — молодой сон. А тогда чем стрелял?.. Фроловкой…

Я думаю о своем отце.

Я почти не знал его — тогда. Но он добр, он приходит ко мне — вечером, когда в лес из города летят сороки, неся по кусочку заката на груди. Я молчу и смотрю на них. Он, сидя в зимнем пальто, — маленький, не бритый, — спрашивает, шелестя голосом, хорошо ли живет «Нашатырь».

— Богато…

И опять я молчу. И нам хорошо вместе.

Два Максима

— …Максимки-Максимки-Максимки!..

— …Брысь-брысь-брысь!..

И такой крик в моем доме с утра и до ночи.

Летом еще вопят соседи. Кричат: «Ваши Максимки то, ваши Максимки се!»

Нет мне покоя с проклятыми котами. Мастеришь — они суют лапы под рубанок. Подшиваешь валенки — дратву из рук вон рвут.

Даже во сне я не свободен от них. Ложишься — тотчас приходит Максимка Второй и устраивается венчиком вокруг головы. Конечно, для лысины тепло, приятно, но — блохи.

Заснешь — приходит Максимка Первый и укладывается шарфиком на гортань. И такой кошмарный сон нагонит. И храпишь, и пятками в стену колотишь. А тот знай себе мурлычет. Отдать бы их, а не могу.

Вот и носятся по комнатам два кота-савраса: бьют посуду, суют носы в тарелки и лакают мой чай, если он с молоком. И нет мне ничего милее этих сорванцов.

Хулиганы, а милы. Бандиты, а жаль их до слез. Пусть веселятся, пусть рвут занавески — недолго осталось. Кот весел только молодой, а потом он скучен. Но главное — молчалив. Что я тогда буду делать?

А зародилась эта кошачья суматоха в апреле, в туманный день.

Так — я надел резиновые сапоги и вышел во двор. Пошевелить снег лопатой, чтобы быстрее таял.

А то будет лежать и сочиться до майских праздничных дней.

Встал с лопатой на крыльце и увидел — летит над домом бурый журавль. Низко шел — я разглядел его пальцы, сжатые в кулачки, увидел клочья тумана, прилипшие к его широким крыльям, понял, что лететь ему тяжело, что он сбился с курса и от усталости сжал свои кулачки. И, глядя на этого журавля, я ощутил в себе такого изголодавшегося за зиму охотника, такого хищного стрелка. Руки мои свело, плечи сжались, я вскинул лопату к плечу и сказал:

— Бах!

Такая во мне поднялась молодая охотничья страсть, что хрястнуло в пояснице. Радикулит ударил. Старый. Военных лет.

А с чем по силе можно сравнить удар радикулита?

И ругал же я после этого усталого журавля! Наверное, икалось ему в ту весну здорово.

Слег я, а когда встал и начал похаживать, кончался май, осветлились реки, щуки стали брать на блесну. И ко мне заходили товарищи, рассказывали об их чудном клеве. И звали меня, звали, звали…

Я решился — приготовил снасти, утром вышел посмотреть на небо и прикинуть, хороша ли будет погода на следующей неделе. (Я — пенсионер, ничто меня в городе не держит).

То утро густо пахло тополем и щекотало в ноздрях. Мой нос задрожал, напрягся, и я чихнул.

Здорово чихнул, с наслаждением. Этот чих меня и уложил с радикулитом на весь следующий месяц. Еще месяц провел я в кровати.

Я прочитал все книги, прослушал все пластинки, отлежал бока и начал превращаться из вполне приличного старика в семейное бедствие.

Я ворчал, ругался, дребезжал. Все стало не по-моему. Домашние нервничали, бледнели, синели и ничего не могли со мной поделать.

Я отпустил бороду, запретил готовить ленивые вареники и повелел перенести поближе кошачьи лукошки. Сказал:

— Все же приятнее ваших гладких физиономий…

И кошек переселили к моей кровати.

Их было две — Феня и Маша — чистоплотные, упитанные, славные кошки. Этим летом они разом принесли котят. Как водится, кошкам оставили по одному котенку. Они поискали других — истребленных — котят, поплакали, пожаловались мне — я был в их понятии грозным хозяином своего дома.

Кошки и решили, что если хорошенько попросить меня, то им вернут котят.

Я погладил их, — поговорил, и кошки успокоились.

До месячного срока котята были просто — белым и серым. Но постепенно мозги их росли, писк становился осмысленным, глаза просветлялись. Котята стали выползать из лукошек и ходить по полу, оставляя за собой мелкие лужицы. Тогда я рявкал. На мой рявк тотчас прибегали обе кошки и дочь с тряпкой. Кошка брала своего кошца за шиворот и несла в лукошко, дочь вытирала лужу.

Постепенно котята изучили пол, затем открыли для себя мою кровать, сначала ее железные ноги, затем свесившееся одеяло, а там и мою руку, подставленную им.

Тут-то кошки и привели их ко мне представиться. Они запрыгнули на мою кровать и до тех пор пели свое «мурм», пока котята по одеялу не влезли ко мне.

Они влезли и подошли к лицу, вытаращив глаза. Около каждого сидела его мама и говорила мне примерно следующее: «Мрм, хозяин, не правда ли, прелестное дитя?»

Я брал котят в ладони по одному, по два, дул им в носы. Котята барахтались. Кошки, глядя на мои руки, мурлыкали удовлетворенно.

И я нарек серого котенка хорошим именем Максим, а второго, белого, стал звать Петькой.

Это уже потом мы их звали Максимки, а тогда был очень пушистый и задумчивый котенок Петр и шалопут Максим. Этот брызгал энергией. Он даже хвост свой носил, положа его на спину концом вперед, будто копьецо.

Как они бегали по моей кровати, как сладко засыпали потом у меня под мышками. Эти разбойники решили, что интереснее всего бегать прямо по мне, от груди к ногам и там повисать, воткнув коготки в толстую кожу ступней.

Я шипел, я ворочался от этой ласковой боли. И радикулит понемногу выходил из меня (конечно, я не отрицаю и лекарства, особенно средство по прозвищу «стенолаз»).

Котята часто садились на мою подушку, по штуке с каждой стороны, и пристально и молча рассматривали меня.

Один смотрел в мой правый глаз, другой — в левый. Потом рассказывали мне что-то свое — сразу в оба уха.

Я разглядывал их прозрачные усы и брови, розовые носы и прикушенные от усиленного внимания ко мне кончики язычков.

Глаза котят серо-зеленоватые линзы с щелью зрачка и светящимися крапинками по глазному полю.

Я спрашивал себя — а не думают ли эти животинки обо мне? А если думают, то как — хорошо или плохо?

Я начинал стыдиться своего рычания на всех домашних. Тут приходили взрослые кошки и тоже глядели на меня: восемь испытующих глаз. Чего они ждали? Или в них рождаются мысли? А если они есть, пусть темные, то, значит, думает секунду-вторую в неделю и тот заяц, которого я поеду стрелять осенью, и журавль, запутавшийся в весенних тучах. Они живут, всем им бывает радостно и тоскливо, хорошо и больно.

И у всех случается какая-то своя, особенная догадка.

Мир, в котором я жил безответственным хозяином, переворачивался. Я начинал думать о себе, водах, травах, земле.

Такие, неудобные в жизни, мысли нагоняли на меня котики.

— А ну вас совсем, — говорил я им. — Пошли отсюда. Или играйте.

И, сунув руку под одеяло, делал вид, что туда забралась и бегает мышь. И котики и кошки делали вид, что поверили. Они ловят мышь, гоняясь.

Мелькают хвосты, вспыхивают широкие глаза, кошки бегают все быстрее, быстрее. Им тесно, они спрыгивают с постели и носятся по комнате, прыгают на стол, повисают на гардинах.

Стук, гром, мяв. Я хохочу. Но вот со стола катится на пол чашка, и кошки бегут ко мне и просят защиты.

Приходит очень сердитая жена. Она говорит: «А где я куплю чашки? Прикажешь открыть собственную мастерскую?»

Я усмиряю ее, и осмелевшие кошки снова принимаются за беготню. Мамы-кошки спешат — они учат своих сыновей жить, то есть фырчать, пугая собак, выгибать спины, ловить мышей.

Я же, глядя на них, все выбирался и выбирался из болезни. И выбрался, наконец.

Роковая снасть

(Исповедь спиннингиста)

Он подошел к моему костру молча и неуверенно.

На узком лице его блуждала грусть, губы кисли в печальной улыбке. В левой руке он держал спиннинг, в правой — пустую бутылку.

Ее он бросил в воду, сказал мне «извиняюсь» и рухнул рядом с огнем.

— Позвольте? — сказал он и потянулся к моим бутербродам.

— Судьба, — сказал он мне, жуя, и скулы его ходили, как жернова. — Судьба давит. Я вижу, вы глядите на меня с сожалением. Понятно — спиннингист… А ведь и я когда-то был рыболовом-удильщиком.

— С кем не случается, — сказал я.

— И я когда-то ловил пескарей, и если за день мне попадалось более десятка, был счастлив.

И вдруг мне захотелось поймать щуку. Большую. Величиной с нильского крокодила. Говорят, бывают такие.

Собственно, зачем мне щука величиной с крокодила, не могу вам сказать. Сам не знаю. Но захотелось поймать — и все!

Хочу поймать — и баста!

На разрыв души, так сказать…

И он задумался, грустно улыбаясь и выбирая из усов крошки.

— Вам приходилось размышлять над тем… Словом, как говорил гениальный Наполеон: «Сколько ни воруй, все равно ответ держать придется». Но в своей биографии я не могу найти достаточно веского факта. Обычные, заурядные, серые грехи — детские, юношеские и взрослые.

И вдруг — крокодилица. Нет, не понимаю.

Иногда думается, что желанье это, жгучее и нетерпеливое, ниспослано мне за первые мои грехи, самые острые. Есть за что!

Во-первых, я был вор-сладкоежка. Я до психоза любил сладкое. В детстве я крал клубничное варенье и ел его столовой ложкой — банками.

И еще один детский грех — этический, так сказать, — я был коварен. Спасаясь от возмездия, я кражу варенья сваливал на братьев и сестер.

Третье — и это самое страшное! — согрешив, я не каялся. Ведь это сколько грехов — служебных, семейных, общественных — истребляло покаянье. Выгодно, весьма выгодно! Склонил голову — и опять агнец. Церковь даже использовала. Помните индульгенции?

Но я был молод и наивен и еще не знал спасительной силы самокритики. Не знал, что иначе — в капкан. За это и наказан. Судите сами. Мечтая о крокодилице, я бы мог просто, как любой здравомыслящий человек, купить щуку у рыбаков.

Но я решил, что щука должна быть поймана лично мной. Что дело только за снастью. Этой (он лягнул ногой свой спиннинг).

Еще не видя капкана, который ставит мне судьба, я купил спиннинг. Говоря откровенно, меня привлекла выгода обмена железки-блесны (от слова блестеть, сверкать и т. д.) на крупную и вкусную рыбину. Хотя какой может быть вкус у щуки ростом с крокодила…

Тогда (о чистота моих молодых лет!) ловлю спиннингом я рассматривал как некую взаимную обязанность. Например, я был обязан купить спиннинг и хорошую блесну. Ну, и закинуть ее в воду, конечно.

Щуки, в свою очередь, обязаны клевать.

Все, что зависело от меня, я сделал. Я пошел в магазин и купил спиннинг — первый. Ослепительный! сверкающий! Знаете, современная рыба как-то умнее, а вот мы еще клюем на блестящее.

Итак, у меня был спиннинг и катушка, вся в дырочках и с автоматикой. На ней — чудо химии! — сто метров лесы необычайной прочности. Я, конечно, не пробовал, но уверен, что этой лесой можно удавить слона средней величины. Помнится, меня еще поразила коллективная гениальность человека — такая леса и почти даром!

И вот вместо того, чтобы подарить эту снасть своему начальнику, в ближайшее воскресенье я сам вывез спиннинг на реку.

Боже, как он сверкал! Солнце и все консервные банки, заткнутые в кусты, меркли перед ним.

Рыбаки, выпучив глаза, как ерши на крючке, уставились на нас. Они ждали.

Я принял классическую позу, то есть выставил вперед правую ногу, и взмахнул удилищем. И началось — завизжала катушка автоматикой, разрезала воздух леса необычайной прочности.

Я впился взглядом в середину реки. Признаться, втайне я опасался, что блесна улетит этак километров на пятьдесят и мне вчинят иск за повреждение зданий или сбитый с ног автомобиль. Или еще что-нибудь в этом роде.

Я глядел на реку минуту, две, три… Нет блесны! Но, взглянув себе под ноги, я обнаружил ее в полуметре от себя.

Пробормотав старую, изжеванную, набившую оскомину истину, говорить которую так же противно, как и слушать: «Первый блин комом», я подвигал в разные стороны рычажки, торчавшие из катушки, собрался с силами и взмахнул удилищем. Раздался зычный рев — блесна в бреющем полете пронеслась вдоль берега. Рыбаки бросились ничком, а самый дальний — подслеповатый старик — остался без шляпы. Блесна разнесла ее в клочья.

Это походило на соломенный протуберанец, вылетевший из головы старца. Вы не думайте, что я имел зуб на… Но мой старик, к сожалению, был на пенсии, полон сил и обладал трубным голосом, въедливым и противным, как динамики местного радиозавода. Они даже не колют вашу барабанную, а скоблят ее железным когтем.

Да, спиннинг… Я махнул удилищем в третий раз, и блесна удалилась в сторону реки. Я начал подматывать лесу и вытащил щуренка величиной с палец.

Все были поражены, даже старик замолчал.

Я же возликовал. Попалась щука весом пятьдесят граммов! А почему, собственно, не попасться и щуке весом в пятьдесят килограммов? Важен принцип. Я решил, что спиннинг — замечательная штука! Капкан захлопнулся, схватив меня за ногу. И я заметался между рекой и городом — и мечусь до сих пор, аж до синих кругов под глазами.

Минуло десять лет. За эти годы произошли непонятные события. Я еще не поймал свою крокодилицу, но превратился в покорного раба спиннинга. Например, я спрашиваю себя, почему я не беру удочку и не иду ловить пескарей? Спрашиваю:

— Эй, ты, почему не идешь за пескарями?

Нет, не могу.

Или такое. Стоит мне всерьез подумать о свержении спиннинга, например, о его продаже, и я тотчас же ловлю щучку ровно на десять граммов тяжелее предыдущей. Не смейтесь, я проверял на весах, все мои щуки вписаны в книжечку.

Вы догадываетесь, что я тотчас попробовал шантажировать спиннинг. Но он не поддался, нет. И для меня он так же непостижим, как характер моей жены.

И я преклоняюсь перед его тайной и всемогуществом. Кстати, вы не думаете, что всемогущество всегда наполовину тайна? Нет? Ну и ладно.

— О великий, мудрый! — молю я спиннинг. — Помоги мне поймать мою крокодилицу.

— Повинуйся, и ты обретешь свою мечту, — звенит он.

Все шесть дней недели он требует, чтобы на седьмой, в воскресенье, я вывез его за город.

Я покоряюсь. Я откладываю дела, ссорюсь с женой, секретно покупаю бутылек и еду за город. Там, вывертывая руки, я раскидываю спиннингом купленые блесны. Самодельные блесны чепуха, нужны магазинные. Да, о чем я? Блесны? Я просто разоряюсь на них!

Никелированные блесны я меняю на латунные, их — на серебряные. Блесны в виде ложек я меняю на блесны в виде жучков, те — на блесны в виде штопора.

А труды… Я исхлестал спиннингом все здешние реки и озера.

В прошлое воскресенье я высек одну протоку. Как ее?.. Ну, эта… видели, наверное, — вблизи. Красивенькая, веселая, как девушка, в белых кувшинках.

Мне было жаль ее до слез. Посмотрели бы вы, что я из нее сделал. Я исхлестал воду так, что она никогда не станет гладкой.

Я выдрал все кувшинки, я повытаскал все коряги и раскидал их по берегу…

Потом выпил — с горя (пьешь всегда от расстройства).

Но зато я теперь спиннингист-ветеран.

Выясняя тайну спиннинга, я изучил центнер руководств и пишу свое собственное.

Да, да, зимними вечерами.

Но, черт побери, хотелось бы мне знать, сколько забросов заставил меня сделать спиннинг в эти годы. Миллион? Десять миллионов? Сто миллионов? Возможно.

Между нами, энергетики не туда смотрят. Зачем строить плотины? На кой черт нужны гидростанции?

Соедините каждого спиннингиста с динамо-машиной, и все. Лично я мог бы снабжать электричеством индустриальный центр средней величины.

Ох и устал я. В глазах то искры — синие, зеленые, красные, то какие-то полосы. За что? За клубничное варенье, съеденное тысячу лет назад? К черту спиннинг! Сожгу его в этом костре, а пепел развею по… по… по ветру. Нет, нет, я не пьян, я плачу от радости. Развею пепел, а сам стану ловить пескарей! Удочкой! На червяков, на моих дорогих, любимых, красивых червяков. И буду варить уху с дымком.

Стой!.. А если блесну выковать из золота? А если вместо глаз — парочку бриллиантов? А? Понимаешь идею? Тогда-то и клюнет моя крокодилица. Вот прикоплю деньжат и попробую. Обязательно!

Вообрази: я тяну, тяну, леса звенит и брызгается водой. Вдруг всплеск чудовищной силы. Вода хлещет на берег. Из воды — крокодилица! У, какая громада!.. Как хлопает жабрами, как стучит зубами! А глаза… Я тяну, тяну, тяну… Вот она, желанная… Отойди, пошел, никому не дам. Я поймал! На мой спиннинг! То есть не поймал еще, но теперь обязательно поймаю!

Просто уверен!

И он, вскочив, ринулся прочь, волоча спиннинг по траве.

День коршуна

1

Узнав о решении убрать старый бор, Галенкин засуетился. Он бегал по газетам, писал протесты, проник и выступил по радио (шла «Неделя защиты зеленого друга»). И вдруг догадался протестовать своими отличными фото. Он взял отпуск и поставил палатку на том месте, где бор выходил на берег реки и виднелись крыши родной Болотинки.

Удобное было место — недалеко от деревенской родни, ее пирогов, от деда, сторожившего совхозную капусту. И уже неделю Петр Галенкин снимал последнего коршуна, проживавшего в бору.

Можно было пристроиться к барсуку, отснять последнюю семью горлинок. Но коршун казался ему типичным сколком сильного когда-то леса. К тому же коршун был старым знакомцем.

В глубоких сумерках Петр влезал на сосну устанавливать фотоаппараты.

Сначала Петр побаивался ночного лазанья, но привык, и ему стал интересен риск и ощущение напряженных пальцев, попадавших то в трещины коры, то в подтаявшую смолу.

— Покряхтим, — сказал он себе, готовясь влезать на сосну в восьмой или девятый раз.

Затем Петр, упираясь в ствол ногами и перехватывая руки, полез вверх. Посыпались чешуйки коры. Хвоя нижних веток уколола его лицо. Петр фыркнул и поднялся в ясную, чистую ночь.

Ночь была прозрачна. Петр видел скопления тальников, пятна озер, приподнимающиеся вверх ночными испарениями болота. Древняя ночь.

Но если посмотреть на город, там, в пяти километрах отсюда, была другая ночь. В городской ночи все было противоположно темноте, бору и пятнам озер.

В этой ночи был город, летавшие самолеты и рев машин на бетонке. Город! Он снова поразил Петра, шевельнул в нем чувство тоскливое и гневное. В нем горели зданья, втыкалась в небо телебашня. Его дома наставили в пригородные равнины светящиеся молекулы окон. (Среди них и его дом, его окна).

И Петр Галенкин усомнился и увидел себя со стороны маленьким и безумным.

Город! Он великолепен. Свет — от него. Небо, затуманенное дымными частицами, вбирало в себя этот свет и казалось фосфорической чашей. Петр рассердился на себя. Он понял, что может часами глядеть на светящееся тело города, на струистое движение в нем автомобильных огней.

Стараясь рассердиться, Петр вообразил себе дядю Павла Ивановича. Представил — тот из окна своей спальни на 16-м этаже тоже любуется городом. Сам в пижаме, на крючковатом носу моргают отсветы.

…Петр, крепко держась одной рукой, другой нащупывал в боковом кармане фонарик.

2

Павел Иванович Галенкин ложился спать. Он хмурился — дневные заботы не отпускали его. День выдался хлопотливый, а вечером жена вывела его на пьеску — развеяться. Возвращались поздно пешком (такси пробегали мимо, хотя Галенкин махал им трехрублевой бумажкой).

Пьеска была о стройке в фанерной тайге, называлась она «Всегда бегу».

И точно, по сцене бегали, как лошади, молодые люди. Их физиономии раскрашены, голоса охрипли от криков, — жена наслаждалась, сжимая его пальцы.

Но Павлу Ивановичу было стыдно. Он сделал анализ и определил, что испытывал стыд от легкомыслия молодых людей. Дома он даже слегка поссорился с женой из-за них.

В кабинете, скача на одной ноге, Павел Иванович стянул брюки и бросил их на стул. Затем высунулся по пояс из окна и сделал несколько глубоких — до хруста в межреберье — вдохов.

Будучи городским архитектором, Павел Иванович боролся за устремление города по вертикали. И — добился.

На двенадцатом этаже воздух был стопроцентно хорош. Ночное движение сливалось в тающий гул, существующий как бы сам по себе. Воздух светился.

Вокруг же города была древняя чернота…

Павел Иванович поежился и выпил нарзана. Пил медленно, ощущая пробегание каждого глотка в виде маленького ледяного ежика.

Он задумался. Это далось нелегко — за лобной костью еще прыгали крашеные молодые люди. («А в городе нехватка стройрабочих по всем профилям»).

Что же произошло?

Отчего так беспокойны стали его дни?

Вот в чем дело — парк! Виновата его идея — раскидать их вокруг города штук семь-восемь.

Еще полгода, даже месяц назад все шло превосходно — нашли для первого кусок земли почти первобытный, около родимой Болотинки. Траты минимальные. Город близко, дорога есть, реки зажимают место в треугольник. И работы пустяки — убрать небольшой лес, осушить луг и болота. Зеленщики разработали проект. Составили смету, утвердили и глупо похвастались в газете. И — началась какая-то чепуха! Дыбится общественность, приходят нелепые письма. Есть слезница о последнем в бору, черт бы его побрал, старом коршуне!.. И кто писал? Дядя родной. А всю кашу заварил племяш Петька. Такая крапивная семейка. Еще в деревне все говорили о кошках и собаках: «Живут, как Галенкины». И сейчас мир не берет. Парк… Надо было убрать трухлявые деревья, провести дороги, устроить пристань для катеров с крылышками.

Можно, нужно оставить и сосны — десяток. Между ними пустить струйки асфальтированных тропинок. Конечно, пострадают два или три барсука и коршун.

Племянник Петр — хитрый человек. Он уехал снимать птах, остающихся без жилья, он хочет действовать на сентиментальную общественность своими фото. Отпуска не жалеет! А Петр — давний любитель птичьих съемок, мастер. Что это? Сварливость в генах? Любовь к родному? А остальные? В конце концов та же общественность рубила леса, стреляла дичь и даже несъедобных коршунов.

Что заговорило в них? Любовь к коршунам?.. Раскаянье?..

Понятнее Павлу Ивановичу был дядька, сторож совхозных огородов. Здесь экономика — он теряет работу. Нацарапал: «Я сам коршун». Пьет, наверное, старый хрыч, в одиночестве.

Но на кой черт общественности болотный лес?

Будет парк, сколок города. Это же прекрасно — свет, прямизна, воздух.

Смешно жалеть о болоте и полудохлом коршуне, когда рядом… Конечно, этот коршун семейная реликвия Галенкиных. Жил рядом, крал у них цыплят, Галенкины мазали в него из ружей. Но…

Довольно занятым горожанам терять время и ездить отдыхать к черту на кулички. Парки — и этот и прочие — будут рядом. Они позволят экономить на каждой поездке два часа времени. А ездит в выходной тысяч сто, то есть экономия двести тысяч часов.

Решено — он нажмет все кнопки и не через месяц, как хотели, а послезавтра пойдут в лес рабочие машины.

— Этим мы вас и побьем.

Павел Иванович ухмыльнулся, покивал черному окну, взял ручку-десятицветку и порисовал на сон грядущий мосты, павильоны и другие занятные штуки.

Зажмурился, вообразил их себе — хорошо!

— Спать, спать, — сказала ему жена, показываясь в дверях, и спросила: — Ты чему улыбаешься?

— Петра вспомнил. Он, знаешь ли, мину под меня подводит.

— Я всегда тебе говорила — бойся своих родственников.

…Засыпал, стихал город… Гасли его огни — домашние, желтые. Но до утра, звеня от усилий, ртутные лампы изливали на спины загулявших авто почти дневной, почти нормальный свет.

3

Петр повесил фонарик на пуговицу и стал вынимать фотоаппараты. Он вынимал их из боковых карманов и привинчивал на штативы к сосне, а спусковые их шнуры бросал вниз.

Работал осторожно, косясь на соседние ветки. Там спал коршун. Дыхание его было легкое, шелестящее, будто трение сосновых иголок. И Петр ощутил жалость, как боль. Спит дед-коршун. Умрет — и уйдет с ним большой кусок жизни, уйдет лес и его, Петра, детство. А сколько коршун видел всякого. Вот бы войти в него, прочитать его особые знания…

— Надоел я тебе, дедуля, — прошептал Петр и всмотрелся вниз, прикидывая спуск обратно. Сверху ночной лес виделся ему бездонной, но мягкой ямой, в которую тянуло прыгнуть.

В этой лесной яме спали птицы и мелкие звери — доживали последние дни. Бедные дурни! Они ничего не знали о парке, потребности горожан в кислороде и энергичном дядьке-архитекторе.

Петр начал спускаться. Когда до земли оставалось метра два, повернулся и обмер — к нему, воздев руки, неслось серое привидение.

4

Старик Галенкин брел в свой шалаш на огородах. Ночью.

Получилось так: Степаныч (чей тайный огородик в тальниках он сторожил) дал за охрану трешницу. С этой трешкой Галенкин и пошел в деревню. Не заходя в свой пустой, с закрытыми ставнями дом, он купил поллитровку и выпил ее. С этой малой выпивки его вдруг понесло. Ноги сами бежали к сынам, а он не противился. Старику хотелось поговорить, поесть вкусного и горячего.

Разве то еда, что он грызет в своем шалаше?

Но больше всего ему хотелось ругать племянника Пашку.

Сыны, сволочи, лекцию прочитали, а вина не поднесли. Павла одобрили. Спасал Галенкина зять — кислой брагой. Пили ее до изжоги, а вокруг ходила, крича, дочь Поля.

— Ты, кусок сала, — твердил зять. — Отскочи!..

…За полночь от браги у Галенкина стали чесаться живот и ступни. Он вскочил и побежал, ударяясь о дверные косяки. Схватить его не успели — вывернулся.

Теперь он шел на огороды, в шалаш.

Ему приятно было дышать мокрым воздухом. Лаял Пашка этот воздух, обзывал его вредным. Брех! Вот чем полезен болотный воздух — пьется в нем хорошо.

И если бы плохим был этот воздух, не перлись бы горожане. Вона горят их костры, дрова в небо дымом уходят.

— Турики-дурики, сколько вас наплодилось, — бормотал Галенкин, оскользаясь на сырой тропе. И куда ни глядел старик, отовсюду моргали ему костры. Около них горожане пели, ржали, скрипели транзисторами.

Галенкину казалось, — лес битком набит горожанами. Они подпаливают деревья, оставляют разбитые бутылки и крадут с огородов полевые горькие огурцы. Добро бы жрали их, а то куснут и бросят. Теперь они соскоблят лес, а ему каждое дерево своей рожей знакомо. Сюда он бегал на свиданки, здесь любился с женой.

Здесь, пьяненьким, ликовал и ужасался, когда она родила сразу трех сыновей, — этих…

Старожилов здесь только двое — он да коршун. Сколько раз стрелял он в этого коршуна, но, слава богу, все промахивался. А вот теперь он друг ему, эта птица.

…И коршуна соскоблят бульдозером, и деревья, — кому нужны старики? Вот, лежал он зимой в больнице, так на нем сестры учились делать уколы. Придут со шприцем, а в него во какая пика засобачена.

— Коршуненочек, — бормотал Галенкин. — Я к тебе. Одни мы здесь, одни.

Хватаясь за влажные, пахнущие кислятиной стволины, он свернул с тропы. Вот и сосна коршуна. Здоровая… Ее уберут.

— Коршуненочек, — бормотал Галенкин, подбегая к сосне. В мутной ночи он увидел спускающегося вниз темного человека.

Будь Галенкин трезвый, он бы перепугался, может быть, умер бы от страха. И снохи пожалели бы его, а сыновья до конца ругали себя за отказы в выпивке.

Но старик был просветленно пьян и догадался. Это мог быть только Петр, балующийся фотографированием птах.

Дурак, ночью нужно лазать не на деревья. Вдруг упадет.

Галенкин раскрылил руки, подбегая.

Но Петр закричал, скользнул вниз, схватил Галенкина, словно клещами, мигнул в глаза фонариком.

…Сердце Петра гремело, ноги расслабли.

— Фу-у, — предок… Как ты меня перепугал… Чего тебя здесь носит? — говорил он, прислоняясь к сосне и держа рукой сердце. Оно прыгало, стуча по ребрам.

— Милый! — начал вскрикивать Галенкин. — Мои сыны водки пожалели, поил меня зять, чужой человек. А ты мне свой, ты старика не обижал. Сколько лет птахов щелкаешь и всегда бутылочку мне ставишь. Но скажи, отчего ты вымахал такой широкий и высокий? Отец-то у тебя был короткий!..

Петр засмеялся. Он взял старика под руку и повел. Старик был легонький, словно пластмассовый. Он вкусно пах брагой, водкой и зеленым луком. И Петру тоже захотелось выпить водки и съесть огурец с куском ржаного хлеба.

— Такой вопрос, — говорил ему старик. — Коршун здесь последний, я из стариков последний. Снесут огороды — и кончится моя жизнь. Мне ведь каждый, кто сунулся огородом в тальники, по трешке, по две в лето дает.

— Молчи, молчи об этом, старик.

— Что мне делать?

— Спать, — сказал Петр. — Сейчас спать. Вот твоя квартира (шалаш уже выпирал черным бугром).

…Зарево города меркло, шоссе стихло.

Все предутренне крепко заснуло. Петр шел к себе в палатку. Шел, отмахивая руками комаров.

Близился рассвет. Все виделось серым и призрачным. В озерке плескалась утка. Но Петр знал — скоро заря раскинется над этой мокрой землей. Знал — поднимутся тонкие испарения, взлетят над лугом чибис и последняя здесь семья кроншнепов.

Потом взойдет солнце и все будет распахиваться, словно двери в особые комнаты, одно за другим: лес, кусты, роса… И когда станет по-дневному светло, то загудит город, взревет шоссе, и дед Галенкин станет кипятить свой утренний чай.

Итак, что сделано?.. Поставлены три камеры. В них пленка средней чувствительности. Оптика в камере со спуском номер один — широкоугольник. Спуск номер два — нормальный объектив, спуск номер три — телевик. Итак, три снимка.

Сегодняшняя задача номер один — снять коршуна телевиком на ветке, номер два — снять его взлетающим, третья — схватить широкоугольником обширные, как холмистое поле, макушки деревьев и коршуна, летящего над ними.

Но успеет ли он сходить к себе в палатку поесть и вернуться в лес к пробуждению коршуна? Туда полчаса, там, обратно… Нет, не успеть. И Петр решил ждать рассвет под сосной (он поежился, предчувствуя утренний озноб). А там, поглядывая вверх, сделать снимки, снять камеры, чтобы их не испортили мальчишки, и идти спать в палатку.

Петр зашагал обратно в лес. Из-под ног брызгала роса.

Петр подошел к сосне, подгреб хвою и сел в нее. Повертелся, поджал колени и оперся в них подбородком. И почувствовал, как из земли поползла в него холодная сырость.

«Заполучу я радикулит», — думал он, уходя в дремоту. Но тут его нашли комары. Они пели, сзывая друг друга.

Петр очнулся — светало.

5

На рассвете коршун озяб и проснулся.

Коршун был старый и нездоровый. У него все время что-нибудь болело. Сейчас болели затекшие от долгого сна лапы.

Крылья — тоже. Коршун переступил на ветке, расправил гнутые крылья с широкими, поношенными перьями и стал сжимать и расправлять их.

В крыльях захрустело, и стало легче.

С соседней обрубленной ветки глядели на него какие-то черные — тремя глазами. Одно из них щелкнуло. Коршун знал, что они станут щелкать. Но — безопасны. Они появлялись часто и пока ничего плохого ему не сделали.

Коршун сложил крылья, сначала одно, потом другое, и, склонив голову набок, поглядел вниз.

По траве, хватаясь за ветки, полз серый туман. Вылетать было рано.

Последние два дня коршуну не везло. Позавчера он поймал и съел полевую мышь, жесткую и маленькую, состоящую из костей и шкурки.

Вчера подобрал на берегу дохлого пескаря. И все.

…Туман розовел — всходило солнце. Кусты теперь походили на зеленоватые шары, плывущие по реке.

Они шуршали. Остроголовый барсук вышел из кустов, чихнул, с размаха стукнув носом о землю, посердился, поворчал и ушел в лес. Сердито затрещали дрозды-рябиновики.

Туман поднялся вверх, надолго превратив деревья в серые призраки, но растаял. Тогда ударило солнце, сверкнуло донышко консервной банки. У корней сосны пошевелился зеленого цвета безопасный человек.

Клубилась голубая дымка. Коршун дошел до сухого конца ветки и, боясь удариться о ветки, кинулся вниз. Крылья подхватили его и понесли. Вылетев на опушку, коршун замахал вдоль бора. Летел, поглядывая.

Старик трусил. На двойной сосне, выскочившей в сторону, нынче гнездились ястреба-тетеревятники.

Как-то ястребиха погналась за стариком.

Он давно не мог драться на лету — сил не хватало и ястребиха словно знала это. Она догнала коршуна ударила его в затылок. Старик свалился и полдня сидел в кустах, опираясь на хвост и распустив крылья.

Полевой воробей, увидев коршуна, упал в траву и, стряхивая росинки, побежал в ней. Коршун различал бегущую птичку. Схватить ее? Нет, расшибиться можно.

Вон жаворонок, трясогузка… Все они уходят от него в траву.

Коршун дал круг, второй, третий, нашел поднимавшуюся от луга струю воздуха и стал медленно, широкой спиралью ввинчиваться в утреннее небо.

Под ним раскачивался серо-зеленый луг. Уменьшаясь, он притянул к себе огороды с дымом, идущим от знакомого шалаша. Вот знакомец в белой рубахе. (Галенкин, щурясь, глядел на коршуна снизу). Качаясь, огороды уменьшились и притянули серую пену окружающих тальников, затем берега двух сливающихся рек. Потом мосты, пароходы.

Наконец, коршун поднялся так высоко, что немигающим стеклянным взглядом увидел город, шапку дыма над ним и сверкающие нити рельсов.

…Коршун шевельнул гнутыми крыльями и заскользил вдоль реки, той, что поменьше и посветлей.

Он видел ее далеко, на часы неторопливого полета, видел ее живое сверканье, ее проступающие желтые мели и горбатые острова. А когда его неожиданно качало в воздухе или от слабости кружилась голова, коршун видел вертящуюся, беспокойную реку.

Рыбаки, задрав головы, смотрели на него.

Прилетев, рядом закружились еще два коршуна.

Каждый чертил свою спираль. Их воздушные пути пересекались.

Рыбакам казалось, что коршуны исполняют в воздухе медленный танец.

Кружась, они смотрели в воду.

Старый коршун первый заметил рыбку…

Мертвая, она плыла, светясь брюшком.

Коршун приподнял крылья, подогнул хвост и по крутой воздушной горке скатился к воде. С плеском окунув лапы, он сгреб рыбку. И — взлетел, махая крыльями, торопясь прочь. Коршуны погнались за стариком.

Догнав, они ударили его. Старик качнулся, но рыбку не выпустил. Коршуны опять ударили, один в хвост, а другой в голову.

Старик закричал от отчаяния и боли и опустился на поле. Оба коршуна сели рядом, сложили крылья и подошли. Старик злобно защелкал на них клювом.

Коршуны, молодые и яростные, напали. Они хлестали крыльями, щипали и толкали его. Старик выпустил рыбку и смотрел на коршунов, рвущих ее друг у друга. Слабость схватила его крылья, лапы, голову.

Старый коршун пошел. Увидел красную полевку, погнался и не поймал. Клюнул верещавшего кузнечика, но это было только противно. Ему хотелось мяса, теплого сытного мяса, приносящего сладкую дрему и силу.

Старый коршун взлетел, нашел ток воздуха, пахнущий травяной прелью, и поднялся с ним высоко-высоко.

6

Обед приготовил дед (Петр дал ему суповые концентраты).

Готовил на воздухе.

Петр пришел часа в два. В кастрюле доваривался суп, чайник плевал в огонь.

Дед вынес из шалаша пяток яиц и вылил в котелок.

— Гм, — сказал Петр. — Будет вкусно.

Он прилег у шалаша. Потянулся. Ему было хорошо. (Он выспался после ночи).

Ему казалось, что хорошо прожить так: караулить огород, варить суп, ночевать в шалаше.

И что люди, уйдя от простых радостей, ошиблись.

В городе Петр работал чертежником, имел жену, ребенка. Но хотелось ему заниматься фотосъемкой, жить в лесу. И его уже звали в биологический институт, обещая экспедиции, аппаратуру, оклад с полевыми добавками.

— Дед, — спросил он. — А где здесь наша земля?

— Какая тебе ишо земля?

— Ну фамилии нашей, Галенкиных, когда единоличничали?

— А за рекой, против палатки.

— Смешно — единоличники!

— Не смешно — земля была хорошая. Еще лес, рыба, дичь. Жили сытно, но, сам понимаешь, некультурно.

— Все равно смешно. Слушай, а чего наша семейка на город кинулась.

— Их и спрашивай, особенно дядьку-кровопийцу. Ты какое любишь хлебово? Гуще?

— Все равно.

— Ну режь хлеб. Вишь ли, хотели чисто жить. А еще — детьми порастеклись. Из армии в колхоз только мои сыны вернулись, и то дураки дураками. За всех Галенкиных у землицы чертоломят.

— А ты чего остался?

— Я привык жить вольно, вроде коршуна. Похлебаем, что ли?

Они съели суп, потом консервы «Рагу из лосося». Вкусны были рыбьи хрящики.

Старик жевал мелко и часто. Петр ел с жадностью. Пить чай не стали, а прилегли рядышком.

Старик рассказывал, где здесь были его капустные огороды, а где озера с карасями. Говорил, какой ягоды водилось больше. Потом долго врал о ружье, купленном у проезжего хохла.

Близился вечер. Плыли облака. Над лугом тряслась пустельга.

— Слушай, дядя Павел — хороший человек? — спросил Петр.

— Галенкины все хороши, — сказал дед. — Во сне.

— М-да, значит, добром его не возьмешь?

— Его вообще ничем не возьмешь. Пушкой разве.

Вечерело. Росли тени. Рыбаки развели костер. Светящиеся дымы путались в тальниковых густых кустах.

По железной дороге громыхали поезда.

Мальчишки, закатав штаны, побрели на отмель удить пескарей. Утренний свой улов они зацепили за колышек, воткнутый в берег. Гирлянда рыбешек, нанизанных сквозь жабры на шнурок, поблескивала в мелкой воде, среди рябых галек.

Коршун видел их и не понимал, зачем рыбы собрались у берега. Он кружил и чувствовал, что слабеет, не выдержит этого бесконечного кружения и упадет вниз, в воду.

Коршун по-прежнему видел у берега рыбью стайку. Так они собираются только весной. Коршун скользнул вниз, к воде, и вцепился в верхнюю рыбку.

Чебак истомился. Он умирал, ложась на бок. Кровь сочилась из вырванной шнуром жаберной крышки и таяла.

И вода толкала его — ненужного — вверх.

Коршун проткнул его когтями. Взлетел и сдернул шнур с колышка. Махая гнутыми крыльями, он понес рыб. Было тяжело и страшно лететь, рыбки, трепеща и дергаясь, гнались за ним. Он торопился улететь от них, но летел медленно и низко, над самыми кустами. По лугу, пугая его криками «Отдай! Отдай, ворюга!», неслась, шлепала босыми ногами ватага ребятишек.

Петр увидел, свистнул восторженно, схватил «Зенит». Он бежал к сосне — наперерез. И успел-таки, снял опускающегося на дерево коршуна со снизкой рыбешек.

…Коршун долетел до сосны и опустился на ветку. Дышал тяжело, с натугой, широко раскрывая клюв, поднимая и опуская крылья, подкачивая ими в себя воздух. Но хотя он прочно сидел, ему казалось, что он летит и с ним летят сосны. Есть ему уже не хотелось…

Рыбки задыхались, шевелили жабрами. Коршун склюнул одну и проглотил. Вернулся аппетит. Теперь коршун жадно ел рыбу, роняя кусочки на землю. Наелся. Ему стало тяжело.

Старый коршун задремал. Ему приснилось — он летит к солнцу. Оно жжет, становится синим и большим, в половину неба. Он летит — молодой, сильный, свирепый — и торжествующе кричит.

От своего крика коршун и проснулся.

Давно шла ночь. Чернели сосны. Лунный свет скользил по их шершавым стволам и пятнами ложился на траву. Синим глазом горело донышко банки. Трава казалась снежной, будто коршун задержался в бору до зимы.

Ночь жила странной для дневной птицы жизнью.

Неслышно пролетела сова, глянула на коршуна фосфорическими глазами. Рядом, в сосновых ветках, кто-то невидимый жевал, урча и чавкая. Кто-то лез по ближней сосне. Шуршала, падая, хвоя, слышалось тяжелое дыхание.

Старому коршуну было жутко.

7

Машины из города вышли в восемь утра, а в десять уже тарахтели мимо капустного поля Галенкина. Техника шла с громыханьем, со свистами. Подскакивали клубы пыли — вверх.

В этой желтой пыли и двигались тупорылые бульдозеры, а краны мотали решетчатыми хоботами.

Машины проходили (так повела их дорога) мимо шалаша Галенкина. Он стоял, взодрав небритый подбородок, словно принимал парад. Пыль лезла ему в глаза и жгла в глотке. Галенкин стоял. Думал: «Сильны Галенкины, что хотят, то и сделают. Хотели — жили здесь, сеяли, пахали; надоело — уберут все к черту».

Передовые машины — бульдозеры и краны — уже входили в лес. Они вползли в него одна за другой. Стоило машине исчезнуть, и гас ее шум. Она словно проваливалась в зеленое.

Механизмы же, будто приснившиеся с перепоя, пошли к лугу.

Шли машины с железными зубами, двигались машины-колеса. Были машины, собранные из одних ржавых ковшей. «Осушать», — догадался Галенкин и затосковал. Конец! Амба! Не станет колхозного огорода, исчезнут тальники (с ними вместе и частные огородики). Он будет жить на пенсию и есть манную кашу. Снохи заставят.

Машины шли… У дороги стояла «Волга». Около нее, в пыли, словно в мутной воде, плавали гад Пашка и мужчина с лысиной и шляпой в руке. Он махал на машины шляпой и кричал зычно. Глядя на него и расходилась техника.

Старику тоже захотелось кричать — о прошедших годах, о людях: на многое рот не разевали. О бабах — те держались за мужика.

А что современные, — бабы снаружи, внутри же решительно мужики. Они курят, пьют водку, бросают мужей.

Бить их нельзя, понять — тоже.

— Все перевернулось — широким кверху. Петр хороший, а птичек щелкает. Павел — варнак, но какая бойкая и умная стерва.

Галенкин пошел по огороду и приметил в огурцах гусеничный след и давленое зеленое мясо.

Пошел в тальник — два полуголых мужика ходили по огороду Лаврикова с прибором и через него целились друг в друга.

Лавриков за охрану копейки не дает — до сбора урожая. Черта лысого с него теперь получишь! А кто виноват? Горожане. Пришли, наперлись. А здесь выводились Галенкины, здесь они рубили тальник, на озерах били уток-крякух. Стреляли без срока — свои были утки.

Бор давал им дрова на зиму.

А ежевика, калина, черемуха?.. Караси в озерах?.. Он сам родился здесь, кормился, жил. Он да коршун-горемыка.

Галенкин оглядел лес, ища глазами коршуна. Увидел срывающихся с деревьев мелких птиц: будто кто снизу швырял их горстями, как зерно.

8

Павел Иванович, кончив строительный институт, сразу увез своих стариков в город. Деревня не манила, не звала его. Если и вспоминалась, то раннее просыпанье, заледеневший хлев, корова — ее надо было поить и кормить. Сейчас он стоял около пыльной — хоть пальцем расписывайся — машины и смотрел на огороды. Тщедушный урожай, кислая почва… Вот следы удобрения в виде серых лепешек. Ржавая трава. Копеечное дело! Даже свистящая в кустах птица старательно выговаривала:

— По копеечке… по копеечке…

Зачем жалеть это мокрое, чахлое место? Убрать его! — Он, пожалуй, с удовольствием вдыхал желтую пыль, перемешавшуюся с бензином. Глядя на уходившие машины, он яснее понимал свою силу. Он, умный и громадный, прицельно направляет удары своей воли и мысли. И рушатся деревья, бегут новые дороги, уходят в облака от веку прокислые воды. А глупые птицы, стаями вылетающие из леса, касаются его плеч и волос. Они подлетают, щекочут его…

Прораб кричал:

— Андреев, куда тебя черт несет к лугу, ты же в лес назначен!

— …Кирилл, жми в лес… Но если ты согнешь стрелу, то поимей в виду…

«Схожу-ка с визитом к родне», — решил Павел Иванович.

Петр увидел птиц из палатки. Он чертыхнулся, ввернул телеобъектив и стал снимать неровные лесные макушки и мчавшуюся над ними черную тучку птиц.

— Бедняги, — бормотал он. — Бедняги. Но как же я не учел их полет, не подготовился?

Он снимал.

И только сейчас он понял их бездомность. Понял — лететь им в новые места. А где они найдут их? Это как уход его матери с детьми в город, куда звал дядя Павел.

Но они люди, они шли к своим. А те?

— Бедные вы мои, бедные… — шептал он. Ему становилось неуютно, ему казалось, что гнали и его. Он бежит дорогами — неприютный. А где-то жена, и один остался сын.

Птицы — все дрозды, все мухоловки и корольки — пронеслись над бором, вернулись, снова пронеслись — к огородам, и сели там на тальники, согнув их к земле, и снова взлетели. К ним присоединились вспугнутые синицы, жаворонки и полевые воробьи. Теперь, свернувшись в плотную стаю, птицы стали подниматься. Уменьшился внизу лес, сблизились облака желтой пыли.

Из нее неслись вверх голоса машин. Это безумило птиц.

И высоко над птицами и лесом кружил старый коршун… Он старался понять шум, летанье птиц, и не мог понять.

Но птичья стая, крича в тысячи глоток, настигла и окружила коршуна. Он увидел рядом сотни раскрытых клювов. Старому коршуну стало страшно. Он летел среди воробьев и жаворонков, синиц и дроздов и тоже кричал — пискливым голосом.

Он летел вместе с птицами, затолкнутый в их плотную стаю, и сам не знал, куда летит.

…Птицы пронеслись вдоль одной реки, вернулись и полетели вдоль другой. Летели долго. Коршун чувствовал — он не выдержит этого бесконечного полета. Слабые птицы — корольки, аполлоновки, мухоловки — уже сыпались из стаи вниз. Они гнались за стаей и отставали…

Петр вышел на луг. Гул стих, пыль на дороге осела. Дядька Павел, стоя фертом у шалаша, о чем-то беседовал с дедом. По временам он ободряюще хлопал его по плечу. Старик покачивался под этими ободряющими ударами, от него взлетала желтая пыль.

Петр подошел к ним.

— Что, твоя взяла? — сразу начал задираться дядька. Все его морщинки выделила пыль. Петр увидел — их много, увидел, они — лукавы.

— Здесь мы поздно спохватились, — сказал Петр. — В других местах отыграемся.

— Запишем… Кури, — сказал дядька, протягивая Петру сигареты.

Петр курил редко. Сейчас дым горчил, сигарета жгла губы.

— Место здесь предельно богатое, — издевался дядька. — Из пыли можно краску вырабатывать. Охру. Желтую.

Но старик и Петр угрюмились. «Замшелые чудаки», — думал о них Павел Иванович.

— Может, пригласишь к себе? — спросил он старика.

— Заходи, заходи в мой дворец! — захохотал старик. — Заходи, дорогой племянничек, язви тя в печенку.

— Не пыли, старик, — сказал Павел Иванович. — Так надо. Я и тебя перетяну. В дворники или сторожа. Пойдешь?

Старик промолчал.

— Каменный век строительства, — сказал Петр, рассматривая шалаш.

— Верно, есть элементы первобытной техники. Вишь, как он ловко жерди положил. А смотри, лампочку приспособил, аккумулятор раздобыл. Нет, здесь не каменный век. Пойдешь в дворники? А?

— Петька, сгоняй за водкой, — велел старик, не отвечая Павлу Ивановичу. — На станцию иди, в буфет.

И Петр ушел.

…К выпивке дед сжарил яичницу — полную сковородку. Они выпили водки и стали есть. В шалаш пришел шофер Павла Ивановича. Он допил оставшуюся водку и поехал на реку мыть «Волгу».

Старик, жуя, шмыгал носом. Петр вертелся, ему хотелось уйти.

Павел Иванович же ощущал себя как дома. Он прилег на стариковскую лежанку.

— Петька отчасти прав, — говорил он. — Морально он на коне, а я хожу в истребителях природы. Вот, отругают меня в газете, проберут в инстанциях. За что? Не я же истребил вокруг города березовые леса и красные боры, не я повыловил рыбу, не я выбил дичь. Хотя и приложил руку. Не отрицаю. Здесь два процесса — природный и влияние человека. Но дело сделано, его нужно кончать.

— Забавное говоришь, — сказал Петр. — Ну, я иду в палатку, а то работяги нашкодят.

Павел Иванович прищурил глаз.

— А отчего со мной не поедешь? Считай, ничего здесь больше нет.

— Я поброжу, поснимаю, понаблюдаю разрушение. Видишь ли, хочу понять, что ощущает бездомный зверь или птица.

— А-а, на психику станешь давить? Через газету?

— Возможно…

Павел Иванович вдруг обиделся.

— Ну хорошо, допустим, ты снимаешь птах. А на кой лешак, позволь тебя спросить?

Петр молчал.

И Павел Иванович спрыгнул с лежанки и стал надевать пиджак.

— Черт вас всех побери! — говорил он. — Сплошь дураки и сумасшедшие. Надоели. Улечу на Луну, там буду строить. Надоели мне сумасшедшие, старые и молодые.

— Молокосос! — завизжал, вскакивая, дед Галенкин и хватил стаканом об пол. — Молокосос!.. Орешь! Здесь я ору! Я тебе покажу дурака! Я тебе покажу дворника!.. Вон!

— Ноги моей здесь не будет! — крикнул Павел Иванович.

Он выскочил из шалаша и опомнился. И пошел по расковырянной дороге к реке.

— Дурни, — бормотал он на ходу. — Какие дурни.

Придя на реку, он увидел свою машину и голого шофера с ведерком. Тот черпал воду и окатывал автомобиль, прыгая от водяных брызг.

— Павел Иванович, что я нашел! — закричал восторженно шофер.

— Что там еще? — спросил архитектор недовольно.

— Дохлого коршуна! И не воняет. Хотите его на ч-учело?

— Покажь.

Шофер дал птицу. Павел Иванович осмотрел ее, неожиданно легкую, с обмахрившимися перьями, с носом-крючком, как у глупого деда.

«Этот, последний».

— Не нужно, — сказал он.

И шофер бросил коршуна в кусты. А Павел Иванович, пока тот возился с машиной, ходил по берегу, бросал в воду камешки и думал о Геленкиных, лесе и дохлом коршуне.

Думал — так надо, город наступает. Но было жаль дураков. И Павел Иванович думал, что если город растить вверх, делать одно здание, но в тысячу этажей, то можно всех примирить и всем найти на земле место.

Мокрые звезды

Дороги

Три дороги разбежались в разные стороны.

Первая дорога — хозяйственная, поковыренная тракторными гусеницами. Вдоль нее росли пыльные шампиньоны.

Вторая дорога — отдыхательная, веселая, уводившая к березникам да синим елочкам, к дымкам и палаткам. Вдоль нее лежали шарики дождевиков.

Третья дорога странная.

Она ходила из стороны в сторону, путалась в кустарниках, прыгала через ручьи и вдруг становилась широким вылежанным местом среди ромашек.

И то она разбегалась во все стороны тропками-строчечками, то собирала себя вновь.

Это была дорога любопытного. По ней я и пошел.

Лесной остров

Он собран из берез и осин.

Он полон птичьих свистов.

Здесь работают мастера. Они свистят и колотят в маленькие барабанчики. Есть и флейта-иволга.

Я вошел в островок и колебаниями веток и стуком ног своих спугнул птиц. Закричали дрозды: «Чужой! Чужой!» Убрала свою флейту птица-иволга. Только самые крохотные мастера не увидели во мне врага. Они по-прежнему свистели и били в барабанчики. Они — мудрые и невидимые — вызванивали ритм на зеленых лиственных пластинках.

Лес звенел…

Лешачье дерево

Так получилось — на моих глазах сверху упала и стала входить в кору мертвого дерева бабочка — рыжий коконопряд.

Дерево это многих прячет в своей коре — седой и лохматой, как лешачья грудь.

Я покопался в коре пальцем — стали вылезать бабочки-совки и бабочки-снежницы и обычные, натершие всем глаза, жуки.

И взлетела птица вальдшнеп, выскакнула белка и растаяла красным туманом.

И тут сверху ударил крупный дождь, прибил травы, и мокрая земляника посмотрела на меня в сотни травяных промежутков налитыми кровью глазами.

Мне стало жутко.

Я пошел, пошел в сторону.

Добрая ягода

Черника растет в лохматеньких моховых пнях. На голубом и сером рассыпались ее пудреные ягодки. Много их.

Дождь перестал. Я стал брать ягоды, бродя от кочки к кочке.

Такая добрая, такая щедрая ягода: с одного места, с одной кочки и одного куста я снял восемьдесят одну черничину.

Проглянуло солнце. Им страхи мои кончились. И увидел я, что на еловых стволах сидят лишайники, и грибы-человечки, и грибы-вороночки, и грибы — желтые кораллы, все крохотные.

Увидел — хороши они, но нет ничего красивее прозрачных минаретов поганок, если на них ложится солнце.

Улов лесного паука

В лесу всему есть хозяин и всему добытчик.

Вот в косом солнечном луче стоит умерший в младенчестве кустик березы. На нем и устроился паучишка со спичечную головку величиной. Крохотный, но работящий.

Паучишка натянул сети. Их три. Сети натянуты между сухими ветками в разных плоскостях. Сообща они образовали — чудо чудное! — дифракционную решетку и разлагают солнечные лучи на основные цвета: красный, синий, желтый.

Весь спектр радуги разместился в паучьих сетях. Да это сама радуга, пойманная пауком.

Овсяная дорожка

Дорожка, выскочив из влажной лесной травы, кинулась в зеленое серебро овсяного великого поля. И где бежит овсовая дорожка, там всюду прочерчены синие васильковые полоски и видна белая, утоптанная человечьими ногами глина.

Издалека дорожка — будто ручей в синих берегах. И по этому ручью взад и вперед плавают крапивные бабочки, божьи коровки, похожие на ожившую землянику, и прочие шестиногие.

Тонкая работа

Созрев, кисточки всех полевых злаков приняли оттенок остывающего металла.

Выделка всех подпорок, семян, скорлупок, усиков — точна и ювелирна.

И мне понятна зависть техников, разглядывающих растительные эти конструкции. Они кажутся созданием внеземных рук.

Свет и клевер

Свет посеребрил метелки диких злаков, а малиновые шары клевера остались в тени. Зато желтые и белые горошки лезут к солнцу. И на каждом их цветке сидело по бабочке. Принципиальной.

На желтых горошках сидели желтые или коричневые бабочки, на белых — белые… А вот на клевер лезли все — и бабочки-белянки, и зорьки, и сенницы, и бабочки-многоглазки, и голубянки.

Клевер сладим. Его едят все, начиная с коров, рискующих животом своим, и красные, с пылинку величиной, клещики. Даже я, сорвав, сунул цветок в рот.

Цветы-шишечки

Сорвал цветы — лиловые шишечки — и не знаю их имени, чтобы запомнить (в деревне мне так сказали: «Это которые лиловые шишечки»). Но это и хорошо. В названиях есть что-то острое, булавочное — наколоть и сунуть в коробочку. Раньше мне нравилось — порядок! Но с годами начинаю этого бояться. Мне кажется порой, что иной цветок достоин целого тома, что он разный — в моих руках, в папке ботаника, в букете, собранном женщиной, что, возможно, со временем удастся проследить его межзвездные связи.

А если цветы и насекомые есть посланники космоса? Они стоят — на грани — у нашего сердца и проверяют, на что именно мы способны. Особенно насекомые. Все остальное мне привычно — цветок, корова, птица. А насекомые какие-то другие, пришельцы, непонятные пришельцы.

Дорога к реке

Есть тайна прозрачной воды и есть тайна закисшей воды.

В прозрачной ее ясности представляется русалка с стеклянным голоском: «Рыбак, рыбак, приди ко мне». А там, где все неясно, все в травах, ряске и слизи, водяной толстый мужик выставит пол-литру, морганет травяным глазом и скажет:

— Эй, береговичок!.. Трахнем… Штопор и эти… шпроты, у тебя е?…

Лилии

Сорванные белые лилии засыхают на дорожке. К ним тянулись, их рвали, даже их понесли, но выбросили, обнаружив в белизне что-то упрекающее.

Голавль

На берег лег побелевший голавль — из солидных. Спина его и изрядный кусок бока вырваны подводным гарпуном.

Пропала красивая рыба, мечта удильщика.

Оказалось — не нужны особенные лесы и секретные насадки, не нужны рыболовные тонкости. Нужно только надеть маску, сунуть голову в воду и стрельнуть, скрипнув пружиной подводного ружья.

Призрак

Нежданно и беззвучно проплыли двое — мужчина и женщина. Они сидели в черной байдарке. Перед носом ее бежали фиолетовые отблески. Они и тянули байдарку вперед. А те двое только для вида помахивали веслами-крылышками.

Вот они взлетели и вошли в солнечно-водяное сиянье. Я видел — они летят над водой, помахивая крыльями-веслами, в дальние и особенные места.

3акат

Закат у реки мягок, облеплен серой дымкой. В ней и происходят предночные изменения.

В ней ходят крапивным облачком комары, в ней нашаривает дорогу вниз очень большое и очень сонное солнце.

Вот оно приземляется в виде большого шара, мнется по дороге, принимая вид четырехугольника.

И коростель хрипит ему об этом из трав.

Мокрые звезды

Стемнело.

Каждый береговой куст закурил трубку.

Ложится туман, седой и косматый.

Стали выскакивать звезды — как из воды: дрожащие, отдувающиеся. Вега… Денеб… Алтаир…

В воде, на быстринке, эти звезды бегали желтыми червячками.

Выдра проплыла по ним, черная и большая, как одетый мальчишка.

Ночная прогулка

Одни звезды давно стали на свои места, другие все еще бродят. Это спутники наши. Их громадная скорость там, наверху, примеряется к пешему хождению здесь — если совпадут дороги, можно и прогуляться вместе, пройти полем, не глядя себе под ноги.

Идти и смотреть вверх. И, кажется, идет, любопытствует человек по небесной тверди, несет в руках фонарик с желтым светом. Он там занят и молчит, а ты здесь шагаешь и молчишь, и так хорошо вместе.

Но обгоняет, уходит человечья звезда. Тогда опомнишься и сразу прикидываешь расстояние, и скорости, и сожмется все в тебе.

Нет там воздуха, стучат машины, рассчитывая, сколько ракетных газов добавить и сколько убавить, и вообще самая высокая механика.

…Но снова плывет звездочка, и снова идешь за ней. Идешь полем, не глядя под ноги.

Утро

Когда светает, первыми в деревне начинают кричать не петухи, а грачи, ночующие на деревенских ветлах.

— Мамма-исшк, — кричат грачи. — Маммашина.

И светает, и земля несется косым полетом в новый день, и светлеют, светлеют дороги.

Content

Аскольд Якубовский
Тринадцатый хозяин

Покупка

Полосатые столбики

Фрам сбежал

Для чего нужен Галенкин?

Первая охота

Фрам и тетеревенок

Яйцо

Сладкая вода

Тринадцатый хозяин

Барамбош

Чемпи

Белые братья

Димкины сороки

Два Максима

Роковая снасть (Исповедь спиннингиста)

День коршуна

Мокрые звезды