А. Н. Прудникова

ТИХИЙ ДОМИК

Художественно-документальная повесть

Посвящается памяти героев, погибших в боях с фашистскими захватчиками.

Автор

К ЧИТАТЕЛЯМ

В основу книги легли действительные события, имевшие место в Белоруссии в годы Великой Отечественной войны. Книга не претендует на широкие художественные обобщения, так как автор, бывшая партизанка, придерживалась дневниковых записей Героя Советского Союза М. С. Прудникова, командира легендарной партизанской бригады «Неуловимые», ныне широко известного в стране по своим военным мемуарам и кинофильму «Как вас теперь называть?».

Книгу нельзя считать и строго документальной, потому что многое вспоминалось двадцать пять лет спустя, так, как это укоренилось в памяти, как это представляется теперь.

Книга дает учителю и воспитателю материал для раздумий и бесед с детьми о патриотизме, о высоком моральном облике советских людей, о низости и коварстве изменников родины и тех, кто засылался к нам иностранными разведками, о зверствах фашистских оккупантов и о неминуемой каре, которая постигнет всех, кто посягнет на самое святое для нас, советских людей.

Книга не только раскрывает еще одну малоизвестную героическую страницу борьбы советского народа против фашистских захватчиков. Она учит быть бдительными, мужественными, готовыми в любую минуту встать на защиту великих завоеваний Октября.

Глава I

НОЧНОЙ ЗВОНОК

Ночь… Никита Степанович Тишков остановился у окна и курил, гоняя папиросу из одного угла рта в другой.

Дети спят.

Он только что обошел все комнаты. Тишина. Спят мирно, как и четыре месяца назад. Будто нет войны. И не слышат они этих постоянных гулов, страшных, леденящих души, нарастающих и приближающихся с каждым новым днем.

Дети спят. И хорошо, что спят. Первые дни, когда началась эта отдаленная канонада, никто не спал. Приходилось сидеть с детьми воспитателям, рассказывать всем сказки, как самым маленьким, чтобы успокоились, чтобы заснули…

А теперь — спят.

Привыкли? Или, может быть, они, воспитатели, сумели внушить им уверенность в их собственной безопасности?

Уверенность? А есть ли она сейчас у кого-нибудь здесь, когда враг рядом, когда зеленая еще недавно лесная дорога стала пыльной — всю траву выбили и растолкли солдатские сапоги.

Наши солдаты уходили. Катились пушки, проходили танки.

И это видели дети. Они выбегали из дома, липли к солдатам. А те как-то стыдливо улыбались им. И молчали. Сурово, иногда ласково трепали волосы детишек. И уходили, уходили, уходили…

Дети спят. А Никите Степановичу не спится.

Уже третий день не уходят по дороге наши солдаты. Что бы это значило? Остановили врага? Или…

Телефонный звонок, настолько неожиданный, что показался пронзительнее обычного, заставил вздрогнуть. Никита Степанович швырнул папиросу в окно и подошел к тревожно вызванивающему аппарату.

— Тишков у телефона…

— Никита Степанович! Ты? — слышалось из трубки хриплое и торопливое.

Тишков в волнении не мог сразу опознать голос, зачем-то подул в трубку.

— Что ты молчишь?.. — ворчало в трубке.

— Тишков у телефона…

— Так это ты? Слушай меня внимательно…

— Слушаю, Даниил Васильевич, — Никита Степанович наконец узнал голос председателя Веринского райисполкома. — Слушаю внимательно.

— Самое главное сейчас быть мужественными! Правильно?..

— Да-да, конечно…

— Немедленно, не откладывая буквально ни минуты, эвакуируйте детей. Грузите на подводы и в путь. Приедете в Верино — дадим машины или погрузим в вагоны. Понял?

— Понял, — Никита Степанович сжал телефонную трубку. — Понял вас, Даниил Васильевич.

— Подожди! Не бросай трубку… Все может случиться… События меняются с такой быстротой, что не уследишь, не угадаешь и всего не предусмотришь. Так ты, вот что… — Остальное произнес медленно с особенным значением. — Береги детей, что бы ни случилось! Ты коммунист с шестнадцатого года, красногвардеец, боец бронепоезда «Красный путиловец»… Не мне тебе это говорить, но береги детей. Действуй очень осмотрительно…

Никита Степанович сразу догадался, что угрожает детдому.

— Значит, они близко?

— Рядом, рядом! Торопитесь!.. Успеха!

Там, в Верино, трубка брошена.

Никита Степанович секунду подержал трубку навесу, затем резко положил на аппарат и побежал будить директора.

— Виктор Иванович! Немедленно идемте будить детей. Поднимайте всех. Эвакуация!.. Звонили из райисполкома!

— Идите, дорогой, поднимайте детей. А я мигом за вами…

Ударили в гонг. Дети просыпались, будили друг друга, без суматохи, без паники, словно каждый ждал этой минуты, этого часа, когда ночью их разбудят и скажут, что надо уходить, оставлять дом, ставший для каждого родным.

Из своих комнат выходили воспитатели — лица спокойны, глаза понимающе смотрят друг на друга. Никита Степанович подумал: «Не хотят волновать детей, создают впечатление, что ожидали такого часа, внутренне к нему подготовились». И он, как секретарь парторганизации, благодарил мысленно этих людей за то, что они были такими. Ему не нужно ничего объяснять. Все и так ясно.

— Зина, — обратился он к молодой воспитательнице, — что же не видно Лидии? Она знает? Успеет собрать аптечку, медикаменты? Медицинская помощь нам будет нужнее хлеба…

— Я видела ее сестру Наталью. Она ругается, говорит: никуда не уеду, не брошу дома, не хочу, чтоб попал он в руки оккупантов…

— Нет, нет! Пожалуйста, сходите к Лидии, и пусть обе сестры немедленно собираются. Нам каждый взрослый сейчас нужен! Каждый!..

— Слушаюсь, товарищ командир! — без тени иронии воскликнула Зина и, круто повернувшись на каблуках, побежала к кабинету врача.

Зина училась в Минске, в институте, а в детдоме проходила практику. Занималась она немного и медициной, готовилась быть медсестрой.

Она постучала в кабинет врача. Но дверь не открылась. Недолюбливая новую врачиху — Лидию Сову, которая перед самой войной явилась к своей сестре Наталье, да так тут и застряла, хотя должны были прислать постоянного врача, Зина не церемонилась сейчас и стучала в дверь ногой.

Дверь отворилась, и заспанная, недовольная Лидия показалась на пороге в одном халате.

— Что вы стучите? Бомба в дом угодила?

— Эвакуация…

— Ну и что? Бросьте паниковать.

— Я и не паникую, — Зина чувствовала некоторую неприязнь к этой молодой самоуверенной женщине. — Приказ. Немедленно эвакуируем детей. Собирайте медикаменты, аптечку. Это сейчас дороже хлеба…

— Дороже хлеба ничего быть не может. Неужели враг так близко?

— Рядом где-то… Хорошо, если успеем проскочить через Верино. Да что вы в самом деле стоите?

Лидия действительно стояла, как оцепеневшая.

— Медикаменты у меня собраны. Я спущусь… — наконец сказала она.

— Я вам помогу…

— Пришлите лучше детей. Будут таскать ящики…

В это время мимо кабинета по коридору пробегал Никита Степанович. Обе женщины по его лицу сразу поняли, что стряслась еще беда.

— Что? Что?

— В Верино фашисты! Будем уходить лесом на станцию Лесов иды. Там их еще нет.

— Неужели в Верино… уже!.. — ахнула Лидия.

— Девушки! Без лишних разговоров. Быстрее, быстрее. У нас уже половина вещей на подводах, а вы еще не приступали!

И тут Зина удивилась даже — так запрыгала, завертелась эта долговязая врачиха. И все у нее из рук летит, такая нескладная!..

Зина побежала вниз звать старших ребят, чтобы помогли носить медикаменты.

* * *

Во двор вывели шестнадцать подвод. И теперь они стояли на той самой дороге, по которой еще совсем недавно прошли солдаты, прокатилась на восток техника. На той самой дороге, которая всегда зарастала летом травой, подорожником и одуванчиками, а теперь стала белой от горячей пыли.

У подвод командовали повариха Авдотья Николаевна и завхоз Федор Митрофанович Ваненков.

Грузили провизию, которой оставалось не так уж много; завхоз отчитывал кастеляншу, за то что выволокла во двор гору простынь, наволочек, одеял.

— Матрацы! Только матрацы! — кричал разгорячившийся Ваненков. — На какой шут простыни? Только матрацы! И побольше! Все! Да-да, еще попомните мое слово — будем делать баррикады…

— Из матрацев-то? — смеялась повариха. — Много ты ими забаррикадируешь…

— Да-да! Попомните мое слово, — горячился завхоз и ворчал на молоденькую кастеляншу, которая слушала его серьезно, сердито сдвинув брови.

— Никита Степанович! — крикнул завхоз Тишкову. — Все равно весь дом на эти подводы не погрузишь, не увезешь… Я так считаю, что в первую очередь надо грузить матрацы…

— Детей! Детей! В первую очередь детей, дорогой Федор Митрофанович.

— Так и я об этом же! Вот как раз на матрацы — детей…

— Поменьше сейчас забот о нашем скарбе. Будем живы — наживем. А жить нам надо, необходимо жить нашему коллективу!..

В это самое время мимо них прошел директор, согнувшись, таща на спине тумбочку.

— Павел! — крикнул Тишков сыну. — Помоги Виктору Ивановичу.

— Да! Без нее я не могу, — оправдываясь, проговорил директор. — Тут даже не личные дела, а только карточки на каждого воспитанника. Самые необходимые данные… У кого-то из наших воспитанников найдутся родственники. Эти карточки очень ценны…

— А личные дела?

— Я распорядился, чтобы ребята снесли их в погреб. Погреб завалим, сровняем с землей.

— Не погниют?

— Это ж ненадолго!

— Да-да! Надо думать…

Виктор Иванович отличался аккуратностью, любил во всем порядок. Человек он был одинокий, и все воспитанники для него были родными. Он всегда хотел, как можно лучше устроить их судьбу.

Как ни старался Тишков убедить людей, чтобы не брали ничего лишнего, на подводах оказались какие-то тумбочки, сундучки, шкафчики… Каждый брал самое дорогое, казавшееся ему абсолютно необходимым, и не разрешить это людям было бы не только нетактично, но и неправильно. Их нельзя было обижать!

Рассвело. И хотя солнце еще пряталось за лесом, хорошо были видны и дом, и лес, и дорога, и двор, и подводы, и дети.

Тишков взобрался на первую подводу, встал во весь свой немалый рост и несколько раз прокричал: «Товарищи! Товарищи!..»

Утреннее эхо разнесло его голос. И стало вокруг очень тихо. Все приготовились слушать своего парторга.

— Товарищи! Я обращаюсь и к вам, взрослые воспитатели, и к вам, дети!.. Впервые нам приходится покидать этот дом, который стал для всех родным. Надолго ли? — спрашивают ваши глаза. И я должен ответить. И я отвечу: не знаю. Мы вернемся сюда — это обязательно будет! А сейчас наша задача — уйти. Уйти во что бы то ни стало; уйти целыми и невредимыми. Враг смыкает кольцо. Есть надежда на станцию Лесовиды. По последним данным, там фашистов еще нет. Вы, ребята, играли в войну. В играх все было интересно, увлекательно, просто, потому что было понарошку. Теперь вам предстоит увидеть все своими глазами; увидеть войну такой, какой она есть — со смертью, с горем, с пожарищами, с голодом и лишениями. Крепитесь, мужайтесь! Самое главное для нас — дисциплина. Итак, в путь!..

— Нет Лидии! — крикнул Виктор Иванович с последней подводы, сложив руки рупором.

— Где же она? — спросил Тишков.

— Пошла за коробками с бинтами, — сказала Зина.

— Лена, — обратился Никита Степанович к секретарю комсомольской организации, — вы мой первый помощник, и поэтому прошу вас быть возле и ехать со мной в одной телеге.

— Хорошо. Я только что пересчитала детей — все на месте. Дети понимают все… Они знают, что нам угрожает… Они готовы исполнять ваши приказания…

— Отлично… Где Моня? В какую повозку вы поместили этого мальчика?

— С Володями Соколовым и Мишиным. Знаете, Большой и Маленький Володи, которые так дружны.

— Пусть прячут Моню — он особенно заметный. Дело в том, Лена, что в любую минуту могут появиться фашисты. И ради демонстрации своей силы они станут публично расстреливать евреев. Так уже бывало во многих странах. Я знаю…

— А другие дети? Я велю разойтись им по подводам, и пусть ребята их прячут, если что…

Первая подвода уже тронулась в путь, когда в доме раздался крик и все увидели, как с лестницы падает Лидия, рассыпая картонные коробки с бинтами.

К Лидии поспешил Павел Тишков.

— Ушиблись?

Тут же оказалась и Зина.

— Какая вы… бестолковая! — закричала она на Лидию. — Сколько времени теперь надо собирать эти бинты! Разве можно так…

— Я торопилась… Простите… — оправдывалась Лидия.

— Мы непростительно задерживаемся, — заметил Тишков, который тоже подбирал бинты.

Ребята с подвод подбежали помогать взрослым. Наконец, бинты были собраны. Все уселись на телеги. Обоз тронулся.

* * *

Дорога шла лесом. Шла еще знакомыми местами, по которым столько исхожено в походах, где, казалось, знаком каждый кустик, где было спето столько веселых песен!

Да, этот лес слышал смех детей, их веселые крики. А теперь дети молчат.

В тишине отчетливо слышны отдаленные раскаты артиллерийской стрельбы. Можно подумать, что надвигается обыкновенная летняя гроза. И успокоится. Ливень пройдет, омыв землю. И станет еще прекраснее природа. Но все знали, что это раскаты войны, которая так молниеносно приблизилась, захватила их в свой водоворот…

Обоз шел днем и ночью. Через деревни, где еще не видели врага. И жизнь здесь, казалось, идет своим чередом, обычным, заведенным в мирное время порядком. Только женщины плакали, провожая их обоз, и совсем не видно было мужчин. Только снимали шапки старики и долго стояли на дороге в молчании, глядя им в след.

— Жарко! — сказал Володя, которого прозвали Большим, потому что вымахал не по возрасту длинным.

— Искупаться бы… — подтвердил Володя, который, наоборот, был низкорослым и получил прозвище Маленький.

— А ты, Моня, хочешь поплавать? — спросил Володя Большой.

— Еще бы!

— Смотрите, какое озерцо! — Володя Маленький даже губы облизал, будто приготовился напиться.

А озеро действительно чудесное, сказочное!.. И озеро, и небольшая полянка перед ним окаймлены высокими соснами, так, что оказывались в тени.

Солнце палило нещадно. Ребята с других телег тоже заметили озеро, и уже слышно было, как они просили воспитателей остановиться, чтобы искупаться.

— Хорошо, ребята! — сказала Зина. — Я сейчас сбегаю к командиру и узнаю, как он считает…

Она теперь звала Тишкова только так: командир.

Обгоняя подводы, торопясь к первой, она не могла не замедлить шаг возле той, на которой ехали Лидия и Павел Тишков.

Ведь Павел вооружен, у него автомат. А Лидия, как решила Зина, серьезно струсила.

Павел был высокого роста, кудрявый. Еще в школе он отличался своими спортивными успехами. А окончив школу, стал тут, в детдоме, преподавать физическое воспитание. Он организовал футбольную команду из воспитанников. Стал их тренером. Ребята его очень любили.

Лидия, хорошо игравшая в волейбол, быстро подружилась с Павлом. Кто-то даже сказал однажды, что они — отличная пара…

— Как самочувствие? — спросила Зина, шагая рядом с телегой.

Лидия лежала на матрацах, а голова ее покоилась у Павла на коленях.

— Растяжение, — проговорила Лидия, открывая глаза. — Растяжение… Я забинтовала ногу, это скоро пройдет. Что-то вы, милая, проявляете ко мне такое участие?

— Только потому, что у нас не стало вдруг врача. А я сама недоучившаяся медсестра. Понимаете, самый нужный человек сейчас оказался на положении больного.

— Благодарите судьбу, что я вообще с вами. Ведь я могла и не приехать к сестре…

— Кстати, где она? — Зина только теперь заметила, что нянечки в обозе нет. — Где Наталья?

— Она забыла паспорт, спохватилась, когда мы уже тронулись, — сказал Павел. — Побежала его искать…

— И осталась… — вздохнула Лидия. — Осталась… Она всю жизнь прожила в Коровкино… Что-нибудь с детьми? Кому-нибудь плохо? Кто-нибудь заболел?..

— Жара их измучила. Просят разрешения остановиться, чтобы искупаться. Смотрите, какие чудесные озера мы проезжаем…

Лидия поднялась и села в телеге.

— Конечно, конечно! Но… мы так спешим… И что скажет командир?

— Паша, что скажет твой отец? — спросила Зина.

— Он, конечно, разрешит… — ответил Павел, правда не совсем уверенно.

Лидия при помощи Павла и Зины спрыгнула с подводы.

— Зина! Пойдемте вместе к командиру. Надо с ним поговорить.

— Вы можете ходить? — спросил Павел.

— Зина права! Врач не имеет права сейчас валяться!..

Зина и Лидия заторопились вперед, обгоняя подводы.

В повозке, где ехали Никита Степанович и секретарь комсомольской организации Лена, был провиант. Лена резала буханки хлеба, готовя детям порции. Питались дети на ходу, экономя таким образом время.

— Что у вас? Кто-нибудь заболел? — встревоженно спросил Тишков, соскакивая с повозки.

— Нет, нет, все здоровы, — поторопилась успокоить его Зина. — Но вот… Отстала Наталья…

— Как?! — Никита Степанович нахмурил брови. — Как отстала?

— Она еще, может быть, нас догонит, — успокоил его Павел. — Не волнуйся…

— Как она могла отстать? Где?

— Понимаете, забыла паспорт… Паспорт она никогда не носила с собой. Вот и не помнила, куда его положила… — пояснила Лидия.

— Отстала? Очень жалко, — Тишков покачал головой. — Едва ли она нас теперь догонит. Обидно получилось…

— Вы не знаете мою сестру…

— Нет! Я ее хорошо знаю. И думаю, что ей слишком тяжело расстаться с домом, где она прожила всю жизнь…

— Никита Степанович, — прервала его Лидия. — Мы к вам с просьбой. Дети измучены жарой. Разрешите остановиться, чтобы они могли искупаться…

— Меня об этом ребята очень просили, — сказала Зина. — Посмотрите, какие чудесные озера…

— Красивые озера… Лесные… С прохладной водой, — Тишков вздохнул. — А останавливаться я не разрешаю!

— Никита Степанович? Товарищ командир?.. — воскликнула Зина.

— Детей надо уберечь от солнечного удара… — вставила Лидия.

— Нам сейчас страшнее, дорогая Лидия, другой удар… — Тишков помолчал. — Неожиданный удар в спину. И не солнечный, а свинцовый. Понимаете? Фашисты близко. И они не на подводах, как мы, плетутся, а на мотоциклах, автомашинах, танках.

— Да, но дети страдают, — сказала Лидия.

— Это еще не страдания! Вы преувеличиваете, — Тишков ласково пожал Лидии руку повыше локтя. — Я понимаю вашу заботу, наш добрый доктор, но разрешить остановку не могу, не имею права.

— Какой-нибудь час нам погоды не сделает! — убеждала Зина.

— Мы считаем время уже не по часам, а по минутам, — ответил Тишков. — Нет, нет. Вы просто не знаете наших ребят. Они — народ, закаленный в походах… Спросите Лену…

— Мы делали в день по тридцать километров! — откликнулась с повозки Лена. — Шли и пели песни, пели песни и шли. И еще тащили на спинах рюкзаки.

— Но вы не принимаете во внимание психологический фактор, — сказала Лидия. — Мирное время и… война.

— Дети просят разрешить им искупаться… — опять вступила в разговор Зина. — Ведь это же полчаса…

— Нет, нет, товарищи! И больше никаких доводов я не буду слушать. — Тишков был неумолим. — Мы идем без остановок. Да-да. Без остановок до Лесовид. Мы даже кормим детей в пути, прямо в телегах. И может быть, вы, уважаемая Лидия, скажете мне, что с точки зрения медицины это недопустимо. Возможно. Но сейчас вступает в силу закон военного времени. И многое, очень многое теперь становится допустимым ради спасения человеческих жизней. А спасение детей заключается только в одном — прорваться к нашим. Это единственное. Остальное должно быть для вас ясно: смерть, рабство в Германии. Ничего другого нет. Жизнь или смерть… А детей надо успокоить. Пойдемте все вместе. Пойдемте к детям…

— Вот никогда не думала, что твой отец такой паникер… — шепнула Лидия Павлу.

— Это неправда! — возразил Павел.

— Не разрешил детям искупаться… — она пожала плечами.

— Значит, он что-то знает…

— А что? Что он такое знает?

— Он знает, как движутся фашисты…

— Откуда?..

* * *

Тишков решил обойти все шестнадцать подвод, поговорить с ребятами.

Дети относились к нему не так, как к другим воспитателям, которых просто любили. Нет, Никита Степанович был для них всегда еще чем-то более важным — совестью. Они привыкли слушать его рассказы о революции. Да, они воспитывались на этих рассказах, в которых, словно живые, возникали люди — герои пламенных лет.

— Ребята! Жарко?.. — спрашивал Тишков, присаживаясь на телегу. — Жарко?

— Жарко! — отвечали ребята.

— Кто у вас тут главный?

— У нас, тут?.. Мы не знаем…

— Выбирайте начальника повозки. Пусть он разрешит по двое прыгать с подводы. Может быть, успеете добежать до озера, смочить голову, лицо, шею… Но только — по двое. И начальник отвечает за порядок. Если замечу беспорядок — снова все по телегам…

— Будет порядок! — радовались ребята.

— Мы не можем делать привалы. Нам дорого время, чтобы успеть… Вы видели нашего Сокола, жеребенка? Приглядитесь к нему. Он то рысцой пробежится, то шагом пойдет… И не устает, совсем не устает! А вы — люди. Вы у нас такие герои, что я не могу поверить, чтобы вы хныкали в пути!..

Ребята почувствовали себя свободнее. И стали веселее. Видимо, на них удручающе действовала обстановка. А теперь они не только сидели на повозках, но и шли около, и отбегали чуть в сторону. Девочки даже собирали цветы и плели венки. Тихонько, вполголоса пели:

А ну-ка песню нам пропой, веселый ветер,

Веселый ветер, веселый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете

И все на свете песенки слыхал…

И казалось, словно услышав просьбу девочек, действительно прилетел ветер, закачались сосны, ели. Стало свежее. Не так изнурительно ехать.

Мальчики тоже не сидели на подводах. Теперь предметом их забав стал жеребенок Сокол. Он был любимцем всего детского дома. И сейчас каждый мальчик хотел проявить особую заботу о жеребенке. Для него рвали самую сочную траву и клали сзади повозки, чтобы он сумел поесть на ходу.

А жеребенок был веселого нрава. Он как бы понимал мальчиков и с удовольствием участвовал в их играх.

Глядя на детей, повеселели и взрослые. Всем казалось, что веселье это пришло не зря, что впереди все будет хорошо, на станции их дожидается состав, и они спокойно уедут на восток, к Уралу…

* * *

В Лесовиды вошли рано утром. Дети были еще сонные и не заметили, что едут не деревней, а железнодорожным поселком городского типа.

На улицах — пустынно. Даже собаки не лают.

— Спят? — тихо сказал Тишков Лене. — Спят или никого тут нет?..

— Слышите?! Слышите?! — воскликнула Лена.

Оба прислушались и услышали дыхание паровоза.

— В Лесовидах состав! Поезд! — обрадовалась Лена. — Это за нами! Никита Степанович, дорогой! За нами ведь!

Лицо Тишкова улыбалось все шире, и он рассмеялся, радостно, непринужденно, как смеются люди, пережившие много страхов понапрасну.

— Вот, Леночка, видишь — успели! Успели! Это Даниил Васильевич предупредил… Успел, значит! А по телефону ведь совсем было напугал меня… Никакой почти надежды не оставлял… Это он на всякий случай…

— Будить детей? — спросила Лена.

— Нет, нет! — Тишков все же проявлял осторожность. — Сейчас подъедем к вокзалу, тогда…

Вокзал был разрушен. У платформы стоял товарный состав. На платформе — солдаты, советские солдаты…

— У-ра! У-р-ра! — это кричали дети, которые, оказывается, уже проснулись и теперь только ждали этого случая — увидеть наших.

Вот уже попрыгали с телег, бегут к перрону.

— Никита Степанович! Поздравляю, — это сказал директор Виктор Иванович, прибежавший с последней телеги в голову обоза. — Мы в безопасности…

Короткие автоматные очереди заглушили крики радости, людские голоса. Заставили всех застыть в оцепенении. И только заплакал где-то впереди мальчик, раненый.

— Назад! — что было сил закричал Виктор Иванович детям.

Раздалась вторая очередь.

— Ложи-сь!..

Виктор Иванович и Тишков видели, как попадали на землю дети, потом они взглянули на платформу. Сквозь строй красноармейцев проталкивались гитлеровцы с автоматами наперевес, в серо-зеленой форме, с огромными касками на головах. А советские воины, значит, были ранеными, взятыми в плен…

— Мы в окружении, — едва успел сказать Виктор Иванович Тишкову, а к первой подводе уже подбегали враги.

— Руки! Руки!.. — кричали солдаты, показывая автоматами, что всем надо поднять руки вверх.

В эти недолгие минуты, пока фашисты окружали обоз, Лена и Никита Степанович подняли раненного в ногу Володю Большого и отвели к телеге, где сидела врач Лидия. К счастью, рана оказалась совсем незначительной; пуля лишь царапнула, не задев кости. Лидия быстро сделала мальчику перевязку. И так ловко и хорошо это у нее получилось, словно она всю жизнь только тем и занималась, что перевязывала раненых.

Потрясение, столь неожиданное, заставило всех — и детей, и взрослых — быстро забраться на телеги и ждать. Но чего ждать? Никита Степанович и Виктор Иванович думали об одном и том же — какая огромная беда внезапно обрушилась на детей. Они не только не ушли от фронта, но оказались в тылу у фашистов. И все-таки надо было собрать все свои силы и терпеливо ждать.

Десяток автоматчиков, окружив обоз, застыли, взяв на мушку по нескольку подвод, и, видимо, тоже ждали приказаний своих начальников, которые до сих пор не появились.

Обоза с детьми фашисты никак не ожидали — они были заняты погрузкой пленных. Конвоиры, подгоняя прикладами, загоняли раненых русских в товарные вагоны. А русские не торопились, и все оглядывались на обоз, и, может быть, даже что-то кричали детям. Но понять их было трудно: далеко, не слышно.

Затем произошло то, что заставило содрогнуться детей. Четверо или пятеро советских пленных, видимо, сговорившись, бросились в сторону, сбили двух фашистских конвоиров. Одному нашему пленному даже удалось схватить автомат, он уже побежал в сторону обоза, но был сбит пулеметной очередью. Пули захлестали по пленным, одни стали падать на платформу, а другие поспешили к вагонам.

С обоза видели, как на развалинах вокзала устроили свое гнездо фашистские пулеметчики: оттуда хорошо просматривались и перрон, и привокзальная площадь, на которую въехал обоз.

«Ждать, только ждать!.. Терпение, терпение, — думал Тишков, покусывая губы. — Не сделать ни одного опрометчивого шага. Затянуть время, не допустить зверств над детьми, расстрела…».

— Моня?.. — шепнул Никита Степанович Лене.

— Под матрацами, — едва слышно ответила она. — И другие тоже!..

— Потихоньку передайте всем мой приказ: сохранять полное спокойствие, ничем не выдавать свое волнение. Этим мы обманем фашистов. Никаких выпадов против них…

Передать по подводам приказание командира не удалось, так как в это время низко пролетели вражеские бомбардировщики с черно-белыми крестами на фюзеляжах и крыльях. Зловещих стальных птиц дети провожали глазами, полными ненависти. Они летят сейчас на нашу землю, чтобы бомбить мирные села и города…

Со стороны вокзала цепочкой приближались фашистские солдаты с автоматами наперевес. Они подбегали к подводам и показывали, чтобы все вставали и строились. В одну группу были построены взрослые и дети. Конвоиры сомкнулись вокруг колонны и погнали их к серому кирпичному зданию, в котором Тишков без труда угадал школу.

Здание было полуразрушено. Колонну загнали в вестибюль и всех заставили стать у стен.

Так стояли они молча, глядя в дула автоматов. Солдаты держали себя так, будто согнали скот, а не людей. Им было все равно, что с ними делать — убивать или миловать. А пока они переговаривались о чем-то, смеялись и плевали себе под ноги.

Затем появился немецкий офицер. Сапоги его были начищены, но китель и брюки в пыли.

Войдя, он резким голосом заставил фашистских солдат замолчать и подтянуться. И солдаты застыли, зловеще поглядывая на детей и держа пальцы на спусковых крючках автоматов.

— Объяснять: что такой? — спросил офицер на ломаном русском, обращаясь к воспитателям, прижимавшим к себе перепуганных малышей.

Тишков выступил вперед.

— Детский дом…

— О! Зер гут. Детьдом… Эвакуация?

Никита Степанович кивнул. Он думал в данную минуту о еврейских детях, которые остались лежать под матрацами в обозе. Не выдадут ли они себя сами? Не отыщут ли их фашистские солдаты, которые захотят поживиться и, конечно, станут грабить обоз…

— Эвакуация на Германия!.. — радостно закончил офицер, привстав на носки от удовольствия, — так ему понравилась собственная мысль.

— Вы шель на эвакуация Германия? Хорошо!

Тишков смолчал.

— У меня нет вагоны… Ошень много корова, свинья, рабочий люд отправляй на Германия!

Он показал рукой, чтобы Никита Степанович стал к стене. Потом приблизился к детдомовцам и медленно обошел вдоль стен, всматриваясь в лица детей.

Как смотрели на него дети? С любопытством. Да-да. Тишков отметил это — дети смотрели на гитлеровского офицера с любопытством! Вот он, перед ними, живой фашист, тот, кто вешает, убивает, проливает кровь невинных. Что он высматривает? Очередную жертву? Что хочет он увидеть на лицах, прочесть в их глазах: страх, почтение или ненависть? Или, может быть, он тоже угадал, что дети смотрят на него с любопытством, как на зверя, выпущенного вдруг из клетки?..

И зверь решил показать зубы.

Офицер решительно отступил в центр вестибюля и скомандовал:

— Коммунист! Комсомоль! Выходиль!.. Будем расстрель только исключительно коммунист и комсомоль! Если не выйдут — обыск и петля!..

Офицер многозначительно провел рукой вокруг шеи.

— Коммунист, выходиль! — заорал он вдруг, багровея и потрясая кулаками у лица.

Тишина. Слышно, как судорожно глотает слюну взбешенный офицер.

И тут Никита Степанович делает шаг вперед.

— Еще! — командует офицер, приподнимаясь на носки и заложив руки за спину.

Делает шаг вперед и Лена. Рядом с ней становится Зина.

— Тетя Зина! — шепчет Володя Большой. — Вы же беспартийная! Зачем?..

Но тут делает шаг вперед Виктор Иванович, Павел, повариха, завхоз… и Володя Большой тоже ступает вперед…

Тишков видит, что все, кто стоял у стен, теперь стоят рядом с ним. Только Лидия Сова отошла чуть в сторону и, прислонясь к стене, кокетливо поправляет рыжие волосы.

А впереди всех — Володя Маленький. Он смотрит прямо в лицо фашистского офицера и говорит, как во время игры:

— И я тоже коммунист…

Офицер хватает его за руку, хочет отшвырнуть в сторону, но в это время офицера по-немецки окликает Лидия.

— Возьмите себя в руки, господин офицер!

— Кто такая? Знаешь немецкий? — офицер смотрит на нее не без интереса, сразу забыв про мальчика.

— Как видите…

— Почему не в строю? Тоже коммунистка?

— Я артистка…

Из взрослых и детей никто не понимает по-немецки; они только видят, что Лидия достает из сумочки помаду и, как ни в чем не бывало, подводит губы.

Таким поведением пленной поражен и немецкий офицер. Он медленно направляется к Лидии.

— Зачем вы связываетесь с детьми? Неужели вам это доставляет удовольствие? — Лидия усмехается. — А? Господин офицер?

Офицер подходит к ней вплотную, смотрит в глаза и злобно усмехается. Лидия как бы случайно держит сумочку открытой. Офицер заглядывает в сумочку, глаза его расширяются, на лице удивление.

— О!

— Нам лучше уйти?..

— Конечно…

Офицер берет ее под руку.

Павел рванулся было вперед, но его схватили за руки Никита Степанович и Зина.

— Что она задумала? — шепчет Павел. — Сумасшедшая!..

— Паша! Детей погубишь! — Тишков смотрит вслед немецкому офицеру и Лидии. — Нам надо выждать… И терпеть ради спасения детей…

Павел крутит головой.

В дверях немецкий офицер полуоборачивается и дает команду конвоирам:

— Не спускать глаз!..

Так в мучительном ожидании проходит минут пятнадцать.

— Вы знали, что Лидия говорит по-немецки? — спрашивает шепотом Тишков у Лены.

— Нет! Она никому, не рассказывала об этом…

Конвоиры опять оживились, переговариваются.

И как видно, недовольны уходом своего командира и приказом оставаться здесь.

Вдруг немецкий офицер возвращается. Он проходит на середину комнаты и произносит:

— Обоз! Идите обоз!..

Конвоиров он отпускает.

Дети и взрослые спешат на улицу, бегут к обозу. Все видят, что на своей телеге сидит живая и здоровая Лидия…

Никто не успел и слова сказать, вдруг налетели самолеты. Это были наши, советские самолеты. Они открыли огонь по вражеским солдатам, пикируя, бомбили железнодорожные пути. Началась паника.

Тишков стегнул лошадь и погнал к лесу. За ним тронулись другие телеги. Гнали лошадей, что было силы. Многие взрослые и дети бежали рядом, чтобы облегчить подводы.

И вот они, первые деревья, тень, прохлада, сумрак. И долгожданная тишина, спокойствие, когда можно, наконец, перевести дух.

Но это не сразу: еще с час катили они вперед, уходя в глубь леса, пока совершенно не выбились из сил. И тогда Тишков глухо прокричал:

— При-ива-ал!..

_____

Глава II

ЛЕСАМИ, БОЛОТАМИ…

Тишков приказал дождаться в лесу темноты.

Дети спали на матрацах, которые сняли с телег. Тут все помянули добрым словом заботливого завхоза.

Завхоз и сам был доволен, что не просчитался с матрацами, — уже два раза помогли: еврейских детей укрыли и постелями стали. Но его тревожила мысль о семье, что осталась там, в Коровкино…

Что же решит командир?..

Тишков уединился с директором детдома Виктором Ивановичем. Они присели на сухие рыжие иглы под огромной елью, закурили.

— С этого часа будем соблюдать конспирацию, дорогой Виктор Иванович, — сказал Тишков. — Надеюсь, мне вам не нужно ничего объяснять…

— Вы думаете, что это необходимо — конспирация?

— О наших главных решениях, о наших планах никто не должен знать, кроме меня и вас. Это не значит, что я кому-то не доверяю, не осторожность есть осторожность. И сейчас она нам не повредит…

— И все же вас что-то беспокоит?

Тишков молча курил, глубоко затягиваясь.

— Судьба детей, Виктор Иванович! Прежде всего их дальнейшая судьба.

— У вас готово какое-нибудь решение?

Впрочем, вопрос этот Виктор Иванович задал напрасно. Он хорошо знал секретаря партийной организации и уважал за то, что Тишков никогда не торопился с принятием решений. Он советовался, выслушивал мысли и предложения других. И только затем предлагал что-то очень обдуманное, веское…

— Да, — Тишков в этот раз ответил, не поколебавшись.

— Назад, домой?

— А вы как думаете?

— А если попробовать…

— Вот именно, дорогой Виктор Иванович! Именно попробовать пройти к нашим. Использовать все возможности до последней. Возвращение домой — самое нежелательное. Что грозит детям? В лучшем случае — угон в Германию, а затем страдания, смерть…

— Да, в отчаянное мы попали положение! И главное, не имеем права рисковать. Какой-нибудь десяток врагов, которых можно было бы легко уложить из автомата, — для нас риск. Потому что мы не имеем права рисковать жизнями детей. Ни одной жизнью, хотя бы во имя других.

— Да-да! Ни одной жизнью, хотя бы во имя спасения других! Такие жертвы невозможны… Итак, план действий. С наступлением темноты — в путь. На юго-востоке должна быть большая деревня Оболь. Хотя бы сменим лошадей. Ведь загнали мы их. Еле идут, бедные.

— Ребята сейчас над ними шефство взяли. Моют их, охлаждают. Свежей травы принесли. Молодцы!

— Вы знаете, Виктор Иванович, я задумываюсь теперь над тем, что наступило время проверки, самой строгой, экзамена нашей способности воспитывать, быть педагогами. Сумели мы вырастить детей такими, что не дрогнут они перед трудностями, даже перед лицом смерти? Впереди столько невзгод, так вынесут ли наши дети их с честью? Это и будет нашим экзаменом.

— Пока мы сдаем его на «пятерку»! — улыбнулся директор.

— Да. Пока все дети держатся молодцом… Итак, договорились. Всем сообщить, что будем пробираться обратно, домой…

— Вы считаете, не надо никого ставить в известность?

— Зачем? Будем обнадеживать людей, когда сами не уверены, сумеем ли выбраться… Так будет спокойнее. Я не пессимист, вы знаете, но тоже думаю, что шансов уйти у нас нет. У меня такое представление, что мы глубоко в тылу врага. Но попытаться мы можем. И обязаны…

Докурив, они аккуратно затушили папиросы и направились к лагерю.

Они проходили мимо Зины и Лены, которые лежали на траве и беседовали. Услыхав, что разговор идет о Лидии, Тишков остановился.

— …Она как-то себя хотела выделить. Вот что мне было неприятно, — говорила Зина. — Может быть, это только казалось… из-за Павла… Он так на нее смотрит. Она ему голову вскружила…

— Я тоже не в восторге от нее была, но теперь, после того как она нас всех спасла, — сказала Лена, — я ею восхищаюсь. Может быть, тебе это нерадостно слышать, Зина, но это так…

— Почему же?! Все правильно. И я тоже…

Тишков не стал им мешать, пошел дальше, к лагерю.

Он давно овдовел, один воспитывал сына. И привык ревностно относиться ко всем его интересам и увлечениям. Невеселые мысли у него были теперь о Павле. Нет, не время сейчас для душевных порывов, даже самых лучших, даже таких, объяснимых в его возрасте, не время. Павел должен это понять. И подавить в себе, запрятать поглубже свои симпатии. Чтобы не было лишних разговоров. Они сейчас ни к чему.

Он отыскал Лидию.

— A-а! Командиру привет! — улыбнулась Лидия.

Она жестом пригласила его сесть на матрац, который был расстелен под старой осиной. Никита Степанович присел.

— Я хотел сказать, что ты держалась молодцом! Ты действительно помогла нам…

— Он польстился на золотые часы, что были у меня в сумке… А тут бомбежка…

— Понятно. Кстати, ты хорошо говоришь по-немецки. Почему?

Лидия засмеялась.

— Хорошо? Вы-то знаете немецкий, видите, что я говорю с грехом пополам…

— Нет. Я не знаю немецкого…

Лидия попросила:

— Дайте мне закурить. — Она затянулась папиросой. — Немецкий я учила в школе. Учитель был у меня очень хороший. Отличный был учитель немецкого…

— А мне не пришлось выучить иностранный язык…

— Зачем вы разыграли эту комедию? Зачем полезли на рожон, когда он вызвал коммунистов? Вы понимаете, что они могли всех нас расстрелять?

— Понимаю! Может быть, я действительно был не совсем осторожен. Но в такие мгновения думаешь прежде всего о детях. Я решил, что выйду один. Они меня расстреляют, сорвут, что ли, злость. Зато другие останутся целы. А вышли все.

— Ну ладно, теперь это позади…

Никита Степанович внимательно посмотрел на Лидию.

— А впереди самое трудное, Лида. Самое трудное осталось!

— Домой? Возвращаемся? — спросила Лидия.

— Да, — Тишков кивнул. — Дождемся только вечера. Дадим отдохнуть детям, и в путь…

* * *

До сумерек время прошло спокойно. Даже артиллерийских гулов не было слышно. Дети хорошо отдохнули в тишине, поели. С наступлением сумерек обоз стал готовиться в путь. Впрягали лошадей, укладывали на повозки скарб, матрацы, провизию.

И вот по команде Тишкова обоз тронулся в путь по проселочной дороге. Впереди, как и прежде, ехал Тишков, а замыкал обоз на телеге директор Виктор Иванович.

Никита Степанович когда-то бродил в этих местах с охотничьей двустволкой, но совершенно запамятовал, что деревню Оболь от лесовидского леса отделяет река. Забыл он, как и звалась река. И теперь, когда лес вдруг стал редеть, а впереди из сиреневого сумрака вдруг потянуло речной прохладой, он закричал на лошадь:

— Тырр!..

Старая, заросшая травой проселочная дорога, по которой они ехали, уходила в сторону, круто брала к северу… Что там, Тишков не знал. Он проверил по компасу направление — юго-восток. С этой стороны из реденького леса на них накатывалась сиреневая прохлада речного тумана.

— Река! — сказала Лена.

— Да… — Тишков покачал головой. — А я совсем забыл про реку-то…

Прибежал запыхавшийся Виктор Иванович.

— В чем дело?

— Река! — в один голос сказали Тишков и Лена.

— Моста нет?

— Какой тут мост! — невесело усмехнулся Никита Степанович. — Конечно, никаких мостов нет. А если есть, то уж, как пить дать, охраняются гитлеровцами…

Стали собираться взрослые. Пришел, прихрамывая, и Володя Большой. Тишков обнял его за плечи, спросил:

— Как нога?

— Все в порядке, товарищ командир! — бодро отрапортовал Володя.

Он пользовался теперь еще большим уважением со стороны детей. И как это ни странно, именно ранение способствовало его растущему авторитету. Нашлись мальчишки, которые просто позавидовали Володе Большому: ведь он теперь герой, раз у него перевязана нога. И ранение он получил в настоящем бою, от настоящей вражеской пули.

Все это прекрасно понимал Тишков и другие воспитатели. Никита Степанович даже побаивался, как бы «героизм» Володи Большого не навлек на них беду. Ведь появись вдруг фашисты, найдется немало мальчишек, да и девочек, которые захотят также вот «отличиться». Они еще не отдают себе полного отчета в том, что чистая случайность спасла жизнь Володе, что стреляют гитлеровцы метко, хладнокровно. У них не дрогнет рука убить ребенка.

Взрослые и дети собрались вокруг повозки Тишкова, переговариваясь вполголоса о внезапном препятствии, остановившем их движение вперед.

— Никита Степанович! А почему мы должны переправляться через реку? — спросила Лидия. — Не повернуть ли нам оглобли обратно?

— В Лесовидах нас схватят враги…

— Конечно, возвращаться нельзя! — сказала повариха. — Надо идти лесом. Подальше от греха…

— А вдруг мы встретим наши части! Вдруг они здесь где-нибудь есть и помогут нам выбраться! — радостно сказала Зина.

— Конечно! Надо искать наших! А реку переплывем! — это уже говорил Володя Большой. И его тоже все слушали со вниманием.

— Нет, у нас больше никогда не будет таких дискуссий, — строго сказал Тишков. — Все вопросы нашего движения, нашей, так сказать, стратегии будут решать Виктор Иванович, Лена и я. Прошу всех подчиняться этим решениям. А сейчас разойтись по телегам и ждать…

Никто не возражал. Даже Лидия ничего не сказала и молча пошла к своей повозке.

А на телеге Тишкова шло совещание.

— Насколько мне помнится, — говорил Никита Степанович, — за рекой еще километров десять леса, а там и Оболь. Место это глухое, и может статься, что враги его стороной обошли…

— Вязать плоты? — спросил Виктор Иванович.

— А не выслать ли сначала разведку в Оболь? — предложила Лена.

— Разведка нам бы очень помогла, — ответил Никита Степанович. — Но пришлось бы ждать до рассвета… Нет. Обратно нам идти некуда. Видали, что делается в Лесовидах. Я думаю, что самое разумное — вязать плоты. Телеги погрузим, сами вплавь, кроме маленьких, что плавать не умеют. Лошадей тоже вплавь пустим.

— Правильно! — обрадовалась Лена. — Надо идти вперед!

— Два плота и длинные жерди, — решил Виктор Иванович. — Вот и все. Раз десять придется на них туда-сюда переплыть…

— Итак, распределим обязанности. Вы, Виктор Иванович, отвечаете за переправу детей. А ты, Лена, — за плоты и все наше имущество с повозками. Начинайте действовать немедля. Топоры-то у нас есть?

— Заботливый Федор Митрофанович прихватил вместо оружия, — улыбнулся директор.

— Молодец! Что значит — хозяйственник!

Тишков спрыгнул с повозки и пошел разыскивать Федора Митрофановича. И вскоре все уже знали, что «командование» решило вязать плоты.

Детям эта новость пришлась по вкусу. Сильна еще была в них романтика, не настоящая, а та сказочная, сочиненная самими, что присутствовала в играх.

— Во, ребята! — поднял вверх большой палец Володя Маленький, который горазд был на разные выдумки. — Это ведь здорово — на плотах переправляться… Гекльберри Финн на плоту всю Миссисипи проплыл…

— Где это? — спросил Моня.

— В Америке… Я читал. Марк Твен написал об этом. И еще на плоту он прятал негра…

— А почему прятал? — опять спросил Моня.

— А почему мы тебя прячем?

— От фашистов…

— Ну вот. Там свои такие есть, которые негров линчуют…

— Что это — линчуют?

— Вешают, вот что, — Володя положил руку на плечо Моне. — Да ты, брат, не бойся! Мы тебя спрячем. И в обиду не дадим…

Все мужчины, а также ребята постарше получили топоры. Валить деревья оказалось делом не простым. Тем более воспитатели боялись, как бы кто из ребят не подвернулся под дерево, как бы кого не оцарапало ветками. Но ребята оказались послушными. Никто не бежал, пока не было команды.

Женщины и младшие дети плели веревки. Простыни, одеяла — все пошло в ход. Разрезали на ленты и плели. Но материала могло не хватить. И Тишков порекомендовал использовать лозу.

Первый плот соорудили быстро. И стали сталкивать в реку. Придерживали у берега руками, пока ввозили на плот повозку. Потом длинными жердями оттолкнулись, и плот поплыл. Павел Тишков соорудил себе подобие весла, которое вставил между двумя бревнами сзади, и старался при помощи такого «руля» направлять плот.

И вот уже две повозки на другом берегу. Теперь в обратный путь — за оставшимися…

Виктор Иванович построил всех детей в одну шеренгу.

— Ребята! Кто умеет хорошо плавать, сделайте два шага вперед…

Выступили почти все.

— Меня не надо обманывать, — Виктор Иванович покачал головой. — И если кто из вас не умеет хорошо плавать, — сознайтесь сразу…

— Ребята! Не тяните время! — вступил в разговор Володя Большой. — Ведь это не шуточки — переплыть такую реку! Я хоть и мог бы, а вот не поплыву с раненой ногой… Ну, быстро назад все, кто не умеет плавать. А то ведь я могу и по фамилиям назвать!

— Зачем так делать, Володя! Я уверен, ребята прекрасно понимают, что обманывать нельзя…

Многие стали отступать назад.

— Ну вот, — Виктор Иванович улыбнулся. — Теперь по десять человек в группе будем переплывать на тот берег. А те, кто не плавает, поплывут на плотах.

— А можно мне тоже на плотах? — спросил Володя Маленький.

— Почему, Володя? Ведь ты хорошо плаваешь, я знаю, — сказал Виктор Иванович.

— Да мне интереснее было бы… на плотах… Как Гекльберри Финн по Миссисипи!..

«Ах, дети, дети, — грустно подумал Владимир Иванович. — Им бы все играть да играть…»

— На плотах мало места, — сказал он. — И те, кто хорошо плавают, поплывут. И ты, Володя, поплывешь.

Теперь предстояло выяснить, кто из взрослых хорошо плавает, чтобы они сопровождали детей и, если надо, могли их спасти. За это взялись Павел, Зина и Лена. Сам Виктор Иванович тоже решил плыть. А вот Тишков плавал неважно. И он вместе с завхозом решил переправить лошадей.

Но прежде всего поплыли дети. Их одежду погрузили в телегу на плоту. Ребята старались и без всяких осложнений переплыли на другой берег. Так и плыли одна группа за другой.

А когда дети уже были на том берегу, случилась беда.

Испугавшись коряги, стал захлебываться жеребенок. Кони отпрянули в сторону, налетели на плот. С плота скатилась в воду одна повозка, груженная мешками с продовольствием.

Сумерки и туман не позволяли даже хорошо разглядеть, что происходит на середине реки. А когда подоспела подмога, было уже поздно. Тишков не сумел помочь жеребенку. И общий любимец Сокол утонул.

Правда, и Павел, и Зина, и даже Володя Маленький, который неизвестно как очутился здесь с несколькими ребятами, пробовали нырять. Но из этого ничего не вышло. К тому же дети услышали приказ Тишкова немедленно плыть к берегу.

Грустно сидели на другом берегу. Дети жалели жеребенка, взрослые думали о потонувших мешках с продовольствием. Труден и долог путь: что станется с детьми, если кончится вдруг продовольствие?..

— Запрягайте! — распорядился Никита Степанович. — Разве это беда? Нет. Я так думаю, что нам еще везет!..

— Вот бомбежки начнутся! — сказала Лидия. — Если нас заметят на дороге, то могут разбомбить, расстрелять на бреющем полете…

И вдруг в разговор, может быть впервые за весь этот путь, вступила повариха Авдотья Николаевна.

— А вот оно бомбоубежище! — она надела на голову половник. — Ну, кому еще такое нужно? Могу дать! У меня одних кастрюль дюжина… Вам не надобно, а, Лидия?..

И она надела Лидии на голову дуршлаг. И это было очень смешно…

* * *

От реки, где погиб жеребенок и потонуло немало продуктов, шли около часа, потом стали в густом молодом березнячке. Где-то в отдалении уже вели перекличку петухи. По небу прошлись утренние зори. Впереди была деревня Оболь. Никита Степанович это знал. И сейчас, слушая, как спокойно, как обыкновенно и мирно поют петухи, он еще надеялся, что Оболь свободна от оккупантов.

— А теперь нам необходима разведка, — прошептал Тишков Лене. — Кого пошлем?

— Пошлите меня!

— Нет, Лена. Мы останемся с детьми. Пойдут Павел, Зина и… — он помедлил, — Лидия…

— Правильно!

Никита Степанович закурил и задумался, потирая рукой лоб…

— Отец, мы здесь, — Павел слегка тронул Никиту Степановича за плечо. — Мы слушаем тебя.

Тишков внимательно глянул в лицо сына, потом Зины, потом Лидии. Все трое были серьезны и смотрели на командира.

— Слышите? — Никита Степанович поднял вверх палец.

— Петухи поют! — сказал Павел.

— Да. Петухи… Совсем как в мирное время, — Тишков улыбнулся и показал рукой: — Тут, за березняком, будут заводи, болота… Когда-то мы с тобой, Паша, тут уток стреляли. Помнишь?..

— Помню, отец…

— А прямо, откуда петухи слышатся, — деревня Оболь. Можно нам через нее пройти или нет? Если там фашисты, мы уйдем в сторону, болотами. Дорогу я знаю. Если в Оболи нет еще врага, мы сможем отдохнуть, сменить лошадей, может быть, и раздобыть провианта…

— Понимаю, отец, — Павел Кивнул. — Нужна разведка!

— Пойдете втроем. Без оружия. Выясните, есть ли в Оболи фашисты, — Никита Степанович помолчал. — Если попадетесь, о нас ни слова. Скажите, что заблудились. Идете из Верино. Кто такие?..

— Да из клуба, — сказала вдруг Зина.

— Мы артисты! — улыбнулась Лидия.

— Просто мы — клубные работники, — поддержала Зина, — умеем петь и плясать. Руководили художественной самодеятельностью… Быть артистами — всегда легче…

— Пожалуй, что так, — согласился Тишков. — Ведь вы с Павлом действительно занимались в клубе. А Лидия вам поможет. Она это умеет. Я теперь знаю… Но лучше не попадаться. Будьте осторожны. Ведь надо выяснить только, есть ли в Оболи войска…

Трое разведчиков стали готовиться в путь. Собственно, никакой особой подготовки не требовалось. Они уже были порядком измучены. И внешний вид их вполне соответствовал людям, пробирающимся лесами не один день…

Они подошли к деревне, когда уже рассвело.

— Теперь сделаем так, — сказал Павел, когда все трое лежали за старым заброшенным колхозным сараем. — Лидия останется здесь, а мы с Зиной пойдем в деревню, проберемся, прячась за дома. Если через час нас не будет обратно — значит что-то случилось. Ты, Лидия, пойдешь к нашим одна. Скажешь, чтоб уходили…

— Пусть останется Зина, я пойду с тобой. Все-таки я знаю немецкий, — возразила Лидия.

Спорить им дальше не пришлось. Они услышали рев мотоциклов. И увидели, как с дороги сворачивает в деревню колонна фашистских самокатчиков. Солдаты остановились у первых домов, слезли с мотоциклов. Вскинув автоматы, они пошли во дворы.

Слышно было, как закудахтали куры. Раздались короткие автоматные очереди. Стало ясно, что фашисты охотятся на кур. В одном доме послышался детский плач и крики женщины. Из ворот показался рослый солдат, уводивший теленка. Женщина цеплялась за теленка, не пускала.

Тогда фашист ей что-то крикнул по-немецки и ударил прикладом. Женщина упала. К ней, плача, бросился босоногий мальчуган:

— Мама! Мама! Мамочка!..

Фашист хладнокровно полоснул из автомата и мать, и сына.

Павел сжал кулаки.

— Гады! Что делают…

— Идем к нашим, — прошептала Зина.

— Да-да, нам лучше уйти, — согласилась и Лидия.

Разведчики стали отходить к лесу…

— В Оболи гитлеровцы, — коротко доложил Павел.

Тишков опустил лицо в ладони.

— Та-ак… Спасибо, что благополучно возвратились. Теперь идите. И позовите ко мне Виктора Ивановича.

С Виктором Ивановичем Тишков отошел в сторону, они сели на траву, закурили.

— Дела наши, Виктор Иванович, совсем плохи, — сказал Тишков. — Теперь стало ясно, что к своим нам не выбраться…

— Есть еще одна надежда, Никита Степанович…

— Какая?

— Поселок Городок… Там железная дорога… Ветка в стороне… Может быть, там еще наши?

Тишков вздохнул.

— И продукты утопили, и столько сил потратили, а все напрасно… Конечно, надежда не должна покидать нас. Вернуться всегда успеем. Сделаем последнее усилие. Если и в Городке фашисты, придется возвращаться… Через Полоцк.

— Так и поступим, Никита Степанович. Даем команду в путь?

— Да. Идемте. Оставаться здесь опасно. Пойдем через болота. Тут они без трясины, нестрашные. Я знаю. А за болотами начнутся проселочные дороги, отыщем, которая на Городок ведет…

Обоз тронулся в путь. Ребятам раздали по маленькому кусочку черствого хлеба. Тишков присаживался на телеги, всматривался в лица ребят. Какие стали худые, землистые лица. Как серьезно смотрели на него глаза. Он почувствовал, что дети начинают понимать, что такое война…

— Продуктов осталось очень мало, — говорил детям Никита Степанович. — Будем экономить. Затянем потуже пояса. Ничего… Я в детстве своем больше голодал, а вырос вон какой здоровый. Главное, чтобы духом не падать!

И директор детдома, и воспитатели старались поддерживать в детях бодрость. Они рассказывали о Пржевальском, Амундсене, Дежневе, о тех великих путешественниках, которые терпели голод и лишения ради достижения большой цели.

И ребята прислушивались к этим рассказам. Они хотели быть такими же мужественными, как великие путешественники.

* * *

Болотами прошли спокойно, без каких-либо приключений. Но только вышли на дорогу, белую и выжженную солнцем, как неожиданно, откуда-то сбоку вылетели два фашистских истребителя.

— Разбегайся в канавы! — закричал Тишков.

— Они будут стре-е-лять! — закричала Лидия, соскакивая с повозки.

Повариха надела на голову дуршлаг и улыбнулась.

— Вам не потребуется? — спросила она Лидию.

— Нашли время дурачиться! — Лидия бежала к канаве. — Смотрите, они заходят!..

Самолеты на бреющем полете прошли низко над дорогой и выпустили две очереди из пулеметов. Метнулись в сторону лошади, опрокинулись повозки. Но дети остались невредимы, так как спрятались в канаве.

Лежали молча, выжидая. Самолеты больше не вернулись.

— На первый раз только попугали, — снова улыбалась Авдотья Николаевна, продолжая прикрывать голову дуршлагом.

Она первая поднялась и пошла к повозкам. И ее увидели дети, и не могли сдержать смеха. Вскоре хохотали все — и дети и взрослые. Только Лидия не смеялась.

— Лучше бы нам идти лесом, — сказала она Павлу.

— Лесом можно никуда вообще не выйти, навеки заблудиться. Вот какие тут леса, — заметил Тишков, который оказался рядом.

Он замахал рукой.

— Слушайте меня внимательно! Никакой паники! Видите, гитлеровцы сами нас боятся, раз не возвращаются. Но открытым местом мы, конечно, дальше не пойдем. Здесь невдалеке начнется проселочная дорога. Пойдем ею. Только обязательно замаскируем каждую повозку ветками…

И снова застучали топоры. Рубили пушистые ветки берез, прикрывали ими повозки, сами прятались под ветками и даже лошадей замаскировали.

Одна лошадь была ранена, лежала на земле, из спины сочилась кровь. Дети окружили ее, испуганные, в глазах у многих стояли слезы. Увидев врача, стали просить:

— Тетя Лида! Помогите лошадке…

Лидия растерянно развела руками.

— Я не ветеринар… А потом, видите, она подыхает…

Тишков постоял возле раненой лошади, ласково потрепал ее по шее, потом сказал:

— Идите, ребята, усаживайтесь…

Теперь старались двигаться только лесом, проселками.

Было невыносимо жарко. Кончалась вода. А по дороге не попадалось ни озерца, ни болотца, ни лужицы. Дети изнемогали.

Тишков остановил колонну. Спрятались в тени под большими елями. Он разглядывал ребят. И его впервые так сильно поразил их усталый, истощенный вид. Может быть, он был не в праве и здесь рисковать? Может быть, надо было сдаться «на милость победителю»? Но разве фашисты победили?..

Нет! Не могут сломить они советских людей! — В это Никита Степанович верил безгранично. Не сломить им ни взрослых, ни детей. Ни минуту не сомневался он, что оккупация — явление временное.

И еще знал он — от фашистов пощады не жди. Поэтому любая возможность пробраться к нашим вселяла надежду, уверенность.

— Никита Степанович! А правильно ли мы делаем: не говорим взрослым и детям, что пытаемся пробиться к нашим?.. Это вселило бы хоть какую-то уверенность, придало бы силы… — засомневался Виктор Иванович. — Что вас смущает?..

Тишков достал кисет, свернул цигарку — папиросы у них уже кончились. Закурив, он молчал, что-то мучительно обдумывая.

— А вы верите, что мы выберемся? — наконец спросил он Виктора Ивановича.

— Надеюсь на русское авось, дорогой Никита Степанович!

— Да-да! Этим мы, русские, всегда отличались. На авось… В гражданскую мне пришлось быть в окружении. Кольцо белогвардейцев смыкалось. Нам предлагали сдаться, обещали даровать жизнь… А мы умирали, но, не сдавались… День, другой, третий… И на четвертый пришло подкрепление. Вражеское кольцо было прорвано… Вот какое вышло это авось!.. Это не то, что раньше было у мужика — «авось бог даст»… Нет, уважаемый Виктор Иванович! Крепче мы стали, сознательней. И теперь, если надеемся на что-то, значит чувствуем какую-то реальную возможность, пусть ничтожную, но возможность. Ее-то мы и должны использовать!.. А с детьми я поговорю. Только сначала нужно организовать разведку за водой. Тут должны быть болота, родники.

— Кто пойдет?

— Так у нас же организовалась разведывательная группа: Павел, Лидия, Зина…

Разведчики ушли в лес.

* * *

Тишков собрал всех ребят на полянке, предложил им расположиться поудобнее. Ребята легли на траву, молча, сурово смотрели на своего командира.

— Ребята! Я от вас не хочу скрывать ничего. Осталась последняя возможность вырваться к нашим. Это сопряжено с риском. И мы решили рискнуть…

— Так, значит, мы идем к нашим! — воскликнул Володя Большой. — Ура, ребята! Да здравствует наш командир!..

Никита Степанович улыбнулся. Он увидел, как повеселели дети, как оживились их лица.

— Нет, друзья мои, мы не идем… Мы только пытаемся пройти… А сможем ли, — этого никто не знает… Только хочу вам сказать — это последняя попытка. Если пройти не удастся — возвращаемся…

— А давайте все время идти и идти. Когда-нибудь мы ведь выйдем к нашим! — закричал Володя Маленький. — И питаться будем дичью, как Робинзон Крузо…

— Над головой Робинзона Крузо не кружились фашистские стервятники, — заметил Тишков.

— Никита Степанович! — сказал Вася Попов, застенчивый, большой любитель шахмат. — Мы все готовы идти и идти, только бы попасть к нашим. Неужели вы думаете, что мы между собой не совещались?… Да, мы обсудили все и хотели сказать вам. Можно?

— Можно! — сказал Тишков.

— Мы не хотим жить в оккупации, работать на врага. Мы готовы жизнь свою отдать за свободу, за Родину…

Тишков покачал головой, снова закурил.

— Хорошие, громкие, но… слова. У нас нет оружия, нет боеприпасов. Нет даже провианта. В лесах нас ждет голодная смерть. Плохо быть романтиками и фантазерами, лучше — реалистами. А реальная обстановка такова, что у нас нет иной возможности сохранить жизнь, как возвращение…

— Но ведь мы идем к нашим! — закричали ребята.

— Да! Мы переплыли реку, хотя могли сразу повернуть обратно. Мы переплыли ее потому, что я надеялся увидеть Оболь свободной!.. Теперь мы надеемся увидеть свободной железнодорожную станцию Городок. Если и там гитлеровцы — значит, мы отрезаны, значит, мы глубоко в тылу у фашистов…

— А вернувшись домой, — вступил в разговор Виктор Иванович, — все-таки что-то можно придумать… Что-то можно.

Ребята смотрели на него и не очень верили в какую-то возможность жизни при фашистах.

— Я прошу вас всех, ребята, не падать духом. Соблюдать дисциплину. Теперь вы все знаете. Сейчас должна вернуться наша разведка, которую я послал искать воду. Вода будет!

Разведка действительно нашла воду. Совсем невдалеке, в каком-нибудь километре от их стоянки, было чудесное лесное озерцо со спокойной темной водой. Такое мирное озерцо, заросшее у берега кувшинками и водяными лилиями, с совершенно гладкой поверхностью, на которой, как по льду, гоняло из конца в конец множество жуков-долгунцов.

В тишине трещали стрекозы.

И все замерли — и дети и взрослые. Ведь еще не исчез до конца пережитый ужас налета фашистских стервятников, еще слышались в ушах выстрелы, хрипение лошадей, рев моторов. И вдруг — такая удивительно мирная, спокойная тишина!

— Разрешаю всем искупаться! — сказал Тишков.

Ребята закричали, засмеялись, засуетились, но Никита Степанович поднял руку.

— Только без шума!.. В воду тихо, группами…

И дети смело входили в воду, похудевшие, костистые…

— Лида! Почему вы не купаетесь? — спросил Павел.

— Я простужена!

— Я сейчас тебя насильно искупаю! — бросил Павел и обхватил Лидию за плечи. — Или ты плавать не умеешь? Боишься? Так ведь тут по колено…

— Ты меня сейчас же отпустишь или… или я буду кричать, я позову твоего отца…

Лидия не выпускала из рук своей сумочки. И Павел, заметив это, сказал:

— Можно подумать, что у тебя там драгоценности…

— Лекарства, — серьезно сказала Лидия. — Самые ценные…

— Ничего с ними не случится. Пошли купаться?..

— Что я вижу? — удивилась Зина. — Лидия купается! Наконец-то и вы решились… Да вы ведь замечательно плаваете! Чемпионкой могли бы стать…

— Откуда вы знаете, может быть, я и была чемпионкой! — Лидия засмеялась. — А вода — прелесть. Не правда ли?

— Хорошая вода!

— Очень!..

И дети, и взрослые после купания преобразились. И это радовало Тишкова.

— Виктор Иванович! Смотрите, как повеселел наш народ! А это ведь так ценно — сохранить бодрость, жизнерадостность.

Виктор Иванович улыбался.

— Я верю в этих людей, в каждого. Мы обязательно спасем детей…

— Итак, закурим перед решительным «боем»…

— Да-да… Решительным.

Пока они курили, дети одевались. Потом все пошли в лагерь. Дети получили по кусочку хлеба и сахара. Это был обед.

Расселись по телегам и тронулись в путь.

* * *

Шли лесом, открытых пространств избегали.

И вдруг лес оборвался. Впереди — поле, засеянное овсом. А там, за полем, угадывались очертания домов и труб. Это и был Городок.

Кое-где поднимался белыми и черными клубами дым. Вот и решай — что там: мирная жизнь, дымят фабрики и паровозы или пожарища войны?.. Кто мог ответить…

— Разведку? — спросил Виктор Иванович у Тишкова.

— А что она даст? Все равно возвращаться нам через Полоцк.

И вдруг тучей вылетели из-за леса самолеты. Они летели высоко, тяжелые бомбардировщики.

Тишков и Виктор Иванович ждали. Нет, они не сбросили бомбы на Городок, полетели дальше…

— Фашисты… — Тишков вздохнул. — Итак, вперед. Поехали.

Он стегнул лошадь, и пошел обоз через овсы навстречу неизвестному… И каждый надеялся, что в Городке свои, что стоит у перрона состав и даже, может быть, есть свободный вагон для них, для детей, которые столько выстрадали за эти несколько дней пути.

Чем ближе подходили, тем больше волновались. Ведь это была их последняя возможность.

_____

Глава III

УДАР В СПИНУ

Многие здания в Городке еще дымились, разрушенные бомбами. На станции железной дороги рельсы разворочены, вагоны перевернуты.

Когда обоз детдома подошел ближе, у взрослых и у детей похолодела кровь: кругом — на рельсах и на платформе — лежали трупы. Тут были и дети, и старики, и матери, прижимавшие к себе младенцев… Лежали мертвые советские люди, мирные жители, залитые темной, почерневшей кровью.

— Кто-то не успел уехать, мыкался так же, как и мы, — горестно сказал Тишков. — И вот сели эти люди в последний состав. И наверное, радовались, смеялись! Они уже видели себя далеко от фронта, на мирной нашей земле. Они свободнее вздохнули, подумав о судьбе своих детей… Они уверили себя, что спасены… И вдруг… Черная туча фашистских стервятников. Взрывы бомб, пламя, крики!.. Плач детей… И смерть.

Никита Степанович и Виктор Иванович слезли с подвод, подошли ближе к мертвым. Виктор Иванович нагнулся над трупом мальчика, перевернул на спину.

— Изверги! — простонал Виктор Иванович. — Видите, мальчик прошит пулями! Это поработали фашистские автоматчики… Да, здесь была настоящая бойня!..

Уже спрыгнули с подвод дети и стояли немые, горестные, суровые. Теперь они навсегда распрощались со сказкой, потому что увидели смерть в лицо, узнали, что такое война, поняли, что такое фашизм. Вот и все. Им не нужно ничего объяснять. Никаких лекций, никаких бесед. То, что представилось их взору на станции Городок, сильнее слов.

Надо было немедленно уходить. Хотя и не видно гитлеровцев, они где-то здесь. Ведь слышались в отдалении пулеметные очереди. Где-то фашисты учиняют сейчас очередную расправу. И останется вот также лежать на земле прошитый пулями какой-то советский мальчик, который мечтал однажды взвиться в небо на быстрокрылом самолете…

— Виктор Иванович! Вам не кажется, что кто-то стонет? — воскликнул Тишков.

— Стонет?.. Н-нет… Я не слышу…

— А мне все чудится, будто стон… Или это мое собственное сердце стонет? Моя душа? — Никита Степанович провел рукой по лицу, скрипнул зубами. — Гады! Мирных жителей, детей, стариков… Нет, я не могу их так оставить. Пусть Лидия и Зина осмотрят… Может быть, кто-то еще жив, кому-то еще можно помочь!

— Лидия! Зина! — позвал Виктор Иванович.

Девушки подошли. И странно было смотреть Тишкову на чуть приметную кривую улыбочку на лице Лидии. Неужели она и в такую минуту, в этом страшном месте иронизирует над некоторой его растерянностью!..

Зина вся сжалась в комок, плечики ее вздрагивали. И тут она почувствовала, что ее обнимает за плечи Лидия.

— Мужайтесь, девочка! — сказала Лидия. — Мне кажется, вы хотели стать медицинской сестрой?.. С этого начинают все студенты-медики… Я имею в виду анатомический театр… Знаете, что это такое?

— Н-нет…

— Трупы, много трупов… разных трупов…

— Нет, нет, это не анатомический театр! — воскликнул Тишков. — Это зверства фашистов!

— Конечно! — сказала Лидия. — Вы хотите, чтобы мы осмотрели трупы?

— Да-да. Надо осмотреть. Нет ли среди них живых? Может быть, тяжело раненные, но живые! Мне почему-то все время слышится стон…

— Может быть, это сдают нервы? — спросила Лидия. — Хорошо. Мы осмотрим трупы.

От спокойных, звучащих железом слов Лидии Зине стало страшно.

— Я б-боюсь… — призналась она. — Мне жутко видеть кровь…

— Как вам не стыдно! — крикнула на нее Лидия. — Идите за мной и утрите слезы. Сейчас не время для сантиментов!

Девушки пошли, склоняясь над трупами. Разошлись в разные стороны. А Тишков дал команду всему обозу немедленно отходить к лесу.

— Останусь только я с Павлом.

Лидия вернулась первой, отряхивая руки от пыли.

— Дайте закурить, — попросила она у Никиты Степановича.

— Ну, что? — спросил Тишков, скручивая цигарку.

Лидия сначала затянулась, затем сказала, махнув рукой.

— Все мертвы. Их расстреливали в упор. Живых не могло остаться…

— Это евреи?

— Не только. Русские, белорусы…

— Что же нет Зины? — беспокойно спросил Павел.

— Может быть, эта барышня упала в обморок, — язвительно заметила Лидия. — Пойди и посмотри, не принести ли ей воды?..

Но в это время они увидели Зину. Она вела за руки двоих ребятишек, лет по десяти. Измятые, худые, с черными лицами, с глазами, в которых замер ужас.

— Мальчики, дорогие мои, — прошептал Никита Степанович, поглаживая их по встрепанным волосам. — Где вы их нашли? — обратился он к Зине.

— Прятались под телами убитых…

— Как тебя зовут? — спросил Тишков одного.

— Коля…

— А тебя?

— Саша…

— Вы братья?

— Нет. Мы вместе сидели за партой… Мы из одной школы… — ответил Коля.

— И из одного класса, — добавил Саша.

— Что здесь произошло? — спросил Тишков.

— Что? — Коля был удивлен, как эти люди не знают этого. — Сначала нас бомбили…

— Да, — вставил Саша, — нас был целый эшелон школьников.

— Сначала бомбили, — продолжал Коля. — Потом приехали солдаты на мотоциклах. Стали сгонять детей, уводить… А в нашем вагоне взрослые стали стрелять в фашистов, мы не хотели сдаваться…

— Мы закидали гитлеровцев камнями! — вставил Саша.

— Тогда приехали еще фашисты на машинах. У них на рукаве были свастика, и череп, и кости… Они нас стали расстреливать из автоматов. И всех убили. Можно, я сяду? — попросил Коля.

— Садись, конечно, вот сюда, на тумбу, — ответил Тишков.

Едва мальчик сел, голова его склонилась к коленям. И он заснул.

Саша посмотрел на товарища и заплакал.

— Не плачь… — утешала его Зина. — Теперь мы не дадим тебя в обиду! Вы будете жить среди своих, среди друзей!

— Как же вы-то спаслись? — спросил Павел.

— А мы, как увидели, что фашисты убивают, залезли под убитых… Коля под дедушку с бабушкой, а я один ехал, я под наших учителей залез…

— Когда это было?

— Не знаю… Наверное, вчера…

— Вчера?

— Наверное, — Саша пожал плечами и глубоко зевнул. — Мне кажется… Я не помню…

— И все это время вы лежали под трупами!.. — выдохнул Павел.

Саша склонил голову на грудь, глаза его закрылись.

— Мы с Колькой боялись уснуть, чтобы не умереть…

Автоматная стрельба стала приближаться.

— Паша! Берем ребят на руки и бежим! — сказал Никита Степанович.

Павел поднял на руки Сашу, Колю взяли Тишков и Зина. Лидия бежала впереди, а взрослые с детьми сзади. Так и торопились они к лесу, где их дожидался замаскированный ветками обоз.

Вскоре телеги уже двигались по лесу, в объезд Городка.

* * *

Дорога лесная пропала, и пришлось ехать ощупью, по компасу. Сами не заметили, как оказались в болоте.

— Боюсь, что это то самое, Барсучено! — сказал Тишков Лене. — О нем наслышался — непроходимое, с трясинами людоедскими…

— Что же делать? — Лена сощурилась, думая. — Про Барсучено болото каждый наслышался…

— Решение может быть только одно: ребят снять с телег. А вперед пустить разведчиков…

Так и сделали. Но уже первый километр принес огорчения. Тяжело груженные телеги завязли. Лошади тоже не могли идти. Утомленные дети помогали взрослым переносить поклажу на твердую почву, вытаскивать телеги, лошадей. В упорстве и выдержке дети не уступали старшим.

Медленно, метр за метром, продвигались вперед. И чем дальше, тем труднее. Все чаще вязли в болоте телеги, лошади и люди. Дети устали до предела. Некоторые так устали, что сами уже были неспособны двигаться по вязкой почве. Их тоже переносили на руках.

— Эй, Сусанин! — сказала Лидия Тишкову. — Вы нас погубить задумали?

— А что? Вы знаете, как обойти эти болота?

— Назад идти надо.

— Куда же?

— Куда угодно, где есть дороги. Пусть даже гитлеровцы встретятся. Ведь мы не окажем им сопротивления. Мы все равно возвращаемся домой…

Тишков закурил. Положение было очень тяжелое. Дети изнемогали, а впереди непроходимое болото.

— На милость победителю? — спросил Никита Степанович у Виктора Ивановича.

Директор детдома не успел ответить, так как послышались возбужденные голоса разведчиков, и вскоре появились Павел и Зина, а с ними трое крестьян с охотничьими ружьями.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался Тишков с ними.

— День добрый, — разноголосо ответили крестьяне.

— Откуда вы будете?

— Из Шилина, — ответил рослый за всех. — Охота была малость посмотреть, не прет ли и к нам фашист…

— Так у вас еще не были фашисты?

— К нам им не так просто пройти, видите, — улыбнулся крестьянин и показал на завязшие в болоте телеги.

— Товарищи! Мы спасаем детей из детского дома. К нашим пробиться не смогли, теперь держим путь обратно… Помогите нам пройти эти болота…

— Поможем! Конечно, поможем! — загудели колхозники. — Бедные ребята, как устали-то, истощали… О-ох!..

Это было выходом из чрезвычайно трудного положения. Но немало сил еще пришлось потратить, прежде чем проклятое болото осталось позади. Шли небольшими группами. Для лошадей и подвод делали настилы. Переносили на руках измученных детей.

После каждых ста метров делали небольшую передышку. А когда объявлялся привал, дети, как подкошенные, падали куда попало и тут же засыпали. Потом их будили, ставили на ноги, и все шли дальше.

Но вот и Шилино. Врага тут нет. Все село вышло на улицу встречать страшный обоз. Женщины плакали, вздыхали мужчины. Детей развели по избам. Топили бани, готовили обед. Спешили накормить и помыть уставших, валившихся с ног ребятишек.

Местные жители рассказали Никите Степановичу и Виктору Ивановичу, что гитлеровцы пока прошли километрах в десяти отсюда. Были бои с нашими. Сдержать врага не удалось. Он прорвал нашу оборону, углубился далеко вперед. Ну, конечно вернется или подтянет свои тылы. И тогда придет сюда, в Шилино.

— Мужиков у нас осталось человек двадцать. Возьмем с собой баб побойчее, провианту, ружья и — в лес… в болота… Будет фашисту в Шилине очень неудобно… Совсем плохо будет… Умирать он тут станет!

Так говорили Тишкову местные жители. И потом обратились с просьбой:

— Мы тут в одном доме прячем раненого бойца. У вас, наверное, есть врачи? Ему бы помочь надо…

— Конечно, конечно! — Никита Степанович послал Павла разыскать Лидию. — Мы ему поможем…

* * *

Это был казах по национальности. Желтое, изможденное лицо, воспаленные глаза. Когда он увидел Лидию с бинтами в руках, то заплакал, пытался поймать ее руки, чтобы поцеловать.

— Девушка! Я буду жить? Буду?

Лидия осмотрела раны красноармейца и велела позвать Зину.

— Вот, милочка, эти раны надо промыть, а потом перевязать. Ничего опасного у него нет. Пули прошли навылет, не задев даже костей. Напрасно он трусит…

— Нет, нет! Я не трус! — закричал казах и лицо его стало серьезным. — Я десять человек убил! Десять фашистов убил. А они меня окружили и стреляли, стреляли… А я все жив был… Потом упал… Ничего не помнил…

— А я справлюсь? — спросила Зина Лидию.

— Это уж я не знаю, — усмехнулась Лидия. — Перед вами раненый солдат. Если вы его умело перевяжете, он будет жить…

— У ран начали подгнивать края, — сказала Зина. — Я посыплю стрептоцидом… больше у нас ничего нет…

— Оказывается, вы кое-что понимаете!

— Да-да! И обработаю йодом…

Под вечер решено было уходить. Оставаться в Шилино детдомовцам было опасно. Они могли навлечь беду не только на себя, но и на жителей села. Фашистские самолеты несколько раз пролетали низко над селом, точно высматривая что-то, но люди успевали прятаться, и вражеским летчикам были видны лишь пустынные улицы и избы.

Правда, из труб шел дым. И это не было подозрительным. Но если бы гитлеровцы увидели много детей да еще заметили подводы, обязательно открыли бы огонь.

Как только начало темнеть, стали собираться в путь. Тепло попрощались с жителями села, которые дали детям на дорогу продуктов.

Никита Степанович дремал. Уже много дней приходилось ему бодрствовать, а спать совсем было некогда, небольшими урывками только.

Но его разбудили Зина и повариха Авдотья Николаевна, хотя Лена, как верный ординарец командира, всячески оберегала его сон. Зина и Авдотья Николаевна были не на шутку взволнованы.

— О, господи! Сколько еще можно мучить детей! — заговорила повариха. — Все равно на погибель их ведем, в германское рабство… Так зачем же эти мучения, я вас спрашиваю? Не лучше ли выйти на дорогу, да и сдаться фашисту…

— Никита Степанович, у детей жар, — сказала Зина. — Начинается самое страшное — дети заболевают…

— Да, это самое страшное! — согласился Тишков. — Но выйти на дорогу, как предлагаете вы, Авдотья Николаевна, еще страшнее. Ни на минуту не забывайте того, что видели на железнодорожной станции Городок. Среди нас есть два живых свидетеля этого ужаса — Коля и Саша… Пойдите, поговорите с ними. И вы узнаете, какой «милости» можно ожидать от фашистов. Смерть…

Тут к телеге подошла и Лидия. Она тоже была озабочена.

— Дети заболели! — сказала она. — Не лучше ли выйти на дорогу?

— Нет! Мы вернемся в свой дом, но будем двигаться лесом. А детей надо лечить! Одной ночи вам хватит, чтобы осмотреть детей и оказать какую-то помощь?

Лидия пожала плечами:

— Попробуем…

— Зина, — сказал Тишков, — учись хладнокровию у Лиды. А для начинающей медсестры лучшей практики, чем в походных условиях, не придумаешь. Действуйте, девочки!

Был объявлен привал. Дети расположились, кто на телегах, кто под ними, кто на траве под деревьями. Все дети спали. И только слышно было, как некоторые стонут во сне. Или болит что-то, или снится что-нибудь тяжелое…

Лидия и Зина осматривали детей по очереди. Заставляли пить лекарства.

А Тишков сказал Лене:

— Вот что. Я не имею права больше брать только на себя командование и все решения. Соберем сейчас всех коммунистов и комсомольцев. Надо поговорить…

— Хорошо. Я всех соберу.

— Да. Немедленно.

Собрались на полянке, сидели в темноте, только светились иногда огоньки самокруток.

— Товарищи! Партийно-комсомольское собрание считаю открытым. На повестке — один вопрос. Как нам дальше быть? Какие принять меры для спасения детей. Виктор Иванович, вы хотите что-то сказать?

— Да. Положение, товарищи, у нас создалось трудное. Десять дней мы пытаемся пробиться к нашим… И все безрезультатно. Нужно отметить, что все воспитатели мужественно борются за спасение детей, преодолевают неимоверные трудности, терпят лишения… Мы забыли о себе, каждый думает только о ребятах… Теперь разрешите подвести некоторые итоги. Дети, несмотря на то что держались мужественно, героически даже, вконец устали. Прорваться за линию фронта не удалось. Мы возвращаемся домой. Некоторые считают, что лучше просто выйти на дорогу и сдаться в плен. Но есть другой вариант, который поддерживаем мы с Никитой Степановичем: возвращение в свой дом… и по возможности незаметно.

Виктор Иванович замолчал.

— Какие будут предложения? — спросил Тишков.

— А что предлагать? Все правильно, — сказал завхоз Федор Митрофанович. — Домой нам двигать надо. А дома, знаете, и стены помогают…

— Стены-то помогают, но нам надо искать какой-то действенной помощи… Несомненно, остались наши подпольные советские организации. Надо установить с ними связь. Для этого один из нас должен уйти к нашим. Уйти, чтобы сообщить, в какую беду мы попали. — Тишков замолчал, оглядывая присутствующих. — Ведь и в лесах остались люди, действуют подпольные комитеты партии… Называйте кандидатуру, кому мы доверим такое дело.

— Да-а, — протянул завхоз Федор Митрофанович. — Я бы предложил твоего сына Павла послать, да молод больно… Тут нужен человек спокойный, опытный… Такой, как Виктор Иванович…

— А что, если пошлем Виктора Ивановича? Лучшей кандидатуры и не придумаешь… — сказала Лена.

— Что скажете, Виктор Иванович? — обратился Тишков к директору.

— Ну что ж! Кому-то надо идти. И я могу идти; могу потому, что есть на кого оставить детей — это наш замечательный коллектив воспитателей. И особенно я могу положиться на вас, Никита Степанович. — Виктор Иванович вздохнул. — Уверяю, все, что в моих силах, сделаю, чтобы спасти детей. Постараюсь связаться с нашими…

— Хорошо. Мы, кажется, обо всем договорились. На этом собрание закроем. И, как только кончится осмотр детей, тронемся в путь…

* * *

Было совсем раннее утро, когда обоз двинулся в путь. Вышли из леса на дорогу. И хотя дорога была открытой, другого пути не было.

Не успели пройти километр, как утреннюю тишину прорезали гулкие раскаты авиационных моторов. Три фашистских самолета пролетели над обозом и пошли на разворот. Дети побежали к ближайшим кустам прятаться, взрослые тащили на руках больных ребят.

Самолеты летели теперь так низко, что, казалось, решили врезаться в обоз или сесть на дорогу. Дети прижались друг к другу. Все ждали, когда же раздастся холодная, стрекочущая очередь пулемета. Но выстрелов не было.

Самолеты пронеслись, все обволоклось гулом. И только когда подняли головы, увидели в воздухе множество листовок. Они кружились, опускались на дорогу. Вскоре дорога и поле вокруг были усыпаны белыми квадратиками.

А людям не верилось, что самолеты только это и сделали. Все ожидали их возвращения, но самолеты скрылись из виду.

Тишков замахал рукой, показывая, чтобы все спешили на телеги: надо скорее идти вперед и скрыться в лесу.

Он поднял одну листовку и прочел по-русски: «Местные жители, покинувшие свои села, должны вернуться домой. Кто будет прятаться в лесу, будет расстреливаться на месте».

— Виктор Иванович, прочтите… — Тишков протянул листовку директору. — Не уверены фашисты, ох и не надеются даже, что кто-то встретит их хлебом-солью! Знают, что и в тылу у себя спокойного сна им не будет. В леса уходят партизаны…

Виктор Иванович повеселел.

— Конечно! Наши советские люди будут действовать здесь, в глубоком тылу врага. Я разыщу их! Обязательно разыщу! Я проберусь через линию фронта…

— Куда это вы собрались, герои? — как всегда насмешливо спросила проходившая мимо Лидия.

— Ухожу на связь с нашими, Лидочка! — сказал Виктор Иванович. — Постараюсь перейти линию фронта. Может быть, уже орудуют где-то партизаны… Остались ведь какие-то подпольные наши, советские, организации. С кем-то будет возможность связаться. Я расскажу о детях, о каждом из вас. И о тебе, Лидочка, тоже…

Но договорить Виктору Ивановичу так и не пришлось. Спереди к обозу стремительно приближалась вынырнувшая из леса колонна мотоциклистов. Фашисты окружили обоз, выпустили несколько автоматных очередей для устрашения поверх голов людей. Солдаты были в касках, некоторые в зеленых с желтыми пятнами маскировочных халатах.

Воем было приказано слезть с подвод, стоять и не шевелиться. Но ребята были проворнее. И Моня успел залезть под матрацы. А солдаты этого не заметили.

Появилось несколько офицеров с пистолетами в руках. Они прежде всего приказали солдатам забрать все продукты.

Солдаты бросились к телегам.

— Господи! А детям-то что останется! С голоду им помирать? Да? — закричала повариха Авдотья Николаевна, заслоняя собой подводу. Ее ударили по лицу, потом прикладом в спину. Когда она упала, били ногами.

Авдотья Николаевна не кричала, переносила побои молча, стиснув зубы. Только дети, глядя на это, не могли сдержать слез.

Солдаты гоготали, довольные, взваливая на спины мешки с хлебом и крупой. Очистили все, но под матрацы не заглянули.

Один из офицеров подошел к Тишкову и ткнул его дулом пистолета в грудь.

— Коммунист?

— Я педагог…

— Отвечать! Коммунист?

— Я педагог…

Офицер что-то крикнул двум солдатам. Они схватили Тишкова, оттащили в сторону. И принялись бить на глазах у всей колонны.

Вперед выскочил Павел, он бросился на помощь отцу. Но Павла сбили с ног. И его тоже стали жестоко избивать.

Офицеры хватали детей за волосы, кричали, выпучив глаза, брызгая слюной:

— Где коммунисты?

— Кто здесь коммунисты?

Лидия попыталась было что-то сказать по-немецки, но ей сразу же досталось кожаной перчаткой по щеке. И она замолчала, злобно поглядывая на ударившего ее офицера зелеными суженными глазами.

Детям тоже доставалось. У некоторых пошла из носа кровь. Но все молчали. Ни слова не было сказано.

Никита Степанович, окровавленный, изодранный, поднялся с земли.

В это время к обозу подъехала легковая машина, в которой сидел важный офицер, седой и старый. Он взмахом руки приостановил расправу.

— Откуда и зачем идете? — спросил он, выходя из машины.

К нему подбежал Павел, вытянул руки по швам и подобострастно произнес:

— Разрешите доложить, господин офицер!

Тишков подумал: «Только бы не переиграл, не переусердствовал!»

Офицер ответил через переводчика:

— Докладывайте.

— Мы все тут являемся преданными Германии! И на благо великой Германии мы, старшие, решили сохранить эту рабочую силу. Теперь ведем детей в тыл, туда, куда указали нам ваши коллеги еще в Лесовидах…

— В Лесовидах? — переспросил офицер. — Среди вас есть коммунисты?

— Все преданы великой Германии! — воскликнул Павел.

Офицер как будто остался доволен. Он медленно прошелся вдоль колонны детдомовцев, вглядываясь в лица. Остановился возле поварихи.

— За что так избита?

Повариха молчала. И переводчик еще раз задал ей тот же вопрос:

— За что избита?

— А что же дети теперь голодными останутся? Идти еще далеко… А эти… ваши солдаты обобрали нас. Ни крошки хлеба детям не оставили! Кому нужна такая рабочая сила — хворая и голодная?..

— Ничего! — Офицер улыбнулся. — Придете на место — там вас и накормят.

Затем офицер нахмурился и спросил Авдотью Николаевну:

— Кто тут коммунист? Отвечать!!!

— Какие там коммунисты, — повариха пыталась улыбнуться. — Вот кто тут: дети! Больные, истощенные, голодные. Никому вреда никакого не сделали… Посмотрите на них, какие они несчастные. Вы бы им хоть мешочек-то хлеба оставили!..

Офицер махнул рукой и пошел назад. Он сел в машину, крикнул мотоциклистам, чтобы те оставили детдомовский обоз и ехали за ним.

Куда-то очень торопился этот генерал. А так как дорога была лесная, то боялся за свою жизнь.

Поэтому он успокоился только тогда, когда увидел, что фашистские мотоциклисты выстроились впереди и сзади его машины.

Укатили солдаты. Обоз тронулся дальше.

— Повезло! — вздохнул Тишков. — Пока все живы остались!

Павел побежал к Лидии.

— Лидочка! Видела, как я их здорово, а? — радовался он, как мальчишка. — Здорово я их разыграл! И ведь поверили, гады, поверили! Правда?

— Поверили, — сказала Лидия. — Только в следующий раз ты не забудь крикнуть: «Хайль Гитлер!»

— Очень надо! Этого я кричать не буду…

— Тогда тебе не поверят…

— Э-эх, взял бы я автомат, да скосил их всех! Вернемся, я в партизаны уйду. Вот увидишь…

— А Виктор Иванович уходит уже. Ты слышал?

— Да. Мы так решили на собрании…

— На каком собрании?

— Ах, ведь ты не знаешь!.. Вы с Зиной тогда осматривали детей. А у нас было партийно-комсомольское собрание.

— О чем же?

— О том, как будем возвращаться домой. И еще о том, что надо о себе дать знать нашим.

— И это должен сделать Виктор Иванович? Не нашли кого помоложе…

— Да. Он должен пройти к нашим. И он пройдет. Он очень сильный человек. Я его хорошо знаю.

— Когда же он пойдет?

— За Полоцком. Там начнутся знакомые леса. И Виктор Иванович там каждое дерево знает, каждый кустик. Он возьмет с собой все наши документы. Возьмет и карточки, где выписаны данные о детях…

— А это еще зачем?

— Чтобы люди знали, кто мы такие…

* * *

Тишков заметил, что дети изменились до неузнаваемости. И самое страшное — молчание. Они молчат. Постоянно молчат, будто им нечего сказать друг другу. И как только предоставляется возможность, они стараются примоститься где попало и уснуть.

Колонна прибыла в село Сиротино. Обойти его было нельзя, так как только здесь находился мост через реку Черница. А вплавь и на плотах, как раньше, теперь дети переправляться уже не могли.

В Сиротино их также встретили фашисты. Им объяснили, что детский дом направляется в тыл и что это разрешил старший офицер, которого они встретили по дороге.

— Ага! — воскликнул переводчик. — Не врете! Офицер не мог вас не встретить!.. Но я на всякий случай позвоню ему. Поэтому переправу на тот берег пока не разрешаю!

Пришлось остановиться. Да и детям был необходим отдых. Ведь они были голодны. А провизии никакой не осталось. Но, как и прежде, местные жители не оставили детей в беде. Каждый нес из дому то, что мог.

И снова плакали женщины, глядя, как делятся последними крошками дети между собой, как жадно блестят их глаза.

Тишков пошел к повозке Лидии.

— Спирт! — сказал он коротко.

— Спирт?

— Да. У вас где-то был спрятан спирт…

— Есть…

— Надо напоить солдат… В селе всего десяток фашистов. Их надо «угостить». Поручаю это вам с Зиной.

Как только появилась бутыль с прозрачной жидкостью, фашистские солдаты сами бросились к ней.

— О-о! Русский водка? Шнапс!..

— Спирт! — сказал Никита Степанович.

— Шпирт! — солдаты схватили бутыль, открыли крышку, стали нюхать. — О, шпирт!..

И потащили бутыль в один из домов, где были остальные.

Детдомовцы остались без охраны, свободные. Когда из дома, где пили солдаты, послышались громкие выкрики и песни, Тишков дал команду переправляться. Телеги быстро проехали по мосту и скрылись в лесу.

Прошли лес. Теперь шли проселочной дорогой. Сквозь редкий кустарник проглядывался берег реки Черница. И вдруг дети зашумели.

— Что такое? — удивился Тишков.

Он пригляделся и увидел на том берегу реки колонну гитлеровских солдат. Да, это были фашистские солдаты. И шли они плотным строем…

Кто-то из девочек заплакал, еще и еще…

Потом начался артиллерийский обстрел леса. Видимо, немцы подготавливали себе тут дорогу для танков и пехоты. Снаряды летели прямо над головой и, казалось, разрывались в нескольких метрах от повозок.

Земля дрожала, люди оглохли. Но обоз продолжал двигаться все дальше, все ближе к Полоцку.

В Полоцк без разведки решили не входить.

— Никита Степанович! А что, если послать в разведку детей, — предложила Лена.

— Де-тей?

— Да. Пойдут Володя Большой, Володя Маленький и Люся Соротка… Взрослым идти опасно, а детям легче. И потом должны же мы, наконец, доверять пионерам! Они сами горят желанием помочь чем-то… Давайте окажем пионерам доверие.

— Согласен, — кивнул Тишков. — Хорошо. Позовите их. Я объясню задание.

Весть о том, что в разведку пойдут ребята, облетела все телеги. И каждый мальчик, и каждая девочка готовы были выполнить приказ своего командира. Дети воспрянули духом. Они почувствовали, что тоже что-то значат, что и они могут быть полезными.

— Задание такое: выяснить, патрулируют ли фашисты дороги на въезде и выезде из города. Вернуться невредимыми.

— Слушаем, товарищ командир! — ответили ребята и отдали пионерский салют.

* * *

Разведка вернулась быстрее, чем предполагал Никита Степанович.

— Товарищ командир, разрешите доложить! — обратился Володя Большой.

— Докладывайте.

— Все подъезды и выезды в городе патрулируются фашистами. Женщин и детей пропускают так, а у мужчин спрашивают пропуск. Тех, кто без пропуска, задерживают…

— Да-да! — подхватила Люся Соротка. — Задерживают и арестовывают. Связывают руки и грузят в какие-то машины…

— Значит, без пропуска мужчинам не пройти в город?

— Нет. Мы сами видели, — хором ответили ребята.

Положение складывалось трагическое. Много километров труднейшего пути осталось позади. И теперь вдруг такое непреодолимое препятствие…

— Прорваться? — спросил Тишков у Виктора Ивановича.

— Не имеем права. Оставить детский дом без мужчин? Что вы!

— Да-да! Это невозможно, — согласился Тишков. — Надо пойти на хитрость…

— Последовать примеру Мони?

— Это мысль! Только ведь рискованно…

— Один раз можно и рискнуть…

— Так решимся, Виктор Иванович?

— Другого выхода я не вижу…

— Ну, Лена, — обратился Тишков к комсоргу, — прячь нас и руководи этим проездом…

Все мужчины легли на самое дно телег. На них набросали сена, травы, потом положили матрацы, тряпки. Сверху улеглись ребята.

Теперь каждый из ребят знал, что и от него тоже зависит жизнь воспитателей. И ребята во что бы то ни стало хотели отплатить добром за добро, которое им делали взрослые. Телеги были переполнены их худенькими телами.

Идти всем обозом было опасно. Фашисты могли неожиданно открыть огонь. Лена решила, что подводы будут идти по две с небольшими промежутками.

Наступали самые решающие минуты.

На восточной окраине Полоцка первые две подводы окружили гитлеровские солдаты. С ними был офицер, который потребовал объяснений.

— По приказу германского командования детский дом направляется в район Верино…

— Где мужчины? — спросил офицер.

— Были задержаны в селе Сиротино.

Офицер направился к телегам. Остановился у второй, хотел пощупать матрацы, протянул даже руку. Все замерли.

Ожидание было мучительно.

Офицер посмотрел в лица ребят, в эти черные ямки глаз и опустил руку. А потом показал, что можно пропустить обоз в Полоцк.

Благополучно проехали и другие телеги.

Теперь шли через Полоцк. Здесь их никто не задержал. А вот при выезде из города, у моста через Западную Двину, их остановил еще один контрольный пост.

Пояснения теперь давала Лидия. И так как она говорила по-немецки, они, наверное, оказались более убедительными, потому что фашистский офицер даже улыбнулся Лидии, разрешая ехать.

Все подводы проехали, кроме последней, которую офицер заставил остановиться. На подводе ехала Авдотья Николаевна.

— За что били? — спросил офицер, показывая на ее синяки.

— Не хотела отдать продукты, которые были припасены для детей… Поглядите, какие они худые, изможденные. Скелеты, а не дети. Раньше-то они у меня были все кругленькие!

— Значит, хотела утаить продукты?

— Зачем утаивать? Взяли солдаты с телег мешки с продуктами, и все.

— И больше не осталось? Можно не проверять?

Авдотья Николаевна обмерла, потом широким жестом, полным отчаяния, показала на детей:

— Посмотрите на них! Если бы у меня были продукты, неужели я не дала бы их этим голодным детям?… Посмотрите на них…

И дети так смотрели в глаза офицеру, что он отвернулся и махнул рукой, разрешая ехать.

* * *

И вот Полоцк позади.

Обоз остановился в густом лесу на привал. За все эти дни странствий впервые пошел дождь. Да такой проливной, с громом и молниями.

— Самое время, — сказал Виктор Иванович Тишкову. — Ухожу.

— Идите. Все-таки есть надежда. Дадите знать нашим, что детский дом в беде! Двести с лишним детей застряли в тылу у фашистов. И всем угрожает смерть… Есть надежда на подпольщиков… Они помогут. Берегите себя, Виктор Иванович. Этим вы и нас сбережете…

— Будьте спокойны, Никита Степанович, я пройду.

— Уверен! Пистолет при вас?

— Да.

— Покурим?

— Покурим…

Дождь хлестал, как из ведра. Дети залезли под телеги, сжались в комочки.

Из тьмы, озираясь, вышел Павел.

— Ты чего, Паша? — спросил Виктор Иванович.

— Небось Лиду ищет… — буркнул Никита Степанович. — Ох, не к добру это твое увлечение. Да и не время сейчас!.. Ну, угадал? Лиду ищешь?

— Ее!

— А я ухожу, — Виктор Иванович вздохнул.

— Уходите? Сейчас? — воскликнул Павел.

— Сию минуту. Последнюю самокрутку с вами докуриваю. Передавай привет Лиде…

Виктор Иванович поднялся. Они крепко обнялись с Тишковым. Пожали другу другу руки. И Виктор Иванович пошел.

Отойдя метров сто, он вступил в совершенную тьму: все еще гремело, лил дождь. Виктор Иванович радовался этой непогоде — в такую ночь легко скрыться.

Впереди кто-то свистнул. Виктор Иванович остановился. И прямо на него из-за ели вышел завхоз Ваненков.

— Уходишь? — спросил завхоз.

— Да, дорогой друг! Иду к нашим.

— Я провожу маленько…

— Да зачем? Дождь такой…

— Больно расставаться с вами. Столько лет вместе проработали. И вдруг больше увидеться не приведется.

— Дорогой Федор Митрофанович, да что ты вдруг об этом?! Ну, проводи чуток. И гони прочь мрачные мысли…

Они прошли вместе с полкилометра.

— Ну, до свидания, Федор Митрофанович, друг дорогой, до скорого…

Они обнялись, расцеловались, и Виктор Иванович зашагал один. Дождь не прекращался. Виктор Иванович уже промок насквозь. Он остановился под деревам, чтобы поправить намокший плащ, и вдруг вскрикнул от неожиданного удара в спину.

Сзади ему всадили нож.

Виктор Иванович обернулся и от удивления не смог даже произнести знакомого имени:

— Ты?… Почему?.. Зачем?!!

Следующий удар пришелся в грудь.

Виктор Иванович захрипел и свалился замертво.

Лил дождь…

_____

Глава IV

СТРАННЫЙ ОБОЗ

Группа партизан под командованием Ивана Трофимовича Скоблева из бригады «Неуловимые», действовавшая в районе Верино, заминировала мост через реку. В операции участвовали трое: сам Скоблев, Валентин Николаев и Петр Сташенко, поступивший по заданию штаба бригады в полицию и переодетый в гитлеровскую форму.

«Фашистский охранник» невозмутимо выхаживал по мосту, пока Скоблев и Николаев под мостом закладывали мину с часовым механизмом. Сташенко нес охрану с той стороны, откуда подходили и закладывали заряд подрывники. За десять минут до обусловленного временем взрыва он должен был покинуть мост и отойти к обрыву, где в кустарнике маскировались Скоблев и Николаев.

Не первый раз проводили подобную операцию смелые разведчики-партизаны, и все у них было рассчитано по минутам. Не возникало никаких осложнений.

Поэтому Скоблев и Николаев были немало удивлены, когда за десять минут до взрыва «полицай» не покинул моста, а продолжал по нему ходить, всматриваясь куда-то вдаль, на тот берег, который был скрыт от глаз подрывников.

— Осталось десять минут! — Николаев показал на часы. — Что он медлит?

— Сверим часы…

Скоблев достал свои карманные — старинный «Мозер», которым привык верить. Да и «Мозер» показывал, что осталось до взрыва десять минут.

— Что он нам геройство свое показывает? — рассердился Николаев. — Тоже храбрец нашелся! Не люблю я этих «ученых»… Воображает…

— Ну это ты брось! — отозвался Скоблев. — Сташенко не из таких. Отличный разведчик. Мужественный парень. И ни капли зазнайства в нем нет… А то, что он «ученый», что языком немецким владеет, — это его козырь!

— Какого черта он резину тянет! — горячился Николаев, не в меру вспыльчивый. — Сколько осталось?

— Семь минут, — с беспокойством ответил Скоблев. — Да что же он в самом-то деле?

Сташенко продолжал вышагивать по мосту. Отсюда, из оврага, его фигурка казалась совсем маленькой, игрушечной.

— Что у него, часы встали? — нервничал Николаев. — Он должен уже уйти!..

Скоблев снова смотрит на часы.

— Шесть минут… Механизм может сработать и раньше. Парень рискует…

— Я побегу к нему…

— Подожди. Его что-то задерживает на мосту, видишь, он тоже нервничает? Но что? Почему никаких сигналов? Значит, он что-то видит; он, с одной стороны, боится выдать нас, а с другой — не хочет, чтобы мост был взорван…

— За-га-дка-а!..

— Ничего не понимаю…

— Четыре минуты…

Они видят, как «часовой» на мосту остановился и всматривается опять туда, в противоположный берег.

— Да он не думает уходить… — Скоблев нервно пощипывает щетину на подбородке. — Три с половиной минуты…

— Что будем делать? Надо решать!..

Скоблев с полминуты еще смотрит на часового, который застыл посередине моста, потом подталкивает уже приготовившегося бежать Николаева и кричит:

— Снимай мину!..

Николаев бежит из оврага к мосту, пригнувшись, огромными прыжками. Думает ли он в эти мгновения, что сам рискует жизнью? Ведь мина вот-вот может взорваться! Нет. В сознании его только то, что наверху товарищ…

Когда снимает мину, замечает, что руки у него дрожат… Все. Шнур выдернут.

Николаев стирает со лба капли пота. Замирает под мостом, потому что слышит, как пофыркивают лошади и громыхают колеса телег по настилу. Что же там движется?.. Этого он не видит.

Лучше всех видит Сташенко. Да и Скоблев из своего укрытия кое-что разглядел. Правда, он не мог понять, что это за странный обоз. А когда увидел на подводах детей, первым желанием было вскочить и побежать к ним. Но вовремя сдержался. Подумал, что гитлеровцы идут теперь на всякие уловки, чтобы выманить партизан на огонь своих автоматов.

Сташенко поднял руку, останавливая подводу, на которой ехал седой мужчина.

— Кто такой? — спросил Сташенко по-немецки.

— Детский дом. В полном составе удалось избежать эвакуации, чтобы сохранить эти рабочие руки для великой Германии…

Сташенко сделал вид, что не понял седого мужчину и поднял автомат.

— Коммунист? Партизан?

Седой устало покачал головой, потом позвал:

— Лидия! Иди сюда и переведи мои слова этому типу…

Сташенко увидел красивую молодую женщину, которая неторопливо шла к нему.

— Хайль Гитлер!

Сташенко ответил, вытянувшись в струнку:

— Хайль!

— Немецкое командование приказало нам сохранить этих детей для отправки в Германию, — сказала Лидия по-немецки. — Нам удалось спасти их от эвакуации в советский тыл. Теперь мы возвращаемся, чтобы отдать себя в распоряжение коменданта Верино…

Сташенко кивнул. Он старался казаться безразличным и безучастным, но еле сдерживал ту злобу, что уже закипала.

Он смотрел на детей — изможденные, худые, грязные, одетые в изодранные, ставшие тряпками штанишки и курточки. И конечно, они были голодны и больны. Эти несчастные дети с такой ненавистью смотрели на него, что он отвернулся.

— Можно ехать? — спросила Лидия.

— Да… Только кто тут главный?

— Тишков, — Лидия кивнула на седого мужчину. — Тишков был главный…

С дальних телег послышался детский стон.

— У них неважный вид, — сказал Сташенко. — Какие это рабочие руки?.. И наверно, много больных?..

— Есть и больные… — ответила Лидия.

— Поезжайте! — Сташенко отступил в сторону.

Он смотрел на каждую подводу и всюду видел одни и те же глаза детей, полные ненависти и отчаяния. Некоторые дети спали. Некоторые хныкали. Он старался их сосчитать и все время сбивался… Двести или больше детей, советских детей, обреченных на рабство и голодную смерть!

Когда последняя телега скрылась из виду за поворотом дороги, Сташенко быстро побежал за ней…

Мину поставили снова…

И только когда оглушительный взрыв разрезал воздух, когда подбросило над верхушками деревьев в черном облаке дыма обломки моста и потом все стихло, трое партизан остановились, чтобы перевести дыхание от быстрого бега.

Потом еще километров пять ходу лесом, через болото. В полном молчании, хотя Сташенко очень хотелось остановить товарищей, чтобы рассказать о том, что он видел. И лишь когда добрались они до скрытой среди болот на маленьком островке землянки, когда выпили, жадно глотая, по кружке холодной ключевой воды, Скоблев спросил:

— Что там было?

— Паршивцы, предатели! Угоняют наших детей в Германию! Целый детский дом. Говорят, что сознательно не дали детям эвакуироваться…

— Та-ак! — Скоблев нахмурился. — А куда направляются?

— В распоряжение коменданта Верино…

— Сволочи! — Николаев сжал в руках автомат. — Товарищ командир, — обратился он к Скоблеву, — разрешите, перекосим этих гадов…

— Ну перекосишь… А дальше что? Детей куда денешь?

Николаев молчал, покусывая губы.

— Дайте карандаш и бумагу, — сказал Скоблев.

Он уселся подле чурбачка, заменявшего стол, и написал: «Срочное донесение. Командиру бригады «Неуловимые»…»

Скоблев исписал весь лист с одной и с другой стороны. Потом запечатал его в конверт и обратился к Сташенко:

— Ты их видел?

— Да! И лица запомнил…

— Пойдешь к Михаилу Сидоровичу со срочным донесением… Считаю, что оставить этот факт без внимания нельзя. Тут что-то не так. Но без дальнейших указаний из штаба бригады действовать не могу, не имею права. Скажи, что мы ждем срочных указаний…

— Слушаю, товарищ командир! Приказ будет выполнен…

Сташенко, не медля ни минуты, спрятал конверт на груди, взял автомат и пошел к выходу из землянки.

* * *

Путь был не близок, и прибыл Сташенко в расположение штаба бригады только на третьи сутки.

Проверка документов, затем вопрос:

— К кому прибыли?

— Лично к комбригу.

— По какому поводу? Как доложить?

— Прибыл со срочным письмом от подрывной группы Скоблева, действующей в районе Верино.

Часовой велел подождать и спустился в землянку.

Вскоре он появился и пригласил:

— Идите за мной.

Комната была небольшой. Над столом склонились двое: комбриг и комиссар бригады «Неуловимые».

Когда Сташенко вошел, комбриг поднял голову:

— Что там у вас в Верино? Мост взорван?

— Да! Ваш приказ выполнен. Но… произошло непредвиденное.

— Что?

— Я прибыл со срочным донесением от Скоблева.

— Давайте…

Комбриг вскрыл конверт и стал читать:

«Нами, партизанами, в составе Скоблева, Николаева и Сташенко, взорван мост по дороге на Верино. Во время минирования моста «фашистский часовой» Ганс Буттербрах (наш разведчик Сташенко) находился на мосту. Было условлено, что за десять минут до взрыва Сташенко покинет мост. Однако он моста не покинул. И мину пришлось снять с риском для жизни обоих: Николаева и Сташенко…»

Комбриг прервал чтение и посмотрел на Сташенко.

— Вы ведь Сташенко-Буттербрах?

— Так точно.

— Вы стояли на мосту?

— Я, товарищ комбриг…

Комбриг кивнул и снова углубился в чтение:

«Причиной того, что Сташенко остался на мосту, был обоз из шестнадцати подвод, с которым ехало около 200 детей. Таким образом, Сташенко спас им жизнь, рискуя собой.

Как удалось выяснить Сташенко, с обозом следовал в сторону Верино детский дом, о чем сказала ему переводчица, чтобы в полном составе поступить в распоряжение коменданта Верино Шрейдера.

Дети измождены, голодны, много больных.

Считаю, оставить детей мы не вправе…»

Комбриг прочел донесение до конца и передал его комиссару Глазову:

— Здесь предательство или…

Комбриг повернулся и увидел, что Сташенко стоит с полузакрытыми глазами, лицо исхудало, веки воспаленные, красные.

— Не спите?

— Нет.

— Сейчас выпьете горячего чая. Мы с вами немного побеседуем и пойдете спать… Или раньше выспитесь?

— Товарищ комбриг! Я ведь не для того, чтобы спать, сюда торопился… Готов ответить на любые вопросы. Эти дети мне всю душу перевернули…

Комбриг улыбнулся, подошел к Сташенко и силой усадил его на табурет.

— Садитесь. Вы на ногах-то еле стоите…

Комбриг налил в кружку чаю, положил на стол сахар, нарезал хлеба и сала.

— Пейте и ешьте. Вы держитесь молодцом — это я вижу.

Тем временем письмо дочитал Глазов.

— Непонятная и сложная история, Михаил Сидорович.

Едва заметная улыбка пробежала по лицу комбрига.

— Ясно одно: детям мы обязаны помочь. А как мы им поможем, — давайте думать. И знаете, что кажется мне особенно странным, почему они только теперь возвращаются?.. Где были столько времени? Что это за дети?.. Какой детский дом?.. Кто такие воспитатели?.. Очень много возникает вопросов… А теперь, дорогой товарищ Сташенко, пейте чай и кое-что нам расскажите… Ценнее всего ваши личные впечатления. Начнем с главного — дети…

Сташенко отпил из кружки, потом заговорил:

— Страшно было глядеть на них! Глаза, как черные ранки… И в то же время смотрят на меня, как на фашиста, с лютой ненавистью!.. Не то что улыбки, просвета в глазах, в лицах нет. Вот, как на виселицу идут, так и они…

— Значит, — прервал комбриг, обращаясь к Глазову, — дети ненавидят фашистов, они подавлены, страдают…

— Нет таких ребят, которые бы не ненавидели фашистов, — заметил Глазов. — Такой вид был бы у всяких пленных ребятишек.

— Разумеется, это так. Значит, ни о какой добровольной отдаче себя в распоряжение фашистского командования не может быть речи. А теперь расскажите о взрослых…

— На первой телеге сидел пожилой человек. Седой, похожий на учителя, в парусиновом костюме. Исхудавший. Я особенно в лицо его вглядывался: умное, сильное! И честное! Глаза у него честные! И нерадостно смотрел он на меня, угрюмо, будто играл непривычную, навязанную ему роль…

— Кто же он? — спросил комбриг.

— Надо думать, их руководитель, главный, раз ехал на первой подводе… Он и переводчицу вызвал…

— А вы не поинтересовались, кто он? — спросил Глазов.

— Нет, товарищ комиссар. А у переводчицы спросил, кто у них главный…

Комбриг сел за стол и достал блокнот и карандаш:

— И что же она ответила?

— Помню дословно. Она сказала: «Тишков…» Потом добавила: «Тишков был главный…»

— Гм, — комбриг потрепал бороду. — Та-ак. Что значит — был? Опять какая-то загадка… Этот обоз словно из-под земли вынырнул! Если б они шли дорогами, по которым движутся гитлеровцы, мы бы давно имели о них сведения. А тут выходит, что обоз этот или внезапно где-то был сформирован, или шел лесами…

— Тишков… Сидел на первой подводе. Можно предположить, что это директор детского дома, — комбриг сделал в блокноте какие-то пометки. — А скажите, Сташенко, они поверили, что вы фашистский солдат?

— Думаю, поверили. Даже уверен…

— По-русски переговаривались?..

Сташенко задержал кружку у рта.

— Нет. Они все молчали. Говорила только переводчица. Да! Этот, который на первой подводе ехал, назвал меня «типом»… Он сказал переводчице: «Лида! Переведи мои слова этому типу…»

— Какие слова? — спросил комбриг.

— Да о том, что им «в полном составе удалось избежать эвакуации, чтобы сохранить рабочие руки для великой Германии».

— «Рабочие руки?» — Глазов пожал плечами. — Что он имел в виду?

— А не сказал ли он это иронически, имея в виду детей, изможденных, голодных, больных? — заметил комбриг. — Ведь может так статься, что не только дети возвращаются подневольно в тыл врага, но и часть взрослых…

— Что-то тут не так! — решил Глазов. — Откуда они взялись?.. У нас нет никаких сведений, а все главные дороги наши разведчики контролируют…

— Ну, а эта Лида, переводчица, какова? — спросил комбриг у Сташенко.

— Молодая. Лет двадцати пяти. Красивая. Рыжеватая. Глаза зеленые. Улыбается. Даже кокетничает. Немецким владеет в совершенстве, так что я даже боялся — вдруг поймет, что я не немец. А раз не догадалась, думаю, что она не немка и язык учила где-то у нас. Скорее всего она преподавательница немецкого языка. Теперь мне кажется, что говорит она не совсем чисто…

— Кто вам показался особенно подозрительным? — спросил комбриг.

— Никто. Разве что молодой парень, здоровый такой. Он улыбнулся мне, когда проезжал мимо… И на последней подводе пожилой мужчина, небритый, как, впрочем, и остальные. Он помахал мне рукой. Я еще подумал — повар он, что ли? Запомнил я имя молодого парня — Павел, так его назвала переводчица: «Павел, можно ехать». А вот к тому, кто был на последней телеге и точил нож, обратилась женщина, тоже пожилая, обнимавшая ребятишек. Она его назвала. Федор Митрофанович…

— Вот сколько вы успели запомнить! Молодец, — похвалил комбриг. — Ну, скажите мне теперь, что вы сами думаете об этом?

— Но мое мнение может быть ошибочным… — Сташенко замялся. — Я привык наблюдать передвижение гитлеровской пехоты, техники… А разобраться в своих людях за такое короткое время — это очень трудно…

— И все-таки, что вы подумали?

— Предатели… Я так и сказал Скоблеву… Но после того как с вами поговорил, я сомневаюсь… Может быть, они меня обманули?

— Обманули? — Глазов пожал плечами. — Для чего?

— Не хотели, чтобы я к ним придрался. Боялись за детей…

Комбриг встал, прошелся по комнате.

— Так. Больше мы гадать не будем. У нас есть возможность все выяснить… Но об этом чуть позже… А сейчас я попрошу вас, Сташенко, сообщить обстановку в Веринском районе.

— Что вас интересует?

— Какими силами располагает фашистский гарнизон в Верино?

— Там их человек пятьсот. Все хорошо вооружены. Есть артиллерия и минометы. Комендантом назначен Шрейдер…

— Были акции против мирного населения?

— Да. Расстрелы коммунистов…

— Какими сведениями вы еще располагаете?

— По данным наших разведчиков, недавно в Верино прибыла группа тайных полицейских во главе с гестаповцем Кохом…

— Кох! — комбриг посмотрел на Глазова.

— Тот самый Кох? — спросил Глазов.

— Видимо, это он и есть. Появился у нас… Этот выродок был заброшен на нашу территорию еще до войны. Его задачей было подбирать агентуру. Очень опасный!..

— Да, — Глазов покачал головой, — там, где появляется Кох, жди больших неприятностей…

— Фашисты в Веринском районе намерены уничтожить партизан, — сказал Сташенко.

— Поэтому и прибыл Кох… — задумчиво произнес комбриг.

— Конечно, — кивнул Глазов.

— Теперь, Сташенко, идите спать. Вам надо хорошо выспаться, — комбриг ласково посмотрел на партизана. — А завтра утром получите задание для вашей группы. Пока все! Идите…

* * *

В землянке остались только комбриг и комиссар. Некоторое время сидели молча, обдумывая неожиданное донесение.

— Признаюсь, меня очень взволновали дети, их судьба, — комбриг зашагал по комнате. — Вы знаете, я не из сентиментальных. И жизнь наша суровая. Но по правде сказать, не по себе мне сейчас… Конечно, оставить детишек без внимания мы не можем. Возможно, они возвращаются в свой дом. Туда, где жили до войны. Может, им просто не удалось эвакуироваться. Мы обязаны им помочь…

— Надо связаться с Москвой, — сказал Глазов.

— Безусловно. Москву запросим. Но мы должны сообщить Москве и свое мнение. Каким оно будет?

— Правильно вы говорите, Михаил Сидорович, детишек мы не можем оставить в беде!

— Это дело нашей совести… И вот что я думаю, — комбриг подошел к карте, — давайте вспомним все, что нам известно…

Они наклонились, отыскивая на карте Веринский район.

— Здесь есть село Луначарское… Это то самое, где обосновалась банда Бугайлы. Грабители и убийцы. Хладнокровные, жадные. Даже с фашистами делятся неохотно. Но те их всячески поддерживают и снабжают оружием, потому что Бугайла выдает членов партии и комсомольцев. Бугайлу мы еще не смогли ликвидировать.

— Есть непроверенные сведения, что он агент Коха…

— Вот именно. Кох поручил Бугайле держать связь со всей своей агентурой, которую он, возможно, готовил еще до войны. За Бугайлой нужно смотреть. Это может сделать Смирнова, местная учительница, пожилой человек и, несмотря на возраст, одна из лучших наших разведчиц.

— Кстати, от Смирновой известно, что с Бугайлой связаны жители того же села Николай Лукашенок и братья Гладыши…

— Это проверено?

— Да!

— Но ведь Лукашенок просился в отряд Скоблева!

— Да. Им известна фамилия Сташенко… Лукашенок пробовал заводить на этот счет разговор со Смирновой, но она только пожимала плечами и отвечала, что никогда не слыхала о таком…

— Вы передали инструкции Смирновой: при первом же внимании к ней бандитов немедленно прекратить с нами всякую связь?

— Да. Она это знает. И вот несколько дней мы лишены информации из Луначарского…

— Два дня еще выждать надо.

— Конечно.

Комбриг провел карандашом линию между Луначарским и Верино.

— Не так далеко. И кругом леса, болота…

— Может показаться странным почти одновременное появление этого обоза с детьми и Коха в Верино. Расценить, как случайность? Но надо иметь это в виду…

— Странно, что мы не располагали никакими сведениями об этом детском доме. Уж не хитрость ли это самого Коха?

— О Кохе не было сказано, было сказано о Шрейдере. Возможно, Шрейдер хочет отправить этих детей в Германию и тем отличиться!

Комбриг снова заходил по комнате и потом приглушенно сказал:

— Может быть, я и ошибаюсь. Но мне все больше кажется, что это наш детский дом, с нашими, советскими людьми, которые не успели эвакуироваться. А все остальное был маскарад. Что им оставалось делать, если гитлеровцы их обогнали? Только возвращаться обратно, в свой дом.

— Значит, прежде всего надо выяснить, был ли детский дом в районе Верино?

— Да.

— Хорошо, Михаил Сидорович, — Глазов закурил. — Допустим, что детский дом был. А тот ли вернулся?

— Поэтому я и хочу дать задание Скоблеву, выяснить все, что касается детского дома.

— А мы тем временем запросим Москву…

— Это можно сделать сейчас же…

— Согласен с вами. По крайней мере будем знать, существовал ли детский дом в районе Верино до войны. Пойдемте к рации.

Комбриг и комиссар вышли из своей землянки и, пройдя метров сто, спустились в другую, где была оборудована радиорубка.

— С Москвой есть связь? — спросил комбриг.

— С Центром?

— Да.

— Попробую, — ответил радист Владимир Пиняев.

Он включил рацию, замигали красные и зеленые огоньки.

— Есть. Держу связь с Центром…

— Хорошо. Передайте следующую телеграмму на имя начальника управления: «Был ли в районе Верино Белоруссии детский дом и какие есть сведения об его эвакуации? Обнаружен обоз с детьми, двигающийся в тыл оккупантам. Есть предположение, что это местный детский дом, располагавшийся до войны где-то в районе Верино. «Неуловимый».

Как всегда в таких случаях, время, казалось, движется очень медленно. Комбриг и Глазов шагали по комнате. Тихо пели радиосигналы, что-то попискивало, мигало. И как далеко летели сейчас их слова, за многие километры, в Москву…

Когда комбриг держал прямую связь с Москвой, его охватывало волнение, потому что там столица, там бьется сердце Главного штаба, оттуда руководят нашей армией, всей боевой деятельностью.

А разгром фашистов обеспечен. Разве знают они, почти подошедшие к Москве, что глубоко в их тылу действуют мощные партизанские соединения, что ни один шаг фашистов не ускользает от глаз разведчиков? И из всех отрядов донесения летят в Москву…

Комбриг невольно вспомнил собственное детство. Оно прошло в сибирском селе. Что ж вспоминать? Нерадостным оно было. Отец умер рано. На руках у матери осталось восемь ребятишек. Село-то Новопокровка не из богатых. Вот так и батрачили все они, от старшого до меньшого, на кулачье…

А юность — уже в колхозе. В тридцатом году по путевке комсомола пошел матросом на буксир «Новосибирск». Следующий год — добровольное вступление в Красную Армию. Каракумы, пограничная застава, борьба с басмачами. Потом учеба в пограничном училище… Многое дали ему и практика, и обучение погранделу.

И прежде всего он научился разбираться в людях, оказывать им помощь. А это было самым главным. Решительность, бесстрашие, непреклонность… — все эти качества необходимы партизану. Но главное — знать человека, понять его сущность. В конечном итоге решить, годится или подведет.

И комбриг учил своих людей судить о человеке только так: прикидывать, пошел бы с ним в разведку или нет?..

— Есть ответ Москвы! — воскликнул радист.

— Что ответили?

— «Населенный пункт Коровкино, Веринский район, детский дом на 250 человек. Директор Шаров Виктор Иванович. Подробности будут переданы дополнительно. Андрей».

— Почему Шаров? Ведь Сташенко докладывал о Тишкове! — пожал плечами Глазов.

— Главное мы уже знаем, что детский дом был! Итак, Коровкино. Идемте к карте…

* * *

Сташенко спал в землянке комбрига. Его разбудили на самом рассвете.

— Товарищ Сташенко! Вызывает комбриг…

Сташенко вскочил, быстро умылся и поспешил за связным.

— Как спали? — поинтересовался комбриг.

— Спасибо. Не помню, — улыбнулся Сташенко.

— Это хорошо. Значит, выспались?

— Да, выспался…

— Готовы выполнять задание?

— Готов…

— Хорошо. Слушайте меня внимательно. Задание первое. Необходимо собрать все сведения о детском доме в Коровкино…

— В Коровкино?..

— Да. Нам удалось выяснить его местоположение до войны. Нужно тщательно там разведать. Сведения соберете у местных жителей, хорошо известных, и через наших людей. Никому из отряда в Коровкино пока не появляться. Действовать только через связных. Выяснив историю этого детского дома, надо будет узнать, кто такие воспитатели. По возможности, самые подробные сведения о каждом.

— Ясно, товарищ комбриг.

— Обратитесь к учительнице Смирновой. Ее версия должна быть: мне трудно жить, нет теперь пенсии, умираю с голоду. Решила где-то пристроиться, поработать. Пришла в детдом просить, чтобы взяли воспитателем. Она рада будет за детьми ухаживать. Страшно ей, одинокой и старой. Если скажут, что она им не нужна, сразу должна уйти. Никаких подозрительных расспросов с ее стороны не должно быть.

— Ясно, товарищ комбриг!

— Ей нужно выяснить состояние детей, их количество, возраст. Кроме того, узнать их отношение к воспитателям. Понимаете? Их отношение к каждому воспитателю. Кого больше любят, кого меньше, почему.

— Понимаю, товарищ комбриг!

— Она должна уточнить, что с ними случилось, почему не удалась эвакуация… Кроме того, надо установить наличие продуктов. В чем особенно остро нуждаются дети…

— Ясно, товарищ комбриг.

— Все сведения, которые поступят к Скоблеву, останутся у него. Через неделю он должен определить место, где произойдет наша с ним встреча. Какие-то сведения о детском доме нам будут дополнительно сообщены из Москвы.

— Несомненно, детский дом направлялся в Коровкино! Ведь дорога на Верино была чуть левее…

— Вы видели, что они направлялись в Коровкино?

— Да. Теперь я это понял.

— А вы были в Коровкино?

— Давно… Забрели туда с отцом, когда охотились.

— Ну и что?

— Деревенька маленькая… А на отшибе — помещичья усадьба.

— Что она из себя представляет?

— Да так… Тихий домик.

— Вы могли не заметить, а в ней и располагался, наверное, детский дом.

— Может быть.

— Итак, что касается детского дома, вам ясно?

— Ясно, товарищ комбриг.

— Задание второе. Вы знаете, что в Верино прибыл Кох, матерый шпион и убийца. Известно, что он был заслан на территорию Белоруссии еще до войны. Прятался в районе Кировска — Бобруйска. Затем где-то в районе Верино. Есть подозрения, что у Бугайлы. Нужно выяснить, зачем прибыл…

— Ясно, товарищ комбриг!

— Действовать осторожно. Особо осторожно.

— Ясно, товарищ комбриг!

Комбриг прошелся по комнате, потом остановился перед Сташенко.

— Теперь лично для вас задание, Ганс Буттербрах! Вы не должны появляться в населенных пунктах, где вас может кто-то опознать. Бугайла интересовался вами. Ему известна фамилия Сташенко…

— Мой отец в Верино… Они его уже допрашивали. Он сказал, что я ушел к нашим за линию фронта…

— Они этому мало верят, хотя и отпустили. Пока мы не ликвидировали банду Бугайлы, надо быть особенно осторожным!

— Слушаюсь, товарищ комбриг!

— Вам все ясно?

— Так точно!

— Выполняйте задание… — комбриг протянул руку.

Они обменялись крепким рукопожатием. И расстались.

Сташенко проводили до лесной просеки.

Стоял утренний туман. И зябко поеживаясь от сырости и прохлады, разведчик быстро зашагал вперед.

_____

Глава V

СНОВА В РОДНОМ ДОМЕ

Первая ночь.

Самая тревожная из всех когда-либо проведенных детьми здесь, в своем родном доме.

Тишков лежит у открытого окна и курит.

Несколько часов назад их многострадальный обоз вернулся. К счастью, дом не разрушен. И даже фашисты здесь не побывали. Теперь уже хорошо известно, что значит, когда они побывают!..

И откуда у детей появились силенки?

Как только стали узнавать родные места, повскакали с телег и бегом-бегом к своему дому, словно здесь им можно укрыться от всех ужасов, словно здесь нет войны…

— Господи! Господи! — зачастила выскочившая им навстречу Наталья Сова. — Возвернулись! Что ж это — конец Советской власти?..

— Не удалось прорваться, — сказала Зина. — А Советская власть, няня, навечно. Никогда она не кончится…

— Господи! Да какие же вы все стали? Черти, ну прямо черти! Грязные, оборванные, исхудавшие…

Тишков подошел к Наталье.

— Как вы-то здесь жили? Гитлеровцы сюда не заглядывали?

Наталья пожала плечами и покачала головой.

— Дорогой шли… Как-то и в дом заглянули. Смотрят — дом пустой. Я от них у погреб спряталась… Ну и ушли, что им тут делать? Мало ли пустых домов-то теперь!..

— И больше не приходили?

— Нет, — и опять спросила: — А что им тут делать?

— Продукты хоть целы?

Наталья махнула рукой:

— У погребе, что оставили — лежат… Неделю кормиться можно…

— Мы, Наталья, теперь иначе научились. Что раньше за неделю съедали, теперь месяц есть будем…

Да, вот так и поговорили с Натальей. Довольно безрадостно…

Безрадостной была и встреча сестер. Лидия обняла Наталью. Как-то они обе сначала вздохнули, а уже потом поцеловались. Лидия вдруг по-мальчишески похлопала Наталью по спине.

— Ничего, сестренка! Крепись! Видишь, снова мы вместе…

Конечно, люди предельно устали, больны физически, подавлены морально. Вот и получаются такие встречи, даже между родными…

* * *

Тишков сразу подозвал к себе завхоза Ваненкова и повариху.

— Федор Митрофанович, с этой минуты вы отвечаете за каждый грамм хлеба, крупы и других продуктов. А вам, дорогая Авдотья Николаевна, задача — немедленно накормить детей и как следует. Пусть хоть сегодня почувствуют, что они дома!

Потом Тишков вызвал секретаря комсомольской организации Лену.

— Попросите ко мне всех взрослых. Нам надо поговорить…

И вот они сидят на стульях в той же самой комнате, где когда-то проходили педагогические советы, где стоял стол директора Виктора Ивановича Шарова. И сам Виктор Иванович своим мягким голосом, словно боясь задеть чье-либо самолюбие, разбирал здесь сложные «педагогические головоломки», которые задавали иной раз воспитанники, да и сами воспитатели.

Эти воспоминания не столь отдаленных обыкновенных, мирных дней согрели Тишкова, и он, улыбнувшись, сказал очень спокойно, будто все идет как нельзя лучше:

— Будем жить, товарищи!

Он вгляделся в лица людей, и люди встрепенулись, улыбнулись ему в ответ. Они поняли простой смысл этих слов: «будем жить». А жить в их условиях — значит бороться, значит не сдаться на милость фашистам. Жить! Именно жить ради спасения детей.

Тишков продолжал:

— Мы вернулись в свой дом. И пусть мы в оккупации, здесь, среди нас, действуют наши законы. Оккупация явление временное. Я думаю, в этом никто из нас не сомневается. Призываю всех вас, товарищи, приступить к своим обычным обязанностям. Конечно, появились и новые заботы. Прежде всего это касается лечения детей и их питания. В этом отношении положение наше весьма серьезное и тяжелое…

— Ох, уж не лучше ли прямо связаться с оккупантами, пусть и кормят детей. Обязаны, — сказала Наталья Сова.

— Наивный вы человек! — воскликнул Тишков. — Мы-то уже знаем фашистов. Видели их. Смерти в лицо смотрели! Они лишь одним накормить могут досыта: свинцом, пулями, осколками снарядов и мин…

— Однако, Никита Степанович, рано ли поздно враги сюда пожалуют. Может быть, и правда нам дать о себе знать: мол, сами прибыли обратно… — заметил завхоз Ваненков.

— Нет. Не забывайте, что наш директор в это самое время пробирается к нашим. Или уже пробрался. И о спасении детей обязательно позаботятся…

Ваненков покачал головой и крякнул.

— Не забывайте, товарищи, что нас окружают не только враги, а наши, советские люди!

— Выйдем на связь с подпольщиками! — сказал Павел.

— Будем бороться до последнего, — спокойно продолжал Тишков. — Завтра же я поговорю с каждым товарищем. Установим, кто чем будет заниматься, кто за что будет отвечать…

* * *

И вот сейчас Тишков лежит и курит. Луна светит в окно. Сизый дымок от самокрутки поднимается к потолку. Тихо… Впрочем, если прислушаться — доносятся детские стоны. Еще слишком много впечатлений в детских головах, слишком тяжело им, слишком хлебнули горя, чтобы спать спокойно, как в мирное время…

Да и смогут ли они теперь так спать?..

Тишков потянулся, потушил самокрутку. Только теперь заметил, что лег в постель не раздеваясь… На другой кровати спал Павел. Он спал крепко, беззвучно…

Тишков решил обойти комнаты.

Электричества не было. Хорошо, что светит луна. Все было видно в ее зеленоватом свете. Тишков подумал, что в доме нет даже керосина. Палата, где лежали больные, была освещена луной.

Дети спали беспокойно, сбрасывали с себя одеяла и простыни, стонали, просили пить или просто посидеть с ними рядом.

Здесь он увидел Наталью Сову, Зину и Лену. Они передвигались между койками осторожно, боясь разбудить детей, поправляли подушки, поднимали одеяла и простыни. Их руки бережно подвигают детские головки на самый центр подушки, чтобы было удобнее спать…

— Сколько больных? — шепотом спросил Тишков у Зины.

— Пятнадцать…

— Да ведь было больше…

— Лидия решила, что остальные в срочной помощи не нуждаются…

— Ну, ей виднее.

— У нее медикаменты на исходе!

— Не может быть! Мы здесь оставили достаточно…

— Когда уходили, она все медикаменты уничтожила, чтобы не достались врагу…

— Да. Грустно…

— Еще бы! Нет даже аспирина! Нет йода, бинтов — ничего нет. Даже касторки нет!

— Тише, Зиночка! Разбудим детей… Завтра я поговорю с Лидией. Что-нибудь придумаем…

Тишков кивнул и вышел.

Он прошелся по остальным комнатам. Всюду царил сон. Слишком устали дети, слишком утомлены. И свой дом им кажется неприступной крепостью, за стенами которой они чувствуют себя в полной безопасности. Ну что ж, Тишков хотел надеяться, что так и будет…

Он знал, что сегодня не уснет. Поэтому ходил по коридорам. Потом поднялся вверх по лестнице, ведущей на чердак. Там сушился некогда махорочный лист. Может быть, хоть что-нибудь осталось, а то табак уже на исходе…

Тут он вдруг остановился, прислушался. Ему почудилось, что на чердаке кто-то есть. Будто услышал он чей-то стон. Постоял не шевелясь. И точно, стон повторился. И послышалось какое-то шуршание.

Тишков вынул пистолет и резко открыл дверь на чердак.

— Кто здесь? — спросил он, пряча голову за косяк.

Ответом было молчание. Но теперь Тишков ясно ощущал присутствие человека.

— Отвечайте, кто здесь? — снова спросил Тишков.

— Никита Степанович?! — раздался обрадованный и знакомый голос.

— Я. А кто вы?

— Да Клочков я! Клочков! Директор школы из Верино! Милый, родной!..

Тишков спрятал пистолет и взобрался на чердак. Там, в темном углу, на соломе лежал человек, обросший, оборванный, исхудавший…

— Вы ранены, Иннокентий Дмитриевич? — участливо спросил Тишков.

— Да…

— Давно?

— Расскажу потом, милый!.. Да что же это произошло? Неужто фашистов прогнали? А?

— Нет. Нам не удалось эвакуироваться. Вот и вернулись в свой дом…

— И дети?

— Все вернулись…

— А я слышу возню. Отсюда не видно. Думаю, гитлеровцы. Вот и не спустился. А может, еще кто, думаю. Наталья Сова говорила — может, старые хозяева пожалуют…

— Какие же это хозяева?

— Да как их там… Казело…

— И-и-и, батенька мой! Они померли давно!

— Ну, тут их нашлось бы, хозяев…

— Дом-то советский. Наш дом. Вот так!.. Пойдемте вниз. Надо осмотреть вашу рану…

Тишков помог Клочкову встать на ноги, и они медленно спустились по лестнице с чердака. Пошли прямо в комнату Тишкова. Появились, тяжело дыша, и это разбудило Павла. Он увидел в двери две темные фигуры и, не разобрав, что происходит, схватился за автомат.

— Папа! Что с тобой!?

— Иди. Поможешь Иннокентия Дмитриевича Клочкова на кровать положить…

— Иннокентий Дмитриевич!.. — Павел учился у него. — Как вы здесь?

— Ранили, Павлуша… Прятался…

Клочкова положили на кровать.

— Позови Зину, — сказал Павлу Тишков.

— А может, Лидию разбудить?

— Не надо, — Тишков покачал головой. — Она и без того устала…

— Куда тебя ранило?

— В ногу! Черт дери…

— Раньше ты не ругался…

— Тут заругаешься! В ногу, ступню пробило. Ходить не могу…

Вошли Зина и Павел. Зина, увидев Клочкова, оторопела.

— Иннокентий Дмитриевич! Вы ранены?

— Да, Зиночка. Посмотрите ногу… Вот эту…

Зина стала разворачивать тряпки. Тишков горящей лучиной освещал ногу. Зина осмотрела рану. Павел принес тазик. Рану промыли жиденьким раствором марганцовки. Зина перевязала ногу чистым бинтом.

— Я думаю, поправитесь… — сказала она.

— Одному грустновато было, — улыбнулся Клочков, — а теперь-то уж поправлюсь обязательно!

— Ну, лежи теперь смирно, — ласково сказал Тишков. — Курить хочешь?.. Вот ведь забыл… Я за табаком на чердак-то полез!

— Есть там махорочный лист. Только и я не курил. Подозрения чтобы не навлечь. Думал, отлежусь тут. И к партизанам…

— К партизанам?

— А куда же еще?

— Ну, ты вот что… Я все же за табаком-то схожу, а ты потом мне все по порядку расскажешь.

Тишков вышел.

— Как же вам уйти-то не удалось? — спросил Клочков у Павла. — С детьми-то как же вы? И все живы?

— Живы.

— А как чувствует себя Виктор Иванович Шаров? Он здесь?

Павел покачал головой.

— Нет.

— Жив он?

— В разведку послан, к нашим. Да теперь чем поможет?

— Найдет партизан в лесах!

Вернулся Тишков. Скрутил две цигарки.

— Кури, — протянул Клочкову. — Кури и рассказывай все по порядку…

— Сюда фашисты не заглядывали. Они стороной шли… Да, так вот что с самого-то начала было… Райком и райисполком Веринские уходили последними. Не знаю, ушли ли другие, а наша машина в деревне Засорки напоролась на врага. Вот кто был с нами: заведующий роно Игнатенко, заврайфо, завторготделом и водитель автомашины из райкома партии. Все мы были хорошо вооружены. В гражданской одежде. Успели оружие спрятать под сиденье. Думали, они гражданских-то не тронут… Их мотоциклисты нагнали нас. Приказали остановиться. Ну, мы подчинились. Солдаты выволокли нас из машины и стали бить… Да-да, бить ни с того ни с сего. Чем попало и куда попало. Их офицер орал: «Кто коммунисты?» Мы молчим. Бросили нас. Стали обыскивать машину. Нашли оружие… И тут они пришли в ярость. Только этот фашистский офицер оставался спокоен. «Расстрелять, — говорит, — этих русских свиней». И так он это сказал, что невозможно было не плюнуть ему в морду. Шофер за это поплатился жизнью, тут же, на месте. Короткая очередь из автомата буквально прошила его. А нас повели к реке, к обрыву над Ушачей. Знаете, прямо в центре деревни Засорки. Стали скликать местных жителей, чтобы видели, как нас сейчас расстреляют. Тут появился Бугайла…

— Бугайла? — спросил Павел.

— Ну да. Этот оболтус. Вор, лентяй… Он уже при повязке был. Успели фашисты гаду нацепить. Полицай он теперь… Меня он узнал. «Этого, — говорит, — я сам, дозвольте, расстреляю. Он, — говорит, — мне так же, как бес, противен… Учитель он, коммунист. Я, — говорит, — его сам порешу…» И это меня спасло. Стали солдаты стрелять в других. А в меня Бугайла целится. Один раз стрельнул — мимо. «А-а, — думаю, — рука у тебя, у сволочи, дрожит; боишься мне в глаза смотреть, выродок». Ну, как он второй-то раз выстрелил — я и прыгнул в реку, будто убитый. Нырнул… Сколько мог под водой плыл, потом вынырнул, дохнул и снова под воду… Солдаты, наверно, заметили, открыли по воде огонь. Вот в ногу меня и ранило… Кровь по воде пошла, они и решили — конец. А я под кустом ивняка отсиделся. Ночью двинул в лес. Так и полз, пока сюда, к детдому, не выполз…

— Чего ж ты на чердак-то забрался? Наталья вон не забралась. Ты бы у нее и остался… — сказал Тишков. — Она бы укрыла тебя…

— Ну ее, — Клочков нахмурился. — Я ей не доверяю…

— Что это вы так? — спросил Павел.

— Да муж у нее, Струков по фамилии, арестован был еще до войны… Кто ее знает, что она думает…

— Ну, это вы напрасно, — сказал Павел. — По этому Струкову ее не равняйте…

— Я к ней постучался. Она и говорит: идите с богом, куда подальше. Сюда, говорит, или фашисты придут, или хозяева вернутся. Такой дом разве будет пустовать… Я решил, что она права. Но идти не мог. Дала она мне мешок провианту. Я сделал вид, что в лес ушел, а сам на чердак. Думаю, отлежусь, пока нога заживет… А там — к партизанам.

— Да-а, свирепеют фашисты. Но не смогут они завоевать нашу землю, покорить нас! Да-да, сказывается их бессилие… Поэтому и такая жестокость, варварство… — проговорил Тишков.

* * *

Наутро все дети собрались в столовой, как бывало в мирное время. И пайки были довоенные. Ведь Тишков отдал распоряжение в первый день накормить детей как следует.

Зина затеяла провести после завтрака пионерскую линейку.

— Сомневаюсь, уместно ли это теперь, — возразила Лена. — Ребят надо настраивать на другое…

— На что?

— На то, что придется переносить лишения, голодать и мерзнуть, на то, что могут угнать в Германию.

— Я знаю, что это так. Да и дети сами это прекрасно понимают. Они видели звериное лицо фашизма… И все же я хотела бы провести линейку. Мне кажется, это еще больше заставит детей подтянуться, быть готовыми ко всему, даже к самому худшему.

— Линейку провести разрешаю, — вступил в разговор Тишков, до этого молча слушавший девушек.

Зина собрала командиров пионерских отрядов Володю Большого, Володю Маленького, Васю Попова, Люсю Соротку.

— Ребята! После завтрака проведем пионерскую линейку во дворе детдома, где всегда ее проводили. Постройте свои отряды и доложите, кто здоров, кто болен…

— У меня к вам вопрос есть, — сказал Вася Попов.

— Слушаю, Вася.

— Колю и Сашу, тех ребят, что вы в Городке под трупами нашли, в какой отряд зачислить?

— В какой отряд?

— Да. Я с ними подружился. Поэтому, если можно, пусть будут в нашем отряде.

— Хорошо. Пусть они будут в твоем отряде.

Часов в десять утра необычная тишина «тихого домика» вдруг была нарушена приглушенным барабанным боем и тихим, но ясным зовом горна. Горнист прикрывал трубу рукой, чтобы заглушить звук.

Ребята выбегали из дома. На некоторых даже были пионерская форма и красные галстуки.

Пришли и все взрослые.

Лидия, заспанная, осунувшаяся, моргала длинными ресницами и терла глаза, словно она все еще спит.

— Что случилось? — спросила она Павла. — К чему эта кутерьма?

— Пионерская линейка…

— Да какая тут может быть пи-о-нер-ская линейка! Где мы находимся? Или, может быть, Германия уже капитулировала? — Лидия явно была раздражена. — Глупые выдумки. На такое способен только твой па-паша… И конечно, зачинщиком была твоя симпатия Зина…

— Она не моя симпатия…

— Ну, ты ей симпатичен… не все ли равно? Посмотри, посмотри, как она грудь выпятила. Вот дура-то, и красный галстук нацепила. А вот явятся солдаты и повесят за этот галстук на той березе…

— Что с тобой, Лида? — удивился Павел.

Лидия сжала кулаки, сощурилась, губы ее сузились. Минуты три находилась она в таком состоянии. Потом вдруг сразу отошла, обмякла, улыбнулась.

— Я тебя напугала? — спросила она Павла.

— Мне кажется, что Зина придумала очень здорово: в первый день нашего возвращения, на оккупированной врагом территории провести пионерскую линейку.

— Ну, разумеется, это великолепно! Только о врагах-то надо тоже думать…

— Твоя сестра говорила, что они всего один раз сюда заглядывали. Маловероятно, чтобы они вдруг нагрянули сейчас. А кроме того, не думай, что мой отец так уж наивен… Вокруг детдома в лесу посты расставлены из наших ребят. При первой же опасности они дадут знать.

— Ну вот видишь, как все хорошо! — засмеялась Лидия.

Пионеры выстроились. Это была удивительная линейка. Во-первых, не все ребята в форме. Некоторые вообще полуодеты — порваны в дороге штаны и рубахи, а запасной одежды не успели получить.

Молча стояли пионеры, отдавая традиционный салют. На деревянном возвышении, тоже отдавая салют, стояли Тишков и Зина.

— Первый отряд, смирно! — раздается голос Зины. — Командиру первого отряда сдать рапорт!

Володя Большой размашисто шагает к трибуне.

— Товарищ старшая пионервожатая, товарищ секретарь парткома! В первом отряде больных трое. Сегодня утром им лучше. Мы постоянно навещаем больных. Думаем, что они скоро встанут. Настроение у ребят хорошее, боевое! Никто не хочет уходить в Германию…

Один за другим выходили командиры отрядов.

Выслушав всех, Зина сказала:

— Ребята! Обстановка такова, что в любую минуту сюда может нагрянуть враг. Нужно быть к этому готовыми. Во всем подчиняться приказам нашего командира… Будет трудно с продуктами. В доме на исходе лекарства… Поэтому первая ваша пионерская задача — быть сейчас, как никогда, ближе друг к другу, быть друзьями и товарищами, быть братьями, сестрами, родными!

Ребята стояли молча, и после этих слов ряды их, казалось, сомкнулись еще теснее.

— Предоставляю слово Никите Степановичу…

Тишков кашлянул в кулак, пригладил седые волосы.

— Как приятно видеть вас всех здесь, на этой земле, на нашей земле, в нашем доме, где многие из вас росли с младенческих лет. Эта земля временно оккупирована фашистскими захватчиками. Произошло так не потому, что мы слабы… Нет! Мы были сильны и остались сильными! Вероломное нападение Германии — вот что заставило нас отступить. Верьте мне, это ненадолго. Думаю, каждый из вас знает — день и час разгрома фашистов придет!.. Думаю, что о нашем положении уже известно там, по ту сторону фронта, и подпольщикам. Не забывайте, что Виктор Иванович ушел сообщить о нашей беде… Нам сидеть сложа руки тоже нельзя. Небольшими группами все вы, ребята, будете ходить в лес, собирать грибы, ягоды, лекарственные травы, крапиву, щавель… Отдельным пионерам буду давать особые задания… Для всех приказ: соблюдать конспирацию, ни в коем случае не привлекать к себе внимания. Если наскочите на фашистский патруль, называйте просто деревню Коровкино и ни в коем случае не говорите про детский дом… Конечно, может случиться, что завтра сюда приедут грузовики, нас погрузят… Или, может, вас увезут, а нас расстреляют…

Ребята встревоженно загалдели.

— Пионеры! Друзья мои! Надо смотреть правде в глаза! Так может случиться. Что же вы предпримите тогда?

— Мы кинемся на врага! — закричали из рядов. — Не дадим вас убивать! Не хотим ехать в Германию…

— А вот этого делать как раз нельзя. Сохраняйте спокойствие. У вас только одна задача. Запомните, только одна у вас задача — бороться за свою жизнь. Если вы сохраните жизнь, она пригодится, чтобы и за нас отомстить, и новый мир строить… Но не будем мрачно смотреть в завтрашний день. И давайте все вместе споем хорошую старую песню:

Орленок, Орленок, блесни опереньем,

Собою затьми белый свет.

Не хочется думать о смерти, поверь мне,

В шестнадцать мальчишеских лет.

Орленок, Орленок, идут эшелоны,

Победа борьбой решена,

У власти орлиной — орлят миллионы

И нами гордится страна…

Ребята пели…

Многие взрослые не могли сдержать слез. Кончив «Орленка», ребята запели самую любимую песню — «Широка страна моя родная». Маршируя под нее, они разошлись.

— Ну, это уже слишком! — шептала Лидия. — Распелись, будто и правда здесь советская земля!..

— А какая же это земля, Лида? — тронул ее за плечо Павел. — Советская земля и есть. Наша это земля! Отец правильно говорил…

— Потеряв бдительность и осторожность, можно потерять и землю, — ответила Лидия.

* * *

Не теряя зря времени, в тот же день ребята небольшими группами отправились в лес за грибами, ягодами и травами. Лес был, как всегда, красив. Но ребятам — не до того. Они бродили, пригнувшись, чтобы не пропустить ни одного гриба, ни одной ягоды, ни одного листика щавеля или лекарственной травы…

Взрослые отлично понимали, что одними грибами, ягодами и травами не прокормишься. И если чего-то не придумать, уже через неделю наступит голод, дети начнут болеть.

К Тишкову заходили воспитатели. И он вызывал к себе для разговора по двое, по трое.

Федор Митрофанович сообщил с точностью до грамма, сколько осталось на складе продуктов.

— Были спрятаны в погребе, — говорил Ваненков. — Теперь мы их решили перепрятать. Выкопаем яму, кирпичиками выложим, да и спрячем туда. А сверху замаскируем так, что ни один гад не разыщет…

— Мало, слишком мало продуктов, — вздохнул Тишков.

— Недельки на две хватит, если понемножку тянуть. А если с травой пополам мешать, то и на месяц хватит… У меня предложение есть. Позвольте мне, Никита Степанович, сходить в деревню. Я бы и семью свою повидал. А может, чего и соберу из провизии. А? Пойду по дворам — так и так, детский дом вернулся, давайте, граждане, соберем, что можно, детишкам. Ведь всякий поможет…

— Дело говорите… — обрадовался Тишков. — Да и помощников возьмите с собой…

— Нет, — Ваненков махнул рукой, — нет, боюсь. Еще чего с ними случится… Я подводу возьму. В самое рваненькое оденусь и поеду. В лучшем виде, чтобы перед врагом предстать, ежели что…

— Договорились. Действуй, Федор Митрофанович!

За завхозом пришла к Тишкову врач Лидия Сова. Тишков считал, что сейчас два главных вопроса: снабжение детей продуктами и борьба с болезнями.

— Разрешите обратиться, товарищ начальник, — как всегда непринужденно, даже немного развязно приветствовала Лидия парторга. Но он нахмурился и впервые резко оборвал ее:

— Не паясничайте!..

— Простите, Никита Степанович, — Лидия стала серьезной. — Вы же знаете, в каком мы положении: лекарств нет абсолютно никаких. Все запасы, которые брали с собой, кончились…

— Знаю. Что же делать?..

— Выход может быть такой: я должна идти в Верино. И там попытаюсь что-нибудь достать…

— Рискованно.

— Я не боюсь.

— А где вы достанете лекарства?..

— У жителей… Чего-нибудь да раздобуду. Так все-таки лучше, чем сидеть сложа руки и смотреть, как дети болеют. Это же невыносимо…

Лидия достала платочек и утерла глаза.

— Хорошо. Завтра вы расскажете Зине о каждом больном. По-моему, Зина сможет вас заменить. А вы пойдете.

— Спасибо!

— За что вы меня благодарите?

— За доверие, разумеется!

— Возвращайтесь с лекарствами…

— Будьте спокойны, я что-нибудь да раздобуду…

— И вот что, Лида, с кем бы ни встретились — поменьше говорите о нас. Лучше вообще не упоминайте про детский дом…

— Разумеется!

Лидия ушла, как показалось Тишкову, очень довольная.

* * *

Затем Тишков собрал всех мужчин.

— Давайте договоримся, что будем делать при появлении противника, — сказал он.

— Лучше будет, если он нас не увидит, — предложил Клочков.

— Конечно, — согласился Тишков. — Надо найти надежные укрытия. Ребята подобрали в пути трофейные автоматы. Их спрятать. И сами будем прятаться при появлении гитлеровцев. Стрелять запрещаю. Иначе — гибель всем. Гибель детям…

— Я облюбовал чердак, — улыбнулся Клочков. — Там много старых вещей. Вот среди них и буду прятаться. Думаю, солдаты не станут тщательно обшаривать чердак…

— Ты, Павел?

— Во врачебном кабинете Лидии Совы. В комнате, где стоит рентгеновский аппарат, вполне могу укрыться.

— Одобряю…

— А вы, Федор Митрофанович, что придумали?

— Не хочется прятаться-то… Может, они и не тронут такого старика, как я?..

— Нет, нет! Обязательно должны укрыться.

— Тогда я на кухне… В печь залезу…

— В печь? — Тишков улыбнулся.

— А что? В печь… Если заслонку откроют, я им такую рожу сострою — насмерть испугаются. Подумают — сам черт сидит…

— Хорошо. Но советую каждому потренироваться. Надо, чтобы мы умели прятаться быстро и надежно. Я буду в коридоре у детских комнат. Знаете, там есть стенной шкаф… Так вот, надо его, Федор Митрофанович, замаскировать. Дверцы сделать из теса и так подогнать, чтобы от стены не отличить. Мне будет слышно все, что происходит в доме. Это поможет принять в необходимых случаях правильные решения…

— И все-таки мы должны установить, в каких случаях нам можно и нужно оказать вооруженное сопротивление, — заметил Клочков. — Ведь в доме солдат может появиться самое большое две дюжины. Такую группу нам под силу одолеть…

— Если станут стрелять, мы тоже откроем огонь, — предложил Павел.

— Нет. Только в случае массового уничтожения детей… — возразил Тишков.

— Разве можно допустить, чтобы они убили хотя бы одного ребенка? — воскликнул Клочков. — Если даже одного захотят убить, нам надо выступать…

— Нет, — опять возразил Тишков и голос его был тверд. — Вооруженное выступление будет означать наш конец. Фашисты не простят нам и одного убитого солдата. И ради спасения всех детей мы должны быть готовы на жертвы. Поэтому я и призываю всех быть особенно сдержанными.

И мужчины разошлись…

Затем Тишков собрал всех воспитателей. Он объяснил женщинам, что в случае прихода в дом врага они останутся одни. Все мужчины спрячутся, и рассказал куда. Он сказал, что любые зверства со стороны гитлеровцев следует переносить стойко и не поддаваться панике, чтобы не подвергнуть всех детей смертельной опасности.

— Может быть, кто-то из вас или из детей будет убит. Но остальные останутся жить, если выдержат, если будут стойкими и не кинутся на фашистов. Помните, главное — спасение детского коллектива… Если враги надумают увозить детей, мы им дадим бой. Детям при этом бежать в лес и прятаться. Затем собраться всем в доме и ждать прихода новых солдат. Трупы не убирать. В случае их прихода свалить всю вину на партизан. Сказать, что сами вы готовы ехать в Германию. В общем, всякую чепуху… Но, может быть, бой останется незамеченным — тогда трупы уберем подальше. Сымитируем, что на них напали в лесу партизаны…

— Господи! Какие страсти!.. — воскликнула Наталья Сова. — Да их тут и не было еще — фашистов-то… Может, они и не придут. Нужен им очень этот детский дом. А если и погонят куда — зачем стрелять-то!.. Все одно Красная Армия вернется, освободит…

— Я тоже думаю, Никита Степанович, что в случае угона стрелять не следует, — сказала Лидия Сова. — Ничего вы этим не добьетесь!..

— Да. Лучше ехать и сохранить детям жизнь, — сказала и Зина.

— А вы что скажете, Лена? — спросил Тишков секретаря комсомольской организации.

— Товарищи правы. Стрелять не надо. Если нас угонят, вы уйдете к партизанам. И какими-то путями спасете нас…

И вот все разошлись. Тишков остался один. Остался с невеселыми мыслями. Ему стало ясно, что в случае угона детей они бессильны будут что-либо сделать, как-то помешать. Значит, надо искать какой-то другой выход…

_____

Глава VI

ХОЛОСТОЙ ВЫСТРЕЛ

Комендант Верино Шрейдер пил чай с лимоном.

В здание комендатуры по его распоряжению солдаты притащили все вещи девятнадцатого века, которые можно было найти в городе. Для этой цели опустошили местный музей.

Шрейдер восседал в старинном кресле.

На столе, кроме чая, стояла белорусская «Зубровка». Но Шрейдер не пил ничего, кроме крепко заваренного чая. «Зубровка» предназначалась для гостя, которого он ждал.

Шрейдеру было неприятно думать о нем. Тем более что этот гость — его начальник. Он мог делать и приказывать все, что ему вздумается, потому что был из гестапо. И не просто из гестапо, а разведчик, проживший несколько лет в России.

Шрейдер перечитал сведения о детском доме, который не смог эвакуироваться и направлялся в Верино. Сведения поступили из Полоцка. Были проверены. И Шрейдер уже знал примерный путь движения детского дома.

По его расчетам, детский дом теперь должен быть уже в Коровкино. Это неплохой сюрпризик для Коха. Он, Шрейдер, может представить аппарату Геббельса любопытный материал: детский дом решил не уходить в советский тыл, а остаться служить на благо великой Германии! Так сообщалось в донесениях…

Шрейдер пил чай и ждал.

Вошел адъютант и доложил о приходе Коха.

— Просите, Франц, господина Коха. А сами садитесь за перегородку и конспектируйте нашу беседу… Надо на всякий случай сохранять такие документы…

Кох редко заезжал к Шрейдеру, так как участвовал во многих карательных операциях, и это отнимало все его время.

Войдя, Кох рявкнул:

— Хайль Гитлер!

Шрейдер встал, поднял руку:

— Хайль!

И они сели за стол.

Шрейдер налил в рюмку «Зубровки».

— Белорусская водка, — сказал он, подвигая Коху рюмку.

Кох уныло кивнул. Спросил:

— Стакан у вас найдется?

— Да вы совсем обрусели! — пошутил Шрейдер.

— В этом смысле, — Кох щелкнул пальцем по горлу.

Шрейдер подал стакан. Кох сам налил его до краев, кивнул Шрейдеру и выпил залпом…

Шрейдер выжидающе смотрел на Коха. Он презирал и боялся этого мрачного большелобого человека, который и по внешности был похож на палача. Нет, это не солдат! Это могильщик. И когда будет покончено с коммунистами, этих исполнителей тоже надо будет уничтожить. В этом Шрейдер был убежден. И он знал, что фюрер того же мнения…

— Я имею в руках, — медленно проговорил Шрейдер, — приятное донесение, которым, надеюсь, сможет воспользоваться даже сам доктор Геббельс в своих пламенных речах…

— Приятное? — Кох угрюмо усмехнулся. — С фронтов еще может идти приятное. А здесь, на завоеванных территориях, что вас обрадовало?

— Я располагаю замечательным фактом, когда группа русских не захотела эвакуироваться, осталась, готовая работать для нас…

Кох пожал плечами.

— Ну и что? У меня тоже есть такая группа. Бугайла и его люди. Этим не удивишь…

— Нет-нет… У меня нечто другое… — Шрейдер улыбнулся. — Бугайла был вором. Об этом знают в округе… Его никто не любит. Он стоял вне отечества. А у меня — целый детский дом! Дети и воспитатели. Детский дом презрел Советскую власть. Дети хотят служить Германии!.. Неплохо, а?

— Чушь! — угрюмо процедил Кох. — Ерунда!..

Шрейдер обиженно встал. Он был из тех кадровых офицеров, которые, слепо уверовав в Гитлера, были фанатично преданы фашизму, но не знали жизни.

Кох знал это.

— Сядьте, Шрейдер!.. — Кох налил полстакана. — Это все сказки…

— У меня есть документы. Вот донесения…

— Русские обвели вас вокруг пальца!

— Но они ведь вернулись! Это факт!

— Это я не позволил им эвакуироваться.

— Вы?

— Да, я. Детский дом нужен мне.

— Так вы еще до начала военных действий знали о нем?

— Знал.

— Я этого не ожидал! — подавленно просипел Шрейдер. — Я думал, что мы сильны своей идеологией, а не своими шпионами…

— Идеология тут ни при чем. Когда идет война, надо быть солдатом, разведчиком. Когда надо утвердить свою веру, надо уничтожить всех ее противников до одного. — Кох угрюмо смотрел на Шрейдера. — Не будьте идеалистом. И учтите, что все факты о мнимой любви к нам местного населения фабрикуем мы. Такие, как я… А население нас ненавидит…

— Странная агитация… — поднял брови Шрейдер.

— Это жизнь, Шрейдер. Суровая правда. И не болтовней мы можем здесь удержаться, а только выловив коммунистов, всех до единого.

— Итак, вам нужен детский дом. Для чего? — решил переменить тему разговора Шрейдер.

Кох ответил уклончиво:

— Хочу, чтобы вы имели в виду: в детском доме находится мой агент. Один из самых лучших моих агентов.

— Ах, вот оно что!.. — Шрейдер вздохнул. — Только я не могу понять, зачем вам этот детский дом?

Кох закурил и сидел мрачнее тучи. Шрейдер подумал, что Кох не такой уж тупица, как это кажется на первый взгляд, даже напротив, в этой большой черепной коробке мысли скачут коварно и быстро. Иногда нельзя угадать, что решит этот человек.

— Может быть, вы мне откроете карты? — учтиво поинтересовался Шрейдер. — Я как комендант должен знать, что творится на вверенной мне территории…

— Как вы думаете поступать с детским домом? — спросил в свою очередь Кох.

— В таких случаях мы прежде всего проводим обследование и уничтожаем всех евреев, коммунистов и комсомольцев…

— Это всегда успеется, — ответил Кох, стряхивая пепел. — Все в этом детском доме обречены, кроме моего агента, разумеется. Я подписал им смертный приговор, потому что они будут знать кое-что лишнее…

— Ах! — воскликнул Шрейдер и поднес палец к губам. — По-онимаю!.. Вчера прибыла специальная госпитальная комиссия… Понимаю!..

Кох молча курил, разглядывая голубоватый дым.

Шрейдер почувствовал себя совсем обойденным, несчастным, выкинутым из игры. Ему во что бы то ни стало хотелось принять какое-то участие в этом деле, но ничего придумать он не мог.

— И все же я преподнесу подарок аппарату Геббельса! — повторил вдруг Шрейдер. — За время, пока вам будут нужны дети, я проведу свой особый эксперимент — педагогический…

— Что за глупости?

— Глупости!.. — голос Шрейдера зазвенел.

Этого он и ждал. Не зря за фанерной перегородкой сидел его стенографист. Фриц, как считал Шрейдер, не задумывается над тем, что слышит, а действует, как машина. А он, Шрейдер, сумеет высказать великую преданность фюреру. Ну, а затем эти стенограммы Шрейдер спрячет в сейф. Он надеется, что они попадут в кабинеты рейхсканцелярии.

— Так вы говорите — глупости!.. Я хочу уничтожить в них веру в коммунизм! — распалялся Шрейдер. — Заставить признать, что мы для них — боги, высшая раса, что они должны нам служить… Это же детский дом. Трудно перевоспитать ребенка, когда на его глазах мы убиваем отца или мать. А у этих нет ни отца, ни матери. О, я знаю, кто они — дети улицы, воров, убийц, проституток, алкоголиков… Я хочу, чтобы они сами осознали наше превосходство. Они поймут величие Германии, гениальность фюрера!

— Вы какими сведениями располагаете?

— О чем?

— Да вот об этих детях…

Шрейдер вынул сигарету, закурил.

— Кто вы по профессии? Кем были до войны? — спросил он Коха.

— Я всегда был в бою. Я разведчик…

— А я преподавал в школе. Мои ученики стали отличными нацистами, отличными солдатами фюрера! Они не привыкли рассуждать. Они свято верят в гениальность фюрера. На моем учительском столе всегда лежала книга «Майн Кампф». Она служила библией моим ученикам…

— Русские дети другие…

— В чем же другие?.. В том, что они неарийцы, да. И тем более их должна привести в восхищение сила личности фюрера. Представьте, я покажу им кинохронику: парады, марши, здравицы в честь фюрера! Это ли не вызовет в них энтузиазма? Когда они увидят, как плачут женщины, целуя фюреру руки, когда они увидят своих сверстников, готовых по приказу фюрера идти в огонь и в воду, они упадут на колени…

— Сентиментальные рассуждения, — изрек Кох. — Дети русских — сущие дьяволята. И лучшее для них — концентрационные лагеря, постепенное уничтожение…

— И все-таки я добьюсь своего! — напыщенно крикнул Шрейдер. — Им надо внушить, что они могут стать над другими русскими, если будут служить нам, будут верны фюреру…

Шрейдер многозначительно затянулся и выпустил дым.

— Не забывайте, когда мы займем всю территорию до Урала, нам потребуются верные помощники из русских, чтобы управлять на местах, чтобы проводить в жизнь все наши указания… — продолжал выкрикивать он. — Я знаю, что и вам было бы совсем нелегко, если б не такие, как Бугайла…

Теперь Кох не возражал, он только буркнул:

— Стоило прожить столько, сколько я при Советах, чтобы узнать русских!..

— А речи фюрера, — не унимался Шрейдер, — их пламенность! Их зажигательность! Его вдохновенный облик!.. Смотреть на фюрера и слушать его речи невозможно без слез умиления! Я покажу детям кинохронику…

— А на другой день их воспитатели повернут факты этой кинохроники против вас… — заметил иронически Кох.

— Какие воспитатели? — вскочил Шрейдер. — Я уничтожу всех этих воспитателей, носителей красной заразы, коммунистов, комсомольцев!..

— И этого вы не сделаете… — возразил Кох.

— Почему?

— Мне они нужны… Временно пусть сохраняется весь дом, кроме евреев и еще двоих… В лесах прячутся партизаны. Их поддерживает местное население. Мы несем большие потери… Партизаны взрывают мосты, уничтожают наших солдат, наши эшелоны с боеприпасами, которые движутся на фронт… Обстановка сложная. Я реалист и не могу сейчас сказать, что мы здесь утвердились. Партизаны совершают самые дерзкие вылазки и нападения. Видимо, это крупное соединение, которое имеет различные группы в разных местах. Есть сведения, что на нашей территории действуют подпольные коммунистические организации. Но следов к ним, равно как и к партизанам, мы не можем никак отыскать. Моя агентура с ног сбилась…

Кох тяжело дышал, лицо его побагровело; видимо, выпитая водка давала себя знать.

— А причем здесь детский дом?

— Это карта в моей игре. Как только я ее раскрою, детский дом можете отправить в Германию или уничтожить… А сейчас мы должны оставить их в покое. Пусть голодают, подыхают… И партизаны неминуемо заинтересуются этим детским домом. Они появятся в окрестностях… И тогда мой агент доложит, кто с ними связан. У меня в руках появятся нити. Я смогу выловить связных партизан. Я узнаю, где находятся их соединения. Я разгромлю их всех и все их подполье. И вообще, хватит о детском доме! Есть дела посерьезнее.

Кох достал из кармана сложенную вдвое пачку листков, отпечатанных на машинке.

— Рекомендую ознакомиться с этими донесениями…

Шрейдер стал внимательно читать…

«20 июля… В трех километрах юго-восточнее станции Бровуха пущен под откос поезд. Разбилось 20 вагонов с войсками. Партизаны использовали магнитные мины. Оставшихся в живых солдат партизаны расстреливали из пулеметов. Высланный на место карательный отряд следов отхода партизан не обнаружил…»

«23 июля… На железной дороге из Полоцка взорван железнодорожный мост…»

«25 июля… В пяти километрах юго-восточнее станции Свольно на железной дороге Полоцк — Даугавпилс пущен под откос поезд, состоящий из 32 цистерн с бензином. Взорвалось и сгорело 29 цистерн. Много солдат, сопровождавших эшелон, убито. Партизаны ушли в лес без потерь…»

«30 июля… В десяти километрах северо-восточнее станции Полота, на железной дороге Полоцк — Невель пущен под откос эшелон с двумя паровозами. Состав эшелона — 20 груженных боеприпасами вагонов с усиленной охраной. Паровозы пошли под откос и потянули за собой вагоны. Были взрывы снарядов в разбившихся вагонах… Партизаны потерь не имели…»

Шрейдер обжег пальцы о сигарету и с тревогой посмотрел на Коха.

— Читайте все! — сказал Кох. — Вам надо знать, хотя, сами понимаете, огласке это не подлежит, чтобы не деморализовывать наших солдат. Все эти сведения поступают ко мне лично…

Шрейдер снова углубился в чтение…

«3 августа… В пять часов утра группой партизан был пущен под откос эшелон. Взрыв произошел под паровозом у железнодорожной будки № 337 от заложенной под рельсами мины. Разбито 15 вагонов. Паровоз выведен из строя. Партизанам после перестрелки удалось скрыться».

«10 августа… На железной дороге Полоцк — Молодечно в результате взрыва партизанской мины разбились паровоз, 21 вагон и одна цистерна с бензином… Партизаны скрылись…»

«Близ станции Борковичи пущен под откос воинский эшелон — 12 вагонов со снаряжением и два вагона с лошадьми… Бандитов-партизан схватить не удалось…»

«15 августа… В нескольких километрах от станции Индра партизанами были заложены две крупные мины на обеих колеях железной дороги Полоцк — Даугавпилс в 200 метрах одна от другой. В результате двух взрывов были уничтожены: один эшелон с танками — 25 платформ и один эшелон с живой силой — 32 вагона…»

«Отряд бандитов-партизан совершил дерзкий налет на гарнизон Полоцка. Бандиты успели захватить 150 килограммов тола, восемь лошадей и два велосипеда… Партизанам удалось скрыться…»

— Это слишком! — вскричал Шрейдер. — Похоже на то, что не мы их бьем, а они нас!.. Почему вы не прочешите все леса?! Что сказал бы фюрер! Подумать страшно…

— Перестаньте вопить! — Кох налил немного водки… — Такие, как вы, способны только болтать… Сидите здесь и считаете себя наместником, когда даже под ваше кресло подложена мина…

Шрейдер инстинктивно вздрогнул и схватился за ручки кресла.

— Что вас больше всего поразило в этих донесениях?

— Огромные потери в живой силе и технике, которые мы несем! — воскликнул Шрейдер.

— Это естественно. Война есть война. И она немыслима без потерь…

— Дерзость партизан! — сказал Шрейдер.

— И не только это, — Кох выпил. — Вы обратили внимание: в каждой сводке одно и то же.

Кох начал читать:

— «Следов отхода партизан не обнаружили», «Партизаны ушли в лес без потерь», «Партизаны потерь не имели», «Партизанам после перестрелки удалось скрыться», «Партизаны скрылись», «Бандитов-партизан схватить не удалось»… Скрылись, скрылись, скрылись!..

— Какие-то неуловимые! — воскликнул Шрейдер.

— Вот именно — неуловимые!.. — Кох встал и прошелся по комнате. — Мне поручено их уничтожить. И я застрелюсь, если этого не сделаю. Не для того я жил нелегально в этой стране, чтобы теперь не суметь разгадать их тайные связи и уничтожить всю подпольную организацию!..

— Чем я могу быть вам полезен? — спросил Шрейдер. — Я готов принять личное участие…

— В вашем гарнизоне под немецкой фамилией скрывается русский разведчик-партизан… Личность его не установлена. Это сведения от моего агента из детского дома. Когда колонна детдомовцев шла через мост, неподалеку от Коровкино, их встретил часовой в военной форме. Как только колонна прошла, мост был взорван. Я выяснял, что никто охраны на этот мост в тот день не высылал. Надо думать, это были партизаны…

— Почему вы думаете, что он служит у меня в гарнизоне? — удивился Шрейдер. — Он мог просто надеть нашу форму…

— Я бы не говорил об этом, если б не располагал и другими данными, — ответил Кох. — Кто-то знает о перемещении наших эшелонов и войск. Поэтому советую вам быть осторожнее…

— Хорошо. Я прикажу провести тщательную проверку…

— Этого делать не надо. Никакого шума! Все должно быть спокойно. Я сам займусь. А вас просто ставлю в известность. И если мне понадобится ваша помощь, прошу в ней не отказывать…

— Мы солдаты фюрера! — вскричал Шрейдер. — Хайль!

— Хайль!

Кох встал, зашагал по комнате, вобрав голову в плечи и сгорбившись. Шрейдер почувствовал, что этот гестаповец перевернет здесь все вверх дном.

— В самом Верино пока относительно спокойно, — сказал Шрейдер. — Никаких бандитских актов против наших войск нет…

— Знаю, — Кох остановился и пристально посмотрел на Шрейдера. — Вот поэтому я и выбрал своей резиденцией не Полоцк, а Верино. Относительное спокойствие меня вполне устраивает. Но я не сомневаюсь, что в этом паршивом городишке тоже свили себе гнездышко подпольщики-коммунисты. Бугайла мне докладывал, что четырех работников Веринского городского партийного комитета они уничтожили при попытке удрать на машине через линию фронта. Конечно, многие остались здесь. И в Полоцке и в Верино. Они самым тесным образом связаны с партизанами, руководят ими, добывают для них необходимые сведения. И пока мы не уничтожим их всех до единого, я не могу сказать, что мы здесь хозяева, что эта земля завоевана, что это наша земля!..

— Знаете, господин Кох, вы меня очень огорчили… Я солдат и в какой-то степени идеолог национал-социализма… Я работал при штабе и занимался идеологией. Комендантом меня сделали по моей собственной просьбе, поскольку я пожелал поближе ознакомиться с событиями в оккупированных землях России. Меня интересуют всякие эксперименты… И я хотел ими заняться. Вот и этот детский дом подвернулся вполне удачно… Но теперь я вижу, что по чьей-то вине мы там, в Берлине, не получали полных сведений о происходящем на занятых нами территориях. Выходит, образно говоря, что мы в клетке с дикими зверями. Я теперь и правда боюсь, что меня завтра прихлопнут из-за угла… Или это все-таки преувеличено?

— Я не люблю преувеличивать или преуменьшать. Но сегодня спад наших успехов на фронте объясняется активизацией партизанских действий… И это еще только начало. Партизанские отряды не успели объединиться. Еще, наверное, не налажена их связь с центрами, с Москвой… И если не найти и не обезвредить их сейчас, вы представляете, что будет! — Кох выпучил глаза и расстегнул пояс — ему было трудно дышать. — И я не знаю, где будет жарче — на фронте или здесь, в глубоком тылу…

— Однако вы очень мрачно настроены… Я верю не только в нашу военную силу, но и в силу нашей идеологии… И я все-таки докажу вам это на примере… ну хотя бы этого детского дома…

— Попробуйте! — Кох махнул рукой.

— Кстати, вы мне не раскроете имени агента в этом детском доме?..

— Нет!

Я уже сказал, что это один из лучших моих агентов. Я им дорожу. И вам совсем не надо знать, кто он и что он… У агента документ, подписанный мною. С печатью гестапо… В вашем покровительстве он пока не нуждается…

— Любопытно…

— Мой агент лично заинтересован в этом доме… Впрочем, больше я вам ничего не скажу…

— Но тогда игра получается нечестной… — Шрейдер покачал головой. — Я должен знать, какие поручения будет выполнять ваш агент в детском доме…

— Прежде всего агент постарается связаться с партизанами…

— Как это ему удастся?

— Конечно, никакой поддержки от нас детский дом не получит. Пусть издыхают… Тогда взрослые захотят найти пути к партизанам. На это согласится мой агент…

— Логично…

— Возможно, сами партизаны набредут на детский дом и установят связь с его руководителями.

— Тоже верно…

— Наконец, возможно, кто-то из воспитателей детского дома уже связан с подпольными группами. Такие связи агенту поручено выявить…

— Хорошо вы расставили сети…

Кох самодовольно улыбнулся.

— В моей игре все продумано…

* * *

Конечно, Кох лгал. Всего несколько часов назад он устроил своему агенту разнос за то, что был убит директор детского дома. Если бы тот дошел к своим, связь детского дома с подпольщиками и партизанами обязательно наладилась, а следовательно, можно было проследить, откуда тянутся нити и куда. Все стало бы значительно легче.

Теперь дело осложнилось. Придется хватать всех, кто станет активно помогать детскому дому продуктами, и производить тщательную проверку. А среди них большинство окажется просто обывателями, которые из сострадания помогают голодающим детям, стоящим на краю гибели…

Трудно будет разобраться. Кох знал, что, схватив одного-двух разведчиков или связных партизан, он еще ничего не добьется… И вот сейчас, после выпитой водки, он вдруг подумал, что в словах Шрейдера были какие-то верные мыслишки…

Разумеется, Шрейдер наивен. Трескотня радиопередач вскружила голову бывшему учителишке… Но ведь он преподаватель! Каким-то образом он умел влиять на детей. Он их воспитывал. И он правду говорит, что они выросли верными фюреру, Германии… Его ученики сегодня маршируют по землям России. Он научил их не рассуждать, беспрекословно выполнять приказы начальников. Он научил их верить фюреру, как богу.

Он им внушал: «Фюрер будет думать за вас!», «Фюрер будет руководить вами!», «Фюрер — это ваша совесть»! «Будьте крепкими, как сталь, злыми и быстрыми, как цепные собаки!..»

— Любопытно, — произнес Кох, отрывая ладонь от глаз.

— Я думал, что вы вздремнули, — отозвался Шрейдер из соседней комнаты, дверь в которую была открыта. — И решил вам не мешать… Что же показалось вам любопытным?

— Да, вот тот эксперимент, который вы собираетесь провести в детском доме…

— А-а-а… — Шрейдер появился в халате и домашних туфлях.

— Что вас настораживает?

— Ненависть, с которой встречают нас русские…

— Ну, это явление объяснимо уже потому, что мы имеем дело с низшей расой. Представьте себе дикий тропический лес, где обитают обезьяны… Если вы ворветесь, станете разрушать их гнезда, убивать, естественно, они начнут кусаться. Звериный инстинкт самообороны… Но ведь можно выдрессировать этих обезьян. Обычно делают это начиная с детенышей…

— Но вы не знаете русских!

— Я приехал специально, чтобы узнать их…

— Постарайтесь соблазнить детей и выпытать у них какие-либо сведения: кто бывает в детском доме, кто помогает, кого они больше любят…

— Вы хотите, чтобы я стал вам помогать? — Шрейдер улыбнулся. — Я ведь сам предлагал свои услуги… Не сомневайтесь, я применю метод кнута и пряника. И все коммунистическое моментально выветрится у этих маленьких русских. Я заставлю их при виде бутерброда с колбасой целовать мои сапоги… Они будут стоять на коленях перед портретом фюрера…

— Отлично, Шрейдер! Действуйте!..

Кох встал, затянул потуже пояс, прошелся по комнате, затем подошел к карте, которая лежала на круглом столике.

— Теперь я перехожу к самому важному… Из Берлина получено сообщение о подготовке операции под кодовым названием «Десна». По железной дороге через Верино и Полоцк к линии фронта будет поступать новое мощное секретное оружие. Видимо, это будут танки новой системы… Эшелоны должны пройти к фронту без потерь… Мы включаемся в эту операцию и должны обеспечить безопасность…

Шрейдер стал очень серьезным…

— В Верино прибудет генерал Любке!..

— Сам Любке?!

— Да. Здесь состоится его встреча с командующим фронтом…

— Который теперь час? — спохватился вдруг Кох.

— Половина первого ночи…

— Вот что, надо провести одну маленькую операцию… Дело идет о ликвидации нескольких лиц в этом детском доме… Есть донесение моего агента: евреев решено прятать в старой бане, за печкой, которую наполовину разобрали специально для этого. Всех до единого ликвидировать. На чердаке скрывается некий Клочков, директор Веринской школы, сумевший ускользнуть от Бугайлы. Его уничтожить… В коридоре есть потайная дверь. За ней — стенной шкаф, в котором спрячется секретарь партийной организации Тишков. Его уничтожить тоже… Остальных пока не трогать… Операцию провести молниеносно, чтобы никто не мог сообразить, как это произошло. Надо обставить дело так, будто солдаты забрели случайно… Поэтому сразу разгромить кухню. Все продукты изъять и увезти.

— Можно лично руководить операцией? — спросил Шрейдер. — Я бы хотел побывать в детском доме…

— Вы еще там побываете… А сейчас выделите четырех надежных солдат, одного офицера. Мы подождем их возвращения.

* * *

Бронированная легковая машина, на которой был установлен ручной пулемет, неслась по проселочной дороге. Кроме офицера Ганса Штраха, в ней находилось четверо солдат, молчаливых, угрюмо сжимавших в руках автоматы.

— Это где-то здесь! — бросил Штрах шоферу, разглядывая освещенную карманным фонариком карту. — Тормозите и ищите. Где-то здесь должна сворачивать дорога прямо к детскому дому.

Машина замедлила ход, затем свернула направо и снова двинулась быстрее. Вдруг шофер резко затормозил, но машина уже влетела передними колесами в широкую рытвину, перегораживающую дорогу.

— Черт возьми! — вскричал Ганс Штрах. — Кто вырыл этот ров?

Пока вытаскивали машину, прошло около получаса. Наконец, лесом объехали разрытое место и помчались дальше. Теперь стали видны контуры какого-то строения. В окнах замелькали огоньки, словно кто-то чиркал спичками. Когда машина подошла вплотную к дому, там было тихо и темно, словно он пустовал.

— Быстрее, быстрее! — закричал Штрах, когда солдаты стали вылезать из машины. — Прежде всего — в старую баню…

Но где тут старая баня, определить сразу в потемках было нелегко. Поэтому солдаты ворвались в дом. Их встретила ночная няня Наталья Сова.

— Где тут старая баня? — закричал на нее Штрах.

— Пойдемте… — отозвалась Наталья. — Пойдемте…

Двое солдат подошли к бане, ногами распахнули дверь и выстрелили из автоматов. Ни криков, ни стонов не последовало.

Тогда они ворвались в баню. Как было приказано, поспешили к печке, которая действительно оказалась разобранной наполовину. Но никого там не было.

Прикладами они стали громить все, что подвертывалось под руку.

Тем временем двое других солдат и Ганс Штрах обследовали коридор. Они обнаружили потайную дверь. Штрах выпустил в нее автоматную очередь. Потом дверь отворили. Но шкаф был пуст…

— Черт возьми! — выругался Штрах.

Они побежали по лестнице на чердак. Штрах осветил фонариком каждый уголок, но и там было пусто…

Штрах велел двум солдатам идти на кухню и забрать продукты. Вскоре оттуда послышались крики. Он поспешил на кухню. Повариха не хотела отдать солдатам мешок с мукой.

— У нас дети больные! Они голодают! Им это на целый месяц хватит…

Солдаты оттолкнули повариху, и она упала на стойку, где сушилась посуда. Посуда повалилась, загремела.

Когда солдаты снова вышли в коридор, там уже стояли три женщины.

Ганс Штрах подошел к ним и спросил:

— Евреи?! Коммунисты?!

Женщины отрицательно качали головами.

Тогда Штрах велел солдатам осмотреть палаты. Сонные дети не могли понять, что происходит. Многие плакали.

— Где евреи? Где взрослые мужчины? — кричал Ганс Штрах.

Но никто ему ничего не отвечал.

Штрах еще раз поднялся с солдатами на чердак. Они перевернули все, кашляли и чихали от пыли, но никого так и не обнаружили…

Штрах подошел к женщинам и спросил:

— Главный кто?

— Я, — ответила Лена. — Что вам нужно?..

— Есть евреи и коммунисты? Есть мужчины?

— Вы же видите — нет…

— Вы их спрятали?

— Вы же все обыскали…

Ганс Штрах размахнулся и ударил Лену по лицу.

— Свинья! — выругался он.

Дети выглядывали из всех палат, полуодетые, сонные. Горели лучины.

Штраху вдруг стало тоскливо. Он вспомнил, что его друзья сейчас веселятся в ночном клубе, а он, как дурак, торчит в этом вонючем доме. То, что было приказано, он сделал. И не его вина, что на месте никого не оказалось…

Он приказал солдатам идти к машине. Мешок муки они уволокли с собой.

Хлопнули с треском дверцы. Штрах полоснул очередью по окнам верхнего этажа. И машина тронулась обратно в Верино…

* * *

В комендатуре их давно уже дожидались.

— Долго ваши солдаты обделывают это плевое дельце, — заметил Кох.

— Я послал самого оперативного из своих офицеров — Ганса Штраха!

— Я о нем слышал. Решительный, бравый солдат…

— Скоро приедут…

— Да. Если не наскочат на партизан.

— Партизаны так близко?

— Все может быть…

Шрейдер криво усмехнулся:

— Вы меня напрасно пугаете…

— А вы умеете бояться?

Пока Шрейдер обдумывал поязвительнее ответ, под окнами комендатуры заскрипели тормоза.

— Приехали! — воскликнул Шрейдер.

— Ну вот. Теперь в детском доме из мужчин осталось только двое… — выдавил Кох.

Штрах не замедлил явиться.

— Господа! — Штрах остановился в дверях. — Я надеюсь, вы пошутили, послав меня на это задание!

— Разумеется, нет, Ганс! — удивился Шрейдер.

— Тогда, может быть, я чего-то не понял? Или у вас неточные сведения…

— В чем дело? — грозно спросил Кох. — Отвечайте…

— Вы указали три места: старая баня, чердак и коридор с потайным шкафом.

— Да.

— Но там никого не оказалось, — усмехнулся Ганс. — Повоевав немного с духами, мы решили вернуться…

— Как это, никого не оказалось?

— Пусто…

— Странно, — Кох недовольно нахмурился.

— Что же вы предприняли? — опросил Шрейдер, голос которого вдруг стал очень любезен. Он иронически покосился на Коха. — Скажите, Ганс, что вы дальше предприняли?

— Я взял в кухне мешок муки, как было приказано…

— Может быть, вы, господин Кох, решили открыть пекарню и поэтому пригласили нас? — продолжал Шрейдер. — Так вот, свой мешок муки можете взять в машине. Или распорядитесь, куда вам его доставить…

Кох выглядел несколько растерянным.

— Вы говорите правду, что никого не обнаружили? — спросил он Штраха.

— Ни души…

— Ни мужчин, ни детей-евреев?

— Ни души…

— Так как же с мукой? — ехидничал Шрейдер.

— Глупости! — Кох заходил по комнате. — Неужели вы могли подумать, что я шучу?

Тут вступил в разговор Штрах.

— Если вам эта мука не нужна, я сумею ее выгодно реализовать…

— Отдайте ему муку! — бросил Кох. — Он заслужил награду.

Штрах, вытянувшись, рявкнул «хайль!» и ушел.

* * *

Шрейдер сидел, откинувшись в кресле, и пил холодный чай. Он был явно доволен. Кох, выпятив нижнюю губу, смотрел в одну точку, лицо его все более мрачнело.

— Так что же произошло? — спросил Шрейдер.

Кох ничего не ответил, налил оставшуюся водку в стакан и выпил.

— Подкачал ваш агент… — Шрейдер сделал ударение на слове «ваш» и язвительно повторил. — Один из лучших агентов… Получился у вас холостой выстрел…

И Шрейдер не мог удержаться от ехидного смеха. Он даже конфузливо уткнулся носом в халат…

— В этой игре есть люди похитрее вашего агента и вас, — успокоившись, заметил он.

Кох встал, поднял над головой руку.

— Желаю удачного экс-пе-ри-мен-та, — процедил он сквозь зубы. — Хайль!

— Хайль!

Шрейдер снова уселся в кресло. Но теперь ему совсем не хотелось улыбаться. Он, поеживаясь, оглядел темные углы комнаты. Потом громко позвал адъютанта.

— Усилить посты вокруг дома! Ко мне никого не пускать! Обшарить дом! Миноискателями… Живо!

И всю эту ночь Шрейдер спал скверно.

_____

Глава VII

НЕМНОГО О ПРОШЛОМ

Командир отряда Скоблен, выполняя инструкции комбрига, скоро располагал довольно подробными сведениями об истории «тихого домика» в Коровкино.

Как и было приказано, сами партизаны там не появлялись. Сведения поступали в отряд через связных, которые, будто бы случайно, беседовали с местными жителями.

Скоблев самым внимательным образом сопоставил все сведения. И вот что в конечном итоге получилось.

…Когда-то, примерно в середине прошлого столетия, на месте села Коровкино был хутор из четырех дворов. Проживало в нем восемь семей. Основателем его был некий Коровин. Отсюда — и название хутора.

Жил здесь зажиточный крестьянин по фамилии Казело. Предприимчивый хозяин, он быстро стал самым богатым человеком на хуторе. Казело располагал довольно большими средствами. И даже смог послать своего сына Франса учиться в Германию.

Франс Казело успешно учился и унаследовал от отца его деловитость. Он вернулся домой, зная три иностранных языка. Но отца не так интересовало знание сыном языков, как умение вести хозяйство. Однако Франсу не хотелось всю жизнь сидеть за бухгалтерскими книгами в доме отца.

— Разреши, отец, уехать… Погибаю я здесь от тоски!

Отец и слушать не хотел.

Франс сбежал из дому. В Полоцке он решил занять денег у знакомых отца, в первую очередь у некоего Равича.

— Ай-ай!.. — качал головой Равич. — Твой отец такой богатый, а денег не дал… У вас, наверное, что-нибудь произошло? Поссорились?

И тогда Франс чистосердечно признался, что хочет уехать куда-нибудь, где сможет приложить свои знания. Но отец не отпускает, заставляет сидеть за бухгалтерскими книгами.

И Равич пожалел молодого человека. Дал ему сто рублей, правда, с оговоркой:

— Разбогатеешь, вернешь… Я уже получу долг с процентами?..

Франс пообещал вознаградить Равича.

Ста рублей для начала самостоятельной жизни Франсу показалось мало. И он отправился к другому знакомому их семьи, торговцу Шпаку. Торговец довольно скоро согласился дать ему в долг еще сто рублей.

Франс уехал в Сибирь. Где-то в глуши он стал работать на золотых приисках.

Устроился он переводчиком к владельцу прииска Поклевскому. В те годы на приисках было немало представителей иностранных фирм, и прекрасное знание Франсом иностранных языков помогало Поклевскому договариваться с иностранцами, обставлять конкурентов.

Конечно, Франс мог бы найти и более интересную работу, но у Поклевского его задерживало одно обстоятельство. Он влюбился в жену хозяина, красавицу, которая была намного моложе своего мужа.

Случилось так, что Поклевский тяжело заболел и вскоре умер.

Франс, и раньше оказывавший внимание молодой женщине, теперь усиленно ухаживал за вдовой. Поклевская быстро поняла, что одной ей трудно справляться с большим прииском. Кроме того, ей нравилось упорство молодого человека, добивавшегося ее руки.

Она дала согласие. Они поженились. Так Франс Казело, сын зажиточного крестьянина из Коровкино, стал владельцем золотого прииска, считавшегося довольно крупным в Сибири.

Молодые жили дружно. Правда, в первые дни меж ними возник небольшой спор: какую фамилию носить жене. Поклевская не хотела менять фамилии в память о первом муже, который по-отцовски был добр к ней. Франс был согласен тоже сохранить память о своем хозяине, и супруги договорились носить двойную фамилию: Казело-Поклевские.

Несколько лет жили они в Сибири, приумножая свои доходы. Но вот однажды пришла весть из Коровкино, о котором Франс редко вспоминал. Ему писали, что умер отец и оставил сыну наследство.

Приятная весть о наследстве и неприятная о кончине отца заставили Франса вспомнить маленький хутор среди лесов, свое детство. И ему захотелось поехать на родину, уговорил он и жену.

Ей очень понравилось Коровкино и его окрестности. Смешанные глухие леса с чудесными тихими озерами, река в кудрявых берегах, сочные зеленые лужки…

Жители встретили их радушно. Многие уважали хозяйственного мужика Казело и теперь ревностно смотрели, что за сын у покойного. Франс был щедр. Об этом помнят старики.

Казело-Поклевские решили построить в Коровкино дачу, чтобы каждое лето приезжать из Сибири на отдых. Выбрали место в лесу, в нескольких километрах от хутора. И застучали топоры — нанятые батраки строили дачу.

Сначала дача представляла собой двухэтажное деревянное строение. Со временем хозяева захотели его расширить, так как стали приезжать в гости друзья, родственники. Решено было сделать кирпичную пристройку. Но кирпич взять было неоткуда.

Франс распорядился организовать в Коровкино небольшой кирпичный заводишко. Денег хозяин не жалел, особенно когда дело касалось какой-нибудь его прихоти. Теперь дача имела обширную кирпичную пристройку в два этажа. В доме стало пятнадцать комнат.

Но и этого помещения Казело-Поклевским было мало. Да и дом казался им недостроенным. С другой стороны деревянного здания, симметрично первой каменной пристройке, была сделана вторая. Так что во всем доме стало двадцать две комнаты. Это уже был целый особняк!

Кроме того, построили обширные кирпичные бани и прачечную, сушилку, конюшню. А позже был заложен костел.

Так и получилось, что почти все жители хутора стали работниками и слугами господ Казело-Поклевских.

Для управления имением, а Франс купил землю вокруг дачи вместе с селом Коровки но, нужен был расторопный человек, расчетливый и строгий. Франс не хотел ни русского, ни белоруса. Он считал, что управляющим должен быть немец.

Он сумел найти подходящего молодого человека — Отто; фамилию его никто не помнил, да и мало кто знал. Все звали — Отто. И еще — Хитрый Отто. Несомненно, он был хитер, этот сухощавый рыжеватый молодой человек, обладавший холодной, расчетливой душой и красавицей женой. Очень скоро он вошел в доверие к хозяевам. Франс совершенно отошел от дел по имению. Всем заправлял Отто.

Болтали даже, будто у Франса что-то было с женой Отто — рыжей немкой. И Франс, и его жена были уже стары. Может, у старика была какая-то прихоть. Во всяком случае Отто ничуть не ревновал. Напротив, он сам при первом удобном случае посылал жену услужить господину Франсу.

Вскоре жители Коровкино узнали и силу Отто. Этот немец прижал всех, разорял, выкачивал деньги. Он не был разборчив в средствах. Так, по крайней мере, рассказывали…

Накануне революции в семье Отто родился ребенок, Франс Казело очень ласково относился к маленькой девочке, словно был ее отцом. Напротив, Отто даже перешел жить в другие комнаты, чтобы не слышать детского плача.

Мать и девочка получали от Казело-Поклевских подарки. И это нравилось Отто. Он был любезен с хозяевами. Но как-то, когда госпожа Казело-Поклевская была в отъезде, Франс умер. Говорили, что от несчастного случая: будто бы отравился, выпил не то лекарство.

Очень горевала госпожа Поклевская. Франса хоронили с особыми почестями. В оцинкованном гробу, в склепе соседнего имения.

Но когда выстроили костел и склеп в Коровкино, оцинкованный гроб перевезли в имение.

Госпожа Казело-Поклевская, вспомнив молодость, решила уехать в Сибирь на свой прииск. Больше она не возвращалась. В Сибири у нее были родственники, и она жила с ними.

Полновластным хозяином имения стал Отто. Но ненадолго. Грянула революция. По свидетельству многих, Отто оказывал самое упорное сопротивление революции. Имение стало штабом белогвардейцев. Здесь разрабатывались коварные планы, здесь отсиживались недобитые царские офицеры и кулацкие атаманы.

Но Красная Армия вымела их всех. Куда девались, никто не знал. Внезапно, никем не замеченный удрал Отто…

В первые годы после революции «тихий домик» стал коммуной. Организатором и руководителем ее был краснофлотец Трагиков. Множество беспризорных, полуголодных, разутых и раздетых детей, не видавших родительской ласки, нашли здесь приют. Их одели, обули, накормили. Учили и воспитывали настоящими людьми.

Жизнь здесь текла так, как и в других коммунах страны. И здесь тоже совершалось педагогическое чудо, то самое, что так великолепно описано в «Педагогической поэме» А. С. Макаренко.

Коммуна просуществовала до 1924 года… А затем был организован детский дом.

Такими сведениями располагал теперь командир отряда Скоблев.

* * *

Может показаться странным, почему так дотошно узнавали партизаны все подробности жизни Казело-Поклевских; какое они имеют значение; чем это поможет спасению детей?..

Скоблев был чекистом. И он по опыту знал, как помогает в их трудной работе доскональное знание интересующего вопроса.

Иногда какая-то на первый взгляд незначительная деталь заставляет по-иному взглянуть на дело, подобрать ключи к разгадке, выбрать верное решение, оказаться хитрее самого коварного врага.

Скоблев отправил Сташенко в расположение бригады «Неуловимые» с запиской, в которой просил комбрига прийти на встречу с ним в деревню Сергеево.

— Это не менее, чем сто двадцать километров по прямой, — сказал комбриг Глазову. — Расстояние не маленькое…

— Может быть, и мне пойти с вами? — спросил Глазов.

— Зачем? Дойдем одни.

— Конечно… — Глазов заложил руки за спину и прошелся по комнате. — Я подумал, что Скоблев, возможно, располагает такими сведениями, что придется сразу принимать решение… Вы и примите его. В этом я не сомневаюсь… А я тут нужнее. Возьмите с собой человек двадцать. Я думаю, что вам надо будет задержаться в Сергеево. Приказ Москвы: считать спасение детского дома боевой задачей…

— Разумеется, мы эту задачу выполним! — ответил комбриг. — Детский дом должен быть спасен… Я сделаю все, что будет от меня зависеть…

— Вот что, дорогой Михаил Сидорович! Нам предстоит стать не только партизанами, не только народными мстителями, бойцами, но и воспитателями… Вместе с данными о детском доме я получил некоторые другие интересные материалы. Думаю, что и тебе будет небезынтересно ознакомиться с ними. При случае ознакомишь бойцов. Надо, чтобы каждый не только понял, но и прочувствовал необычность задания Москвы…

* * *

Попрощавшись с Глазовым, комбриг сел в легкую повозку, и хорошо вооруженный отряд тронулся в путь.

О чем думал комбриг в пути?.. Пришли мысли о своей нелегкой профессии, в которой столько подлинного гуманизма и благородства. Еще в первые годы Советской власти чекисты были лучшими друзьями детей. Ведь это так. Об этом говорят факты. А факты не опровергнуть…

Их хотели бы исказить там, за рубежами родины. Каких только сказок не насочиняли про чекистов контрики!

Комбриг посмотрел на Сташенко, который ехал с ним в повозке.

— Что вы думаете, молодой человек, о чекистах?

Вопрос для Сташенко был неожиданным.

— Это железные люди…

— Конечно, приходится быть железным… Так и Дзержинского называли — Железный Феликс, — улыбнулся комбриг. — А ведь мы люди нежной души, потому что все годы становления Советской власти ЧК очень заботилась о детях. Да-да, именно чекисты, о которых вся международная буржуазия кричала, как о палачах, разрушителях культуры, и которых поносила самыми грязными словами. Именно чекисты, занятые повседневной, ни на минуту не затихающей борьбой с внутренней и внешней контрреволюцией, недосыпая, недоедая, находили время, чтобы постоянно заботиться о детях, вырывать их из цепких лап беспризорщины, доставшейся нам в наследство от первой мировой войны и разрухи после войны гражданской…

— Я об этом знаю, — кивнул Сташенко. — У меня был друг из бывших беспризорных. Он носил всегда с собой, как носят фотографию отца или матери, маленький портрет Феликса Эдмундовича Дзержинского…

— Несомненно, Дзержинский был педагогом, воспитателем.

Комбриг достал из пакета материалы, которые передал ему Глазов, и углубился в чтение. Немного времени спустя он снова обратился к Сташенко.

— Вот, кстати, интересный документ. Он был подписан в 1921 году Дзержинским. Президиум ВЦИК постановил организовать комиссию по улучшению жизни детей. Положение государства было тяжелым, несмотря на это, Советская власть не жалела для помощи детям ни средств, ни сил…

Комбриг заметил, что бойцы сгрудились вокруг его повозки и внимательно слушают.

— Товарищи, — обратился к ним комбриг. — Чувствуете, как это созвучно нашим дням? Конечно, нам, быть может, труднее: мы в тылу врага, причем такого лютого, как немецкий фашизм. Но спасение детей — это не только наша боевая задача; это дело нашей совести, это завещание первого и лучшего чекиста — Феликса Эдмундовича Дзержинского…

В ответ послышались голоса бойцов:

— Детишек в обиду не дадим!

— Поддержим их!

— В Германию не позволим угнать!

— Жизни своей не пожалеем, а детей спасем…

Некоторое время продолжали путь молча. Бойцы закуривали, вздыхали, лица их сделались серьезными. Каждый вспоминал обоих детей, тех, что были сейчас в тылу, или тут где-то, на оккупированных фашистами землях, или тех, что погибли от рук озверевших гестаповцев.

Комбриг перелистывал документы, и внимание его привлекло замечательное письмо Дзержинского. Вот что писал Феликс Эдмундович:

Я хочу бросить некоторую часть моих личных сил, а главное сил ВЧК, на борьбу с детской беспризорностью… Я пришел к этому выводу, исходя из двух соображений. Во-первых, это же ужасное бедствие! Ведь когда смотришь на детей, так не можешь не думать — все для них! Плоды революции — не нам, а им! А между тем сколько их искалечено борьбой и нуждой. Тут надо прямо-таки броситься на помощь, как если бы мы видели утопающих детей. Одному Наркомпросу справиться не под силу. Нужна широкая помощь всей советской общественности. Нужно создать при ВЦИК, конечно при ближайшем участии Наркомпроса, широкую комиссию, куда бы вошли все ведомства и все организации, могущие быть полезными в этом деле. Я хотел бы стать сам во главе этой комиссии, я хочу реально включить в работу аппарат ВЧК. К этому меня побуждает второе соображение: я думаю, что наш аппарат один из наиболее четко работающих. Его разветвления есть повсюду. С ним считаются. Его побаиваются…

Комбриг хорошо знал о тех годах, когда из асфальтовых котлов, из товарных вагонов и тамбуров пассажирских поездов, из подвалов и чердаков чекисты вытаскивали маленьких, грязных, изголодавшихся бродяг. Об этом знали и многие из немолодых уже бойцов бригады.

Да, было время, когда ловили этих одичавших, голодных, больных детей, перевозили в детские колонии и дома. Мыли, кормили и терпеливо, как опытные педагоги, возились с ними, чтобы вернуть ребят к нормальной, трудовой жизни, воспитать и обучить, чтобы они стали полноценными гражданами, воспитанными в коммунистическом духе.

И казалось, навсегда ушло тяжелое прошлое, страдания детей. Но вот сейчас, когда орды гитлеровцев ринулись на советскую землю, когда они уничтожают на оккупированной территории мирных жителей, вернулось время великих страданий для детей, более горькое и тяжелое.

Никто из бойцов бригады еще не видел этого детского дома. И все равно, каждый воин уже любил этих детей.

Недоезжая деревни Сергеево, в лесу, километрах в десяти от нее, небольшой отряд комбрига встретили разведчики из группы Скоблева. Среди них был Николаев, один из тех, кто минировал мост.

— Товарищ комбриг! Разрешите обратиться?

— Слушаю вас, — ответил комбриг Николаеву, сходя с повозки.

— В деревне Сергеево фашистов нет. Но осторожность не повредит. Мы решили встретиться в избе лесника. Это неподалеку. Разрешите проводить?..

Переход был трудным, и люди заметно устали.

— А бойцов мы разместим на квартирах. Обо всем договорено, — продолжал Николаев, вглядываясь в лица партизан. Он уже заметил знакомых и улыбнулся им. — Всех накормят. И спать им будет удобно…

— Согласен, — решил комбриг. — Дороги в Сергеево контролируются?

— Да.

— За короткий срок Скоблев сумел неплохо обосноваться в тылу врага. Фашисты и не подозревают, что из себя представляет теперь какая-то лесная деревушка, затерявшаяся среди болот…

— Да. Гитлеровцы сюда носа не сунут…

— Итак, товарищи, идите со Сташенко в Сергеево. А я с вами в лесную избушку… Как ваша фамилия?

— Николаев.

— Пойдемте, товарищ Николаев.

* * *

Комбриг и Николаев пришли к деревянному срубу, старому и замшелому. Можно было думать, что здесь никто не живет. Но в доме было несколько партизан и среди них командир отряда Скоблев.

Комбриг и Скоблев обменялись крепким рукопожатием.

— Как ваши дети? — сходу спросил комбриг.

— Мои?.. — смешался Скоблев.

— Простите, неправильно выразился, — как наши дети?

— Ах… наши дети! Конечно, наши! О детях доложить пока ничего не могу…

— Почему так? — комбриг поднял брови.

— В детском доме мы не были.

— Да, я давал распоряжение в детский дом не ходить, а действовать через связных, верных людей. Но ведь я посоветовал попробовать направить в детдом старую учительницу Смирнову…

— Я все объясню, товарищ комбриг. Но разрешите прежде угостить вас обедом…

— Ну что ж. Я проголодался. Не скрою.

— А мне разрешите кое-что вам рассказать…

— Любопытно…

— Да оно не так уж любопытно, если б не некоторые странные обстоятельства…

— Рассказывайте.

Комбриг умылся и сел за стол.

Старушка-повариха поставила перед ним чугунок, из которого шел пар, подала деревянную ложку.

— Вкусно пахнет, — заметил комбриг и с аппетитом стал есть.

А Скоблев тем временем рассказал ему историю «тихого домика» — усадьбы Козело-Поклевских.

— Барская усадьба превратилась в детский дом — это для нас стало привычным, — подвел итог рассказу Скоблева комбриг. — Значит, удрал этот самый Отто?

— Удрал, и никто его не видел…

— А где жена его?

— Убежала — и след простыл.

— Ну и пусть. Нам это неинтересно. А сама госпожа Поклевская?

— Говорят, померла в Сибири.

— Так. Будем надеяться, что дух их не поселился в «тихом домике», как рассказывают о старых английских замках. Детям нашим угрожают не духи, а реальные враги!

— Вот то-то и оно, что уже месяц, как фашисты не появлялись в «тихом домике»!

— Да-а? — комбриг положил ложку и удивленно взглянул на Скоблева. — Так их не было там?

— Нет. Я верю донесениям. Враги, как нарочно, обходят его стороной. А если идут по дороге, у самого дома, то не останавливаются на марше.

— Странно!..

— Вот и мне тоже…

— Впрочем, они сейчас наступают. У них одни мысли в башке — на Москву! Прошагать до Урала! И что им действительно какой-то «тихий домик» у себя в тылу? Узнали, что там дети. И пусть, мол, подыхают с голоду… Благодарю вас за сведения. Теперь скажите, почему не ходила в детдом Смирнова?

— К Смирновой наведывались бандиты Бугайлы…

— Пытали?

— Нет. Просили помочь в составлении профашистских листовок. Она-де грамотная. Должна помочь новой власти, и о ней не забудут…

— И что же? — прищурился комбриг. — Отказалась?

— Да. Сослалась на больные глаза…

— Может быть, и напрасно…

— Вот и мы так подумали, — кивнул Скоблев. — Но старушка не может. Говорит, она не разведчик, а прежде всего учительница. Пятьдесят лет уже учительствует здесь. И ее всякий знает. Ей привыкли верить. Ее привыкли слушать. Когда раскулачивали, она первая агитировала за колхозы. Она агитировала за Советскую власть. И ей верили. За ней шли. Вот и решила — не может она даже ради того, чтобы снабжать нас сведениями, работать на врага. Что бы могли подумать односельчане? Каждому не откроешься, не объяснишь…

— Разумеется, она учительница. И то, что она отказалась, важнее для нашего общего дела — разгрома фашистов. Это вселит уверенность, покажет, что враг не найдет поддержки у честных людей…

— Бандиты недовольны. При случае грозили расправиться. Я не нашел возможным поручать ей ваше задание…

— Да, конечно. Вы поступили правильно. За ней бандиты могли проникнуть в детский дом. И тогда уничтожили бы детей…

— А не пора ли этих бандитов…

— Нет, не пора. Ниточки от Бугайлы тянутся к гестаповцу Коху. Вам известно, что это за птица?

— Да.

— У Коха не один такой Бугайла здесь… Естественно, Бугайла связан с другими агентами фашистской разведки, засланными на нашу территорию. Москва ждет от нас ценных сведений.

— Противно уж очень, что такая сволочь живет и мучает людей…

Комбриг прошелся по комнате и, полуобернувшись, сказал:

— Придет черед, и до Бугайлы доберемся. И тогда ликвидацию его я доверю вам, товарищ Скоблов…

— Только бы черед пришел!

— Ну, может, годик придется потерпеть…

— Годик? — Скоблев вскинул голову.

— Да. Приказано обосноваться здесь капитально… Наша работа имеет особое значение. Ни дня ни часу не давать врагу покоя!

— Так точно! Бить и в хвост и в гриву!

— Вот когда они почувствуют, что под ногами земля, что называется, горит, тогда начнутся провалы и на фронте…

Комбриг сел за стол против Скоблева.

— Получен приказ Москвы — считать спасение детского дома боевой задачей. Я уже говорил с бойцами об этом поручении: чекисты всегда были воспитателями, всегда боролись за спасение детей. Новая задача, поставленная перед нами, конечно, необычна… Что вам удалось выяснить о педагогах детдома?

— Очень немногое. Как раз перед войной состав воспитателей обновился. Кроме того, многие на лето уехали в отпуск и замещали их случайные люди…

Комбриг поднял брови.

— Ну, а о старых что-нибудь говорят?

— Да. Директором был Шаров…

— О нем я сам вам расскажу, — улыбнулся комбриг.

— Хорошо… Секретарь парторганизации — душа коллектива Тишков…

— И о нем я могу рассказать…

— Вы, наверно, располагаете сведениями о каждом?

— Нет. Только о Шарове и Тишкове. Сведения передала Москва.

— Расскажите. Кстати, проверим, верны ли мои источники.

— Итак, Шаров. Директор с октября 1939 года…

— Да, и у меня сведения, что незадолго до войны стал директором.

— Опытный, коммунист. Имеет среднее педагогическое образование…

— Добавлю, по сведениям, что дети его очень любили. Пользовался большим уважением у всего персонала…

— Сведения совпадают! — подытожил комбриг.

— А душой всего коллектива был Тишков…

— Рождения 1880 года. Член партии с 1916 года. В годы гражданской войны был красногвардейцем, воевал на бронепоезде «Красный путиловец». В 1931 году был послан в Белоруссию, в Полоцкий район, в числе пятитысячников. Работал в колхозе «КИМ». В детском доме работает с 1934 года. Был преподавателем по труду…

— С ним живет сын — Павел…

— Вот о сыне я ничего не знал…

— Кроме этого, я располагаю сведениями еще о двух работниках детского дома, уроженцах Коровкино, которых все здесь отлично знают.

— Кто такие?

— Няня. По фамилии Сова. Рождения, примерно, 1910 года. Мать ее была прислугой у Козело-Поклевских… Наталья Сова всю жизнь работала в «тихом домике». И когда он стал коммуной, и когда детским домом… Мать ее померла. А отец, Иван Сова, с детьми — их было еще четверо — уехал из Коровкино. Наталью он не любил. Ходили слухи, вроде, как побочная она ему была…

— Еще кто?

— Подробно рассказывают о Федоре Митрофановиче Ваненкове. Он был завхозом в детдоме. Родился в 1892 году, в деревне Вольщица, неподалеку от Коровкино. С 1905 по 1912 год работал у Козело-Поклевских. Затем уехал в Латвию. В 1914 был призван на военную службу. В том же году под Варшавой попал в плен к немцам…

— Значит, у немцев был?

— Да. Вернулся из плена только в ноябре 1918 года… В плену был батраком у немецкого помещика, а потом стал работать на заводе кузнецом…. В детском доме он работает с 1924 года. Сначала был разнорабочим, затем стал завхозом. В партию вступил в 1931 году…

— О ком-нибудь еще есть сведения?

— Только о тех, которые теперь не работают…

— Расскажете чуть позже, — комбриг вынул карандаш, лист бумаги и начал что-то чертить. — У нас, товарищ Скоблев, создалась довольно полная картина истории «тихого домика».

В Москве есть сведения, что в детский дом дети приезжали из разных мест Белоруссии. Но особенно много было из Полоцка…

— Разрешите продолжить рассказ? — спросил Скоблев. — Я располагаю данными, когда и сколько детей прибыло. И кто были первые руководители.

— Рассказывайте, — согласился комбриг и снова стал чертить на листке.

— Уже в первых числах марта в дом привезли восемь детей — пять мальчиков и трех девочек…

— Какие у вас точные сведения!

— Получены от бывших детдомовских работников, с которыми связались наши доверенные люди.

— Сейчас для нас важны любые сведения, касающиеся детского дома. Продолжайте.

— С этой группой детей приехала и воспитательница из Булавок — Рыжеволова, лет сорока. Это была мужественная женщина, посвятившая свою жизнь воспитанию детей. Очень красива, но не замужем. По поводу этого шутливо говорила: «За кого хотела — не вышло, а кто меня хотел посватать, — за того я не пошла. И так лучше». Рыжеволова воспитала сотни ребят… О ней у местных жителей сохранились самые лучшие воспоминания. Перед войной уехала в Полоцк к родственникам…

— Запомните, пожалуйста, — перебил Скоблева комбриг, — что нашим людям необходимо выяснить, проживает ли Рыжеволова в Полоцке, и связаться с ней, если это возможно…

— Я отдам распоряжение…

— Если Рыжеволова жива, ее и направим в детдом. Это будет самое лучшее. Не сомневаюсь, что такая воспитательница, узнав, что ее детдом попал в беду, немедленно придет на помощь. Это естественно. И ни у кого не сможет вызвать ни малейших подозрений!

— Так и будем действовать. Наши люди передадут ей, что детдом не смог эвакуироваться и что они помогут ей туда добраться…

— Добираться она будет сама… Ей нужно будет дать несколько явок и, кроме того, условиться, в какие дни и с кем она сможет встречаться в лесу.

— Будет исполнено… Разрешите продолжать?

— Пожалуйста…

— В 1930 году детей в детдоме было уже около двухсот. Десять учителей, восемь воспитателей, три ночных няни… Добром вспоминают местные жители воспитателя Судника. Он работал в детском доме до 1927 года. Потом учился в Витебске, затем уехал в Свердловск… Физическим воспитанием детей занимался Яковлев. Дети его очень любили. В 1938 году он ушел в Красную Армию. Директором детского дома до Шарова был Падуев. В то время в детдоме было около четырехсот детей. Большое хозяйство…

— А что Падуев? Уехал?

— Был направлен на другую работу. Вместо него стал директором Шаров, который и раньше был воспитателем в детском доме, но не все время. Кстати, в 1924 году Шаров тоже был в детском доме, еще при его организации…

— Я вижу ваши люди зря времени не теряли! — одобрительно заметил комбриг. — Попытайтесь теперь рассказать, каким был детский дом в последний предвоенный год…

И Скоблев продолжил рассказ.

— Детский дом к 1940 году стал большим, хорошо организованным учреждением. В нем насчитывалось двести шестьдесят мальчиков и девочек. Возраст — от семи до пятнадцати лет. При детском доме была и школа-семилетка. Преподавали в ней опытные педагоги.

Было хорошо поставлено воспитание и производственное обучение детей. Они обрабатывали почти триста гектаров земли. Здесь старшие ребята знакомились со многими сельскохозяйственными профессиями.

Летом колхозы выделяли в помощь детскому дому трактор и другие машины. Технику обслуживали сами воспитанники.

— В сороковом году детдом почти полностью был на самоокупаемости, — подчеркнул Скоблев. — Он уже не нуждался в снабжении продуктами со стороны государства, за исключением сахара и крупы… Коллектив детского дома подготовил сотни квалифицированных рабочих, служащих, тружеников земледелия. В детском доме были созданы условия для развития талантов и способностей. Бывшие воспитанники детского дома стали замечательными врачами, актерами, музыкантами, летчиками, художниками…

Местные жители сообщили, что в детский дом приезжали учителя из других городов, а также журналисты и писатели.

Из-за границы тоже приезжали гости. Большинство чистосердечно радовались нашим успехам. Но были и такие, которые, оказывается, приезжали не детский дом смотреть, а бывшее имение Казело-Поклевских…

— И такие были?

— Представьте себе, говорят, были! Правда, местные жители их не видели. Но почему-то утвердился слух, будто приезжал Отто…

— Отто?

— Да, бывший распорядитель, а фактически хозяин имения после смерти Франса Казело.

— Такие случаи бывали в нашей стране.

Приезжали бывшие фабриканты, владельцы магазинов и другие… И кое-кто, наверное, теперь не прочь будет вернуть свое…

— По сведениям, которые удалось собрать, в детском доме была хорошо организована культурно-массовая работа. Часто приезжали с концертами артисты; привозили кинокартины, устраивали различные походы, вечера, игры… По свидетельству одного из колхозников, отличная повариха, Авдотья Николаевна, всегда готовила и сытно и вкусно…

— Вы так об этом рассказываете, словно сами ее обеды едали, — улыбнулся комбриг.

— Я-то нет. А вот тот, кто рассказывал, едал ее обеды! И очень они ему нравились…

— Так. Однако пора подвести итог, — комбриг стал серьезным. — Какие еще у вас есть сведения?

— Вот и все, что пока удалось собрать… Есть, правда, данные еще о двух воспитанниках — о Володе Большом и Володе Маленьком. Они друзья, общительные.

Часто бывали в семье одного колхозника.

— Детей там много. а И все они одинаково дороги нам… — комбриг провел две толстые черты на изрисованном листке. — Спасибо!.. Теперь я еще больше уверен, что пока нам появляться в детском доме нельзя. Это может поставить под удар и детей, и нас. Что вы думаете предпринять?

— Надо снабдить детей продовольствием…

— Правильно. Это, во-первых. А во-вторых, разыскать Рыжеволову. Если она не эвакуировалась, — нам здорово повезет. О Рыжеволовой как о хорошем воспитателе сообщила и Москва. Ее и направим в детдом…

_____

Глава VIII

ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ

До глубокой осени не появлялись больше фашисты в «тихом домике». Он казался заброшенным и обреченным. Уныло чернели его корпуса на белом снежном насте. Казалось, нет от него никаких дорог, никаких тропинок…

Но это было не так. Детский дом жил. В «тихом домике» каждый день был напряженным. Четко действовали графики разведки, в которую уходили и взрослые и дети.

События последних месяцев заставили Тишкова насторожиться. И началось это с той памятной ночи, когда фашисты ворвались в их дом. И куда же они бросились? В старую баню, где должны были прятаться еврейские дети; на чердак и в потайной шкаф в коридоре, где хотели спрятаться Клочков и он…

Конечно, можно предположить, что это только случайность, совпадение… Но предполагать такое наивно! Гитлеровцы были осведомлены о том, где должны прятаться дети и он с Клочковым.

И тогда почему же солдаты не стали искать Павла и Ваненкова?..

Тишков вспомнил, как примчались запыхавшиеся разведчики, — это были Володя Большой и Люся Соротка, и доложили, что в вырытом детдомовцами на дороге рву застряли фашисты и что они, наверное, движутся к детскому дому.

И тут Тишков решил изменить первоначальный план. Еврейских ребятишек он велел проводить в погреб, хорошо замаскированный сверху. Ваненкова и Клочкова направил к Наталье Сове, в ее деревянную пристроечку, где можно было укрыться среди различного детдомовского постельного белья. Павла с автоматом отрядил в небольшой, хорошо замаскированный окопчик в саду, а сам появился в кабинете Лидии Совы.

Она вздрогнула, увидев в его руке пистолет.

— Что случилось?

— Фашисты. Прячьте меня…

Лидия растерянно искала, куда бы его спрятать. Тишков сам пришел ей на помощь:

— Этот большой ящик от медикаментов пуст?

— Да…

— Я залезу в него… А вы расстелите сверху клеенку и готовьте лекарства…

Тишков залез в ящик, но не прикрыл дверцу, прислушиваясь к крикам, — солдаты ворвались в дом…

Потом они укатили, злые, прихватив мешок муки, но никого не тронув.

— Нас кто-то выдал!.. — волновалась Зина. Она со страхом вглядывалась в лица людей и вдруг расплакалась.

— Без истерики!.. — крикнула на нее Лидия Сова. — И без паники!.. Вы хотите пробудить у нас недоверие друг к другу?

— Кто же мог нас выдать? — растерянно спрашивала Лена, тревожно поглядывая на Тишкова.

И тогда Тишков сказал:

— Действительно, Зина, ты напрасно подняла панику… Или ты кому-нибудь из нас не доверяешь? Тогда скажи об этом прямо.

Зина закрыла лицо руками и продолжала плакать.

Тишков с той минуты решил, что нужно иметь несколько потайных мест и при появлении врага всякий раз прятаться в новые.

Но фашисты с тех пор не появлялись.

Увяли цветы, и почернела трава, прошли дожди, выпал первый снег, а дом стоял, словно покинутый. Да, но это только казалось…

* * *

Однажды осенним днем разведчики доложили, что по дороге к детскому дому идет женщина.

Тишков посмотрел в окно. И еще издали узнал ее — эта была Рыжеволова.

— Серафима Игнатьевна! — не сдержавшись, стал кричать из окна Тишков и махать ей рукой.

Из воспитанников ее уже мало кто помнил в лицо, хотя и среди них остались воспоминания о добром, чутком и требовательном друге, каким была она для детей. Просто ее воспитанники давно уже вступили в самостоятельную жизнь и теперь где-то сражаются или трудятся на оборону…

Видно было, что Рыжеволова прошла много километров. Ее парусиновые ботинки на резиновой подошве изорвались и стерлись. Старенькое легкое пальто тоже истерто и порвано.

— Какими судьбами?! — спросил ее Тишков.

— Вот уж не думала, что всех вас здесь встречу! — обрадовалась Рыжеволова. — Шла я в Верино, надеялась там хоть кого-нибудь из знакомых отыскать… Я-то своих родственников потеряла… Да, вот и хотела на кого-нибудь набрести и набрела…

— Воспитатели и дети окружили Рыжеволову — всем было интересно узнать от нового человека, что творится вокруг. Рыжеволова ничего особенного не сообщила. Рассказала, что шла все больше лесами и болотами, ни единой души не встретила.

Потом Тишков повел ее по палатам.

Может быть, они все уже привыкли к обстановке, к виду детей, но Рыжеволовой все здесь показалось гнетущим.

Голодные дети были вялыми, лежали на кроватях, покрытые рваненькими простынями. Не хватало одеял. Под подушками у многих были шарики, скатанные из крошек хлеба, хранились и корочки. Иногда кто-нибудь из ребят доставлял себе удовольствие — пососать корочку или скатанный шарик. Только боялись, как бы его быстро не съесть…

— Голодают? — спросила Рыжеволова и сама себе ответила: — Голодают!..

— Приходится экономить… — вздохнул Тишков.

Продуктов, которые удалось собрать у местных жителей, было ничтожно мало, а впереди — самые трудные, тяжелые месяцы — зима.

* * *

Лидии Сове удалось раздобыть лекарства. Правда, от этих трофейных лекарств у детей поднялась температура, ночью был бред, но все же через несколько дней состояние стало улучшаться.

— Кстати, где вы достали эти лекарства? — спросил Тишков.

— О! Я познакомилась с одним немцем… Мне стоило ему два раза улыбнуться, и он спросил, чего я желаю. Тогда я ему сочинила целую сказку: будто бы у меня больны мать и сестры, а нет никаких лекарств… Он спросил, знаю ли я, какие лекарства нужны. Я сказала, что знаю… Тогда мы пошли в аптеку, и он потребовал, чтобы мне были выданы нужные лекарства… Правда, они оказались не наши, но хорошего качества…

— А вы уверены, что это те самые лекарства?

— Да! Я вполне уверена. Это те самые…

— Что, например, в этих ампулах для инъекций?

— Глюкоза…

— Это очень ценно…

— Я вливаю ее только самым слабым…

— Я видел, вы ввели ее Вове Соколову…

— О, он очень плох…

— Да? Раньше вы мне этого не говорили.

— Плох… И я за него боюсь…

— А с виду он совсем здоровый парень, — заметил Тишков. — Вот как внешность бывает обманчива! Но теперь ему станет лучше, после того, как была введена глюкоза?..

— Должно стать лучше…

А через три дня Вова Соколов умер. Зина рассказывала, что умирал он в мучительных болях, в полном сознании. Начались сердечные спазмы. Мальчик задыхался, просил ему помочь. Зина пробовала делать массаж. Не помогало.

Лидия торопливо, через каждые полчаса брала у него из пальца кровь на анализ.

— Зачем вам это нужно? — удивлялась Зина.

— Надо изучать болезни, — отвечала Лидия. — У него какая-то незнакомая мне форма порока сердца…

И Лидия действительно сидела с микроскопом ночами, разглядывала Вовину кровь, записывала что-то в тетрадь.

* * *

Это были первые похороны в детском доме. Это была первая жертва войны. Мальчика решено было похоронить тайно, ночью, чтобы не волновать других детей.

Вскоре Лидия снова стала просить у Тишкова разрешения пойти в Верино за лекарствами.

— Не боитесь часто ходить? — спросил Тишков.

— Для меня прежде всего забота о детях…

— Тогда вот что: идите и постарайтесь достать, кроме лекарств, еще немного соли…

Лидия ответила:

— Хорошо, постараюсь…

И она достала две пачки соли.

Ребятам сварили суп из сушеной крапивы с грибами. Конечно, там было мало крапивы и совсем с горсточку грибов. Но зато суп был соленый! И дети в этот день были счастливы. В мыслях и на словах благодарили тетю Лиду за эту соль.

* * *

Спустя неделю после своего прихода Рыжеволова как-то отправилась с ребятами на разведку. С ней ходили Володя Большой, Вася Попов и Люся Соротка.

Каково же было удивление всех детдомовцев, когда вернулись разведчики домой на повозке, груженной мешками с мукой и крупой.

Разведчики восторженно рассказывали:

— Идем мы через лес и видим впереди что-то чернеется, вроде повозка, а кругом никого нет…

— Я пошел на разведку, — сказал Володя Большой, — а Серафима Игнатьевна с ребятами спряталась в кустах. Ну, подхожу и вижу — никого нет. Правда, никого нет… Вот какое чудо! Ну, я помахал нашим рукой, чтобы подходили…

— Да, — продолжала Люся Соротка. — Мы подошли. Видим — лошадь такая смирная, к дереву привязана, а кругом — ни души! Лошадь продрогла, так к нам и тянется. Глаза умные… «Откуда ты, лошадочка?» — спрашиваем ее, а она молчит! Тут Серафима Игнатьевна и говорит нам…

— Говорю, гони, Володя, повозку к дому, — улыбнулась Рыжеволова. — Откуда она тут взялась, все равно нам не узнать… Будем считать, что кто-то для вас, ребятишек, подарочек сделал.

— Интересно! Очень интересно! — загорелась вся Лидия Сова. Она даже раскраснелась.

— Осмотрите повозку повнимательней! — посоветовал Тишков. Он пристально посмотрел на Рыжеволову, а она ему слегка улыбнулась и как будто даже кивнула.

В повозке, кроме продуктов, ничего не нашли.

— Вот чудо-то! — говорили все.

А дети пустились в пляс. От них не отстала и повариха. И воспитатели и дети были радостно возбуждены.

— Уж не посылочка ли это от нашего Виктора Ивановича? — сказал задумчиво Ваненков, деловито осматривая мешки. — Давно от него вестей-то не было…

— Дети, а вы вспомните-ка получше, никого там не видели? — спросила Лидия Сова. — Следов не было?

— Нет, — покачал головой Вася Попов. — Пороша ведь. Все замело…

На следующий день Лидия Сова вызвалась сходить с ребятами к тому месту, где они нашли эту повозку. С ними пошел и Павел, прихватив на всякий случай автомат.

Ребята без труда обнаружили это место, но там не было никаких следов. Лидия Сова решила узнать, далеко ли это от дороги. Оказалось, что место в стороне от дороги и лошадь шла через лес.

— Видно, убили фашисты возницу, лошадь сорвалась, побежала… Бежала по лесу, пока были силы… — решил Павел.

— Так она же тут привязана была! — возразила Лидия.

— Ну, это она могла и случайно вожжами о дерево обмотаться…

* * *

Тишков позвал вечером Рыжеволову к себе. Пили они горячий кипяток, вспоминали прошлые годы, становление детского дома.

А потом, как бы невзначай, Тишков спросил:

— Виделись в Полоцке с Виктором Ивановичем?

— Нет, — ответила она.

— Значит, помощь из других рук?

— Да. Но тоже из добрых… — ответила Рыжеволова. — И прошу вас больше ни о чем не спрашивать…

— Понимаю!.. — успокоил воспитательницу Тишков. Он видел, как трудно ей сдержаться, чтобы не раскрыть тайну.

— И об этом мы пока больше не будем говорить… — повторила Рыжеволова. — Так надо… В интересах нашей безопасности.

— Понимаю, понимаю, — воскликнул Тишков. — Большое вам спасибо! Ух, какую вы уверенность вселили в меня! Какую уверенность!..

С прибытием продуктов детский дом ожил. Правда, порции хлеба и каши были очень маленькие. Но все-таки этого хватало, чтобы уберечь детей от голодной смерти.

Словно почувствовав где-то рядом своих, взрослые стали проситься у Тишкова уйти к партизанам. Первыми пришли Павел и Лидия.

— Мы найдем партизан, установим с ними связь и будем помогать детскому дому…

— Откуда вы взяли, что здесь есть партизаны? — улыбаясь, спросил Тишков. — Пока мы ни о чем таком не знаем.

— Партизан надо искать, надо установить с ними связь! — повторила Лидия.

— Для этой цели у нас уже есть человек.

— Кто? — спросила Лидия.

— Наш директор, Виктор Иванович Шаров…

— Вы так уверены, что ему повезло?

— Что значит — повезло? — поднял брови Тишков. — Виктор Иванович должен был пройти к партизанам, и он их нашел, разумеется…

— Тогда скажите прямо, что вам об этом известно, — обиженно продолжала Лидия. — Зачем же нас вводить в заблуждение? Или вы нам не доверяете?

— Этого я не говорил…

— Тогда откройте нам, что Рыжеволова — связная партизан…

— И этого я сказать не могу…

— Неужели и вы верите, что подвода с продуктами пришла сама? — спросила Лидия.

— А если вы полагаете, что ее доставили сюда партизаны, то зачем их искать? — Тишков внимательно посмотрел на Лидию. — Они сами дадут о себе знать, когда это будет нужно…

— Но, отец, — вмешался в разговор Павел. — Трудно сидеть здесь сложа руки, когда знаешь, что рядом партизаны, что ты можешь быть полезен, что сможешь активно содействовать разгрому фашистов…

— Да, сын. Тебя бы я отпустил…

— Мне можно идти? Отец! Мне можно идти и разыскать их!?

— Погоди. Придет время…

В тот же день пришел к Тишкову Ваненков и тоже стал проситься к партизанам.

— Что это с вами? — удивился Тишков. — Так все разбежитесь, никто в доме не останется…

— Я ведь зачем прошусь-то, — оправдывался Ваненков. — Я ведь, Никита Степанович, только связь установить хочу… Смогу им квартирки конспиративные указать. Есть ведь в селах до конца верные люди… Вот бы нам и наладить регулярную циркуляцию: мы партизанам некоторые свои наблюдения за передвижением фашистов, а они нам — хлебушек…

— Что ж, Федор Митрофанович, ценные ты говоришь вещи, — похвалил завхоза Тишков. — Учту. Только тебе уходить не надо. Тебе тут оставаться. А когда нужно будет, я тебя позову…

* * *

Вскоре произошло еще одно приятное событие.

Как-то Рыжеволова подошла к Павлу и шепнула:

— Тут километрах в двух в лесу небольшое стадо коров заплутало… Сходи один без шума-то и пригони сюда…

— Вот чудеса-то! — обрадовался Павел, хотя, конечно, сообразил, что никаких чудес в этом нет.

По приметам, указанным Рыжеволовой, он без труда отыскал нужное место. Действительно, на небольшой полянке топтались на снегу коровы, пощипывая еще не опавшие листья, схваченные легким морозцем.

Павел достал веревку, чтобы связать коров, как вдруг услышал чей-то голос:

— Ку-ку! Ку-ку!..

Оглядевшись, Павел увидел за кустами фашистского солдата. Он стоял, опершись на автомат, и улыбался.

Павел опешил. Почему-то он не ожидал встретить здесь гитлеровцев и не прихватил оружия. Так они и стояли некоторое время друг против друга. И Павлу показалось знакомым лицо этого солдата… Ну конечно, это он стоял на мосту, когда их колонна возвращалась домой.

— Как звать-то? — спросил вдруг «фашист» на чистейшем русском языке.

— Павел…

— А! Сын Никиты Степановича Тишкова?

— Да. А вы откуда знаете?

— Нам все известно, на то и форму эту носим…

Павел приблизился к новому знакомому.

— Вы партизан? — не скрывая радости, спросил он.

— Много будешь знать — скоро состаришься, парень…

— Конечно, вы партизан!

— Я германский солдат Ганс Буттербрах… — и рассмеялся. — Ладно! Давайте знакомиться. Меня зовут Сташенко…

— Я знаю вашего отца, Михаила Федоровича!

— Точно. Я, следовательно, Петр Михайлович…

— Ваш отец учитель?

— Был. Перед самой войной на пенсию ушел…

— А где он сейчас?

— В Верино…

— Вы с ним видитесь?

— Очень редко. Это опасно…

— Я хочу уйти к партизанам. Скажите, как это сделать?

— Прежде всего держать язык за зубами. Вот сейчас вернешься к своим и учти — ты никого не встречал, а скотину нашел в лесу — мало ли теперь ее, вспуганной, тут бродит…

— Ясно. Так и будет.

— Народ у вас хороший в детдоме?

— Да! Все прошли через испытания, когда мы пробовали эвакуироваться…

— Это хорошо, что народ проверен…

— Чем я могу быть полезен? — спросил вдруг Павел.

— Во-первых, скажи, в чем нужда сейчас у детей?

— Зима наступает, а у нас ни теплых одеял, ни теплой одежды… Дети, можно сказать, совершенно голые…

— Так, так…

— Если б, например, сукна достать или, там, байки да швейных машинок…

— Вот чего захотел! Эдак подпольную фабрику организуете.

— У нас все можно. Фашисты к нам носа не кажут…

— Это и странно… — перестал улыбаться Сташенко. — Не похоже на них. Вот бы нам узнать, что они замышляют? Зачем им детский дом понадобился?

— Кое-что узнать, конечно, можно, — ответил Павел. — Старшие ребята частенько в разведку ходят… У дорог лежат. Видят, как гитлеровцы передвигаются…

— Эге! Слушай меня, Павел! Ты каждую субботу прогуливайся тут, как бы невзначай… Иногда услышишь такое вот…

Сташенко сложил руки у рта и глухо произнес:

— Ку-ку, ку-ку!..

— Ясно, — сказал Павел. — С продуктами не забывайте нас…

— От себя будем отрывать, а детям что-нибудь да перепадет, — ответил Сташенко. — Ну, мне пора. Время в субботу — от пяти до шести вечера…

— Понял! — улыбнулся Павел.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

* * *

Так в детском доме появились коровы.

Ваненков снарядился поехать в деревню и вернулся с сеном.

Коров было всего пять. Но и этого хватило — больные и ослабленные дети могли пить молоко.

Но больных не только не уменьшилось, а становилось все больше. Тишков не мог понять, в чем дело: вроде и с голоду совсем не помирают, и лекарствами Лидия снабжает их регулярно. А дети болеют…

— Совершенно неожиданные и непонятные симптомы!.. — говорила Тишкову Зина. — То вдруг сыпь какая-то выскакивает, то сердце схватывает, то ноли отнимаются… Я даже стала косо поглядывать на эти лекарства…

— Лекарства хоть и трофейные, а все же лекарства, — ответил Тишков. — Я смотрел: в пачках запечатаны, в ампулах запаены. Все честь по чести, как полагается…

— Казалось бы, самые обыкновенные простудные болезни вдруг начинают протекать так, будто дети больны совершенно другими, сложными заболеваниями…

— Кто сейчас особенно плох, по-вашему?

— Да вот Коля, которого мы тогда подобрали на станции Городок… Казалось, вначале — обыкновенная простуда. А теперь и сыпь какая-то появилась, и опять эти сердечные спазмы…

— Что говорит Лидия?

— Говорит, что это пройдет. Ей только нужно сходить в Верино за лекарствами…

— Как быстро у нее расходуются лекарства!

— Да ведь она приносит их чуть-чуть…

— Хорошо, пусть идет…

* * *

В тот же день в полдень тишину, окружавшую детский дом, прорезала вдруг веселая немецкая песня.

Разведчики донесли со своих постов, что по дороге к детскому дому движется странная колонна. Во главе ее едет черная легковая машина, в которой сидит человек в форме майора, окруженный офицерами. За ним едут три грузовика, в которых сидят солдаты, и к автомату каждого из них привязан воздушный шарик.

— Что это за маскарад? — забеспокоился Тишков.

Он распорядился, куда прятаться всем мужчинам и детям-евреям. А Лене и Зине сказал:

— Будьте внимательнее!

— Что они затевают?.. — с беспокойством спросила Зина.

— Слушаться во всем Рыжеволову! — приказал Тишков.

Между тем колонна гитлеровцев медленно приближалась к детскому дому.

Шрейдер несколько раз сам высовывался из машины и подбадривал поющих солдат.

— Веселее, веселее!.. — кричал он. — И непринужденнее, непринужденнее…

Так, со звуками губных гармоник и веселой песенки, улыбающиеся, подъехали солдаты к усадьбе детского дома.

Однако выходить из бронированной машины Шрейдер боялся. Он послал в разведку двух офицеров.

Они, оба долговязые, шли развязно, легко. Разумеется, они не вытащили пистолетов. Но из машин на всякий случай на дом навели пулеметы.

В доме их встретили только женщины. Офицеры улыбнулись, и один из них сообщил:

— Нам стало известно, что ваш детский дом остался, чтобы служить на благо великой Германии. Это очень похвально. Сегодня вы увидите, что такое есть немцы, что такое есть наш фюрер. К вам в гости приехал сам комендант Верино майор Шрейдер…

— Что вам от нас нужно? — спросила Рыжеволова.

— О! Мы пришли помочь. Мы пришли воспитывать ваших детей в духе восхищения великой Германией, восхищения перед фюрер Адольф Гитлер…

Рыжеволова никак не могла понять, что задумали эти на вид такие приветливые, улыбающиеся враги. Но она решила, что сердить их не надо. Поэтому тоже улыбнулась и ответила:

— Ну что ж, милости просим…

— Ах!.. — воскликнул один из офицеров. — Я знаю, что такое просить милостыня… Это просить монета… Ха-ха-ха, — довольно рассмеялся он. — Милостыня — просить монета!..

— Сейчас выстройте всех детей, чтобы приветствовать коменданта майора Шрейдера! — распорядился другой офицер.

— Наши дети не умеют приветствовать так, как это принято у вас… — ответила Рыжеволова.

— О-о!.. — воскликнул первый офицер. — Конешно!.. Я знаю, как умеют приветствовать ваши дети. Сальют!.. — Он поднял над головой согнутую в локте руку. — Правда? Я хороший был бы пионир?.. Ха-ха-ха!..

— Выстройте детей, — кратко повторил второй офицер, и улыбка сошла с его лица.

— Они хотят посмеяться над нами, а потом что-нибудь страшное учинить, — шепнула Зина Рыжеволовой, когда офицеры вышли из дома.

— Эти изверги решили поиздеваться над детьми! — воскликнула Лена.

— Вот что, девушки, надо выстроить всех ребят. Делать нечего. Как это не обидно, приходится им подчиниться.

Шрейдер был одет в парадный мундир и отделанную мехом шинель. Он медленно шел по дорожке к детскому дому, а сзади по-прежнему распевали свою глупую песню солдаты и размахивали автоматами с привязанными к дулам воздушными шарами.

Рыжеволова подумала было, что солдаты пьяны. Но шли они как вполне трезвые люди.

А дети всегда остаются детьми. Они не хотели строиться, они прилипли к окнам и вовсю глазели на необычное зрелище. Кто-то начал смеяться, потом засмеялись другие, и вскоре уже почти все дети хохотали, показывая пальцами на орущих песню солдат.

Воспитатели испугались, что гитлеровцев может рассердить такая веселая встреча. И взрослые поторопились успокоить детей.

Когда Шрейдер вошел, дети стояли, кое-как выстроившись в длинном коридоре. Шрейдер поднял руку и прокаркал:

— Хайль!

Ему откликнулись солдаты:

— Хайль!..

А дети молчали.

Солдаты поспешили к самым маленьким, отвязывая с дул автоматов воздушные шары. Дети не хотели брать подарки от фашистов, но те смеялись и сами накручивали нитки от шаров на пуговицы их курточек.

Шрейдер медленно шел вдоль шеренги, вглядываясь в детские лица. Ввалившиеся глаза, зеленоватый, нездоровый цвет кожи, рваная одежда, худые, но чистенькие.

— А за ними есть уход! — сказал Шрейдер по-немецки сопровождавшим его офицерам. — Я нахожу, что дети живут здесь, как в доме отдыха…

Он решил проверить, какое выражение глаз у русских детей, о которых Кох говорил, как о сущих дьяволятах.

Шрейдер заметил, что дети старались не смотреть на него…

— Пусть смотрят мне в глаза!.. — приказал Шрейдер по-немецки.

— Надо смотреть господину коменданту в глаза, — перевел первый офицер.

И тогда Шрейдер впервые увидел глаза русского ребенка. Это были серые, с голубизной глаза маленького Саши. Но какими были они жесткими, какими горячими и ненавидящими. Нет, это не были глаза загнанного зверя. Это были умные глаза, осуждающие, скорбящие. Это были глаза, наводящие ужас.

— Почему он так на меня смотрит? — спросил Шрейдер.

Первый офицер перевел вопрос.

Саша молчал и смотрел Шрейдеру в глаза не отрываясь.

— Он немой? Может быть, он больной? Почему он так на меня смотрит?

Офицер опять перевел вопрос Шрейдера.

— У этого мальчика большая травма, — вступила в разговор Зина. — Я подобрала мальчика под трупами взрослых. Они закрыли его своими телами во время расстрела…

Шрейдер кивнул понимающе головой, когда первый офицер перевел ему ответ Зины. Потом достал из кармана плитку шоколада. Долго ее развертывал, громко хрустя фольгой. Потом, не снимая перчаток, отломил две дольки и протянул их Саше.

Саша сжал губы и презрительно отвернулся.

— Знаете, этот мальчик никогда не любил шоколад, — поспешила вмешаться Зина. — Правда, смешно?.. Вот так…

Шрейдер положил шоколадные дольки в карманчик курточки Саши и сказал:

— Он полюбит шоколад!

Саша быстро вынул шоколад и бросил его Шрейдеру под ноги.

Офицеры хотели схватить Сашу, но Шрейдер остановил их. Он усмехнулся и раздавил шоколад подошвой сапога.

Затем Шрейдер спросил у Зины через переводчика:

— Кто руководит этими детьми? Вы?

— Нет, — ответила Зина. — Руководит и детьми и нами Рыжеволова — опытная воспитательница, педагог…

— Педагог! — Шрейдер кивнул. — Пусть она подойдет. Мы будем с ней беседовать…

Вслед за Рыжеволовой они прошли в небольшую комнату. Офицеры сели, а Рыжеволова осталась стоять.

— Где мужчины? — спросил Шрейдер.

— Мужчины ушли. Мы остались одни…

— Куда ушли? К партизанам?

— Нет. Это случилось еще во время эвакуации…

Шрейдер укоризненно покачал головой.

— Нехорошо! Нехорошо обманывать. Вы спрятали мужчин. Вы спрятали евреев. Вы нарушаете инструкции германского командования. И я должен бы вас арестовать… Но я этого не сделаю. Потому что мы с вами коллеги…

— Что вы имеете в виду? — спросила Рыжеволова. — Я не совсем вас понимаю…

— Я преподавал в немецкой школе!

— Ах, вот что…

— Да. И я не хочу с вами ссориться… При условии, если вы будете мне помогать…

— Что я должна делать?

— Воспитывать детей! — подчеркнуто сказал Шрейдер.

— Я этим занималась двадцать лет…

— И занимались неправильно! Теперь мы будем заниматься их воспитанием! Они станут верными людьми национал-социалистической трудовой партии России…

— Что это за партия? — удивилась Рыжеволова. — Первый раз слышу…

— Партия, которая исповедует нашу идеологию, — сказал Шрейдер. — Партия, преданная идеям фюрера…

— У нас нет такой партии.

— Вы хотите сказать, что у вас есть партия коммунистов?.. Так вот. Коммунистов нет. Коммунистов будут расстреливать. А эти дети возненавидят коммунизм. Они будут верными проповедниками национал-социализма! Нам нужны люди, которые помогут от Польши до Урала утвердить нашу власть… В нашем районе отделение национал-социалистической трудовой партии России возглавляет господин Бугайла…

— Что это за глава «трудовой» партии, который никогда нигде не работал? Его знают все в округе как мошенника… — презрительно сказала Рыжеволова.

— Коммунисты нас называют и более резко! — отвечал Шрейдер. — Но Бугайла будет вождем этих детей! Он научит их ненавидеть коммунизм и различать людей по сортам. Люди второго сорта должны трудиться на арийцев. Люди низшего сорта: евреи, цыгане и прочие — подлежат уничтожению. Это же азбука!..

— И это вы называете воспитанием?.. Убийства.

Шрейдер встал, подчеркнув тем самым, что разговор окончен.

— Приступайте, — коротко бросил он офицерам.

* * *

Всем детям и воспитателям велено было собраться в самой большой комнате. На стене натянули простыню. В комнату солдаты внесли кинопроектор. Окна закрыли одеялами. Стало темно.

И вот вдруг во весь экран возникло лицо человека, которого дети никогда не видели, никогда не знали, но который сразу вызывал страх и отвращение…

Холеное лицо, слегка провислые щеки. Тусклые глаза навыкат. Узкие губы сжаты. Низкий лоб наискосок перерезала черная прилизанная прядь. Под носом чернел квадрат усиков, какие носил комический герой Чарли Чаплина.

Но этот не был фигурой комической. Этот выражал собой разрушительную силу и фанатизм. Он стоял с поднятой вверх рукой, застывший, как статуя.

— Русские дети, встаньте!.. — приказал Шрейдер, и офицер перевел его слова.

Дети неохотно стали подниматься со скамеек.

— Вы видите перед собой гения!.. Вы видите перед собой нашего обожаемого фюрера Адольфа Гитлера…

Дети заволновались. Так вот он какой этот Гитлер, имя которого они привыкли произносить с презрением!.. Нет, они его не боялись. Они его ненавидели!

На экране замелькали другие кадры. Гитлер произносил речь на огромном стадионе. Он кричал, бил себя кулаками в грудь, размахивал руками, подпрыгивал, становился на носки, делал лицо свирепым, глаза выкатывал так, что, казалось, они вот-вот выскочат из орбит. Он все больше свирепел, изо рта летела слюна. Кулаки его крутились возле лица. Наверное, он изображал мясорубку, через которую собирался пропустить завоеванные народы…

— Бесноватый!.. — шепнул Володя Большой Володе Маленькому.

— Бесноватый фюрер!.. — шепнул Володя Маленький Васе Попову.

И вдруг из толпы мальчиков послышался ясный голос:

— Бесноватый!!!

Ребята узнали голос. Это сказал Саша.

По залу прокатился смешок.

Офицеры, видимо, не смогли уловить смысл сказанного Сашей — не настолько хорошо знали они русский язык. Но смех им не понравился, и Шрейдер нашел нужным перевести некоторые слова из речи Гитлера. Он велел это сделать первому офицеру.

— Наш фюрер обращается в своей пламенной речи, к германским детям. Он говорит, что они должны быть сильными и смелыми; должны быть быстрыми, как гончие псы; должны быть крепкими, как крупповская сталь! Адольф Гитлер говорит, что все они должны быть преданы ему. У них нет больше матери, нет отца, когда они стоят перед ним. Гитлер выше всего, выше отца и матери. Каждое его слово для них закон, приказ, истина!..

А дальше на экране происходило что-то невообразимое! Сначала все, дети и взрослые, собравшиеся на стадионе, орали, что было мочи: «Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль!..»

Потом толпа бросилась к трибуне, на которой стоял Гитлер с отвисшей вниз, словно у старого пса, челюстью. Матери протягивали ему своих маленьких детей, пытались схватить его за руку. Подростки бросали цветы…

— Всенародная любовь к нашему фюреру!.. — комментировал происходящее на экране фашистский офицер. — Посмотрите, как добр Адольф Гитлер к детям! Посмотрите, как он им улыбается. Он их отец! Он их вождь… И вы, русские дети, можете стать слугами нашего фюрера, если своим прилежанием, своим трудом на благо великой Германии заслужите его снисхождение…

А на экране уже показывали немецкую школу. Это был первый класс. И маленькая девочка выводила мелом на доске два слова: «Хайль Гитлер!» Потом показали букварь с портретом Гитлера… Потом малыши стоя пели какую-то песню о Гитлере…

— Дети обожают своего фюрера с пеленок, — комментировал первый офицер. — Вглядитесь в его прелестное, мужественное лицо. Такого человека невозможно не полюбить. Дети готовы отдать жизнь за своего фюрера!..

И вот пошли следующие кадры. Детям на головы надевают каски. В руки дают автоматы. Их обучают стрелять… Их обучают драться. Вот они дерутся класс на класс…

— Адольф Гитлер позволяет детям играть в их любимую игру — в войну! Пусть бьют друг друга, пусть крошатся зубы, ломаются челюсти, — истерично кричал офицер. — Гитлеру нужны сильные и выносливые парни. Они должны привыкать к жестокости! Пусть побеждает сильнейший!..

Потом пошли кадры военных парадов. Это были огромные шествия. Фашисты шагали четко, ноги взлетали почти до затылков впереди идущих… Они шли сплошной серой массой. Они шли, приготовив к бою автоматы. Они шли, чтобы убивать…

Детдомовцы отлично знали, куда шли эти солдаты! И сколько ни распинался сейчас фашистский офицер об их красоте, силе, могуществе, дети знали — это маршируют перед своим бесноватым фюрером убийцы!..

— Такие красивые солдаты, — говорил офицер, — пришли на вашу землю, чтобы избавить вас от дурных, коммунистических мыслей, чтобы избавить вас от евреев, чтобы лучшие из вас смогли господствовать над худшими!..

Еще раз во весь экран был показан Гитлер. Потом фильм окончился.

Шрейдер был доволен, он улыбался. Ему казалось, что фильм произвел на детей нужное впечатление. Теперь-то они почувствовали величие фюрера, величие Германии…

Но когда зажгли свет, Шрейдер даже вздрогнул… Лица детей были суровы и хмуры. А глаза их ненавидяще, с презрением смотрели на него, на других офицеров и солдат.

— Сейчас мы все вместе споем любимую песню нашего фюрера! — выкрикнул первый офицер.

Опять балбесы-солдаты с идиотскими улыбками стали играть на губных гармониках и запели:

— Дейчланд юбер аллес…

— Поем все!.. — орал тот же офицер.

— Мы не умеем по-немецки, — воскликнула Зина.

— Поем все! Мотив поем!..

Но дети молчали. Они с презрением смотрели на паясничавших перед ними солдат…

Когда песня кончилась, Шрейдер пошел вдоль первого ряда детей. Он указывал на ребят пальцами и говорил:

— Ты, ты, ты…

Потом он приказал — выбранным сделать шаг вперед.

Это были Володя Маленький, Саша, Вася Попов…

— Вы мне нравитесь!.. — сказал Шрейдер. — Я решил сделать вас тут главными…

Он обернулся к своим солдатам и сказал:

— Надеть им повязки!

Солдаты подошли к ребятам и стали им повязывать белые повязки с черной свастикой.

— Это дает вам право распоряжаться не только остальными детьми, но и взрослыми!.. Я даю вам право сообщать мне о тех, кем вы недовольны. Мы их будем расстреливать?.. Я называю вас русскими арийцами! Вы стоите ближе к фюреру, чем все остальные… От вашего желания будет зависеть их судьба и жизнь. Вы будете получать разные сладости. Вы будете есть то, что захотите. Вы будете настоящими людьми!.. Вы будете проходить обучение у меня и руководителя вашего отделения национал-социалистической трудовой партии России — Бугайлы…

Шрейдер вдруг посмотрел на Рыжеволову.

— Не возражаете, коллега?

— У них есть и здесь, в доме, хорошие учителя, — сказала Рыжеволова.

— Адольф Гитлер гениально заметил, что любой фельдфебель может стать учителем, но не каждый учитель может быть фельдфебелем!.. Вы, избранные мной, вскоре получите пистолеты… Вам ведь хочется быть взрослыми, командовать, есть сладости, делать все, что вздумается?.. А подумайте о будущем! Вы вырастете и станете богатыми. Вы будете разъезжать в собственных автомобилях, жить в собственных домах! Вам не нужно будет работать. Вы будете только развлекаться!.. А прислуживать вам будут рабы…

— Нет! — произнес вдруг Саша. — Этого не будет! Вам всем — капут! Гитлеру — капут!..

И Саша сорвал с себя повязку. А за ним сорвали повязки и другие мальчики, и все они крикнули:

— Нет!!!

Фашистские солдаты схватили автоматы и хотели уже открыть стрельбу, но Шрейдер остановил их.

Он был взбешен… Он увидел, как воспитательницы заслонили собой этих «избранных» ребят…

— Взять его!.. — рявкнул Шрейдер, указывая на Сашу. — Я научу этого русского мальчишку есть шоколад…

_____

Глава IX

В ИЗОЛЯЦИИ

Томительно тянулись месяцы. Давно ушел в партизаны Павел Тишков. Нет никаких вестей от арестованного фашистами Саши. Хотя Лидия Сова не раз ходила в Верино, обещая собрать какие-нибудь сведения, возвращалась она только с коробкой лекарств и килограммом соли…

Никита Степанович Тишков, Лена и Клочков тащат на себе мешки с провизией, которую нашли в условленном месте в лесу. За провизией теперь приходится ходить далеко, так как гитлеровцы в районе активизировались, всюду расставлены их посты. Партизаны действуют осторожно…

И вдруг воспитатели встречают Люсю Соротку. Девочка взволнованно сообщает:

— Сегодня был налет фашистов на дом. Они забрали Володю Маленького, Васю Попова и Рыжеволову…

— Это результат того посещения, помните… — заметил Клочков.

— Да… — поморщился Никита Степанович. — Тронули только их… Кто же все-таки шпионит?

— Вы в этом уверены? — спросил Клочков.

— Так все получается… Рыжеволова держала связь с партизанами, и ее забрали… Не случайно это!.. А ведь она никаких тайн мне не доверила… Я даже не знаю, где Павел. Не знаю, через кого мы получаем продукты… Кто-то обрубил те нити, которыми мы были связаны со своими… И похоже, что мы оказались в плену стихии…

* * *

А было так…

…Фашисты ворвались под утро, когда дети еще спали.

Создавалось такое впечатление, что они спешат, выполняя чье-то задание.

— Где Рыжеволова? — закричал офицер.

— Это я.

— Мы навели справки. Вы коммунистка!..

— Но откуда вам стала известна моя фамилия?.. В детском доме я давно не работала и жила в другом городе… Может быть, я другой человек?.. Может, я только сейчас назвалась Рыжеволовой?..

— Вот это мы и выясним! — ответил офицер. — Собирайтесь, да побыстрее…

Затем офицер распорядился выстроить всех ребят.

Их стали будить, они плакали, не хотели одеваться, просили дать им поспать…

Наконец, офицер сказал, что ему нужны только двое — Володя Маленький и Вася Попов.

Их вместе с Рыжеволовой посадили в машину и увезли…

* * *

Относительно спокойно прошел месяц. И вот все продукты кончились, а новых не поступало.

Тишков догадывался, что где-то они есть, где-то их оставляют для детишек партизаны, но связь нарушена…

Оставалось одно: самим, как и в первые дни, отправиться по окрестным деревням собирать продукты. Факт, что партизаны есть; возможно, удастся установить новые связи…

Были созданы и два детских отряда. Одним командовал Володя Большой, другим — Люся Соротка.

С арестом Рыжеволовой активизировалась Лидия Сова. По всему было видно, что она хочет быть во главе детдома в минуты опасности, когда мужчины вынуждены прятаться.

Тишков знал, что самый страшный день наступит тогда, когда гитлеровцы откроют огонь по детям.

И это случилось…

* * *

В детском доме вдруг зазвонил телефон!

Никита Степанович сначала ушам своим не поверил. Когда это было в последний раз, чтобы телефон звонил?.. В тот памятный день, когда им сообщили, что необходимо эвакуироваться…

Тишков, не отдавая себе отчета в том, что делает, взял трубку и произнес спокойно, как в мирное время:

— Я слушаю…

— Господин Тишков? Говорит Кох…

Тишкова обожгло, как огнем, — какую он допустил оплошность! А впрочем, напрасно было прятаться. Фашистам все известно; известно, что он, Тишков, остался в детском доме и руководит им.

— Что же вы не отвечаете? — продолжал Кох, и Тишкова удивило, как хорошо он говорит по-русски. — Вы не умерли от разрыва сердца?

— Что вы хотите? — спросил Тишков.

— Ну вот. Так-то лучше, господин Тишков… Я с вами поговорю как-нибудь в другой раз, а сейчас передаю трубку вашему непосредственному начальнику, господину Бугайле…

— У меня здесь нет начальников…

— Ослушание в вашем положении равносильно смертному приговору самому себе, — прервал его Кох. — Будьте благоразумны. Как видите, мне все известно, с самого начала вашей неудавшейся эвакуации. Я слежу за каждым вашим шагом. Я мог бы вас сто раз уничтожить, но я этого не сделал…

— Почему вы этого не сделали?

В трубку было слышно, как Кох вздохнул.

— Из гуманных соображений… У вас нет никаких путей к спасению, кроме как подчиниться нам… Мы арестовали Рыжеволову, связную партизан. Нам известно, что партизан Сташенко доставлял продукты в район детского дома…

Никита Степанович подумал, что они знают даже больше него.

— Откуда вам все это известно?

Кох снова вздохнул.

— Ваш сын Павел оказался…

— Не смейте! Это ложь!.. — крикнул Тишков в трубку, чувствуя, что сердце его сейчас разорвется.

— И все-таки Павел оказался разговорчивым… Он все рассказал…

Никита Степанович еле перевел дух. Кровь шумно стучала в висках, и он уже как сквозь сон слышал грубую речь Бугайлы:

— Вот что, Никита Степаныч! Пришли ты мне всех своих выкормышей, которым за четырнадцать лет. Окромя того, выдай всех евреев. Если утаишь, узнаю, тебя собственными руками повешу… Приказ мой понял? Распишись себе под носом и выполняй…

— У нас нет детей старше четырнадцати и нет евреев…

— Врешь, гнида! Учти, буду ждать к завтраму у Верино. Не приведешь — худо будет…

На этом неожиданный телефонный разговор закончился.

— Вы уже разговариваете с оккупантами по телефону? Похвально, похвально…

Только теперь Тишков заметил, что в комнате на стуле сидит Лидия Сова.

— И что же? У вас налаживаются деловые контакты? — продолжала Лидия присущим ей тоном.

— Вот дело-то, Лидуша! Вот какое дело-то…

— Расскажите!

— Не пойму сам… Павла они, видать, сцапали…

— Ой!.. — вскрикнула Лидия. — Неужели правда?!

Тишков пристально посмотрел на нее. Подошел, погладил по голове.

— Ничего, Лидушка… Ничего… Просто напился этот подлец Бугайла, которого мы в свое время за решетку посадить не успели. И вздор всякий он молол…

* * *

В этот же день Никита Степанович рассказал о телефонном разговоре комсоргу Лене.

— Провокация! — воскликнула Лена. — Это явная провокация. Нам нельзя попадаться на их удочку…

— Спасибо, что поддержала меня, — сказал Тишков. — И все же какие-то концы в руках они держат… Иначе откуда бы им знать про то, что Павел ушел?..

— Все остается по-прежнему? — спросила Лена.

— Да. Все по-прежнему…

Однако они ошибались.

* * *

Через три дня в отдалении послышалась автоматная очередь. Раньше о приближении врага всегда докладывали связные, а теперь…

Фашисты окружали дом по всем правилам, славно в нем не дети, а партизаны прячутся.

Была глубокая ночь, и дети спали. И даже эти отдаленные автоматные очереди не могли их разбудить.

Внезапно фашисты открыли по дому беглый автоматный и минометный огонь. Зазвенели стекла, где-то в садике послышались разрывы мин.

Все произошло так внезапно, что дети даже не успели как следует проснуться. Началось самое страшное — паника. Дети бежали кто куда. Никакого продуманного плана на такой случай не было предусмотрено.

Дети ринулись на чердак и в подвалы. Часть ребятишек бросилась к лесу, рассчитывая там укрыться. Но фашисты открыли по ним встречный огонь.

— Ах, сволочи!.. — выругался Клочков и, схватив автомат, выбежал во двор. Там он лег на землю и начал отстреливаться.

Постепенно солдаты сосредоточили весь свой огонь на старой бане, в которую перебрался Клочков. Несколько точных попаданий из миномета, и баня взлетела на воздух.

Тишков не стрелял. Он знал, что сейчас это бесполезно. Вот погиб Клочков, а чего он добился? Еще больше разъярил врага…

Впрочем, стрельбу фашисты внезапно прекратили.

Они ворвались в детский дом и стали хватать все, что попадало под руку: детские одеяла, матрацы, подушки…

Белье было еще теплым. Его нагрели, может быть, те, что лежали сейчас на земле, скошенные вражескими пулями, кому никогда больше не подняться…

Постельные принадлежности солдаты сворачивали в узлы и уносили в машины.

Ворвались они и на кухню. Все продукты, которые находились здесь, были взяты. Фашисты хватали даже кастрюли, сковородки, ножи, ложки и вилки…

— Посуду хоть оставьте! — закричала на них повариха. — Ироды!..

Ее ударили, сбили с ног.

Гитлеровцы обшаривали все закоулки дома, все уголки сада. Тащили решительно все.

Они пробегали мимо Тишкова, мимо воспитательниц и детей, совершенно не обращая на них внимания. Казалось, они преследовали единственную цель — грабить!..

И вдруг они стали хватать детей, самых слабеньких, больных, тех, кто не успел еще спрятаться. Тишков и воспитатели старались помешать этому. Но их избили и бросили посреди двора. У Тишкова потемнело в глазах, когда он увидел, что творят фашисты.

Вот Петя Осинцев вырвался из рук солдата и побежал к лесу. Тотчас он был разрезан автоматной очередью: не упал, а сначала переломился.

Детей тащили к машинам, сопротивлявшихся били по лицу, выламывали руки…

Зина, Лена, Авдотья Николаевна выкрикивали проклятия фашистам и плакали.

Их оглушили ударами прикладов…

А вот с животными так не обращались. Коров забирали деликатно, поглаживая по бокам.

Бык Васька, характера дурного, подковырнул одного солдата и бросил через себя. Фашист заорал. Другие бросились к нему, держа автоматы наготове. Очевидно, решили, что на солдата напали партизаны.

Сбитый быком фашист пришел в себя и стал рассказывать солдатам, что с ним произошло. Разозлившись, он хотел огреть быка прикладом автомата. Но подошедший офицер закричал на него, запретил бить скотину.

Солдаты ушли, прихватив с собой все имущество детдома, весь скарб. Они увезли около десяти ребят…

* * *

Постепенно собирались во дворе дети. Несли раненых, к убитым подойти боялись.

— А где Лидия? — спросила Зина.

— Я сестер отпустил в Верино, — ответил Тишков.

— Интересно, когда фашисты нападают, их всегда нет… — заметила Зина.

Но эта фраза прошла мимо ушей Тишкова, потому что слишком много было убитых детей, лежавших, раскинув руки, у порога своего родного дома.

Вот тело Володи Большого. В руке зажат перочинный нож. Он не сдался. Он хотел убить фашиста этим ножиком…

Над ним склонился Моня и плачет.

— Он меня защитил, — всхлипывает Моня. — Он меня своей грудью закрыл…

— Он погиб, как герой! — сказал Тишков, и голос его звучал твердо. — Не плачь, Моня, мы похороним Володю, как героя. Посмотри ему в лицо. Поклянись помнить вечно того, кто спас тебя от смерти, отдав свою жизнь…

В тот же день хоронили детей.

Сами ребята кое-как из досок сколотили гробы — грубые ящики. В них и положили тела погибших. Никита Степанович сказал над свежими могилами несколько слов:

— Спите, дети, вечным сном. За вас отомстят!..

Когда возвращались с кладбища, услышали в доме крики. Это голосила Лидия Сова.

— Изверги!.. — кричала она. — Нет для них ничего святого! Испортить своими дурацкими минами такой красавец-дом! Изломать взрывами сад! Сволочи! Все с вас еще спросится…

— Лида! Погибли дети… — тихо сказал Тишков. — Много раненых. Идите немедленно помогать Зине. Она с утра их бинтует…

* * *

С этих пор детский дом попал почти в полную изоляцию.

Впрочем, была еще надежда…

Люся Соротка со своей группой ребят наткнулась в одной из деревень на Павла Тишкова.

Радости детей не было конца.

— Люся! Почему вы здесь? — спросил Павел. Оглядевшись по сторонам, он добавил. — Только не выдайте ни меня, ни себя. Здесь полно фашистов…

На Павле была форма полицая. И разговаривая с детьми, он старался сохранять свирепый вид, чтобы солдаты ничего не могли заподозрить.

— Дядя Павел! — сказала Люся Соротка, когда поблизости никого не было. — Есть важное донесение до вас…

Павел сделал вид, что ведет подростков на допрос. И так под «конвоем» Павла-«полицая» они вышли из деревни к развалюхе-сараюшке, где, видимо, и прятался Павел.

— Здесь нам не помешают, — сказал Павел. — Рассказывайте, что в детдоме…

Люся Соротка рассказала о последнем налете, о гибели детей, об аресте Рыжеволовой… Но она знала и большее…

— По заданию Никиты Степановича были мы в Верино, — говорила Люся. — Тетя Лида нас взяла, чтобы мы ей помогли лекарства нести… И вот вижу я одного человека. В форме он немецкой, а я узнала его. Это тот самый, что нам в детдом продукты доставлял, свой, партизан…

— Сташенко?

— Фамилию его вы никогда не называли. Кроме Рыжеволовой, вас и меня, его никто не знал… Но тут я не сдержалась. И говорю тете Лиде, что это наш. «Откуда ты его знаешь?» — спрашивает. «А он, — говорю, — нам продукты в детдом доставлял…» «Сташенко»? — спрашивает тетя Лида меня. — «Нет, ты ошиблась, — говорит. — Сташенко уже схватили фашисты…» Но я-то не ошиблась — это был он. А на следующий день по всему Верино были расклеены плакаты, в которых сообщалось, что опасный бандит и преступник Сташенко арестован и будет повешен…

— Это все, что ты хотела сказать?

— Нет. На плакате и портрет был. Тот самый человек, которого я накануне видела…

— Значит, Сташенко схвачен. — Павел потер ладонями виски. — И Рыжеволову взяли, и детей постреляли, гады… А что же теперь в детском доме? Вы давно оттуда?..

— Неделю, как ушли…

— Ну ладно. Я вам чего-нибудь раздобуду из провизии… А дальше так… Предстоит мне поход. Далеко это и небыстро будет. Пойду в штаб партизан. Там решат, что дальше делать…

* * *

Только через две недели пробрался Павел в штаб партизанской бригады. Там тоже никаких новых сведений о детском доме не было. Известие об аресте Сташенко оказалось неожиданным. Он был тем самым человеком, через которого партизаны получали все сведения из района Верино. Он был единственным, кто знал все явочные квартиры, кто держал в своих руках нити советского подполья в Веринском районе. Естественно, что за ним так усиленно охотились фашисты.

Комбриг и Глазов, посовещавшись, решили, что может быть лишь один выход — побывать в детском доме.

— Я сам буду руководить этой операцией, — сказал комбриг.

— А одобрит ли Москва?

— Москву мы запросим…

Решение партизан проникнуть в детский дом, увидеть детей и вообще выяснить всю обстановку, установить, какую помощь в настоящих условиях можно оказать, одобрила Москва и Полоцкий подпольный обком партии.

Это были трудные месяцы войны. Фашисты всеми силами пытались обнаружить партизан. Пойти в детский дом было весьма и весьма рискованно.

— Меня смущает то обстоятельство, — размышлял Глазов, — что противник проявляет наивысшую активность сейчас… В Верино расположен довольно крупный военный гарнизон. Возможно, они только и ждут появления партизан…

— Я ни на минуту не забываю о коварстве Коха, — ответил комбриг.

— Появление партизан в детском доме означало бы, что здесь существует прямая связь с партизанами, — продолжал Глазов. — А Коровкино, как вам известно, находится всего лишь в нескольких километрах от Верино. Огонь артиллерии сметет детдом с лица земли в какие-нибудь минуты…

— Что же, поход отменяется? — спросил комбриг и покачал головой. — Нет. Из-за сложности обстановки поход в детдом отменять не будем… Благоприятной обстановки в наших условиях не дождешься. Надо тщательным образом обдумать другое: как проникнуть в детдом.

— У вас уже есть план? — поинтересовался Глазов.

— Мне кажется, что проникнуть в детский дом и провести там разведку можно двумя путями, — ответил комбриг. — Первый путь назовем условно «официальным». Это открытое появление в детском доме партизан. Мы приходим в детдом и заявляем, кто мы такие. Второй путь — «скрытый». Незаметное проникновение в детский дом под видом кого угодно, хотя бы тех же гитлеровцев…

— Я за второй путь! — решил Глазов. — Эта тактика ближе нам и менее чревата последствиями. Мы должны помочь детям и никоим образом не навлечь мести оккупантов. Надо войти в детский дом никем не замеченными, выяснить обстановку и незамеченными уйти…

Комбриг улыбнулся.

— Но мы же не какие-нибудь волшебные люди-невидимки! Проникнуть в детский дом группе партизан можно, но остаться незамеченными — это фантазия… Да не нужно и пытаться стать такими невидимками. Мы ведь рассчитываем повидаться и побеседовать с некоторыми товарищами из детского дома… Если не сразу, то все равно слухи о посещении нами детского дома дойдут до врага…

— Кстати, где сейчас Павел Тишков?

— Отдыхает… Он прошел большой путь…

— Сташенко в последний раз виделся с Павлом Тишковым, — сказал Глазов. — Такие ведь у нас сведения… А потом Сташенко замолчал. И вот приходит к нам Павел Тишков и заявляет, что Сташенко арестован…

— Во всяком случае, это не повод, чтобы его в чем-то подозревать. Я хотел бы, чтобы он пошел с нами…

— Вы тоже хотите идти?

— Да. Если вы не возражаете, я бы возглавил отряд, — предложил комбриг.

— Я не возражаю…

— Спасение детей — одна из первых наших боевых задач. Кроме того, мы выясним обстановку в Верино, узнаем подробности ареста Сташенко, Рыжеволовой и ребят из детдома. Постараемся их спасти…

* * *

Комбриг вызвал к себе начальника штаба Пшеничникова и помощника начальника штаба отряда Сушина.

Сушину было поручено подготовить пятнадцать человек в группу боевого прикрытия, Пшеничникову — спецгруппу из шести человек.

— Вот список, — сказал комбриг. — Задание трудное, необычное…

— Так точно! Идем в детский дом! — радостно откликнулся Пшеничников.

— Уже известно? Это плохо…

— Что же тут плохого-то, товарищ комбриг! Партизаны только и думают теперь о наших детишках… Вот и Павел Тишков все про них рассказывал… Да мы многих ребятишек этих уже так хорошо знаем, словно жили с ними рядом. Для спасения детей жизни не пожалеем…

— Значит, люди готовы?

— Готовы, товарищ комбриг!

— Возьмите десяток комплектов немецкого обмундирования. И позовите ко мне Павла Тишкова…

Когда пришел Павел, комбриг не стал его ни о чем расспрашивать, а лишь сказал:

— Сейчас вы отправитесь назад к Скоблеву. Передадите ему, что специальный отряд идет в район Верино. Вот карта нашего пути. Вы будете связным между мной и Скоблевым. Если позволит обстановка, Скоблев со своим отрядом должен присоединиться к нам в пути. — И, обращаясь к часовому, стоявшему у входа в землянку, комбриг приказал: — Позовите ко мне бойца Николаева…

Пришел Николаев, друг Сташенко, высокий и мрачноватый парень.

— Товарищ Николаев! Возьмете шефство над разведчиком Тишковым. Вместе пойдете к Скоблеву… Павел молодой, еще неопытный партизан. Ему нужна и помощь, и подсказка, и поддержка…

— Не пропадет, — сказал Николаев и, подойдя к Павлу, дружески обнял его за плечи. Затем четко доложил: — Будет выполнено, товарищ комбриг…

Комбриг отдал приказ, чтобы партизаны, идущие в поход, отдыхали. Выход был назначен на три часа ночи.

* * *

Комбриг, комиссар Глазов, командиры Пшеничников и Сушин собрались в землянке для отработки деталей плана похода.

Предстояло пройти длинный и тяжелый путь. Надо было форсировать несколько рек. Наметили встречи с разведчиками в различных населенных пунктах на протяжении всего маршрута. Такие встречи были необходимы для уточнения обстановки и решения о дальнейшем продвижении.

Кроме того, партизаны не думали отказываться от проведения операций против врага. А сведения для этого могли дать лишь разведчики на местах.

Для связи между комбригом и комиссаром Глазовым была выделена специальная группа партизан, действующая постоянно и находящаяся все время в движении. Таким образом, наиболее важные сведения будут немедленно доставляться от комбрига к Глазову и от Глазова — к комбригу.

Перед рассветом тронулись в трудный путь.

В основном шли все вместе. Лишь иногда отряд разделялся на группы.

Первую связную-разведчицу встретили недалеко от деревни Пташки, в условном месте.

Ясовой было двадцать лет. Ее любили партизаны, как смелого разведчика, преданную комсомолку. Среднего роста, круглолицая, она походила на девочку-подростка. Она с первых же дней оккупации активно помогала партизанам. При ее участии был пущен под откос не один вражеский эшелон.

Ясова умело собирала сведения о действиях и намерениях противника, распространяла среди населения сводки Информбюро и антифашистские листовки.

— За последнее время фашисты стягивают свои силы к Верино и Полоцку. Есть предположение, что именно по этому пути должна пойти к линии фронта новая техника, которую враг держит в особом секрете, — доложила Ясова комбригу. — Какие будут приказания?

— Продолжайте наблюдать за действиями фашистов, за продвижением их войск. Вот вам последние сводки Информбюро. Кроме того, постарайтесь выяснить, имеется ли в вашем районе отделение так называемой национал-социалистической трудовой партии России и появлялся ли здесь Бугайла.

— Об этом я не слышала…

— Но самым оперативным заданием будет вот какое, — продолжал комбриг. — В Коровкино, недалеко от Верино, находится детский дом, который не успел эвакуироваться. Необходимо собрать продукты, одежду, все, что только возможно, и тайно направить в детский дом через хорошо проверенных лиц.

Ясова пообещала сделать все, что будет в ее силах…

Следующая встреча для партизан была особенно важной. Разведчице Залесской удалось устроиться в Полоцке в столовую, где питались сотрудники гестапо и старший офицерский состав гитлеровских разведывательных органов.

Залесская, работая официанткой, «подружилась» с офицерами и, слывя «хорошенькой хохотушкой», пользовалась их доверием.

Не раз на партизанских явках Залесская плакала, говорила:

— Ну не могу я, не могу прислуживать этим гадам, смеяться, когда душат слезы…

Вот и теперь она прежде всего заявила комбригу:

— Увольте меня от этих мучений! Как противно смотреть на довольные свиные хари, улыбаться им, зная, сколько крови нашей они проливают…

Комбриг рассказал ей о детском доме в Коровкино, о большой беде, в которую попали дети.

— Пусть эта работа вам ненавистна, но вы поможете в спасении наших детей, несчастных, обреченных на голодную смерть.

Залесская вытерла слезы.

— Бугайла — гнусный предатель, — сказала она. — Гнусность его и в том, что он стал вдруг выдавать себя за советского патриота. Любит поговорить о том, что он-де ненавидит гитлеровцев, что они обманули его надежды. Говорит, что с удовольствием бы ушел к партизанам…

— Даже так? — удивился комбриг.

— Все это, разумеется, ложь! Я была свидетелем того, как он старался поймать Сташенко…

— Что вы слышали о Сташенко?

— Он доставлял от партизан продукты в детский дом. Теперь об этом в открытую говорят фашисты, — ответила Залесская. — Конечно, от Сташенко они бы ни слова не выведали. Здесь какая-то хитрая провокация Коха… И еще есть слухи о каком-то тайном агенте, которым Кох очень дорожит и на которого возлагает большие надежды…

— Что вам удалось узнать об этом агенте?

— Никто точно ничего не знает о нем. Говорили, что агент каким-то образом связан с детским домом в Коровкино… Комендант Верино Шрейдер несколько раз отдавал приказ уничтожить детдом артиллерией, считая его причиной ненависти местных жителей к фашистам. Но Кох всякий раз отменял эти приказы, ссылаясь на ценность своего агента…

— Укрепляются ли гарнизоны в Верино и в Полоцке?

— Усиленно укрепляются. Поговаривают о новом оружии, которое должны провозить через эти города. Боятся партизан. Кроме того, говорят, что Кох поклялся уничтожить партизан… вас уничтожить поклялся… или застрелиться…

— Пусть стреляется сразу, — улыбнулся комбриг.

— А у меня к вам просьба, — сказала Залесская.

— Говорите.

— Доставьте мне мину. Да побольше. Такую, чтобы целую машину могла взорвать с фашистами…

— У вас готов план?

— Да. Они пригласили меня на прогулку… Вот я и прилеплю мину к машине…

— Берегите свою жизнь.

— У меня все продумано. Десять самых любимых офицеров Коха будут уничтожены. И никто не узнает обо мне. Потому что приглашают-то они меня тайно…

— Хорошо. Мину вам доставим…

* * *

Партизаны, соблюдая осторожность, шли дальше и дальше… Все чаще приходилось передвигаться мелкими группами, беспрестанно заметать следы, чтобы избежать слежки и сбить с толку возможных шпионов.

Много было хороших встреч с советскими людьми, которые в тяжелейших условиях оккупации продолжали активно бороться с врагом. Благодаря этим людям, которые охотно становились проводниками партизан, отряд благополучно приближался к намеченной цели.

Между Полоцком и Верино, в лесной сторожке произошла новая встреча комбрига с Павлом Тишковым.

— Рад видеть вас, товарищ комбриг! — сказал Павел.

— И я очень рад тебя видеть, Павел! Рад, что ты хорошо выполняешь задание. Иди теперь к Скоблеву и скажи, чтобы шел на соединение с нами.

Отряд Скоблева присоединился к партизанам бригады недалеко от местечка Громовое.

Радостной была встреча комбрига и Скоблева. И не только потому, что их связывала давняя партизанская дружба. Они радовались, что идут, наконец, спасать детский дом.

— Я выяснил кое-что интересное, — сказал Скоблев, когда они с комбригом остались одни. — По данным моей разведки, в Коровкино появился хозяин имения…

— Кто же это? Тот самый Отто?

— Речь шла просто о хозяине. А кто он — это неясно…

— Значит, в детском доме обстановка такова, что незамеченными нам туда не пройти?

— И думать нечего! Это же ловушка, расставленная для нас Кохом. Если бы он не надеялся поймать нас на приманку детдома, все дети давно были бы увезены, а взрослые воспитатели уничтожены… Что сейчас творится в детдоме, я не знаю. С арестом Сташенко все связи с детдомом оборвались… Правда, усиленно ищут с нами связи завхоз детдома Ваненков, врач Лидия Сова и воспитательница Зина. Но доверяться этим людям опасно. Можно подвести и себя и детей. И не потому, что я им не верю. За ними ведь может быть слежка, о которой они и сами не подозревают. Видимо, так, не желая того, и Павел Тишков выдал им Сташенко. Кто-то донес о том, что они встречались…

— А сам Павел что-нибудь рассказывал?

— О Сташенко он говорил только с самыми близкими ему людьми: с отцом и с невестой…

— Кто эта невеста?

— Врач их, Лидия Сова. Он немало говорил о ее мужестве и находчивости во время их эвакуации. Его рассказы выглядят правдиво…

— Да, — вздохнул комбриг, — остается единственный вариант проникновения в дом. Переодеться в гитлеровскую форму, действовать от имени врага. Это поможет нам организовать всестороннее изучение обстановки в доме…

— Но весь обслуживающий персонал отнесется к нам, как к врагам. Может быть, постарается скрыться. Отвечать на вопросы никто не станет… А для детей это будет новой травмой…

— Мы можем сейчас проникнуть в дом?

— Нет, — отвечал Скоблев. — За последнее время здесь кишмя кишат фашистские патрули. Они лезут теперь даже в те места, куда раньше боялись нос сунуть. А дом оцеплен хитрой сетью гитлеровских караулов… Впрочем, вот последнее донесение: «Сегодня в 10 часов утра через Дисну проследовал «оппель-капитан» с гитлеровскими офицерами. По некоторым данным, путь они держат в Верино. Машину сопровождают четыре мотоцикла с колясками, вооруженные пулеметами…»

— Эта группа в течение нескольких часов может доехать до Верино или до детского дома, — заметил комбриг. — Надо сейчас же выяснить, с какой целью и куда движутся офицеры…

Немедленно одному из разведчиков был отдан приказ попытаться выяснить через связных что-либо об этой группе фашистов. Однако сразу выяснить ничего не удалось.

— Что ж, может быть, это и к лучшему, — решил комбриг. — Прежде чем проводить какую-нибудь боевую операцию, необходимо произвести точную разведку. Оказаться в детском доме поспешно, не изучив досконально всей обстановки, значит, погубить дело. И меня, как коммуниста-разведчика, интуиция заставляет не торопиться…

— Эх, о фашистах, конечно, больше всего знают сами фашисты, — задумчиво произнес Скоблев.

— Правильно, — согласился комбриг. — И у нас есть такие…

— Кто же это?

— Которые нам сами в руки идут…

— Не понимаю…

— Да эта группа на «оппель-капитане» рано или поздно будет возвращаться из Верино той же дорогой — другой-то нет! Вот мы и организуем ей достойную встречу. Будут не только трофеи, но и «язык». Ведь эти офицеры неспроста направляются в Верино. Пусть себе спокойно едут туда, все узнают о детском доме у местных властей. А вот, когда они будут двигаться обратно, тут мы их и встретим. Они нам все и выложат, что удалось узнать….

— Замечательно!.. — воскликнул Скоблов. — Но не навлечет ли это беды на детский дом? Вот разгромим мы этих офицеров, а что потом…

— Нет, я считаю, что это только поможет нам, — возразил комбриг. — Чем больше мы будем уничтожать гитлеровцев вокруг детского дома, тем больше это отвлечет внимание фашистов непосредственно от него. Во-первых, они попросту будут нас бояться. Будут знать, что мы здесь контролируем каждый их шаг. А во-вторых, оставшиеся пока в живых разумные враги будут все больше и больше убеждаться в авантюристичности похода против нашей страны.

— Разрешите действовать? — опросил Скоблев.

— Да. Поручаю вам эту операцию.

* * *

Операция оказалась сложной. Нужно было не просто уничтожить машину с офицерами, а во что бы то ни стало взять «языка». Фанатично настроенные гитлеровцы способны в последний момент на самоубийство. И это тоже надо было учитывать.

Близко организовать засаду не удалось, так как местность была открытой. Когда-то к дороге примыкал лес, но фашисты, опасаясь партизан, вырубили его.

Засаду у дороги фашисты сразу бы заметили. В лучшем случае это привело бы к перестрелке, в которой все гитлеровцы были бы уничтожены.

Могло случиться и так, что офицерам удастся проскочить в Полоцк или обратно в Верино. И тогда наверняка будет выслана против партизан крупная группа до зубов вооруженных фашистов. И конечно, ни о каком посещении детдома нельзя будет и думать.

— Засаду надо организовать таким образом, — докладывал комбригу Скоблев, — чтобы заставить врага остановиться перед неожиданным препятствием. А в это время из-за укрытия совершить на них стремительный налет…

— Есть такое место?

— Можно бы в одном из населенных пунктов, но тогда будут неизбежны жертвы среди местных жителей…

— А этого мы допустить не можем.

— Заранее предупредить местных жителей, чтобы прятались, опасно…

— Да. Это значило бы раскрыть наши планы, — согласился комбриг. — Я внимательно смотрел по карте. Вот тут, возле реки Нача, кустарник и вроде бы подходящее место… Но как заставить фашистов остановиться?

— Это можно сделать! Мост через реку деревянный. Его надо разобрать под видом ремонта.

— Правильно. И сделать это сейчас, немедленно. Итак, отправляйтесь со своей группой. Будем ждать от вас «языка». А мы пока продолжим разведку здесь…

* * *

На одном из местных кладбищ партизанами был устроен своеобразный почтовый ящик. Ефрейтор гитлеровской армии Фриц Оппенгейм, служивший в веринском гарнизоне адъютантом Шрейдера и сочувствующий коммунистам, время от времени оставлял в почтовом ящике свои донесения.

Решено было проверить, пуст ли ящик сейчас.

Два партизана, переодетые нищими, отправились на кладбище. У одной из могил чуть сдвинули надгробие и из железного ящика достали письмо.

Фриц Оппенгейм сообщал, что в гарнизоны Верино и Полоцка приходят все новые и новые пополнения. Фашисты готовят специальные карательные отряды по борьбе с партизанами. Кроме того, было и такое любопытное известие. Оно касалось Бугайлы. Им гитлеровцы недовольны. Он трусит. В его поведении много нового. Он стал все больше интересоваться обстановкой на фронтах.

Не раз Фриц Оппенгейм видел, как Бугайла расспрашивал раненых солдат, которых отправляли в тыл, как дела на фронте. Бугайла пытался и у него, Фрица Оппенгейма, выяснить, какова реальная обстановка.

Досталось Бугайле и от Коха за то, что, по полученным им данным, Бугайла ищет связи с партизанами. Правда, Бугайла клялся Коху, что он ищет этой связи только для того, чтобы уничтожить партизан. Но можно было предположить, что он готов предать своих хозяев ради спасения собственной шкуры…

— Ну что ж, — в задумчивости произнес комбриг. — Воспользуемся и этим подонком…

_____

Глава X

«СИСТЕМА» КОХА ТЕРПИТ ПРОВАЛ

Как-то Кох позвонил Шрейдеру и любезно предложил ему прибыть в резиденцию гестапо.

Любезность тона особенно взбесила Шрейдера. Он понял, что Кох теперь полностью чувствует над ним свою власть и не откажет себе в удовольствии ею воспользоваться. Возможно, Коху удалось установить, кто из местных жителей помогает партизанам, может быть, он напал на их след…

Кох встретил Шрейдера словами:

— На вас жалоба, господин комендант!

Шрейдер удивленно поднял брови, продолжая стягивать с руки перчатку.

— Вы разрушаете личную собственность верноподданных третьего рейха!..

— Моя интуиция как раз подсказывает сохранять такую собственность.

— И все-таки вы открыли минометный огонь по дому, принадлежащему моему лучшему агенту…

— Вот как?..

— Да. Усадьба в Коровкино принадлежит наследникам Отто Вольфа. Вам известно это имя? Он был превосходным разведчиком. До конца своей жизни он ненавидел коммунизм и воспитал себе достойную смену… Мой агент по праву владеет имением своего отца, — Кох укоризненно покачал головой, глядя на Шрейдера. — А вы открыли минометный огонь по зданию, разрушили одну стену, исковеркали сад… Причиненный материальный ущерб вам придется возместить…

— Я готов, — воскликнул Шрейдер. — Скажите кому?..

— Скоро узнаете… — самодовольно ответил Кох. — Разумеется, вы догадываетесь, что я решил вас побеспокоить не по поводу таких пустяков… К нам приезжают гости из Полоцка… Это офицеры специальной службы СС. Их визит не случаен. Для них у меня есть сюрприз… Я хотел, чтобы вы тоже были в курсе дела. Мною задержан Сташенко… Вам ни о чем не говорит эта фамилия?

Шрейдер отрицательно покачал головой.

— Напрасно. И вам надо иметь верных разведчиков, чтобы знать обстановку. Сташенко — опасный советский разведчик! У меня есть сведения, что именно он был связным партизан, действующих в нашем районе. Таким образом, в руках Сташенко все нити. Если он заговорит, мы уничтожим всех партизан, всю советскую подпольную организацию! Я заставлю его заговорить!..

В эту минуту Шрейдер подумал: «Да, он заставит заговорить, кого захочет!» Но тут же вспомнил свой провал в детском доме. Ему пришлось тогда выслушать насмешки Коха, но зато тот заинтересовался Рыжеволовой. В результате он арестовал Рыжеволову и этих троих русских крысят…

— Кто же прибудет? — опросил Шрейдер.

— Видимо, полковник Зикфрид!

— О! Это из тех, кто собирает материалы для пропагандистских выступлений Геббельса…

— Совершенно верно. Вот почему я во что бы то ни стало заставлю Сташенко говорить… Все это, разумеется, связано с подготовкой переброски нового вида оружия через Полоцк. Надо быть вполне уверенными, что партизаны нам не помешают в этот раз.

— Сташенко еще ничего не сказал?

— Нет.

— Какие меры были к нему применены?

Кох выпятил вперед челюсть, глаза его сузились.

— Провели предварительную обработку… Но я, разумеется, знал, что пытки, физическая боль его не проймут. У нас под пытками умирали даже девчонки, ни слова не вымолвив. Такая уж порода этих красных. Еще со времен гражданской войны в России… Но я продумал целую систему, как заставить Сташенко говорить… И начнем с Рыжеволовой…

— Это отчаянная коммунистка, — сказал Шрейдер. — Я пробовал с ней заговорить там, в детском доме, но она упорна, как и все они. Представляете, она говорила со мной даже свысока!..

— И все же разговор с ней начнете вы, — сказал Кох. — А уж потом я позову Бугайлу…

* * *

Всех трех заключенных мальчиков: Сашу, Васю Попова и Володю Маленького — держали вместе. По нескольку раз в день к ним приходил Бугайла. Сначала он пытался вести с ними такие разговоры:

— Слухайте, вы, голодранцы! На что вам сдалася эта Советская власть? Что она вам дала, кроме той тюрьмы — детского дома?.. Да будь я на вашем месте, хлопцы, давно уже удрал бы на волю из тех душных стен…

— Нам эти стены были родными! — возразил Володя Маленький.

— Цыц, сатана! Сейчас соплей перешибу!.. Ты знаешь, кто твой отец был? А?.. Может, он самый что ни на есть враг большевизма был! И его за это сгноили в тюрьме или расстреляли…

— Мой отец был пограничником! — ответил Володя Маленький.

— По-гра-нич-ни-ком… — передразнил Бугайла. — Да это вам, дуракам, так говорили, чтобы в детдоме удержать, чтобы за Советскую власть вас заагитировать.

— А нас никто не агитировал. Незачем было нас агитировать, — сказал Вася Попов. — Мы родились советскими, родились октябрятами…

— Да заткнись ты, очкарик… — Бугайла покраснел от натуги. — Бездомные вы, безродные вы… Так не все ли вам равно, где жить, кому служить? А?.. Лишь бы жизнь была вольная, сытная!.. Правда?.. Лишь бы разрешали все, что душе захочется…

— Мы русские, — хмуро ответил Саша. — Мы не безродные. Это фашисты хотят сделать нас безродными. Они пришли на нашу землю, чтобы превратить нас в рабов…

— Ра-бов… — передразнил Бугайла. — А я что, по-вашему, раб, да?..

— Да, — ответил Вася Попов, — раб! А мы не рабы…

— Ах ты, очкарик! — заорал Бугайла. — На, получай…

И, размахнувшись, Бугайла ударил Васю по лицу, разбив очки.

Затем он для порядка крепко избил и остальных ребят. Но Бугайла понял, что сообща они держатся стойко, их ничем не проймешь. Так и доложил Коху.

Ребят развели по разным камерам. Морили голодом. И снова ходил к каждому из них Бугайла…

Прийдя как-то к Володе Маленькому, он заговорил:

— Ну, ты один остался!.. Товарищи твои согласились нам помогать… Вот их подписи…

Бугайла протянул ему лист бумаги, где на машинке был отпечатан текст о том, что Вася Попов согласен помогать гестапо в розыске подрывных элементов. Под текстом стояла и подпись. Володя никогда не видел, как расписывается Вася Попов. Может быть, и так… Может, это даже его подпись, но Вася никогда и ни за что не станет помогать врагу! Его могли насильно заставить подписаться под этим листком…

— Точно такой же лист и другой твой дружок подписал, — продолжал Бугайла. — Все они нам рассказали! И как вы эвакуироваться хотели. И как директора детдома послали партизан шукать… И как вернулись у дом. И как пионерскую линейку в доме устроили… И как получали помощь продовольствием от партизан…

Бугайла посмотрел на Володю: произвело ли все сказанное впечатление?

Нет! Володя был уверен, что это хитрый и коварный прием врага.

— Если вы все уже знаете, что вам от меня нужно?

— А вообще-то ничего не нужно, — наигранно равнодушным тоном произнес Бугайла. — Что мне от тебя нужно? Ничего… Твои дружки-приятели уже на воле гуляют. Небось, и колбасу кушают… А?.. Знаешь, в комендатурском буфете какая колбаса?!

Володя проглотил слюни.

Бугайла достал из кармана газетный сверток, стал его медленно разворачивать. В камере запахло чесночной колбасой.

Володя, голодавший уже несколько дней, от этого резкого запаха вдруг потерял сознание.

Бугайла сходил в коридор за ведром воды и окатил Володю.

Володя пришел в себя и молча смотрел, стуча от холода зубами, как Бугайла ест сочную колбасу…

— Что от тебя надо? — продолжал Бугайло. — Ничего… Подохнешь и так… Одной пулей больше останется в автомате, одна веревка о шею не изгадится…

У Володи посинели губы. Он был весь мокрый. Но странно, холода уже не ощущал. Он был, как в полусне. Его вдруг начала мучить мысль: оставит Бугайла ему кусочек колбасы или нет?.. Ну, хоть малюсенький кусочек!.. Чуть-чуть…

Володя не сводил взгляда с колбасы. А Бугайла ел и приговаривал:

— Никому ты теперь не нужен. Так они решили, что подохнешь ты голодной смертью… Да. Только я за тебя слово и молвил… Вот и сказали: если напишет, кто был с партизанами связан, кого из партизан знает, подтвердит донесения нашей разведки и то, что его друзья-товарищи сказали, отпустим его на волю…

Тут-то у Володи и мелькнула мысль: «Ничего вы не знаете! Опять хотите меня «на пушку» взять, обмануть, обхитрить! Нет, ничего вы не знаете, и никто вам ничего не расскажет…»

— Ничего ты не знаешь, предатель! — крикнул Володя. — Все ты врешь, врешь, врешь!..

И тут Володя увидел, что последний кусок колбасы исчез в заросшем колючей щетиной рту Бугайлы.

И Володя стал смеяться; он так смеялся, что Бугайла поспешил выбежать из камеры.

* * *

— Лучше прикажите их расстрелять! — докладывал он в тот же день Коху. — Сил нету разговаривать с этими сволочатами…

— Стыдись! — закричал на него Кох. — Сил у него лету!.. А пьянствовать — силы есть?! То-то… Рано или поздно ты их все равно расстреляешь… А сейчас пытайся дознаться… Ну, прикинься, что жалеешь, мол, что стал полицаем; к своим, мол, к партизанам, хотел бы попасть… Ух, ты такая бестолочь, что тебе все подсказывать надо…

В тот день Бугайла впервые серьезно задумался над тем, что будет, если, и правда, он придет с покаянием к партизанам. Даруют ли ему жизнь? Ведь он немало ценного знает… Но ненависть ко всему советскому заставила его перестать даже думать о возможности перехода к партизанам…

В камере, где находился Вася Попов, Бугайла вдруг опустился перед мальчиком на колени, и зашептал:

— Спаси меня, браточек! Я же полностью свой. Они, сволочи, под угрозой смерти меня служить себе заставляют… Ради нашего общего спасения скажи, где партизаны, как с ними связаться можно?.. Я бы к ним убег. И тебе, и твоим товарищам бежать бы помог… Вот истинная правда!..

— Я не знаю, где партизаны, — вздохнул Вася Попов. — Не знаю…

— Ужели тебе жить не хочется?.. Мы ведь много чего полезного можем партизанам принесть! А? Ну, говори, с кем связь держать надо…

— Отвяжитесь, — сказал Вася. — Я еще раз вам говорю — не знаю, где партизаны. Конечно, они есть всюду. От них никому не скрыться. Партизаны везде! Они невидимы и неуловимы! Если бы вы им были нужны, они вас давно сами взяли… Значит, вы им ни к чему, предатель…

— Гадина!.. — взбесился Бугайла. — Я к тебе по-хорошему, а ты смеяться…

В этот раз он бил Васю сапогами. И ушел, оставив его на полу без памяти…

Потом всех ребят по очереди стали вызывать в кабинет Коха. Там перед столом, за которым восседал Kox, стоял человек со связанными руками, в разорванной одежде, избитый, но с едва уловимой улыбкой непокоренного на лице.

И каждый из ребят, смотря на него, догадывался — это и есть партизан!.. Они хотели как можно лучше его запомнить и сохранить в своей памяти…

— Кто это?.. — обращаясь к мальчику, спрашивал Кох.

— Не знаю, — отвечал Володя Маленький.

— Я его впервые вижу, — сказал Вася Попов.

Саша пожал плечами.

— А вы их знаете? — спросил Кох у Сташенко.

Сташенко медленно повернул голову. Он смотрел на детей с состраданием и подбадривающе.

— Нет…

— Я их расстреляю, если вы не заговорите! — закричал вдруг Кох. — Отвечайте!..

— Можете напрасно не мучить ни детей, ни меня, ни себя, — сказал Сташенко. — Я ничего не знаю.

— Увести! — крикнул Кох…

Итак, Кох ничего не узнал. Кроме того, что Сташенко в его руках и что это он. Были арестованы отец и младший брат Сташенко. С ними Кох тоже собирался беседовать, но прежде он решил закончить дело с детьми и Рыжеволовой…

* * *

— С этой коммунисткой-педагогом должны вначале поговорить вы, как педагог и интеллигент… — продолжал Кох, обращаясь к Шрейдеру. — Постарайтесь опереться на ее любовь к детям; скажите, что от ее показаний зависит судьба всех детей в детском доме…

— Лучше я немедленно откажусь… — ответил Шрейдер. — Я полностью признаю себя побежденным. Вы превосходный специалист по русским делам. А что касается русского характера, здесь вы мастер…

— И все же я прошу вас побеседовать с Рыжеволовой, — настаивал Кох. — Ради спасения детей эта женщина, быть может, что-нибудь и сболтнет…

Рыжеволова лежала на койке, избитая и опухшая. Лицо ее было желтым, и Шрейдер сначала подумал, что она мертва.

— Нет, она жива, — поняв недоумение Шрейдера; сказал переводчик. — Сейчас вы в этом убедитесь, господин комендант…

И действительно, Рыжеволова вдруг открыла глаза.

— Мерзавцы!.. — участливо сказал Шрейдер. — Эта неотесанная грубая солдатня! Не умеют обращаться с пленными интеллигентными людьми…

— Нет, — спокойно отозвалась Рыжеволова. — Надо мной так потрудился старый мой знакомый, вор-рецидивист Бугайла, которого мы, воспитатели, когда-то проморгали… И теперь волею судеб он стал убийцей и предателем…

— О, вы так строги! Я слышал о господине Бугайла совсем другие отзывы…

— Вы же сами только что назвали того, кто меня бил, мерзавцем…

— Я не мог подумать, чтобы Бугайла бил женщину… педагога… Кстати, коллега…

— Не смейте называть меня так! У вас руки в крови детей…

— Полноте, полноте!.. — смешался Шрейдер. — Я солдат, я педагог. И не путайте меня с теми, кто марает руки в крови…

— Бросьте! — резко сказала Рыжеволова. — Говорите, что вам нужно!

— Я пришел с гуманной целью…

— Так скажите прямо.

— Извольте… Положение сложилось так, что именно в ваших руках теперь судьба детского дома. От того, захотите ли вы говорить правду о партизанах или не захотите, будет зависеть жизнь и смерть детей…

— Переведите ему, что об этом мне уже говорили, — сказала Рыжеволова переводчику.

— Что вам говорили? — спросил Шрейдер. — От вас требовали, вам приказывали!.. А я пришел разбудить вашу педагогическую совесть…

— Пусть этот негодяй немедленно отсюда уйдет, — сказала Рыжеволова переводчику. — Все равно я не буду ни слушать, что он говорит, ни отвечать…

— Нет, нет! — запротестовал Шрейдер, когда переводчик перевел ему слова Рыжеволовой. — Я педагог! Я воспитал немало хороших немцев…

— Воспитатель убийц и насильников не может называть себя педагогом. Нет такой педагогики на земле!..

Больше Рыжеволова ничего не сказала, сколько Шрейдер ни пытался с ней заговорить. В конце концов Шрейдер заорал:

— Они расстреляют и вас, и всех детей!..

Рыжеволова молчала.

Шрейдер вышел из камеры и сказал переводчику:

— Я бы ее пристрелил сейчас же!

— Ничего. Пусть помучается… — ответил переводчик.

* * *

Выслушав Шрейдера, Кох несколько раз прошелся по кабинету и сказал:

— Ну что ж, начнем, пожалуй, главный эксперимент… Кстати, гости уже прибыли, — он увидел в окно, что из «оппель-капитана» вылезали офицеры. — Полковник Зикфрид! Я так и знал… Фюрер как-то про него сказал: «У Зикфрида сердце голодного льва».

Зикфрид вошел в сопровождении четырех офицеров. Прозвучали приветствия, и Зикфрид, улыбаясь, подошел к Коху.

— Рад вас видеть, дорогой друг! И слышал, вас можно поздравить… Вы задержали опасного партизана!

— Да. Он сидит у меня в камере, — самодовольно ответил Кох.

— Он уже стал говорить?

— Я думаю, вы будете свидетелем этого…

— Как, он заговорит?

— Вот именно…

— Это очень интересно, — Зикфрид потер руки. — Расскажите хотя бы вкратце о вашем методе… Вы воздействуете электричеством?..

— Телесные пытки лишь вырабатывают у них «душевный иммунитет» против боли. Они быстро впадают в состояние, при котором даже не реагируют на введение раскаленных игл под ногти…

— Так что же вы придумали, дорогой друг!..

— «Наглядные пособия»… да-да, «наглядные пособия», как в начальной школе… — Кох только теперь вспомнил, что Шрейдер в его кабинете.

— Да, господин полковник, — обратился он к Зикфриду. — Разрешите представить вам майора Шрейдера. Он из бывших штабных. По собственному желанию переведен сюда, в Россию, с целью изучения нравов славян…

— О-о… — Зикфрид поджал губы. — Ну и как?

— Делает успехи, — ответил Кох с иронией. — Арестовал русского мальчишку за то, что тот отказался есть немецкий шоколад…

— Ха-ха-ха!.. — громко рассмеялся Зикфрид, а за ним и вся его свита.

Шрейдер стоял мертвенно бледный, считая себя глубоко униженным.

— Ну, что ж, — пренебрежительно посмотрел на Шрейдера Зикфрид. — Это хорошо, что он здесь. Пусть изучает методы гестапо. Ему это поможет в изучении славянского характера… А еврейским характером вы не интересуетесь?

— А разве есть такой характер? — притворно удивился Кох.

— Ха-ха-ха!.. — снова громко засмеялся Зикфрид. — Великолепно, мой друг, великолепно!.. Вот вы немного и развеселили старика… Но ведь самое интересное — это ваш метод. Как вы заставите говорить этого партизана?.. Может быть, вы хоть кратко опишите нам свой метод…

Кох кивнул.

— Итак, я уже сказал, что этот метод заключается в «наглядных пособиях»… У меня в камере сидят трое детей и их воспитательница, которая, по точным сведениям моего агента, поддерживала через Сташенко связь с партизанами. Не исключена возможность, что она специально была заслана в детдом партизанами… Кроме того, у нас есть еще группа детей из этого детского дома. Наконец, у нас есть брат Сташенко, отец Сташенко, мать Сташенко… Остальное вы сами скоро увидите…

* * *

Их впервые за все время заключения вдруг соединили вместе: Володю, Сашу, Васю и Рыжеволову. Дети кинулись к больной, избитой, но самой дорогой для них воспитательнице.

— Ну вот, ребята, мы и снова вместе! — сказала Рыжеволова. — Теперь я смогу рассказывать вам сказки…

И она начала вспоминать вслух сказку Гайдара о «Мальчише-Кибальчише».

Но тут вошел Бугайла. От него разило водкой.

— В последний раз советую, сознайтесь! — прохрипел он, еле ворочая языком, — а то приказано вас кончать… Особенно ты, учителка, подумай о них-то… Из-за тебя и их расстреляют…

А Рыжеволова продолжала сказку о «Мальчише-Кибальчише».

— У-у, с-волота! — зашипел Бугайла. — Вставай со своими октябрятами, пойдем в подвал. Там и расстреляем…

Он рванул Рыжеволову за плечо и поставил на ноги.

— Идти-то можешь, учителка? А?..

— …Заточили Мальчиша буржуины ненавистные в огромном каменном замке, — продолжала Рыжеволова рассказ и, опираясь на детей, медленно двинулась к выходу.

— Ты что, с ума сошла, учителка? Бормочешь такое… — покачал Бугайла головой.

Подвал был каменный, большой, холодный и освещался тусклыми лампами.

В одном углу стоял стол, за которым сидели офицеры: Кох, Зикфрид, Шрейдер и другие. У входа вытянулись солдаты с автоматами.

В другом углу, напротив стола, стоял Сташенко.

Детей и Рыжеволову Бугайла повел к противоположной стене, так, чтобы их могли видеть и сидящие за столом, и Сташенко.

— Сташенко! — закричал вдруг Кох. — Ты их сейчас убьешь! Ты сейчас убьешь эту женщину и троих детей из детского дома. Ты их убьешь, если не скажешь нам о партизанах!..

— Что вы задумали? — опросил Сташенко.

— Ага! — Кох вскочил от радости. — Начал говорить!.. Ну, продолжай же!.. Продолжай! В твоих руках жизнь этих несчастных. Если ты будешь говорить, я их немедленно велю отпустить. Но если ты будешь упорствовать, их сейчас же расстреляют. Здесь, на твоих глазах. Они будут умирать один за другим…

— Гады! Гады!.. — закричал Сташенко, плюнул в сторону Коха и рванулся к столу, но его схватили солдаты. — Смерть свою чуете, гады! Боитесь?!.. Но нас не испугаете! Правда, ребята? — повернулся он к детям. — Не испугаемся мы, не струсим перед этими палачами?

— Начали, — холодно распорядился Кох.

Он поднял руку с пистолетом и стал целиться в Володю Маленького.

Прозвучал выстрел, второй. Володя упал замертво.

А Рыжеволова продолжала рассказ о Мальчише.

— …И в страхе бежал разбитый главный буржуин, — громко говорила она, прижимая к себе тело Володи. — Бежал, проклиная эту страну с ее удивительным народом, с ее непобедимой армией и с ее неразгаданной военной тайной…

— Молчать! — крикнул Кох. — Заткнись!..

Он стал целиться в Васю Попова.

Выстрел, еще, еще…

И Вася тоже убит.

Рыжеволова прижимает его к себе. Пуля ранила и ее. Превозмогая боль, она выкрикивает:

— А Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зеленом бугре у Синей реки…

Пуля не дала ей договорить. Она опустилась на пол, так и не выпустив из рук Володю и Васю.

— А над могилой поставили большой красный флаг!.. — прокричал Саша.

Кох выстрелил в него несколько раз подряд.

Саша упал.

Стало очень тихо.

И вдруг Сташенко громко и торжественно произнес:

— Плывут пароходы — привет Мальчишу!.. — Пролетают летчики — привет Мальчишу!

— Увести его, заткнуть ему глотку!.. — завопил разъяренный Кох.

— …Пробегут паровозы — привет Мальчишу!.. А пройдут пионеры — салют Мальчишу!

Кох сам набросился с кулаками на Сташенко.

Потом он оглянулся на Зикфрида.

Полковник недовольно раскуривал сигару.

— Их уберут? — спросил он у Коха, видя что к убитым пошли солдаты. — Не надо. Эта мертвая картина — живая картина! Пусть остается, как наглядный экспонат… Он еще не знает, что его ждет впереди! — Зикфрид кивнул на Сташенко.

В подвал втолкнули младшего брата Сташенко — Витю.

Это было так неожиданно, что стойкий партизан вздрогнул, стиснул до боли зубы…

Витя был уже достаточно «обработан» фашистами. Левый глаз кровоточил, лицо в ссадинах, опухшее.

Увидев Сташенко, Витя улыбнулся:

— Петя! Братик! Жив… — прошептал он распухшими от побоев губами.

— Очень хорошо! — воскликнул Кох. — Значит, ты признаешь, что это твой брат Петр Сташенко?

— Да. Это мой брат.

— Ну вот и отлично, — мягко сказал Кох. — Посмотри назад… Видишь мертвых мальчиков?.. Они не хотели ничего говорить. И мы их убили. Твой брат попал в плохую компанию. Мы хотим его выручить. Мы ему не сделаем ничего плохого, если он будет говорить, если он расскажет о тех бандитах, с которыми поддерживал связь…

— Мой брат — советский партизан, а не бандит! — ответил Витя. — Он вам ничего не скажет…

— Бугайла!.. — не своим голосом завопил Кох.

Бугайла вошел, покачиваясь, свирепо вращая налитыми кровью глазами.

— Займись, — коротко бросил Кох, кивнув на Витю Сташенко.

Бугайла вынул из голенища сапога плетеный кожаный ремень на короткой деревянной ручке. Он медленно пошел на Витю, покачивая плетью.

— Уйди! Уйди от меня… — заплакал Витя.

Бугайла размахнулся, и ремень со свистом прорезав воздух, хлестнул Витю по лицу. Витя закрылся руками. А Бугайла бил и бил, по рукам, по голове, по спине, по чему попало. Кровь капала на цементный пол.

Кох и Зикфрид внимательно смотрели на Петра Сташенко. Партизан стоял бледный, потом закрыл глаза.

— Открыть глаза! — рявкнул Кох. — Или ты согласен говорить?

Сташенко открыл глаза. Он стоял прямо, высоко подняв голову, и смотрел, как озверевший Бугайла хлещет ремнем по свернувшемуся в комочек у его ног телу…

— Держись, Витя! Брат мой родной! За тебя отомстят!..

— Прекрати, — приказал Кох Бугайле, боясь, что тот прикончит мальчика и дальнейшая пытка сорвется. — Окати его водой!..

Бугайла принес ведро воды, облил Витю.

— Он жив? — спросил Кох.

Бугайла склонился над окровавленным мальчиком.

— Дышит!..

— Подними его… Прислони к стене…

Витю подняли, поставили к стене.

Он попытался улыбнуться и сказал:

— Ты им ничего не скажешь, Петя! Даже если они нас убьют… Ведь все равно наши придут… Правда?..

— Правда, братик! — ответил Петр Сташенко.

— Сташенко, — очень спокойно обратился Кох к Петру. — Стоит ли жертвовать даже единственным братом?.. Мы все равно разгромим партизан. Они окружены, и мы их уничтожим артиллерией… Ведь вы интеллигентный человек. Учились в институте. Подумайте серьезно! Ваш брат будет жить, мы его немедленно отпустим… окажем медицинскую помощь, накормим, если вы нам ответите на один несложный вопрос: от кого вы получили задание помогать детдому в Коровкино?

Петр слышал, как тяжело дышал Витя, захлебываясь кровью, которая шла у него из горла. Что же они, изверги, задумали? Долго ли еще терпеть…

— Отвечай! — закричал Кох. — Отвечай!..

Сташенко молчал.

— Ну, так… — зловеще прошипел Кох. — Раз ты не хочешь, мы поговорим с твоим отцом… Ввести отца Сташенко…

В подвал втолкнули седого старика. Видимо, его еще не били, только морили голодом. Увидев двух своих сыновей, старик схватился за сердце, зашатался и повалился на пол.

— Какой слабый ваш отец, — участливо проговорил Кох. — У него, наверное, больное сердце. Ему бы на курорт, а не в сырой подвал…

— Отец! Отец!.. — громко позвал Петр.

Старик поднялся с пола, с плачем пошел к младшему сыну.

Его не остановили. Ему разрешили подойти к Вите. Старик дрожащими руками стирал с лица мальчика кровь, что-то ласково шептал на ухо.

— Все идет, как нельзя лучше, — шепнул Кох полковнику Зикфриду, заметив, что у Петра Сташенко начали дергаться губы, а по лицу поползли слезы. — Начинает пронимать…

Кох встал из-за стола и медленно подошел к старику.

— Да, мальчику очень плохо… Ему бы сейчас медицинскую помощь и постель… Мы бы никогда не тронули, Михаил Федорович, вашего младшего сына… Пусть бы себе бегал по улицам, гонял голубей. Но мы вынуждены прибегать к таким крайним мерам, потому что ваш старший сын не хочет отвечать на наши вопросы! Вам известно, что Петр Сташенко партизан?

— Теперь я это узнал, — ответил старик.

— Вы можете спасти своих детей, — сказал Кох.

Старик медленно покачал головой.

— Напрасно вы так пессимистически настроены! — подбадривал Кох. — Все теперь в ваших руках. Или вы сами заставите говорить сына, или расскажете за него…

— Я ничего не знаю, — проговорил старик.

— Хорошо, — вздохнул Кох. — Предположим, что вы действительно ничего не знаете. Но ваш старший сын многое знает… Он подлежит расстрелу, как бандит. Но мы отпустим и вашего младшего сына, и старшего, если он ответит на несколько вопросов…

Старик молчал, глядя в пол и не выпуская из рук плечи младшего сына.

— Хорошо. Я понимаю, что вам хочется побыть с детьми наедине… Пять минут мы вам дадим. Но если через пять минут Петр Сташенко не заговорит, — ваш младший сын будет повешен!

— Не надо этих пяти минут, — глухо сказал старик. — Мы успеем проститься…

— Свинья! Русская свинья!.. — заорал по-немецки взбешенный Зикфрид. — Повесить его на русской березе!

* * *

Кох был явно обескуражен стойкостью и мужеством старика Сташенко. Но он все же решил продолжать задуманную дикую пытку.

Арестованных вытолкнули в дверь и посадили в крытую машину.

Кох, Зикфрид, Шрейдер и другие офицеры сели в легковые машины, и колонна двинулась под усиленной охраной солдат к домику, где жили Сташенко.

Здесь арестованных выволокли из машины.

И они с удивлением увидели родной дом.

Их повели в сад. Там росли высокие старые березы. Сколько с ними связано светлых воспоминаний и у Петра и у Виктора! По березам лазали, прибивали весной скворечники. А потом радовались, когда легкой зеленой кисеей покрывались веточки. А летом любили посидеть в их тени, под густой шелестящей листвой…

Теперь они стояли с гордо поднятыми головами и уносились мыслью в то далекое и счастливое время.

Кох прошел в дом. Там на кровати лежала мать Петра и Виктора; лицо ее было красным, она тяжело дышала.

— Как? — спросил Кох у стоящего возле нее военного врача.

— Инфаркт…

— Выживет?

Врач пожал плечами…

— Нам она еще понадобится! Сделайте все возможное, чтобы жила!

Потом Кох вышел из дома и направился к березам, где солдаты уже привязывали к толстой ветви веревку.

Вскоре виселица была готова.

Подъехал грузовик. И Витю втащили в кузов. Ему на шею набросили петлю, а руки крепко скрутили сзади.

— Еще раз повторяю, ваши сыновья и вы будете сейчас же освобождены, если Петр Сташенко захочет говорить, — предупредил Кох.

Ответа не было.

В безмолвии только послышался хриплый голос Виктора:

— Прощай, папа! Прощай, братик! Смерть фашистам!..

Грузовик дернулся, Виктор соскользнул с кузова…

Михаил Федорович Сташенко и его сын Петр Сташенко стояли молча. Они ничего уже не слышали, кроме страшного скрипа веревки…

Их повели в дом.

На глазах у Петра стали пытать Михаила Федоровича.

Периодически его лицо обливали водой, и, когда старик приходил в себя, Кох кричал ему в лицо:

— Повлияй на сына, и вам будет дарована жизнь…

Связанного Петра Сташенко держали тут же, чтобы он видел все муки отца.

Когда его отец терял сознание, Кох обращался к Петру:

— Пожалей старика! Скажи только, от кого ты получал продукты для детдома!.. Ведь в детдоме у нас есть свой человек. Он выдал тебя. Рано или поздно он и других выдаст! Скажи, и тебя отпустят. Скажи, и отпустят твоего отца…

— Так, значит, в детдоме предатель? — скрипнул зубами Петр Сташенко. — Ни ему, ни вам от возмездия не уйти, палачи!..

— Ах так! Ты не хочешь говорить?.. — Кох затопал ногами. — Бугайла! Бей его плетью! Бей!.. Выбей ему глаза, перебей нос!..

Бугайла замахнулся, но вдруг рухнул на пол. Он был слишком пьян, чтобы держаться на ногах.

Кох несколько раз с остервенением ударил своего подчиненного сапогом в бок.

— Свинья! Повешу вместе с ними!.. — крикнул Кох.

Но Бугайла уже храпел на всю комнату.

Снова плеснули воды в лицо Михаилу Федоровичу.

— Заставь говорить сына и будешь свободен!

— Нет, нет, — устало отозвался старик. — Вы ничего не узнаете от нас. Я бы возненавидел и проклял сына, если б он стал предателем…

— Спасибо, отец! — воскликнул Петр Сташенко. — Спасибо! Им ничего от меня не узнать! Ни словечка не вытянут…

— Держись, сын! Держись!.. А меня пусть замучат. Нет тяжелее муки, чем знать, что сын твой предатель… А когда знаешь, что сын твой честен, тогда и помирать нестрашно. Пусть они боятся нашей смерти — эти изверги!..

Их вывели в садик и поволокли по тропинке туда, где качалось на ветру уже окоченевшее тело Виктора. Рядом еще приладили веревку с петлей.

Михаила Федоровича втащили в кузов грузовика. Набросили на шею веревку.

Старик еле стоял на ногах, его поддерживали солдаты.

— Говори, — шептал Кох Петру Сташенко. — Говори, и я велю снять с шеи отца петлю!..

— Отец! — позвал Петр Сташенко.

— Прощай! — коротко ответил старик.

Кох махнул рукой. Машина дернулась вперед…

Петра Сташенко прикладами подталкивали по тропинке к дому. Он догадывался, что предстоит еще одно тяжкое испытание — мать.

Она пришла в себя. Обрадовалась сыну, может быть, даже не сообразив сразу, что происходит.

— Петенька, родимый! Заждалась я тебя! Да что ты такой зеленый весь, словно покойник?..

И тут она огляделась, увидела фашистов и протяжно, тяжело вздохнула.

— Они тебя пытали? — спросила она у Петра.

— Не очень, — ответил Петр. — Не бойся. Это совсем нестрашно. Они боятся меня слишком пытать, чтобы я не умер. Ведь вместе со мной умрет и партизанская тайна…

— Где Витенька?

— Его повесили, мама…

Она помолчала, словно эта короткая фраза очень медленно доходила до ее сознания.

— Отца они тоже повесили?

— Да… Только что…

— Заставьте своего сына говорить, — вмешался Кох. — Это единственное, что осталось у вас! Заставьте его говорить, и мы вас отпустим. Вы будете жить!

— Нет, — качнула головой старая женщина. — Мне легче видеть и Петра мертвым, да честным, чем живым, да предателем…

— Старая тварь!.. — набросился на нее Кох.

И одного удара больной женщине оказалось достаточно.

Врач осмотрел ее и шепнул:

— Мертва…

Коха охватило бешенство. Операция, столь тщательно подготовленная им, потерпела крах. Это было ясно! Ясно по холодному взгляду Зикфрида, по ехидным глазам Шрейдера.

— Повесить!.. — не своим голосом завопил Кох, указывая на женщину.

— Она же мертва! — сказал врач.

— Повесить! — продолжал вопить Кох.

— Повесить! — железным тоном подтвердил Зикфрид. — Лично я успокаиваюсь тогда, когда вижу партизан в петле!..

Мать Петра и Виктора Сташенко повесили рядом с сыном и мужем.

Кох распорядился поставить вокруг дома часовых, чтобы никто не мог снять повешенных.

На окраины Верино были посланы усиленные наряды гестаповцев.

По всему городу было объявлено, что население Верино завтра должно прийти на казнь бандита-партизана, который даже не пожалел своих родных и близких.

Так было написано и на большом плакате, прикрепленном к груди Петра Сташенко.

Виселицу соорудили там же, в саду Сташенко, на березе, рядом с той, на которой висели тела его брата, отца и матери.

Петр внимательно вглядывался в застывшие от ужаса лица горожан, стараясь увидеть знакомых… И он увидел! Это были дети из детдома. Девочку повыше, кажется, звали Люся Соротка… Да, да! Петр Сташенко был уверен, что это она… Павел Тишков еще говорил ему, что она хочет стать партизанкой. А теперь, наверное, стала…

— Смерть фашистским оккупантам! — крикнул Сташенко. — Да здравствует наша великая Родина!..

Грузовик взревел и дернулся вперед…

Тела не снимали. По распоряжению Коха и Шрейдера, они должны были висеть две недели. Но в начале второй недели под утро гитлеровцы трупов семьи Сташенко не обнаружили.

В городе прошел слух, что героев похоронили партизаны…

Теперь Кох, ложась спать, клал под подушку пистолет.

_____

Глава XI

ПАРТИЗАНЫ В ДЕТДОМЕ

Ночью в деревне Заскорки в дом, где жил Бугайла, постучали.

Бугайла схватил автомат, накинул кожух, подошел к двери.

— Кто тут?

— Партизаны, — последовал короткий ответ.

Бугайла долго молчал.

— Вы искали встречи?.. — спросили за дверью.

— Да, — наконец неуверенно ответил Бугайла.

— Одевайтесь и выходите, — сказали за дверью.

Бугайла оделся, открыл дверь. Перед ним стоял Николаев.

— Если вы искали встречи, то пошли, — повторил Николаев.

— Я буду вам полезен, — заискивающе прохрипел Бугайла.

— Хорошо. Поговорим не здесь, — ответил Николаев.

Задними дворами они двинулись к лесу…

Встреча состоялась в лесу, километрах в десяти от деревни.

Бугайла держался подобострастно, вовсю старался разыгрывать человека, преданного Советской власти, которого силой заставили служить оккупантам.

Несмотря на крайне ограниченное время, комбриг решил не задавать главных, интересовавших партизан вопросов. Расспрашивали Бугайлу о том, о сем, стараясь, чтобы он говорил сам.

— Население голодает? — спрашивал комбриг.

— Конечно, — отвечал Бугайла. — Гитлеровцы велят все продовольствие сдавать, а кто не сдаст — расстрел…

— Да, тяжело вам…

— Хуже нету…

Постепенно Бугайла разговорился, особенно когда его угостили спиртом.

— В Верино прибывают все новые и новые воинские части. Ожидается, что через Верино на Полоцк пойдет секретное оружие.

— Когда?

— Этого я не знаю, — растерялся Бугайла. — Ей-богу не знаю!

— В бога мы не верим, — заметил комбриг. — А откуда вам известно, что ожидают эшелон с новым оружием?

— Я слышал это от Коха…

— Кто такой Кох? — притворился комбриг.

— Кох — начальник Веринского гестапо…

— Что вы о нем знаете?

— Лютый и хитрый. Был заброшен сюда еще до войны…

Комбриг отметил, что Бугайла говорит правду. Значит, этот подонок действительно трусит. Но с ним надо быть очень осторожным. Завтра же он может передать их разговор Коху.

— Тяжело вам приходится, — снова посочувствовал комбриг. — У вас дети-то есть?..

— Нет, не женат…

— Тогда еще ничего… Вот, кто с детьми…

— Знаю, — самодовольно ответил Бугайла. — Тут, в Коровкино, целый детский дом есть…

— Да ну-у? — наигранно удивился комбриг.

Бугайла осекся, глаза его забегали:

— А вы кто будете? Начальник среди вас есть какой-нибудь?

— Чего захотел! — улыбнулся комбриг. — Начальники наши по лесу не ходят. Они в штабах, в землянках. Рядовые мы…

— Возьмите меня с собой…

— Когда время придет. А что это за детский дом?

— Постройки какие! Дворец целый! Хорошее хозяйство… Сад, пруды. Рыбы в них пропасть было…

— А дети? — спросил комбриг.

— Двести человек, наверное…

— И оккупанты их не трогают?

— Не до них! Вот провезут енто оружие новое, тогда и примутся…

— Интересно все же! Целый детский дом…

Бугайла, видимо, решил заинтриговать партизан и показать заодно, что ему многое известно.

— Я слышал от коменданта Верино Шрейдера, что у Коха в этом детском доме есть свой тайный агент…

— Это еще зачем? — сделал недоуменное лицо комбриг.

— Ловит сочувствующих… — Бугайла поглядел на пустую кружку.

Ему налили еще спирта. Он выпил, утерся рукавом.

— Одного смельчака поймали. Сташенко ему фамилия…

— Кто такой? — стараясь не выдать волнения, спросил комбриг. — Кто такой Сташенко?

Бугайла недоверчиво поглядел на комбрига.

— Не знаете?

— Первый раз слышу!

— Я тоже так думал, что партизан он липовый, — с облегчением ответил Бугайла. — Его агент, который в детдоме, выдал. Продукты детям доставлял… Ну, дня три назад повесили гестаповцы всю их семью…

— Кого повесили?

— Сташенко всех: двоих братьев, отца и мать…

— Где? — резковато спросил комбриг; он не мог сдержать боли.

— В саду их дома у Верино. Кох две недели приказал не сымать, в острастку для других… И сейчас висят.

— Да, опасно здесь находиться, — проговорил комбриг, наигранно озираясь в темноту. — Мы случайно тут. Уходим… О вас сообщим. Собирайте новые сведения. Ждите гостей. Мы уж о вас позаботимся…

— А с вами нельзя уйти? — снова спросил Бугайла. Видно было, что ему не по себе.

— Нет. Сейчас нельзя…

На этом встреча закончилась.

Когда Бугайла скрылся в темноте, Николаев поднял автомат и обратился к комбригу:

— Разрешите прикончить гада?…

— Нет. Пока оставим. Его исчезновение сильно обеспокоит фашистов. И тогда о проникновении в детский дом не будет и речи. С ним мы еще рассчитаемся… Соберите всех товарищей.

Когда все были в сборе, комбриг сообщил скорбное известие о гибели Сташенко. Все сняли шапки и несколько минут молчали.

— Разрешите сказать? — попросил слова Павел.

— Говори, Тишков.

— Надо захоронить мужественных патриотов Сташенко…

— Нужно, — согласился комбриг. — Это мы обязаны сделать. Фашисты хотят запугать местное население, а мы напугаем фашистов… С детским домом это они никак не свяжут… В операции будет участвовать пять человек. Командовать группой поручаю Тишкову…

— Спасибо, — выдохнул Павел.

Он был особенно мрачен потому, что внезапная страшная мысль поразила его. Он боялся в нее поверить… Неужели Лидия?.. Нет! Он отгонял эту мысль. И решил во что бы то ни стало проверить свою догадку.

* * *

Ночью были беззвучно убраны часовые у дома Сташенко. Трупы осторожно сняли с веревок, укрыли мешками и на санях вывезли из Верино.

Похоронили героев в лесу. И над свежей могилой партизаны поклялись мстить оккупантам, не давать им покоя ни ночью, ни днем.

Этой же ночью отряд двинулся к деревне Остовщина, где организовал засаду Скоблев со своими людьми.

Близко всей группе подходить было рискованно. Люди расположились на высоте, с которой удобно было наблюдать, так как просматривался большой участок дороги.

Связной сообщил, в каком именно месте находится засада.

— Так это почти в деревне! — воскликнул комбриг.

— Но зато место идеальное, — ответил связной.

— Идите и передайте Скоблеву, чтобы был осторожен. Местные жители не должны пострадать из-за перестрелки…

— Есть! — козырнул связной.

Примерно через час на дороге увидели черный «оппель-капитан» в сопровождении четырех мотоциклов с колясками, в которых сидели вооруженные солдаты.

— Едут, — проговорил комбриг.

Слышен был рев моторов.

Вот «оппель» и мотоциклы проехали деревню, свернули к реке. Неожиданно передний мотоциклист резко затормозил. Колонна стала, словно уткнувшись в стену.

Через несколько секунд из прилегающих кустов партизаны Скоблева открыли ураганный огонь.

Некоторые солдаты выпрыгивали из колясок и, сраженные пулями, падали на дорогу. «Оппель» пытался развернуться.

Оставшиеся в колясках солдаты, словно опомнившись, открыли ответный огонь.

Метким партизанским выстрелом через ветровое стекло «оппеля» был убит шофер. Дверцы «оппеля» открылись и офицеры быстро залегли в кювете.

Комбриг посмотрел в бинокль. На мундире одного из офицеров он успел рассмотреть погоны полковника.

— Павел! — приказал комбриг. — Этого захватить живьем.

— Есть живьем… — ответил Павел и бросился выполнять приказание.

Гитлеровцы упорно оборонялись. Прибежал связной. Доложил, что жители деревни разбежались и никому из них не угрожает опасность.

Бой продолжался. На двух мотоциклах пулеметы замолчали. Но офицеры из канавы ожесточенно отстреливались, никого не подпуская близко. Скоблев стрелял из засады по выбору, чтобы не перебить всех офицеров. Комбриг приказал своим людям окружать врага. Кольцо стягивалось, но фашисты не прекращали огня.

Операция затягивалась, а этого допускать было нельзя — ведь всюду гитлеровцы, и кто-нибудь из них уже, наверное, услышал эту перестрелку.

Решили атаковать. Пригнувшись, бросились к канаве, впереди Павел Тишков. Офицеры яростно отстреливались. Павел упал.

Больше рисковать было нельзя.

— Кончай всех! — скомандовал комбриг.

Партизаны открыли бешеный огонь. Все офицеры были убиты. «Языка» взять не удалось.

Павел был ранен в грудь. Ему оказали первую помощь.

Теперь все партизаны собрались вместе. На поле боя остались «оппель», четыре пулемета, четыре мотоцикла, десяток пистолетов и четырнадцать трупов солдат и офицеров.

Решено было временно остановиться в деревне. Местные жители, на глазах которых развернулась эта операция, изъявили желание уйти вместе с отрядом.

Павла, которому после перевязки стало лучше, оставили в надежном месте, a сами решили уходить.

Партизанские шоферы возились с «оппелем», поврежденным пулями. Комбриг и Скоблев обыскивали офицеров.

— Полковник Зикфрид, — сказал Скоблев, показывая комбригу документы.

— Важная птица. Жаль не живьем! — ответил комбриг. — О, да здесь важнейшие документы! Карта железнодорожной ветки… Отмечены посты патрулей… Время и числа… Может быть, это карта движения эшелона с новым оружием? Надо будет ее расшифровать. Связаться по рации с Москвой и через связных — с Глазовым в штабе…

Вскоре мотор у «оппеля» заработал. С мертвых офицеров и солдат было снято обмундирование, а трупы спрятаны в канаве.

Теперь необходимо было скорее уходить в сторону, в лес, а там — путь в детский дом…

— Жаль не смогу повидаться с отцом, — произнес Павел. — Передайте ему от меня привет…

— Не волнуйся, — ответил комбриг. — Вернемся за тобой, когда побываем в детском доме. Все расскажем. Может быть, тебе и не следует там сейчас появляться…

— Вы правы, — вздохнул Павел.

Отряд отошел вовремя.

С возвышенности партизаны увидели, как по дороге мчались машины с гитлеровскими солдатами. Но следы боя партизаны уже ликвидировали. Видно было, как солдаты походили у канавы, потом сели в машины и, развернувшись, уехали…

* * *

Ранним утром «оппель-капитан» в сопровождении двух мотоциклистов мчался по дороге в Коровкино. В «оппеле» сидели «гитлеровские» офицеры, а в колясках мотоциклистов — «вражеские» автоматчики.

В детдоме решено было появиться группой из десяти человек. Остальные организовали засады на подступах к детскому дому на случай внезапного появления фашистов.

В форме полковника, снятой с Зикфрида, ехал разведчик Карташев, опытный чекист, прекрасно владевший немецким языком. Все остальные партизаны, в том числе комбриг и Скоблев, были в форме гитлеровских офицеров и солдат. В машине ехал и врач партизанской бригады с медикаментами в чемоданчике.

Везли партизаны и мешки с продовольствием, которое специально для этого случая было собрано группой Скоблена у местных жителей.

Впереди на дороге шофер увидел ров и притормозил.

— Это не случайно, — сказал комбриг. Скоблеву. — Видимо, где-то здесь у них тайные посты. И уже пошло донесение о нашем прибытии…

«Оппель», объехав лесом ров на дороге, снова помчался к детскому дому. Вот показалась и усадьба. В лучах утреннего солнца она была действительно красива. Правда, заметно, что она пострадала от обстрела: у флигеля одна стена разрушена…

С виду дом выглядел покинутым.

— Договоримся так. Я в удобный момент шепну Тишкову, кто мы такие, — сказал комбриг. — Открываться нам перед всеми нельзя, если правда, что в доме скрывается предатель…

— Согласен, — ответил Скоблев. — Мы с Карташевым-Зикфридом будем разыгрывать обследователей…

— Отлично. Только поосторожней, чтобы лишний раз не травмировать детей… Если можно будет, мы сразу откроемся… И еще одно условие — тише. Никакого шума…

«Фашистские» автоматчики остались во дворе, а «офицеры» двинулись к зданию. Судя по всему, в детдоме еще спали. В коридорах стояла гнетущая тишина. Именно — гнетущая. Не мирная, сонная, какая бывает утром в обычной обстановке, а напряженная, неспокойная.

В коридоре им встретился седой старик, с глубокими морщинами на худом желтом лице, с воспаленными от недоедания глазами, одетый в истрепавшийся костюм. Комбригу нетрудно было догадаться, кто это, Павел Тишков был очень похож на отца…

Старик посмотрел на Карташева-Зикфрида, ожидая от него приказаний и вопросов.

— Никита Степанович! — шепнул комбриг и выступил вперед.

Тишков вздрогнул, поднял брови, вглядываясь в лицо комбрига. Гитлеровская форма вызывала в нем недоверие.

— Мы вынуждены появиться в маскарадных костюмах, — продолжал комбриг. — Мы свои… Павел тоже шел с нами, но в последнем бою был ранен. Рана не опасна. Он в надежном месте…

— Можно ли поверить?! — прошептал Никита Степанович.

Но он поверил, когда посмотрел в эти открытые русские улыбающиеся лица. Ну, конечно, это свои, родные, советские люди! Это партизаны, которые пришли на помощь детям. Иначе и не могло быть!

— Спасибо, родные! Спасибо, — со слезами на глазах проговорил Тишков.

— За что вы нас благодарите?

— Ну как же! Не оставили, не забыли, пришли…

— Это наш долг, отец, — ответил Скоблев.

— Да, — подтвердил комбриг. — Мы обязаны спасти детей. Так решила и Москва…

— Москва? — удивился Тишков.

— Да. В Москве известно о вашей, вернее, о нашей общей беде, — сказал комбриг.

— Я верил в это! — воскликнул Тишков.

— Тс-с, — остановил его комбриг. — Лучше будет, если нас немногие увидят…

— Да тут бояться некого! — улыбнулся Тишков. — Все свои…

— У нас есть на то основания…

Из комнаты к ним вышла молодая девушка. За ней еще одна, постарше.

— Познакомьтесь, — шепнул Тишков. — Это наша Зина, медсестра. А это Лена, мой помощник, секретарь комсомольской организации…

Девушкам не надо было объяснять, кто перед ними. Они и так это прекрасно поняли. И теперь улыбались «врагам» самыми счастливыми улыбками.

— А мы так перепугались, — прошептала Лена. — Думали, опять гитлеровцы пожаловали…

Комбриг отметил, что она выглядит гораздо старше своих лет: лицо бледное, осунувшееся, глаза впавшие, под глазами синяки.

— Может быть, покажем товарищам, как мы живем? — шепнула Зина.

— Да, конечно, — воскликнул Тишков. — Пойдемте к детям…

— Их может испугать наш вид, — заметил комбриг.

— У нас есть белые халаты, — предложила Зина.

— Вот и отлично! — обрадовался комбриг. — Лучшего и не придумаешь!..

В белых халатах, похожие на врачей, двинулись они по коридору к детским комнатам.

Открывая двери, партизаны ожидали услышать мирный храп детишек. Но с удивлением обнаруживали, что почти никто из детей не спал. Лежали и сидели они на кроватях и на полу без подушек и одеял, накрытые тряпками, лохмотьями…

— А было ведь постельное белье! — вздохнул Тишков… — Гитлеровцы увезли решительно все, до последнего полотенца…

Лица у детей были опухшими от голода.

— Как же вы жили-то последние месяцы?

— У нас есть неплохие разведчики, из числа детей. Ходили по деревням… Конечно, собранного не хватало… Спасибо местному населению — помогали детям от всей души, последнее от себя отнимали для них…

Партизаны продолжали разглядывать детей. Глазенки ввалившиеся, губы багрово-синеватые. Руки и ноги тонкие, полусогнутые. Казалось, они не могут уже выпрямиться. Некоторые стояли на коленях; видимо, подняться на ноги им было очень трудно.

Самые маленькие, повернув в сторону вошедших головы, как-то вяло произнесли:

— А вы нам кушать принесли?

— Тетя Зина, я кушать хочу…

— Тетя Лена! Дайте чего-нибудь поесть…

— У меня головка болит…

— А у меня живот…

— А фашисты нас не тронут?

— А эти дяди не фашисты?

— Тетя Зина! Алик и Петя просили-просили кушать, а потом уснули… Мы их все разбудить не можем…

Зина, а за ней партизанский врач поспешили к Алику и Пете, находившимся в обмороке.

— Так дальше нельзя, — проговорила дрожащим голосом Лена.

Партизаны не ожидали увидеть столь тяжелой картины.

— У вас есть врач? — спросил комбриг.

— Да…

— Вы о ней знаете? — удивился Тишков.

— Мы всех вас знаем, — уклончиво ответил комбриг. — Это необходимо…

— Понимаю, — ответил Тишков. — Видите ли… — замялся он. — Лидия сейчас спит… Она поздно вернулась из Верино…

— Из Верино? — переспросил комбриг.

— Да.

— И что она там делала?

— Достала немного медикаментов, соли…

— И часто она туда ходит?

— Почти каждую неделю…

— С вашего разрешения?

— Да… Ее можно разбудить… Но…

— Лучше этого не делать… — раздельно произнес комбриг. — Ведь так вы подумали?

— Да… Так…

— У вас есть основания ей не доверять?

— Некоторые… И давно уже…

— А что ее сестра?

— Про Наталью ничего плохого сказать не могу… Поймите, как все это трудно в таких ужасных условиях… Боишься понапрасну наговорить на человека… Ведь многие ведут себя не так в силу тяжелейших условий… Я, право, и про Лидию боюсь вам сказать что-то определенное… Вполне возможно, она просто ходит в Верино развеяться… Конечно, ее можно осуждать, но она еще молода…

— Во всяком случае, будьте осторожны, — посоветовал комбриг.

— Делаем все возможное! Но все равно арестована Рыжеволова, дети Володя Маленький, Саша, Вася Попов… И еще группа детей… Об их судьбе мы ничего не знаем…

Каким-то образом среди детей распространился слух, что пришли партизаны. Теперь в следующих комнатах они или сами подбегали к вошедшим, или просили со своих кроваток:

— Не оставляйте нас!

— Поднимите нас, мы хорошие, — просили две девочки, лежавшие у окна и до того обессилевшие от голода, что сами не в силах были встать.

Дети решили, что партизаны пришли за ними… Все они на разные голоса говорили об одном и том же:

— Дяденьки! Вы наши?! Не бросайте нас! Мы пойдем с вами, куда хотите… Только не оставляйте нас здесь…

— Скажите, что вы нас возьмете!

— Мы будем стрелять в фашистов!

— О, мы еще такие сильные, нам бы только поесть досыта…

Партизаны обратили внимание, как две девочки, маленькие, худенькие, молча сосали засаленные тряпки, которыми, возможно, вытирали тарелки…

Группа полураздетых мальчиков сидела на полу. Все дети были в грязи, измазанные, точно ползали по земле.

— Что с вами? — спросила Лена.

— Мы думали — опять фашисты… Вот малышей в подвал прятали…

— Они оберегают младших детей, — сказал Тишков комбригу. — Да, голод ужасен! Дети стали забывать такие слова, как молоко, яйца, булка… Они теперь собирают, где возможно, крошки хлеба, очистки картошки. Часто можно подслушать такой разговор: «Дай мне крошечки… Сегодня я совсем умираю… А завтра я сам найду и отдам тебе. Вот честное пионерское…»

— Не дерутся? — спросил Скоблев.

— Что вы! Помогают один другому. И очень заботливы. Делятся последними крохами…

Неожиданно из лесу послышались два гулких выстрела.

Это был условный сигнал тревоги. Дети засуетились, многие заплакали. Взрослые тоже обеспокоенно смотрели по сторонам.

Партизаны приготовили гранаты и автоматы.

— Если даже фашисты, безнаказанно в дом им не пробраться. У нас выставлена надежная защита. И мы способны дать им настоящий бой!..

Но тревога оказалась предупредительной.

Вскоре все прояснилось. Группа мальчиков и девочек во главе с Люсей Сороткой возвращалась домой из похода по деревням, где дети под видом просьбы милостыни собирали продукты для детского дома.

Тишков подвел Люсю Соротку к комбригу:

— А я про нее уже знаю, — сказал комбриг. — Она хороший разведчик. Когда будем посылать в Москву список лиц, которых мы считаем достойными награды, включим и тебя, Люся…

Люся засмущалась, пожала плечами.

— Не за что меня-то…

— Геройские дела совершаются в самом обыденном, — заметил, улыбаясь, Тишков. — Она действительно достойна награды…

Тут же дети начали делить собранные продукты. Без шума, спокойно и, главное, справедливо дети делили каждый кусочек хлеба, мяса, картошки… Потом вдруг посмотрели на партизан, на воспитателей. И стали протягивать все лучшее, что было у них.

— Что вы! — растроганно проговорил комбриг. — Ешьте, милые, на здоровье! Мы тоже вам кое-что привезли…

Скоблев сбегал к машине и вернулся, сгибаясь под тяжестью мешка. В нем дети нашли и хлеб, и вареные яйца, и мясо, и даже масло.

— Остальные продукты надо куда-нибудь спрятать, — заметил комбриг Тишкову. — В машине у нас мешки с крупой, мука, бочонок масла, окорок…

— Какое богатство! — воскликнул Тишков. — Вот наша повариха обрадуется!..

— Товарищ Скоблев, — приказал комбриг. — Надо перенести продукты…

— Лена! — сказал Тишков. — Пойдите, разыщите Авдотью Николаевну. Если спит, разбудите. Пусть принимает продукты в тайник…

— Только без шума, — предупредил комбриг.

Дети были полностью поглощены дележом содержимого партизанского мешка. Некоторые уже ели. В первую очередь пищу раздавали тем, кто не мог ходить.

Вскоре ели все дети…

— Не лучше ли нам теперь пройти в мою комнату? — предложил Тишков. — Так будет спокойнее.

— Разумеется, — согласился комбриг. — Кстати, нас видели в деревне, когда мы проезжали через нее. Жители подумают, что опять гитлеровцы явились в детский дом. Это и к лучшему… Слух разнесется. Дойдет до веринского коменданта или начальника гестапо Коха, и они поверят. Мало ли сейчас мародерствует фашистских вояк, которые носятся по дорогам на машинах!..

— Больше всего на свете мы боимся теперь налетов гитлеровцев на детский дом, — сказал Тишков. — Только бы не было налета! С этими мыслями ложимся спать. С ними и просыпаемся…

Они пришли в комнату, где жил Тишков. Никита Степанович закрыл дверь и повернул ключ.

Но в дверь тихо постучали. Это были Зина, Лена, повариха Авдотья Николаевна и партизанский врач.

Врач подошел к комбригу и тихо сообщил:

— Странные лекарства в этих ампулах… Похоже, что какие-то опытные… У некоторых больных детей, которым, по словам Зины, делали уколы, выступала на теле сыпь, их мучили сердечные спазмы… Эти ампулы надо бы переправить в Москву для проверки. Я оставил Зине наши лекарства и попросил следить, чтобы уколов из этих странных ампул больше не производили…

— Вполне возможно, что это новое лекарство, которое фашисты решили опробовать на детях…

— Вы думаете, что здешний врач?..

— Весьма серьезно подозреваю…

— Почему бы нам не взять ее?

— Об этом немедленно узнают фашисты. И тогда они попросту уничтожат детей… Мы вынуждены жить рядом с заведомо известными врагами и предателями. Временно, конечно. Пока не наступит пора возмездия…

Лена и повариха доложили, что продукты спрятаны в падежном месте.

— Мы знаем, что вы постоянно охранять нас не можете, — сказала Лена. — Но от одного сознания, что вы где-то есть, что мы неодиноки, как-то лучше, смелее себя чувствуем. Честное слово, с сознанием этого даже умереть ради спасения детей нестрашно!..

Работники детдома рассказали партизанам обо всем, что пришлось им пережить за долгие месяцы оккупации. Некоторые партизаны, не стесняясь друг друга и воспитателей, утирали невольные слезы. И желая подбодрить присутствующих, комбриг рассказал, как была уничтожена группа офицеров с конвоем, в чью форму они облачились и на чьей машине и мотоциклах приехали.

— Товарищи! — закончил комбриг. — Нам больше оставаться здесь нельзя… Но мы будем наносить фашистам такие ощутимые удары, что заставим их забыть про детский дом…

— Хорошо вы сказали… не знаю вашего имени и отчества, — произнес Тишков.

— Что ж, познакомимся после победы, — улыбнулся комбриг.

— Где-то теперь наш директор Виктор Иванович Шаров?.. — вздохнул Никита Степанович.

— Об этом нас запрашивала даже Москва. Но мы никакими сведениями пока не располагаем.

— Хорошо бы нам уйти так же тихо, как и появились, — сказал Скоблев. — Нельзя ли предупредить детей, чтобы никакого шума, чтобы они искренне отвечали, что были не партизаны, а фашисты. Это необходимо сделать…

— Я уже дал распоряжение Люсе Соротке, — сказал Тишков. — Дети умеют себя держать. Вот увидите…

* * *

Когда они открыли дверь, то увидели в коридоре Лидию Сову. Заспанная, она очень удивилась, увидев столько фашистских офицеров. Особенно внимательно посмотрела она на «полковника», который медленно двигался по коридору. Было заметно, что ей очень хочется заговорить. Но ее остановил Тишков:

— Вы нам не нужны, Лида! Господа офицеры уже уходят. Мы обо всем их интересующем поговорили.

«Полковник» прошел мимо, даже не взглянув на Лидию. За ним проследовали и все остальные «фашисты».

Лидия приставала то к Зине, то к Лене, то к Авдотье Николаевне, просила рассказать, зачем приезжали гитлеровцы. Но те отвечали ей, что и сами ничего толком не поняли.

Наконец, «враги» уселись в автомобиль. Рядом находился Тишков; с подобострастным видом он слушал последние наставления «гитлеровского» офицера — комбрига:

— Будем поддерживать связь через группу Люси Соротки. Ей оставлены адреса конспиративных квартир. Кроме того, в любое время ждите добрых гостей!..

Машина тронулась. За ней двинулись и мотоциклисты.

* * *

В районе Верино — Коровкино осталась только партизанская группа Скоблева, насчитывающая вместе со всеми разведчиками и связными около двухсот человек. Ей и было поручено организовать помощь детскому дому.

Комбриг со своей группой торопился в штаб бригады. Предстояло доложить об итогах обследования детского дома в Полоцкий подпольный обком партии и в Москву.

Ответственным по обеспечению охраны и снабжения продовольствием детского дома был назначен Павел Тишков, которому рекомендовали явиться в детский дом и сказать, что его ранили при попытке достать продукты для детей. Павел должен был во всеуслышание заявить, что партизан не нашел. Ему поручили организовать постоянную связь с группой Скоблева.

В общем это не могло вызвать особых подозрений ни у кого в детском доме. Ведь было вполне естественным возвращение Павла в детский дом, к отцу.

Из штаба бригады в детский дом стали регулярно доставлять сводки Информбюро о положении на фронтах. Это было очень важно, потому что поднимало дух не только у работников детдома, но и у многих людей, живших в окрестных деревнях, куда дети сами доставляли полученные сведения.

* * *

В партизанском штабе бригады обсуждался план спасения детского дома. Теперь можно было исходить не только из донесений, но и из собственных впечатлений.

Прежде всего пришлось убедиться, что все прежние пути обеспечения помощи детскому дому были явно недостаточны. Надо было выработать более эффективный план.

Отряд Скоблева усилил удары по врагу на железнодорожных и шоссейных коммуникациях в районе Верино с целью отвлечь внимание фашистов от детского дома. Однако сведения, поступавшие из детдома, были далеко не утешительны: продуктов явно не хватало, дети болели, за последнее время было несколько смертных случаев…

Комбриг собрал актив для обмена мнениями.

Помощник начальника штаба бригады внес на обсуждение смелое предложение:

— Мне кажется, что здесь затруднительно обеспечить всех детей питанием и необходимыми вещами. Когда дети в детдоме, они всегда под ударом. В любой момент их могут уничтожить орудийным огнем из Верино. Поэтому я вижу только один выход: детей разместить по деревням у местных жителей…

— Нереально, — возразил комбриг. — Заманчиво, но в настоящих условиях нереально. Местные жители сами погибают от голода, куда уж им прокормить детей… Кроме того, много больных. Кто будет оказывать медицинскую помощь этим детям? Раздать детей местным жителям — значит в настоящих условиях лишить их организованного осмотра медсестрой, снабжения продуктами.

Выступали с предложениями и другие. Глазов предложил следующее:

— Не лучше ли будет организовать в лесу несколько специальных лагерей, куда и вывезти всех детей из Коровкино…

— Конечно, это было бы хорошо! — согласился комбриг. — Я и об этом думал. Но такое нам сейчас организовать не под силу. Нужны теплые землянки, разная утварь. Кроме того, по имеющимся данным, фашисты начинают прочесывать леса с воздуха. Иными словами, они начинают нас бомбить…

— Может быть, попытаться все же эвакуировать детей за линию фронта? — сказал Глазов.

— Через линию фронта? — комбриг пожал плечами. — Как это можно организовать? Сотни километров объездным путем, когда мосты взорваны и сожжены. Нет. Вражеская авиация обнаружит и немедленно станет бомбить колонну. Кстати, детдомовцы нам рассказывали, что такое эвакуация, когда местность оккупирована. Нет, это тоже не выход…

Начальник разведки Кораблев вдруг сердито произнес:

— Мы отвлекаемся от наших непосредственных боевых задач. На мой взгляд, и одна группа Скоблева вполне справится с задачей охраны детдома…

— Вы неправы, — ответил комбриг. — Фашисты делают на детдом ставку. Кох расставил сети, надеясь таким образом разнюхать наши связи, выловить наших людей, узнать наше расположение и разгромить нас. Теперь, после того как был схвачен Сташенко, ни у кого на этот счет не может быть сомнений.

Сташенко и его семья погибли смертью героев. Может быть, это вызвало особое озлобление Коха, и он жестоко расправился с некоторыми детьми из детдома. Разумеется, и налет фашистов, когда были взяты из детдома даже подушки и простыни, не случаен. Кох рассчитывает на партизанскую жалость к обездоленным, голодным детям. И в этом он не ошибся! Мы жалеем детей. Мы действительно не можем пройти мимо… Какие же выводы могут быть из этого сделаны?

Пока детский дом нужен врагу как ловушка, в которую он надеется нас поймать… Поэтому лучшим решением в настоящих условиях будет оставить детей в детдоме. Но это не все. Надо обмануть Коха… Пусть его агент обнаруживает «партизан». Вы меня понимаете? Надо направить его по ложному следу!.. Этим мы убьем двух зайцев: во-первых, он должен будет сохранять детский дом; во-вторых, мы сможем точно установить, кто предатель и каковы его связи…

Людей, которые смогли бы принять участие в этой опасной операции, нам надо будет подыскивать самым тщательным образом. Мы должны будем заинтриговать Коха. Всякий раз ставить его перед новой загадкой. И все это придется делать очень тонко, чтобы матерый шпион не догадался, что его водят за нос…

— Очень хорошо! — похвалил Глазов. — Получится, что фашисты запутаются в тех сетях, которые предназначали для нас!

— Наше дело бить врага! — продолжал комбриг. — Поэтому в скором времени мы предложим на рассмотрение Полоцкого подпольного обкома партии и Москвы план по уничтожению секретных грузов, которые фашисты предполагают провезти по железной дороге Верино — Полоцк. И дальнейшая наша цель — уничтожение веринского гарнизона…

— Вот это дело! — улыбнулся Кораблев. — Это да!..

— Спасение детского дома не в ослаблении ударов, наносимых нами по врагу, а в усилении этих ударов! — подытожил комбриг. — Разумеется, к этим двум серьезным операциям надо очень долго готовиться. Мы должны провести их только успешно. Нет сомнения, недалеко то время, когда фронт приблизится к нам. После разгрома веринского гарнизона детям из детдома останется недолго ждать полного освобождения. Таков план. Кто «за», прошу поднять руки…

Проголосовали единогласно.

Немедленно была послана радиограмма в Москву. Комбриг отправился на заседание Полоцкого подпольного обкома партии.

_____

Глава XII

ПАРТИЗАНСКИЕ ПОДАРКИ

В условленном месте, на кладбище, в тайнике под крестом, была взята записка Фрица Оппенгейма. Партизаны-разведчики немедленно переправили ее в штаб бригады.

Комбриг и комиссар ознакомились с ее содержанием.

Ефрейтор сообщал подробности расправы над Рыжеволовой, тремя мальчиками из детского дома и над семьей партизана Сташенко. Рассказывал и об участии в этом кровавом деле полицая Бугайлы.

— Так вот чего этот изверг боится — расправы! — воскликнул комбриг. — Надеется, что, если выдаст своих господ, мы простим ему его зверства…

— Ошибается, — заметил Глазов.

— Изменнику, прихвостню фашистов — смерть! — подтвердил комбриг. — От расправы ему не уйти. Но мы еще воспользуемся его «услугами»…

— Итак, — сказал Глазов. — Посмотрим по карте?..

— Да.

Они подошли к столу, на котором лежала большая карта. Синими кружками на ней были отмечены вражеские гарнизоны.

— Вокруг расположения нашей бригады много гитлеровских гарнизонов. Это и Друтень, и Верино, и Сычовичи… — продолжал комбриг. — Ударим ли мы сразу на Верино, или изберем для уничтожения какой-либо другой гарнизон, чтобы отвлечь внимание фашистов от детского дома?

— Это подскажет обстановка, — ответил Глазов. — Об этих гарнизонах мы уже знаем многое, но далека не все. А нам надо действовать наверняка.

— Согласен. Но положение в детдоме таково, что требуется быстрая, немедленная операция, чтобы мы могли послать детям все необходимое. Ведь они там в буквальном смысле голые. Гитлеровцы утащили все. Я считаю, что надо сейчас же начать подготовку… Уже действуют несколько десятков наших разведывательно-диверсионных групп. Если отвлечь их от основных заданий, это неминуемо ослабит активность нашей борьбы против оккупантов на разных участках… Мне кажется, надо обдумать, как провести операцию по уничтожению вражеского эшелона с новым оружием, который должен пройти на Полоцк. В этой операции мы сможем собрать какие-то трофеи и переправить их в детский дом… Кроме того, перед нами стоит задача уничтожения бандита Бугайлы, а у него в закромах тоже немало награбленного добра…

Глазов просматривал сводки, поступившие за последнее время от партизан-разведчиков.

— Друтень имеет крупный гарнизон. В нем насчитывается около двух с половиной тысяч солдат. Гарнизон располагает артиллерией. Тут нам пока не под силу!.. Ведь там же расположен и вражеский аэродром. Самолеты постоянно обследуют местность. В Сычовичах тоже крупный гарнизон. Большое количество танков и артиллерии… Если даже удастся их разгромить, мы не успеем отойти. Нас сумеют окружить, — Глазов покачал головой. — Так придется, пожалуй, перебрать все гарнизоны…

— Да, — кивнул комбриг. — Переберем, и не один раз. Хотя ни одного подходящего, так сказать, готовенького для разгрома гарнизона, разумеется, нет. Все они укреплены достаточно хорошо. Надо искать слабое место…

* * *

В штаб поступали все новые и новые сведения. В Полоцке партизанам удалось встретиться с подпольщиками, которые сообщили о необычайном оживлении, царящем среди гестаповцев. Оно вызвано, безусловно, ожиданием секретного эшелона и боязнью, что партизаны могут помешать ему прибыть на фронт.

Была получена еще одна записка от Фрица Оппенгейма, который сообщал о совместных действиях полоцкого и веринского гарнизонов, вызванных, видимо, страхом перед партизанами после гибели офицеров в «оппель-капитане».

Командование этих гарнизонов организовало небольшие карательные экспедиции. Фашисты заходили в населенные пункты, расположенные ближе к лесам. Грабили, расстреливали, чтобы запугать население, показать свою «силу» партизанам.

Были получены сведения, что повсеместно продолжается укрепление воинских гарнизонов.

Положение казалось очень сложным.

Комбриг отдал распоряжение оперативной группе во главе с разведчиком Николаевым организовать встречу с Бугайлой.

* * *

Николаев и еще двое партизан, как и прошлый раз, пришли к дому Бугайлы ночью. Бугайла узнал голос Николаева и сразу открыл дверь.

— Добро пожаловать! Заждался я вас. Чайку сейчас сообразим, — залебезил он, пропуская партизан в дом..

Партизаны догадались, что где-нибудь за стенами, в других комнатах, сидят дружки Бугайлы и по его сигналу готовы броситься на помощь.

— Присаживайтесь к столу, гостями дорогими будете, — продолжал суетиться Бугайла. — А я только за чаем сбегаю, самогоночкой распоряжусь…

Остановить Бугайлу?.. Отказаться от угощения?..

Нет. Это наведет предателя на сомнения! Пусть идет. Пусть шепчется со своими дружками. Надо только, чтобы остался он в неведении насчет причины их визита.

Бугайла возвратился минут через десять. В одной руке он нес чайник, из которого валил пар, в другой — пузатую бутыль с самогонкой.

На столе мигом появилась закуска. Партизаны еле сдерживались от негодования — отличная ветчина, домашний сыр, сахар…

«А в детском доме голодают!» — подумал Николаев, сжимая под столом кулаки.

— Зачем вы так беспокоитесь? — сказал он, стараясь быть любезным. — Мы бы и по-простому побеседовали…

— А мы и так по-простому! — ответил Бугайла, наливая в граненые стаканы. — Разве мы как-нибудь особенно?.. Что удалось от фашиста проклятого утаить, все для вас, для славных героев, для партизан…

— Детишкам бы в детдом свезли, — посоветовал Николаев. — В прошлый раз про детдом-то говорили? Помните?..

— Детдом-то?.. — Бугайла даже руку с бутылью задержал.

— Помнится, говорили, что где-то в Коровкино или в Верино?

— Ага… Есть. Гестаповцы их замучить думают…

— Ну да? Зачем? Им сейчас не до них…

— Изверги! — воскликнул Бугайла. — Я про них все знаю!.. Да выпьем… Самогонка у меня хорошая…

Партизаны решили выпить, чтобы успокоить Бугайлу. Пусть у него язык развяжется, пусть откровенничает…

Выпили, крякнули, как полагается, и закусили.

— Экспериментируют!.. — продолжал Бугайла. — Вот что значит…

— Как это? — не поняли партизаны.

— Лекарства свои на детях пробуют. Ну, словно на мышах или на этих… как их, свиньях морских…

— Дьяволы! — выругался Николаев.

Бугайла перекрестился.

— Вы в бога веруете?

— Христианин…

— А говорили в партизаны идти хотите?

— Что же, верующим нельзя?

— В бога? Нет. В коммунизм, в Советскую власть, в победу над врагом — можно, — ответил Николаев.

— А я и верую во все это! — согласился Бугайла. — Все вам расскажу, что знаю…

И Бугайла заговорил. То ли его прорвало после выпивки, то ли он действительно решил выговориться, но говорил он без умолку.

И партизаны поняли, что он говорит правду.

Но все то, о чем он говорил, за исключением совсем незначительных деталей, уже было хорошо известно партизанам.

Бугайла перечислял количество войск в фашистских гарнизонах. Но об этом партизаны знали. Он говорил, по каким дорогам движутся гитлеровские эшелоны и войска. И об этом партизаны знали, потому что все дороги ими контролировались.

Николаев подумал: «Неужели Бугайла настолько хитер, что так ловко водит нацистов за нос?.. Или он только рука… рука Коха?… Не от этого ли матерого гестаповца получил он указание искать связи с партизанами, раскрыть секреты, которые, Кох знал, известны партизанам, потому что они наносят удары именно в этих местах?»

Можно было предположить, что Кох, после того как безуспешно пытался что-либо выведать у Сташенко, теперь пробует заманить партизан в новую ловушку…

— Вот вы так подробно о гарнизоне в Сычовичах нам рассказали, — заметил Николаев. — Это хорошо. Спасибо вам. Кстати, как там в ночное время?

— Что — как? — сразу почему-то сделался непонятливым Бугайла.

— Например, какое количество солдат выделяется на охрану в ночное время? Когда сменяется эта охрана?

Бугайла сгорбился, делая вид, что думает или вспоминает.

Потом он поднял голову и развел руками.

— Это мне неведомо… Наверно, это у них большой секрет. Но я ведь вам и так много рассказал! Вы мне должны поверить!..

— Где расположены минные поля на подступах к гарнизону? — невозмутимо продолжал. Николаев.

— Что я, начальник ихний?! — взмолился Бугайла. — Не знаю я, где их поля минные!..

— Конечно, это все секреты… — спокойно продолжал Николаев. — Да вы не расстраивайтесь… Вот нам бы план обороны одного из гарнизонов… Какое там вооружение… наличие артиллерии, бронемашин, танков, самолетов…

— Дорогие товарищи партизаны! Да если бы я чего такое знал, неужто не рассказал бы?.. Я ведь понимаю, что вам надо знать больше данных о гарнизоне, прежде чем его уничтожить…

Эта фраза сразу насторожила Николаева. Она прозвучала как вопрос, как вызов…

— Так, так… — неопределенно произнес он.

— Какой гарнизон вас больше всего интересует? — шепотом спросил Бугайла.

Это уже звучало так: «На какой гарнизон готовится нападение?»

Николаев понял, что не дать ответа на этот вопрос — значит показать Бугайле, что с ним играют в кошки-мышки, что разговор ведется неоткровенно.

А если так, то Бугайла или замолчит, или даст сигнал своим людям…

В обоих случаях партизаны проиграют.

— Мы как раз и собираемся разгромить один из гарнизонов, — сказал Николаев. — Только вот не знаем, какой… В этих местах мы бываем не так уж часто…

— А кто же совершает диверсии? — не удержался Бугайла.

— Какие диверсии?

— Ну, там всякие взрывы на дорогах, мосты рушат, эшелоны под откос валят?..

— Это? Наверное самостийные группы… — махнул рукой Николаев. — Разве мы такими мелочами занимаемся!

Он засмеялся, и партизаны, поняв его, тоже заулыбались, давая тем самым Бугайле понять, что у настоящих, мол, партизан дела куда серьезнее.

Бугайла вдруг сник и поежился… Посмотрел в пустой стакан. Нервным движением, разбрызгивая на стол, налил себе самогонки. Выпил.

— В наши планы входит разгром гарнизона, — повторил Николаев. — Может быть, вы нам поможете?

Бугайла тяжело поднял веки.

— Может быть, вы скажете, какой нам удобнее разгромить? — опять спросил Николаев.

— Это для того, чтоб, значит, напужать? Так штоль? — улыбнулся Бугайла. — Это, значит, как бы «знай, мол, наших!» Это, чтобы у них тут буза-паника началась?.. Па-анимаю…

— Что вы скажете о Сычовичах? — спросил Николаев, назвав первый пришедший на ум гарнизон.

И вдруг снова партизаны удивились.

Бугайла охотно или, вернее, покорно стал рассказывать о гарнизоне в Сычовичах, проявив при этом прекрасное знание всех подробностей, чего раньше не показывал.

И опять Николаев задумался… Все же у партизан не было прямых оснований считать, что Бугайла рассказывает так подробно о гарнизоне с определенной целью — направить партизан по ложному пути или заманить их в ловушку…

Но, может быть, рассказав сегодня о гарнизоне партизанам и заручившись их доверием, Бугайла завтра помчится докладывать об этом гестаповцам. Они переформируют свои силы. И встретят партизан там, где они этого не ожидают.

И Николаев решил продолжать игру, если только это была игра.

— Что ж, — задумчиво произнес он. — А пожалуй, Сычовичи как раз то, что нам нужно… Будем их громить!..

Когда прощались с Бугайлой, тот сказал как-то вяло:

— Меня не берете опять?..

— Вы нам пока тут нужны, — ответил Николаев. — А о вас мы помним. Ни на минуту не забываем. Ждите, придем!..

* * *

Обо всем, что удалось узнать от Бугайлы, Николаев доложил комбригу и комиссару.

В штаб бригады вскоре стали поступать и другие сведения от разведчиков и специальных групп.

— Хорошая новость! — воскликнул Глазов, просматривая донесение. — Павел Тишков снова в детском доме. Сообщает, что подозрений ни у кого его возвращение не вызвало. Он налаживает связи. В детдом постоянно поступают продукты, правда, очень ограниченно. Ждет и надеется на решительные действия.

— Ответить надо немедленно, — распорядился комбриг. — В детдом направлено трофейное полотно и несколько швейных машин, которые удалось захватить в одном обозе. Получать будут через известных Павлу Тишкову связных. Быстрого и коренного изменения в ближайшие два-три месяца пусть не ожидает… Однако надо пояснить, что операция по коренному улучшению состояния детдома тщательно готовится.

— Что будем делать с Сычовичами? — внезапно спросил Глазов.

— Но ведь Николаев назвал этот гарнизон наобум…

— А призадуматься стоит…

— Разгромить несколько гарнизонов?.. — спросил комбриг. — Это интересно… Тем самым еще больше замаскировать наши подлинные цели и увести врага от мысли о детском доме… Разгром гарнизона численностью в двести пятьдесят — триста человек равен трем, ну, пяти диверсионным операциям, скажем, по пуску эшелонов под откос… Думаю, важно и то и другое… Мы пускали поезда, а сейчас — разгромим несколько гарнизонов…

— Кстати, — заметил Глазов. — Я еще вот почему подумал о Сычовичах… Есть сведения от Фрица… Двадцать пятого эшелон с новым оружием будет как раз на подступах к Сычовичам… Где-то он будет стоять… Где — точных сведений нет. Затем он должен молниеносно пронестись через Сычовичи, Верино и так далее… Этих сроков мы не знаем…

— Значит, до двадцать пятого мы должны разгромить Сычовичи! — воскликнул комбриг. — Великолепно… Уничтожим гарнизон. Будет много трофеев, продуктов для детского дома, и, кроме того, мы задержим эшелон, взорвав пути…

— А психологический фактор? Они струсят!..

— И никаких подозрений о связи этого разгрома с детдомом… Все будет отнесено на счет секретного эшелона!..

— Значит, уничтожаем гарнизон в Сычовичах? — спросил Глазов.

— По-моему, стоит. Конечно, надо помнить поговорку: «семь раз отмерь, один — отрежь», — ответил комбриг. — Правда, наш повар часто режет буханку хлеба сразу на двадцать человек, и всегда точно…

* * *

После долгих раздумий и тактических прикидок командование партизанской бригады пришло к выводу, что сосредоточивать крупные силы вокруг одного гарнизона сейчас нецелесообразно.

— Итак, уничтожить гарнизон в Сычовичах нужно малыми силами. Главное условие — внезапность налета, — говорил комбриг. — Сосредоточить в одном месте все наши семнадцать отрядов, скрыв это от противника, в данных условиях невозможно. Да и не нужно. Будем рассчитывать на внезапность… Можно предположить, что Бугайла спешно сообщил Коху о наших планах насчет Сычовичей… Можно также предположить, что Кох будет исходить из обратного… Он знает, что партизаны хитры и не станут доверяться такому подлецу и предателю, как Бугайла. Поэтому Кох решит, что Сычовичи — это ложный след…

— Вполне возможно! — откликнулся Глазов.

— Вот как их можно запутать, — улыбнулся комбриг. — Мы будем рассчитывать на внезапность и действовать малыми силами. Но основной целью остается спасение детского дома и уничтожение веринского гарнизона, где гнездится Кох с компанией! Тут нам потребуются значительно большие усилия…

— Я полностью согласен с вами, — ответил Глазов.

— Кстати, уничтожение гарнизона Сычовичей даст нам возможность завоевать доверие Бугайлы. Ведь он решит, что мы ему полностью верим! Быть может, он, наконец, выложит все, что ему известно о тайных связях Коха и шпионах в детском доме…

* * *

На собрании командиров отрядов бригады Глазов сообщил о новых указаниях ЦК партии по развертыванию и совершенствованию партизанской борьбы.

— Основная мысль директив ЦК партии заключается в том, что решающим условием успешной борьбы партизан является высокая организованность, дисциплинированность и сплоченность. Кроме того, надо укреплять связи с местными жителями и оказывать друг другу взаимную помощь. Кое-что новое есть и о партизанской тактике. Нужно освоить глубокую и непрерывную разведку, добиться внезапности, маневренности действий и неуловимости. — Глазов улыбнулся. — Это, кстати, свойственно нашей бригаде… ЦК партии и Верховное главнокомандование требуют от всех руководящих органов, командиров, политработников и бойцов партизанского движения шире и глубже развернуть борьбу против врага в его тылу. Бить фашистов непрерывно и беспощадно, не давая им передышки!..

Через несколько дней из Москвы были переданы указания ЦК партии белорусским партизанам, в которых говорилось: «Удары партизан Белоруссии должны почувствовать вражеские войска не только в самой Белоруссии, но и те, что окопались под Сталинградом и Воронежем…»

В передовой статье газеты «Правда», пачки номеров которой сбросили советские летчики, говорилось о том, чтобы партизаны не пропускали ни одного вражеского поезда к фронту, подрывали эшелоны и железнодорожные мосты, взрывали различные сооружения, склады с боеприпасами, нарушали водные коммуникации противника. Передовая призывала уничтожать связь между гарнизонами всяческими способами, вносить смятение в ряды гитлеровцев, держать фашистов в постоянном страхе.

Партийные и комсомольские организации бригады, все ее бойцы старались откликнуться на задачи, поставленные ЦК партии, конкретными боевыми делами.

Вместе с подготовкой разгрома вражеского гарнизона в Сычовичах не прекращалась разведывательно-диверсионная работа.

Летели под откос поезда, взрывались склады с боеприпасами, взлетали на воздух машины с вражескими солдатами, разрушались мосты и переправы через реки.

Все эти дела совершали небольшие разведывательно-диверсионные группы.

Каждую такую группу возглавляли, как правило, партизаны из штаба отряда, то есть более опытные и подготовленные бойцы. Группы, проводившие разведку, вели и разъяснительную работу среди местных жителей.

Жителей информировали об обстановке на фронтах, сообщали сводки Информбюро. Через специальных разведчиков-подпольщиков распространяли листовки на немецком языке среди солдат и офицеров в гарнизонах противника.

Но главной оставалась задача по уничтожению гарнизона в Сычовичах, а также доставка продуктов и вещей детям в Коровкино.

* * *

Лесник из предместья Сычовичей передал через разведчиков в штаб партизанской бригады интересную новость: гитлеровцы стали внезапно укреплять Сычовичи.

— Леснику можно верить, — докладывал разведчик Николаев. — Ему-то видно, что с лесосклада везут бревна для строительства укреплений. Эти же данные подтвердили и другие люди, которым мы вполне доверяем…

— Гитлеровцы в Сычовичах могли укреплять гарнизон без всякой связи с тем, что известно Бугайле, — заметил Глазов. — Вполне можно предположить, что укрепление гарнизона вызвано тем обстоятельством, что через Сычовичи должен пройти эшелон с секретным оружием… Кроме того, мы давно ведь располагали данными об укреплении других гарнизонов. Так что ничего удивительного тут нет…

— Ничего удивительного нет и в том, — заметил комбриг, — если после доноса Бугайлы гитлеровцы решили несколько укрепить Сычовичи. И посмотрите, войск они туда дополнительных не перебросили. Они делают видимость укрепления. На самом деле строят несколько деревянных укрытий на подступах к вокзалу…

— Значит, нападение на гарнизон остается в силе? — спросил Глазов.

— Конечно.

— Не попали бы мы в засаду!..

— В эти дни за Бугайлой будем усиленно следить. Это следует поручить нашим товарищам-подпольщикам. Думаю, нам появляться в деревне у Бугайлы сейчас незачем и небезопасно.

— Может быть, есть резон поручить Фрицу заняться Бугайлой? — предложил Глазов.

— Пожалуй, стоит. И главное, надо выяснить вопрос о наследниках Отто. Помните, приказчика Казело-Поклевских в Коровкино?

— Да, помню, — ответил Глазов.

— Есть сведения, что какие-то наследники окопались в детском доме в Коровкино…

— Николаев спрашивал об этом Бугайлу?

— Нет. Такого разговора между ними не было…

* * *

Когда разрабатывались конкретные планы разгрома гарнизона, в штаб бригады поступило сообщение, взволновавшее всех.

Группа Скоблева, бывшая в специальной разведке в районе Сычовичей, обнаружила концентрационный лагерь.

Скоблеву и его партизанам в буквальном смысле слова удалось выкрасть одного из заключенных, в прошлом бухгалтера советского учреждения Гутмана.

Вот что он рассказал:

— Сотни семей из близлежащих городов, в основном евреи, были согнаны в бараки-землянки. Лагерь был опутан колючей проволокой. И днем и ночью его охраняли часовые с овчарками на поводках. Кто из них был злее и бешенее — это еще вопрос!.. Лагерь располагался в очень удобном для гитлеровцев месте: с одной стороны река, с другой — открытые поля.

Начальник лагеря обер-штурмфюрер Вибер был настоящим садистом.

Так, 7 ноября, когда советский народ отмечал праздник Великого Октября, в лагере четыреста евреев были поставлены на колени с обнаженными головами. Они склонились перед выхоленным обер-штурмфюрером.

Его приказ, зачитанный адъютантом на русском языке, извещал о том, что на протяжении всей истории евреи были носителями вредных идей, и бог так захотел, чтобы сегодняшний день стал последним днем каждого заключенного.

Люди плакали, стоя на коленях, а обер-штурмфюрер покуривал сигарету.

Он был доволен и наслаждался видом несчастных. Наконец, отбросив сигарету, он поднял вверх руку.

Охрана лагеря торопливо защелкала затворами автоматов. Неистово залаяли овчарки.

Люди рыдали. Их крики сотрясали лагерь.

И только когда раздались выстрелы в воздух, это заставило всех замолчать.

Адъютант принес стул.

Обер-штурмфюрер сел, забросил ногу на ногу. Снова закурил.

Затем он стал рассказывать во всех подробностях, как заключенных будут сейчас расстреливать. Он даже попытался обрисовать картину тех мучительных минут, которые испытают заключенные, видя, как рядом падают замертво их родные, близкие.

Потом он вздохнул и произнес:

— Кто из вас был богат, тот делал правильно…

Помолчал и добавил:

— Жизнь каждый может себе продлить, если внесет вклад… Драгоценностями…

Обер-штурмфюрер требовал чистого золота.

Для тех, кто жаждал жизни, начались еще большие мучения. А у кого действительно было кое-что припрятано, для тех начались двойные муки: не обманут ли их? Даруют ли им жизнь взамен драгоценностей?..

Исчезало золото, драгоценности.

Последние дни жизни покупали «зубным» золотом. Люди подзывали своих товарищей и слезно просили их вырвать им зубы, на которых были золотые коронки.

В лагере оказался зубной врач. Он тоже был из заключенных. Желая помочь людям, не отказать в их последней просьбе, он всякими случайными, оказавшимися под руками предметами, даже ржавыми гвоздями, снимал коронки с зубов.

Часто вместе с коронками ломались и зубы. А бывало, что эти «операции» кончались и травмами челюстей.

Но люди терпели все, лишь бы жить…

Мучительные операции сопровождались только отдельными негромкими выкриками пациентов. Люди старались терпеть.

Охрана знала об этих «операциях» и не мешала. Гитлеровцы ожидали очередной дани.

Пленники настолько были подавлены психически, что у большинства наступило безразличие ко всему происходящему. Они ждали часа своей гибели.

Обер-штурмфюрер был пунктуален. Как только у человека не оставалось ни грамма золота, он его расстреливал.

Гутман сообщил, что в лагере смерти несколько сот человек еще живы.

Сам Гутман был выбран заключенными в надсмотрщики. Это было сделано специально. И он, чем мог, помогал заключенным, облегчал их страдания. Он знал, что и его ожидает та же горькая участь.

Теперь Гутман со слезами на глазах просил Скоблена не отправлять его обратно в лагерь. Гитлеровцы еще не догадывались о его исчезновении, а партизаны хотели дать Гутману инструкции и отправить его обратно.

— Не хочу больше находиться в этом зверином логове! — говорил Гутман. — Чем я смогу помочь людям?.. Ведь их всех убьют. И меня тоже… Я готов выполнить любое задание партизан, готов с гранатами пробраться в лагерь, подорвать Вибера и других гитлеровцев…

Гутман плакал, как ребенок.

Партизаны смутились: почему он плачет? Боится за свою жизнь? Ни во что уже не верит?..

Ведь ему ясно сказали, чтобы он готовил побег заключенных к тому числу, когда партизаны совершат налет на гарнизон.

А человек плакал потому, что не хотел уходить от своих, от советских людей. Ведь он не надеялся с ними встретиться. И слишком много ужасов насмотрелся он за Последнее время…

Скоблев думал: «Так как же быть? Какое принять решение?»

И снова партизаны разъясняли Гутману его задачу.

— Это и есть партизанское поручение! — закончил Скоблев.

— Подождите, — попросил Гутман. — Дайте я немного приду в себя…

Партизаны не торопили, хотя времени оставалось в обрез…

— Да. Я согласен!.. — совершенно успокоившись, воскликнул Гутман. — Я готов получить инструкции…

* * *

В штабе бригады единогласно решили, что Скоблев поступил правильно.

— Лагерный гарнизон не так велик, и мы его сможем разгромить одним ударом, — сказал комбриг. — Тем более что заключенные будут подготовлены и окажут нам какую-то помощь. И освобождение заключенных из лагеря смерти еще раз дезориентирует фашистов. Они никак не свяжут этот акт с детским домом в Коровкино.

Поступали в штаб бригады и другие важные сведения.

Одна из партизанских групп сообщала, что на железнодорожной станции в Сычовичах у них есть свой человек, который, прикинувшись придурковатым, выменивает у солдат сигареты на куриные яйца.

Он замечал и запоминал, где находились вражеские укрепления, в каких домах размещались нацисты.

Иногда он даже вступал в невинный разговор с солдатами и ловко получал кое-какие данные.

Итак, в штабе бригады располагали всеми необходимыми сведениями, которые позволили разработать в мельчайших подробностях план разгрома фашистского гарнизона и освобождения пленников из гестаповского лагеря смерти.

Было известно, что гитлеровцы в Сычовичах жили вольготно.

Вместе с полицейскими в гарнизоне около четырехсот человек.

Продуктами обеспечены. Офицеры строго соблюдали распорядок дня. Вовремя ложились спать. В одно и то же время поднимались рано утром. Дисциплина была железная. И это, конечно, на руку партизанам.

А фашисты чувствовали себя спокойно и не боялись налета партизан. Они считали, что сама природа позаботилась об их спокойствии и защите.

Ну разве посмеют партизаны напасть на гарнизон, который расположен, с одной стороны, у воды, с другой — у открытого поля? Леса вокруг маленькие и негустые.

Фашисты спали в Сычовичах спокойно!..

* * *

Между тем план разгрома гарнизона уже ушел на утверждение в Полоцкий подпольный обком партии и в Москву.

Вскоре был получен положительный ответ с полным одобрением и пожеланиями успешного проведения смелой операции.

Два партизанских отряда были разделены на пять боевых групп. Каждая группа получила определенное задание. Предусматривалось полное окружение гарнизона. Одновременно должны быть подорваны мосты и казармы, склады с боеприпасами и вокзал с железнодорожными путями.

Руководить операцией было поручено Скоблеву.

В одиннадцать часов вечера Скоблев, штаб которого расположился в деревне, находившейся в двух километрах от Сычовичей, в последний раз проверил, готовы ли боевые группы к выступлению.

Ему доложили о полной готовности всех групп.

В двенадцать часов ночи начался внезапный штурм гарнизона.

Тишину спящего города нарушил оглушительный грохот. Такого здесь, наверное, давно уже не слыхали.

Огнем и черным дымом окутались вражеские склады, горели казармы, рушились мосты.

Фашистов, выскочивших в нижнем белье, косили автоматные и пулеметные очереди.

В то же время была снята автоматными очередями охрана лагеря смерти. Фашисты так были перепуганы взрывами, доносящимися из Сычовичей, и заревом пожарищ, что без сопротивления сдались.

Обер-штурмфюрер Вибер предстал перед партизанами в одних трусах.

Он был расстрелян там, где по его указанию уничтожали несчастных заключенных.

Пленники были настолько растеряны, что их почти насильно пришлось выводить из лагеря.

Фашисты нескоро пришли в себя. Бой завязался только тогда, когда партизаны уже приближались к центру города.

Но и тут серьезного сопротивления фашисты оказать не смогли. Они не успели восстановить боевой порядок и стреляли безалаберно, кто куда, раня и убивая своих.

Вскоре гитлеровцы частью были перебиты, частью прекратили сопротивление, бежали, спасались, прятались кто куда. И тут их добивали местные жители, которые приняли активное участие в разгроме гарнизона.

Комендатура была разгромлена, все служащие во главе с комендантом убиты. Партизаны взяли важные документы.

Через час после начала боя Скоблев подал условный сигнал: в воздух взлетела красная ракета.

Нужно было заканчивать операцию и отходить. Партизаны собирали трофеи. Выстроилось пятьдесят подвод! Бойцы и командиры грузили одежду, а также соль, хлеб и другие продукты, взятые со складов.

Теперь это стало опять народным добром. Все это пойдет обездоленным, тем, кто нуждается больше всего.

И в первую очередь — для детского дома в Коровкино.

* * *

Через месяц поступило сообщение от Павла Тишкова.

Дети после получения продуктов из гарнизона в Сычовичах стали быстро поправляться. У некоторых даже появился румянец на щеках. Улучшилось их настроение.

Как было установлено из сообщения Павла Тишкова, никого из взрослых теперь из детского дома не отпускали. Никита Степанович наложил на отлучки строгий запрет.

Несколько раз просилась в Верино Лидия Сова, ссылаясь на то, что нет медикаментов.

Но всякий раз ей давали медикаменты, которые оставили партизаны, говоря, что это удалось собрать детям у местных жителей.

Просился в деревню и завхоз Федор Митрофанович Ваненков, но и ему было отказано.

Когда он поинтересовался, откуда продукты, ему ответили, что Люся Соротка со своим отрядом раздобыла.

Павел Тишков сообщал, что в местечке Итки фашисты сосредоточили много награбленного у местных жителей имущества. В его донесении указывалось около двухсот голов одних только коров! Все это было подготовлено для отправки в Германию.

Донесениям можно было верить, потому что разведчиками были сами дети.

Они, например, рассказывали, что, когда фашисты отобрали скот в разных деревнях и погнали его в Итки, местные жители долгие километры шли следом, надеясь, что солдаты все же вернут им коров и овец…

Немедленно штаб бригады выяснил обстановку в районе Итки.

Оказалось, что охрана не такая уж большая. Но вот подходы к этому пункту для партизан очень затруднены, так как по дорогам вокруг непрерывно курсируют колонны фашистских войск, движутся пушки, бронемашины и даже танки.

Было поручено уточнить движение фашистов по дорогам и вырвать из рук врага продовольствие и живой скот.

Учитывая, что гитлеровцы особенно усиленно охраняют заготовительный пункт ночью, операцию решено было провести днем. Проводил ее Скоблев.

В одиннадцать часов утра партизаны внезапно напали на заготовительный пункт.

Ударная группа появилась с трех сторон.

Короткая схватка, и вражеская охрана снята. Двадцать фашистских солдат и офицеров было ранено и убито, остальные удрали на велосипедах. Догонять их не стали. Надо было собирать трофеи.

Утром фашисты надеялись отправить скот и продовольствие в Германию, ожидали машин, но вышло иначе: все попало в руки партизан.

Большая часть скота немедленно была роздана местным жителям, в первую очередь тем, кому он принадлежал. Эти люди шли с партизанами на операцию.

Оставшийся скот разделили на две группы: одну надо было угонять в партизанские тылы, другая предназначалась для детского дома.

С ней-то и помучались партизаны.

Коровы попали в незамерзающее болото. Вытаскивая скот из болота, партизаны промокли сами.

Самое тяжелое было впереди. Как переправить коров через железнодорожное полотно? Ведь дороги теперь, после разгрома гарнизона в Сычовичах, усиленно охраняются.

Пришлось выдержать бой.

И все же часть коров удалось перевести в безопасное место. Теперь надо было выждать. Сразу направлять такой подарок в детский дом очень рискованно.

А ко Дню Советской Армии в детдом была передана часть захваченного продовольствия.

Коровы тоже находились неподалеку от детдома, в лесу, хорошо замаскированные.

Казалось бы, все хорошо. Но на третьи сутки коровы подняли невообразимый рев.

Партизаны растерялись:

— В чем дело?

— Может быть, отравлены они? — сказал кто-то.

— Вот и видно, что вы городские, — возразил один разведчик. — Напрасно такой страх нагоняете. Коров подоить надо…

— А кто доить будет?

— Я и буду, — ответил партизан. — Да позовите девчат из детдома, авось их чему-то научили…

В лес к стаду стали постоянно приходить дети из детдома, чтобы ухаживать за коровами.

Девочки теперь стали доярками. И выходило это у них неплохо.

Так все ребята в детдоме после долгого перерыва получили свежее молоко.

_____

Глава XIII

ВОЗМЕЗДИЕ

Продукты, которые партизаны переправили в детский дом, тщательно прятались. Делалось это ночью под руководством самого Никиты Степановича и Павла.

В помощь были отобраны самые надежные ребята, не отличавшиеся болтливостью и проверенные в разведывательных операциях.

Подвалы и погреба, куда уложили продукты, так укрыли, что никто, даже собаки-ищейки не смогли бы их отыскать. Продукты лежали глубоко под землей, накрытые толстым слоем еловых веток.

Но вот задача: как быть с постельными принадлежностями, с бельем, со швейными машинами и полотном? Как объяснить появление в детдоме всего этого, чтобы выглядело правдоподобно, не вызвало бы сомнений и подозрений у того, кто готов обо всем донести фашистам?

— Отец, — предложил Павел, — надо бы снова инсценировать визит гитлеровцев в детдом…

— Что это даст?

— Ну, объясним, что они нам передали эти вещи…

— Плохо… Один раз сошло — больше не выйдет…

— Так как же быть?

— Нападение на вражеский обоз?

— Нападения нам не простят…

— А если инсценировать, что на обоз напали партизаны?..

— Мы не можем выдать свою связь с партизанами. — Павел задумался. — Но ведь возможно, что какие-то захмелевшие фрицы-обозники вдруг выкинули такую штуку: передали детям белье, ткани, швейные машины…

Никита Степанович покачал головой.

— Не то, сын, не то… Бугайла!.. — вдруг воскликнул он.

— Что — Бугайла? — удивился Павел.

Никита Степанович улыбнулся.

— Ты мне говорил, что Бугайла ищет связи с партизанами и даже просил дать ему задание…

— Какое же задание ты хочешь ему дать?

— Никакое… — Никита Степанович снова улыбнулся. — Просто мы скажем, что Бугайла доставил в детдом обоз с вещами…

Теперь весело улыбнулся и Павел. Выдумка казалась удачной.

В самом деле, это выглядело правдоподобно, потому что и Кох и Шрейдер называли Бугайлу «шефом» детдома.

— Ну, а если эта версия станет известна фашистам, то им покажется подозрительным странное поведение Бугайлы. Почему бы ему действительно не выполнить задание партизан за обещание сохранить жизнь?

* * *

Утром, когда все собрались в столовой, Никита Степанович сказал:

— Дорогие друзья! Дети и воспитатели! Недавно Бугайла, который, как известно, служит фашистам, передал нам обоз с продовольствием и постельным бельем…

— Когда это?.. — выкрикнула Лидия Сова.

— Я ничего не знал… — пожал плечами завхоз.

— Никто ничего не знал!.. — воскликнула повариха.

— Да, никто ничего не знал, — спокойно подтвердил Никита Степанович. — Знали только я, Павел и отряд Люси Соротки. Мы вправе были думать, не провокация ли это со стороны врага. Выждали. Ничего за этим пока не последовало. Бугайла не дал нам никаких объяснений, мы его и не видели. Сопровождавшие обоз полицаи сказали, что это от Бугайлы. Вот и все…

Сомнений ни у кого не возникло.

В детдоме сразу закипела работа. Стучали швейные машинки, застилались кровати. Дети сжигали старые тряпки, которые заменяли им одежду, облачались в новое.

Еще долго не только дети, но и воспитатели не могли поверить, что появилась возможность есть хлеб со сливочным маслом, соленый борщ, пить чай и даже кофе с сахаром. Восемь штук швейных машин! Для детского дома это целое состояние.

Весело крутились колеса, молниями сверкали иголки, оставляя ровную строчку на белых сорочках, на трусиках из синего сатина.

Сколько восторгов вызвали эти обновки. Ведь дети уже начали было отвыкать от нормальной одежды…

* * *

Как-то ночью Никита Степанович подслушал, вернее, стал невольным свидетелем разговора между несколькими мальчиками в одной из палат. Он слышал горячий шепот.

— Саня! А Сань!.. Как ты думаешь, это все фашистское?

— Может, и фашистское… Только, скорее всего, наше…

— А я думаю, это партизаны нам прислали, и никакой не Бугайла…

— Конечно, он предатель! Такие люди не могут быть добрыми…

— А я знаю, как это было… — послышался уверенный голос. — Партизаны напали на обоз, который Бугайла хотел передать гитлеровцам. Партизаны направили ему в пузо наган и скомандовали: «А ну, предатель проклятый, поворачивай оглобли, вези обоз в детский дом! Ведь это все награблено у нас, у советских людей…» Испугался Бугайла, задрожал весь, но ослушаться не мог, хоть ему и очень жалко было отдавать нам масло и хлеб…

Никита Степанович улыбнулся, подумав, что сочинитель не так далек от истины…

Дети оставались чистыми в своих мыслях, верными великим идеям революции. И в этом, пожалуй, была самая большая заслуга их воспитателей.

Дети сохранили веру в победу над фашистами, в то, что партизаны, советские люди никогда не бросят их в беде.

Днем теперь то и дело слышался звонкий смех.

Дети смеялись, потому что были сыты, довольны, жизнерадостны. Они играли в прежние довоенные игры и в новые в которых зло и остроумно высмеивали Гитлера и фашистов.

Повеселели воспитатели и весь обслуживающий персонал.

* * *

Из очередного похода в Верино вернулась Люся Соротка. Она была очень взволнованна и срочно попросила Павла ее выслушать.

— Что-нибудь важное, Люся? — спросил Павел отважную разведчицу, запирая дверь.

— Важное и серьезное, — ответила Люся.

— Рассказывай, — Павел сел на стул.

— Во-первых, в Верино прибывают войска. Ждут какой-то секретный эшелон… Я смотрела на лица фрицев, на командиров и поняла, что дело очень важное. Никогда они не были такими озабоченными.

— Надо немедленно возвратиться в Верино и проследить, — решил Павел.

— Я и сама это знаю! Но есть еще одно не менее важное известие. Бугайла выследил отряд Скоблева. Он донес Коху, что отряд расположился в деревне Радовши. Если мы не успеем немедленно сообщить в Радовшу, фашисты нападут на партизан большими силами. Это может грозить партизанам тяжелыми потерями…

— Да. Дело серьезное. К партизанам в Радовшу пойдешь ты. Я не могу никому другому доверить такое дело.

— А как же с железнодорожной станцией Верино?

— Туда кого-нибудь еще пошлем…

— Лидию Сову?

Павел покачал головой.

И надо же так случиться, что именно в это время в комнату постучались.

Павел отпер дверь.

На пороге стояла Лидия Сова.

— Запираешься с девушкой? Странно… — игриво сказала она.

— Сейчас не до шуток, тем более таких, — хмуро ответил Павел. — Иди, Люся. И спокойно делай свое дело. Желаю успеха!..

Люся Соротка быстро вышла из комнаты.

— У тебя есть ко мне дело, Лида? — спросил Павел.

— Почему так официально?.. Ты меня избегаешь!.. Живем в одном доме и совсем не видимся, — заворковала Лидия, приближаясь к Павлу.

— Значит, это невозможно…

— Но почему?

— Что тебе нужно, говори быстрее. Я занят…

— Нет лекарств, — сказала Лидия. — Мне необходимо идти в Верино…

— Туда ты не пойдешь…

— Почему? — изумилась Лидия. — Почему ты и твой отец перестали отпускать меня в Верино?

— Значит, мы стали тобой дорожить, — ответил Павел.

— Это чушь! Просто вы мне не доверяете!..

— Без истерик, — заметил Павел. — Ты ведь всегда подавала пример хладнокровия. Помнишь, в Городке, у трупов расстрелянных фашистами людей, стариков, детей?… Ты себя там чувствовала, как в анатомическом театре… Я тогда был поражен…

— Чем же ты был поражен?

— Об этом не сейчас… Я тебе сказал, что мне ты дорога, и в Верино я тебя не пущу…

— Кто же пойдет?

— Зина…

— Хочешь от нее отделаться? — улыбнулась Лидия.

— В этот раз пойдет она.

— Она не достанет лекарств…

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть связи с фашистами?

— Я знаю язык…

— Что из этого?.. Прости меня, я занят… Поговорим в следующий раз, — и Павел вышел из комнаты.

— Я тебя подожду!.. — крикнула ему вслед Лидия.

* * *

Павел пошел в палату, где лежали больные.

— Зина, — тихо позвал он.

Вышла Зина.

— Как здоровье больных?

— О, намного лучше, Павлик! — ответила Зина. — Поправляются….

— Ты можешь их оставить на несколько дней?

— Ведь есть Лидия!

— Конечно… Но я заметил, что дети тебя больше любят… Значит, дня на три тебе надо будет пойти в Верино. Возьмешь с собой Лену Копытову…

— Так ей же всего двенадцать лет!

— Ничего. Она уже опытная разведчица…

— Хорошо… Я готова идти с Леной Копытовой.

— Переоденетесь нищенками… Будто вы сестры… Ты плохо видишь. Девочка тебе помогает… Это на случай всяких вопросов со стороны фашистов. Вот вам документы… Это, конечно, липа. Но сделано так, что гитлеровцы не подкопаются… Если задержат, скажете, что дом сгорел, а в Верино идете за милостыней. Сами же направляетесь в Полоцк к родственникам. Так и в документах сказано…

— Какое же будет задание?

— На железнодорожной станции Верино небывалое оживление, прибывают новые и новые воинские подразделения. Попытайтесь собрать как можно больше информации…

— Задание понятно…

— Позови Лену…

Зина убежала и возвратилась с девочкой небольшого роста, казавшейся меньше своих двенадцати лет. Конопатое личико, светлые голубые глаза. Обыкновенная девочка! Но сколько сотен врагов уничтожено благодаря, ее наблюдательности, отличной памяти.

Это Лена Копытова рисовала планы постов, переправ, железнодорожных линий, которые затем переправлялись партизанам.

Павел отлично знал достоинства маленькой разведчицы и был в ней уверен. Он объяснил ей суть задания и в конце добавил:

— Во всем слушаться тетю Зину…

— Сестру Зину, — поправила Лена Копытова.

— Правильно, теперь — сестру Зину, — улыбнулся Павел.

Зина и Лена Копытова ушли.

* * *

Павел возвратился в свою комнату. Там его все еще ждала Лидия. Она курила. Павел подошел и взял у нее из рук сигарету.

— Немецкая, — сказал он.

— Да. Трофейная…

— Как же добыт этот трофей?

Лидия сузила глаза.

— У меня такое впечатление, что в этом доме все меня ненавидят… Или вы меня подозреваете в чем-то недобром?.. Почему мне перестали доверять? Почему от меня все скрывается?..

— Ты стала мнительной, — заметил Павел.

— Ты мне веришь?

— В чем?

Лидия дернула головой, глубоко затянулась.

— Пусти меня в разведку в Верино…

— А что ты хочешь разведать?

— Что тебе нужно. Ведь я знаю — ты связан с партизанами, ты сам партизан.

— Нет, Лида, ты ошиблась… Но я тебе обещаю, что как только вернется Зина, я тебя пошлю в Верино за лекарствами…

— Честно?

— В жизни не лгал…

Лидия встала со стула и, не оборачиваясь, пошла к двери.

Павел внимательно посмотрел ей вслед.

* * *

Тем временем Люся Соротка уже подходила к деревне, где расположился партизанский отряд.

Некоторые партизаны знали ее в лицо и, как только увидели на улице, сразу окликнули.

— Мне командира Скоблева надо! — отозвалась Люся.

— Пойдем, — ответил смуглый партизан.

Девочку привели к Скоблеву.

— Товарищ командир отряда! Разрешите доложить?..

— Докладывайте, товарищ разведчик, — совершенно серьезно произнес Скоблев.

— Вам необходимо немедленно уходить отсюда. Бугайла и его люди выследили вас. Сегодня утром, Бугайла сообщил Коху о том, что вы остановились в этой деревне…

— Понятно!..

Скоблев позвал к себе Николаева.

— Немедленно готовиться к уходу. Вдоль шоссе расположить три боевые группы и обстрелять фашистов. В длительный бой не вступать. Пока у них не кончится паника, всем уходить в лес…

Скоблев положил руку на плечо Люси Соротки.

— А тебе обратно одной идти будет небезопасно. Уйдешь с нами. Домой другим путем вернешься…

Партизаны залегли в удобных скрытых местах вдоль шоссе. Примерно через час затарахтели вдали мотоциклы: приближалась колонна гитлеровцев.

За мотоциклистами ехали автофургоны, в которых сидели солдаты с автоматами, пулеметами и даже минометами.

Партизаны подпустили колонну совсем близко и внезапно открыли дружный огонь.

Первый ряд мотоциклистов был сбит и образовал затор на шоссе. Пока остальные не пришли в себя, партизаны в упор расстреливали вражеских солдат и офицеров.

И лишь когда раздались беспорядочные ответные выстрелы, Николаев, проводивший эту операцию, дал команду к отходу.

Без потерь партизаны ушли в лес.

— Придется мне тебя представить к награде, — сказал Скоблев Люсе Соротке.

— Комбриг уже обещал, — ответила Люся, улыбнувшись.

— Комбриг комбригом, а я тоже буду ходатайствовать. Не приди ты сегодня, многих бы мы не досчитались…

— Разве это я? — оправдывалась Люся. — Это Павел Тишков меня сюда направил…

— Не скромничай. Ты смелая партизанка!..

Партизанкой Люсю еще никто не называл, и от счастья она даже покраснела.

* * *

Фашисты настолько взбеленились, что, ворвавшись в деревню, готовы были расстрелять всякого. Хорошо, что жители успели попрятаться.

Тогда фашисты повернули на ближние дороги и стали проверять каждого встречного.

И надо же так случиться, что именно тогда по дороге на Верино шли Зина с Леной Копытовой.

Действительно, можно было предположить, что они идут не из Коровкино, а из той деревни, где прятались партизаны.

Их немедленно задержали.

С ними и не разговаривали. Усадили их на мотоколяски и повезли в Верино к зданию гестапо.

А в это самое время в кабинете Коха сидел Бугайла.

Кох с презрением смотрел на своего помощника.

— В чем вы меня обвиняете? — чуть не плача оправдывался Бугайла. — Я точно исполнил все ваши указания! Разве я вам не сказал, что они собираются напасть на Сычовичи?..

— Ну и что?

— Вы мне не поверили! Вы сказали, что они не нападут на Сычовичи…

— А откуда я знаю, что ты, собака, не передал им мои последние слова? Откуда я знаю, что это не ты направил их на Сычовичи, после того как я сказал, что мы им не верим?..

— Господи! Будь они прокляты, эти партизаны, во имя великой Германии на веки веков… Ну, а сейчас-то, когда я сообщил вам, где скрывается целый партизанский отряд, сейчас-то вы мне опять не верите?..

В этот момент в дверь вошел запыхавшийся офицер, которому было поручено провести операцию по уничтожению партизанского отряда.

— Мы попали в засаду! Да-да!.. Не партизаны оказались в ловушке, а мы! Нас кто-то предал!.. Десятки убитых… И ни одного партизана…

Кох, схватив плетку, бросился к Бугайле, который пытался защититься руками.

— Грязный красный шпион!.. — кричал Кох. — Я тебя повешу на первой же березе!..

— Нам удалось захватить двух подозрительных, — произнес между тем офицер.

Кох остановился.

— Кто такие?

— Называют себя сестрами…

— Ввести!

Зину и Лену Копытову втолкнули в кабинет.

— Партизанки?.. — закричал на них Кох. — Разведчицы?..

Лена заплакала, размазывая грязным кулаком слезы по лицу.

— Зачем вы на нас кричите? — начала оправдываться Зина. — Мы сироты. Идем побираться в Верино… Дом у нас сгорел, родители погибли…

— Какие у вас документы? — спросил Кох.

— Все документы есть… Вот, пожалуйста…

Зина протянула их Коху.

Кох просмотрел документы. Они оказались в порядке.

— Отпустите нас, — просили «сестры».

— Разрешите мне с ними побеседовать, — переступая с ноги на ногу вставил Бугайла. — Чует мое сердце, это те самые разведчицы, что сейчас оповестили партизан…

Хотя Кох не был в этом уверен, но кивнул.

Зину и Лену затолкали в подвал, где томились другие заключенные.

* * *

Первой на допрос вызвали Лену.

Девочку повели по мрачным холодным коридорам в небольшую комнату, где ее ожидал Бугайла.

Дверь за ними закрыли. Бугайла вынул из-за голенища плетку и медленно стал наступать на девочку.

— Если ты будешь врать, — произнес он, — тебе будет очень больно. Потому что я стану бить тебя вот этим…

Он взмахнул плеткой перед самым ее лицом…

— Поняла? — спросил Бугайла.

Лена кивнула.

— Будешь говорить правду?

Лена кивнула.

— У тебя есть язык? — завопил Бугайла. — Отвечай, ты будешь говорить правду?

— А вы меня еще ни о чем не спросили, — невинным тоном ответила Лена.

Бугайла стер с лица пот.

— Откуда вы шли? — спросил он.

— Из деревни…

— Из какой деревни?

— Из нашей…

— Вот дура! Как называлась ваша деревня?

— Заречная…

— Та-ак… А куда шли?

— Сюда…

— Ну и дура! Куда — сюда? В этот подвал?

— Нет. Побираться мы шли…

Бугайла снова стер пот со лба.

— Куда? В какой город? В деревню?

— Сюда, в Верино…

— Ну и бестолковая!.. — вздохнул Бугайла. — Ладно… Отвечай теперь правду. Зачем в Радовшу заходили?

— Куда? — искренне удивилась Лена.

Бугайла видел, что девочка действительно изумлена.

— В Радовшу зачем заходили?

— Никуда мы не заходили… Мы все шли и шли. А потом нас нагнали мотоциклисты. Они усадили нас в коляски, повезли в город…

— Ты мне зубы не заговаривай!

Бугайла несколько раз хлестнул девочку по лицу. Рассек ей бровь и губу.

Лена заплакала, размазывая кровь, опустилась на колени.

— Мы никуда не заходили! Что вы от нас хотите?.. Отпустите нас с сестричкой, дяденька!

— Сознайся, что вы разведчики, что вы оповестили партизан…

— Нищие мы… Никого мы не оповещали… Что вы такое говорите? — плакала Лена.

Бугайла решил, что от этой ничего не добьется. Еще раз на всякий случай хлестнув девочку плеткой по спине, он вытолкнул Лену в коридор, где ее подхватили часовые, потащили к камере.

Не дав возможности «сестрам» сказать другу, другу и слова, они схватили Зину, повели к Бугайле.

Бугайла, выпив из фляги, стал наглее и развязнее.

Но Зина отвечала ему точь-в-точь, как и Лена.

Бугайла уже понял, что не они сообщили партизанам о приближении войск. Тем не менее он принялся свирепо истязать Зину, добиваясь у нее признания. Это признание оправдало бы его в глазах Коха.

Но Зина ничего не могла ему сказать. Избитую, ее притащили в камеру и окатили водой…

* * *

Когда Зина пришла в себя, то обняла Лену, которая сидела перед ней на коленях, и сказала:

— Ничего-ничего, сестренка!.. Потерпим… Мы невиновны… Они нас отпустят…

— Как же, отпустят! — прохрипела из угла старуха. — Отсюда живыми не выходят…

— А мы ведь ни в чем не виноваты… Мы шли по дороге, и нас вдруг задержали…

Зина говорила так нарочно, разыгрывала глупенькую нищенку, опасаясь, что в камере есть провокатор.

* * *

Их не трогали четверо суток.

Потом вызвали Лену и повели в кабинет к Коху.

Там находился и Бугайла.

В углу стоял человек со связанными руками и разбитым в кровь лицом.

— Ты его знаешь, девочка? — спросил Кох ласково у Лены. — Если знаешь, скажи нам, кто он, и мы тебя отпустим…

Но Лена действительно не знала этого человека.

— Я его не знаю, — ответила она.

Кох махнул рукой.

Лену увели.

Потом позвали Зину.

Ей задали тот же вопрос.

Она внимательно посмотрела на человека со связанными руками. Запомнила перебитый нос.

— Никогда я его не видела, — сказала Зина. — У нас в деревне таких не было… Он, видать, рабочий… Драчун большой… Нос-то ему перешибли…

Кох и ей поверил. Махнул рукой.

Зину увели в камеру.

В эту же ночь, когда в камере все спали, Зина почувствовала, что кто-то толкает ее в бок.

Зина открыла глаза и увидела перед собой ту самую старуху, которая не верила в их освобождение.

— Скажи, дочка, куда это вас нынче водили? — спросила старуха.

— К Коху…

— Чай, случаем, ты моего сыночка там не видела? К нему все водят на опознание… Такой с носом перебитым… Он этим… боксом увлекался до войны…

— А они знают, что он ваш сын?

— Что ты! — зашептала старуха. — Ничего они не знают… Ни имени его, ни фамилии, ни кто таков…

— А кто он?

— Я скажу тебе, если поклянешься молчать…

— Клянусь, бабуся…

— Вижу я, что вы свои, может быть, и партизан когда встретите, если отсюда вырветесь…

— Может быть, бабуся…

— Тогда слушай внимательно и запоминай. Сын мой — разведчик. Он все на железнодорожной станции прятался, разузнавал, что там нового… Кое-что он успел и мне сказать. Запомни, к концу месяца ждут сюда какой-то поезд совершенно секретный… С новым оружием… Он хотел и подробности узнать, да вот его сцапали… Прикидывается глухонемым. Они его так пытают… Каленым железом и иглами, а он только мычит… Он у меня сильный… Ничего не скажет…

— Да, бабушка, он сильный, — подтвердила Зина. — Я его видела. И сразу это поняла. Он им ничего не выдаст!

— А вас, должно, выпустят… Так вот ты и имей в виду…

— Спасибо, бабушка! Будьте уверены — партизаны получат известие о вашем сыне…

* * *

Еще четверо суток вызывали «сестер» на допросы.

Бугайла с каждым днем все злее с ними обращался, бил не только плеткой, но сапогами и чем попало.

На восьмые сутки у Лены начался жар… А утром их отпустили…

«Сестры», несмотря на то что были полуживы, прежде всего потащились на станцию, где сели на перроне и стали просить милостыню.

Вид у них был такой измученный, что ни у кого не вызвал подозрения.

Лена Копытова внимательно приглядывалась к расположению станции, железнодорожных путей, укреплений, запоминала, где стоят часовые… У нее была замечательная зрительная память.

Все это она сможет в точности восстановить затем на бумаге.

Зина вела подсчет количества солдат, толкавшихся на станции, смотрела, к каким путям приходят эшелоны…

К вечеру, собрав некоторые данные, они решили идти в детдом, так как у Лены снова начался жар.

Самое главное они узнали — секретный эшелон ждут в конце месяца. А на станции Зина слышала, как солдаты произносили цифру двадцать восемь. Можно предположить, что это означало двадцать восьмое число, конец месяца…

* * *

Вернулись они в детдом поздно ночью. Лену сразу же уложили в лазарет. Зина не отходила от нее, пока Лене не была оказана первая помощь.

— Вот и пускай вас, — ворчала Лидия Сова. — Говорила я Павлу, что сама пойду… Так нет же… Вот и вышло. Вернулись без медикаментов, да сами полутрупы…

Зина пошла к Павлу.

— Я так волновался за вас! — воскликнул Павел, пожимая Зине руку. — Поверь, я очень-очень волновался…

— Мне радостно это слышать, Павлуша, — тепло ответила Зина.

— Хорошо, что вернулись!

— И не с пустыми руками!

— Правда?

— Конечно. Задание выполнено, товарищ начальник…

Зина рассказала Павлу обо всем, что они успели увидеть.

А Лена Копытова передала Павлу план, нарисованный ею.

— Ну, спасибо вам от партизан. И от меня тоже…

И Павел поцеловал сначала Лену, потом Зину.

* * *

Люся Соротка долго оставалась в партизанском отряде Скоблева. Только на десятые сутки смогла она вернуться в детский дом.

Здесь она узнала, какие пытки и издевательства вынесли Зина и Лена.

Павел передал ей план станции Верино с необходимыми пояснениями.

— Они ждут эшелон с секретным оружием двадцать восьмого, — добавил он. — Запомни и передай это партизанам…

— Когда выходить? — спросила Люся.

— Немедленно… Времени у нас совсем мало…

Люся поужинала и отправилась опять в отряд Скоблева.

Командир отряда встретил ее приветливо.

— Устала? — участливо спросил он Люсю. — А надо опять идти. Да, Люся. Ты пойдешь в штаб бригады. Сопровождать тебя будет наш лучший разведчик Николаев…

Шли они лесами несколько дней…

Комбриг поблагодарил смелую партизанку за важнейшие сведения.

— Останешься пока у нас, — решил он. — Дожидаться награды! Да-да, мы послали документы в Москву…

— Да за что мне награда? Что я такое особенное сделала? У нас каждый воспитатель должен орден Ленина иметь.

— И будет иметь! — ответил комбриг.

С Николаевым у него был особый разговор.

— Приказываю предателя, врага советского народа Бугайлу уничтожить. Время это наступило. Уничтожение осиного гнезда этого матерого негодяя и убийцы поручаю отряду Скоблева и лично вам, товарищ Николаев.

— Задание будет выполнено! — радостно сказал Николаев.

И он немедленно отправился в обратный путь.

Когда он сообщил в отряде, с каким заданием прибыл, то его слова были встречены всеобщим одобрением.

Бугайла успел натворить столько черных дел, что его давно пора было уничтожить.

А последнее время он стал еще опаснее.

Почувствовав, что теряет почву под ногами, он грозил прикончить всех, кто жил в его деревне.

Не раз он нашептывал Коху, что с детским домом пора кончать, что все дети — шпионы, что это они передают партизанам важные сведения…

А Кох колебался. Он еще рассчитывал использовать детский дом как ловушку. Ведь в детском доме обосновался его лучший агент…

Свой дом в деревне Бугайла сильно укрепил. Постоянно там скрывалось десятка два отборных головорезов, вооруженных до зубов.

* * *

Бугайлу решено было повесить в деревне, чтобы каждый житель видел публичную казнь предателя.

Проголосовали единогласно за это.

— Надо выяснить, где хранит Бугайла свое добро, — сказал Скоблев. — Оно не должно погибнуть. Часть раздадим местным жителям, а часть направим в детский дом…

— Насколько я запомнил, амбары и сараи находятся на заднем дворе, довольно далеко от дома…

— Это хорошо…

— А охрана всегда в доме…

Появившись в деревне, где жил Бугайла, разведчик, переодетый в фашистскую форму, отправился к дому предателя, будто бы с донесением. В сумке за спиной он нес большую мину с часовым механизмом.

Он вошел в прихожую, снял сумку и положил ее в угол. Бугайла не обратил на это никакого внимания. Он долго читал по-немецки, что ему-де назначена награда за честное и безупречное служение великой Германии…

Это явно подняло его настроение.

— Пойдем, — сказал он солдату. — Угощу самогонкой… Шнапс! Перший класс!..

В подтверждение он поднял большой палец…

Солдат стал отказываться, уверяя, что торопится.

Партизан действительно торопился. И торопился так, что забыл даже сумку…

А Бугайла не заметил, что сумка осталась в углу. Он торжествовал.

«Ну, что теперь скажет Кох? Вот она — похвала германского командования. Из самого Полоцка пришла!..»

Он поглаживал лежащую на столе фальшивую бумагу и радовался. В это время раздался стук в дверь.

Бугайла сразу узнал этот стук. Так стучал только тот партизан, который приходил к нему.

«Что же делать, — подумал Бугайла. — Может, взять его сейчас?»

Нет. Бугайла хорошо знал, что пытками ничего от них не добьешься. Даже дети готовы умереть, но не выдать партизанской тайны!

И Бугайла решил продолжать игру.

Ему чудилось: он такой ловкий и сильный, что все может! Вот возьмет и проберется в партизанский отряд.

А потом самого ихнего командира перед Кохом на колени поставит! Вот уж тогда его наградят по-настоящему!..

Стук в дверь повторился.

Бугайла вкрадчиво спросил:

— Кто беспокоит?

— Все он же, — ответил Николаев. — Есть до вас известие…

— Сейчас открою…

— Бугайла, вам лучше выйти ко мне. Ожидаю вас на опушке леса…

Николаев затопал сапогами, уходя.

Бугайла пошел к своим телохранителям.

— Если через час не вернусь, бегите по моим следам! — сказал им.

И пошел к лесной опушке.

* * *

Его ожидал Николаев.

— Сейчас вы встретитесь с нашим командиром, — сказал Николаев. — Затем последует заслуженная награда за все ваши дела…

Бугайла ухмыльнулся: и тут награда!..

— Поскольку к командиру с оружием входить нельзя, отдайте его мне…

Бугайла достал один пистолет, другой… Отдал и нож. И даже плетку из-за голенища вытащил.

— Только потом отдайте, — попросил Николаева.

— Вам это больше не понадобится, — ответил Николаев.

— Почему же? — не понял Бугайла.

— Потому что в музей сдадим…

— В какой такой музей? — насторожился Бугайла.

В этот момент в деревне раздался взрыв.

Бугайла оглянулся и увидел, как на месте его дома выросло громадное черное облако с яркими языками пламени. Он хотел бежать, но его схватили…

— Товарищи, дорогие! — взвыл Бугайла. — Что же вы хотите со мной сделать? Я же весь ваш, весь красный, как есть…

Его повели в центр деревни. Здесь уже собрались местные жители. Стояли суровые.

Бугайла упал на колени, ползал перед толпой, целовал сапоги, обмотки, подолы юбок.

— Разве я по своей воле? Фрицы проклятые меня заставили! — кричал Бугайла. — Пощадите!.. Христиане! Пощадите во имя Христа!..

— От тебя и бог отвернулся!.. — хмуро заметил один старик. — Смерть тебе!..

Скоблев зачитал приказ, в котором перечислялись злодеяния Бугайлы: смерть детей, женщин, стариков, гибель партизанской семьи Сташенко…

— Предателю смерть! — закончил он.

На Бугайлу накинули петлю…

Когда в деревню явились фашисты, они даже не сняли с виселицы своего верного пса. Они сразу кинулись к его амбарам, но амбары были пусты…

_____

Глава XIV

ТАЙНЫЙ АГЕНТ

Вскоре Скоблев получил с возвратившейся в отряд Люсей Сороткой секретное донесение.

В нем говорилось, что, по уточненным данным, в детском доме под именем Натальи Совы скрывается дочь Отто, бывшего когда-то хозяином имения Казело-Поклевских. Ее отчим, Сова, давно уехал из этих мест со всеми детьми, но не пожелал взять приемную дочь. Одно время Наталья носила фамилию Струкова, по мужу.

Врач детдома, называвшая себя Лидией Совой, не является сестрой Натальи, потому что, как выяснено, у Натальи все сестры находятся в эвакуации.

Скоблеву предлагалось связаться с Павлом Тишковым и самым тщательным образом провести расследование, установить, какими связями располагают обе «сестры».

— Лучше всего будет заняться этим самому Павлу. Передай ему сообщение штаба бригады, — инструктировал Скоблев Люсю. — Скажи, чтобы был особенно осторожен. Не исключена возможность, что одна из сестер окажется коварной и матерой шпионкой… От них можно всего ожидать. И конечно, лучше всего поймать их с поличным…

* * *

И вот, спустя долгий срок, Люся снова появилась в детском доме.

Она скрыла от всех, что получила правительственную награду — медаль «За отвагу». Скрыла из скромности и потому, что была уверена — многие здесь достойны таких наград.

Она сразу рассказала Павлу о донесении, которое было получено из штаба бригады.

«Кто она? — мучительно думал Павел. — Кто эта Лидия?» Да, он тоже не терял времени зря. Был у него долгий разговор с отцом…

— Так и сказал тогда Кох мне по телефону: «Ваш сын Павел выдал Сташенко…» Как это можно понять?.. Провокация? Конечно… Но припомни, сын, с кем ты мог говорить о Сташенко?.. — спрашивал Никита Степанович.

Павел был до того встревожен, что покусывал губы.

— Отец! Я знаю, что виноват. Я рассказал о нашей встрече со Сташенко Лидии… Потом как-то Люся Соротка, будучи в Верино вместе с Лидией Совой, опознала в переодетом полицейским человеке того самого партизана, который передавал нам продукты. Она шепнула об этом Лидии. Лидия воскликнула: «Сташенко… Не может быть, ты ошиблась. Его уже схватили…» И Сташенко действительно схватили, но ровно через час после того, как Лидия побывала в аптеке…

— Я давно уже подозревал ее в недобром, — отвечал Никита Степанович. — И боялся выдать ей свои подозрения… Мы не можем ее убрать, если она действительно шпионка. Ведь это обернется против детского дома…

— Нечего ее бояться! Главное — узнать правду! Кто она?

— Ну, о том, что Наталья Сова незаконнорожденная дочь Отто, об этом слухи давно ходили тут, в деревне. Но это еще ни о чем не говорит. И то, что муж ее, Федор Струков, был арестован за темные делишки, об этом тоже всем известно… Ее могли запугать, заставить пойти на предательство… Вот поэтому я и думаю, что надо начать именно с Натальи.

— Что ты предлагаешь, отец?

— Ее надо допросить…

— Но как?

— Может быть, ее арестуют переодетые фашистами партизаны?

— А что потом? Это может возбудить подозрение у ее сестры… и Лидия удерет…

— А что предлагаешь ты? — спросил Никита Степанович.

Павел подумал, потом сказал:

— Твой план остается в силе, но его нужно чуть-чуть отсрочить… Дело вот в чем. Если у Лидии в Верино действительно есть шеф, то он давно уже обеспокоен тем, что она не появляется… Надо его успокоить… Пусть, как обычно, Лидия пойдет в Верино за медикаментами и солью…

— Но она расскажет о том, что к нам пришел обоз с продовольствием…

— От Бугайлы, — улыбнулся Павел. — А его теперь нет, так что пока они будут разбираться… Да, надо ее отпустить, иначе они сами начнут розыск своего агента, а это намного хуже…

— Что ж, пожалуй, ты прав…

— Вслед за Лидией пошлем Лену Копытову… Девочка уже выздоровела и чувствует себя хорошо. Дадим ей задание тайно следить за Лидией. Память у Лены феноменальная. Быть может, мы получим какие-то интересные сведения…

— Пусть будет так, — согласился Никита Степанович.

Он думал о том, как все это неприятно. Но когда-то ведь надо кончать, решительно действовать против тех, кто является врагом, для кого детский дом, дети лишь пешки в крупной игре.

Никита Степанович, чрезвычайно добрый по натуре, где-то в глубине души еще сомневался, что Лидия, молодая женщина, врач, так искусно маскируется, что она хитрый и опасный враг, фашистская разведчица. И что по ее вине погибли дети — Володя, Саша, Вася, погибла Рыжеволова, была повешена вся семья Сташенко…

Казалось невероятным, что женщина способна на такое, могла после свершенного спокойно спать, острить и усмехаться.

— Нет, нет! Надо, надо проверить, — еще и еще раз твердил Никита Степанович.

* * *

Потом у Павла был разговор с Лидией.

Она пришла к нему, как всегда, с усмешкой на лице.

— Ну, что я говорила? — сказала Лидия. — Никто, кроме меня, лекарств достать не может…

— Да. В этом с тобой никто не сравнится, — согласился Павел.

— Теперь ты меня отпустишь?

— Не хотел бы, но отпущу…

— Почему, не хотел бы?

— Все-таки опасно…

— Будь уверен, — не для менял.

— Но тебе нужно пойти к моему отцу и с ним договориться…

— А как посмотрит на это он? А? Ведь он тоже давно считает меня чем-то даже большим, чем чужой… И это за все, что я сделала для детского дома! Такая неблагодарность! В конце концов я ведь случайно попала в оккупацию… Подвергаю жизнь опасности. И все ради детей…

— Помню, ты как-то сама сказала, что настанет время, когда каждому воздастся по заслугам…

Лидия взглянула Павлу в глаза:

— Странно говоришь со мной, будто на что-то намекаешь…

— Ты сама-то не боишься идти? — спросил Павел.

— Нет, — Лидия решительно покачала головой.

— Тогда иди. И счастливо… Я надеюсь на чудо…

Последние слова Павел произнес совсем тихо.

— На что, на что? — переспросила Лидия.

— На успех, конечно, — повторял Павел громко и попытался улыбнуться. — Иди к отцу…

* * *

Когда Лидия пришла к Никите Степановичу, он сказал тихо и ласково:

— Присядем, Лидуша… Знаешь, время теперь такое; не ровен час со мной ли, с тобой ли что-нибудь случится… Поэтому давай поговорим…

Лидия села, протянула Никите Степановичу сигареты.

— Немецкие? — спросил он.

— Советских нет, не подбросили еще партизаны, — усмехнулась Лидия.

Закурили.

— Расскажи о себе, — попросил вдруг Никита Степанович. — Вроде бы столько рядом живем, а я о тебе ничего не знаю…

— А что обо мне знать? Родилась здесь. До революции ничего не помню — два годика было… Потом меня увезли…

— Куда?

— Это похоже на допрос! — усмехнулась Лидия. — Не помню… Вы бы лучше у Натальи спросили. Она старшая у нас…

— Никого я спрашивать не буду. Просто замечаю, что вы с Павлом дружите. Он один у меня, я у него один…

— Что вас еще волнует? Не шпионка ли я? — дерзко опросила Лидия, глядя прямо в глаза Тишкову.

— Зачем ты так шутишь… — Никита Степанович решил, что зашел слишком далеко. Надо было как-то успокоить Лидию. — Так вот, наблюдаю я за вами с Павлом… Что-то вроде симпатии есть между вами… Пройдет время, вдруг родственниками станем, а я о тебе ничего не знаю…

— Ошибаетесь… Павел меня больше не интересует… Да и я его…

Наглость, с которой говорила Лидия, сбила Никиту Степановича с толку.

— Хватит этих разговоров, надо идти в Верино, — продолжала Лидия. — Лекарства на исходе… И соли я достану…

— Пойдешь…

— Когда?

— Да хоть сейчас…

Теперь Лидия насторожилась. Тоже сбитая с толку, она проговорила:

— Я пойду…

— Желаю успеха…

* * *

Как и договорились, вслед за Лидией пошла Лена Копытова, одетая в старенькое и рваное.

Лена знала, что тетя Лида врач, лечит больных детей, ее подруг, друзей. Задание несколько ошеломило девочку. Но, как опытная разведчица, она не стала ни о чем расспрашивать. Значит, так надо.

За Лидией надо было наблюдать так, чтобы она ничего не подозревала.

Лене было сказано, что если Лидия ее случайно заметит, она не должна прятаться; наоборот, должна подойти к ней радостно и попросить отвести ее в детдом, так как одна она боится.

Лидия торопилась и не оборачивалась.

Так и пришли они в Верино.

Здесь Лене Копытовой удалось заметить, как патруль проверял у Лидии документы. Отходя, солдаты вскинули руки, как делают они это для нацистского приветствия.

Лидия Сова направилась прямо к зданию гестапо.

Известно, что вход туда посторонним строжайше запрещен. Каково же было удивление Лены, когда она увидела, что часовые у дверей сразу пропустили Лидию.

У Лены остались самые тяжелые воспоминания о гестапо, поэтому она решила уйти подальше. И спряталась в укромном уголочке между двумя домами, где ее не сразу могли заметить.

* * *

— Наконец-то, — обрадовался Кох, увидев Лидию.

— Ничего хорошего нет, — сказала Лидия, садясь без приглашения в кресло. — Кажется, они начинают меня серьезно подозревать… Я, правда, держусь…

Кох и Лидия заговорили по-немецки.

— Так ли ты себя вела?

— Теперь дело не в поведении… Сташенко!.. У них есть основания подозревать меня в этом…

— Ты была неосторожна?

— Просто они понимают, что, кроме меня, некому о нем донести… А этот звонок Бугайлы Тишкову был просто глуп…

— А я уж волнуюсь, — так долго не приходишь… — продолжал Кох.

— И не мог даже послать своих людей. Вдруг меня убили?.. А?

— Убить тебя не так-то легко… Это мне известно. И кроме того, сейчас у меня чрезвычайно сложное положение. Эшелон с секретным оружием прибывает двадцать восьмого и должен стоять у меня два дня!.. Конечно, это большая честь. Там, в Берлине, доверяют охрану мне. И награда обеспечена. Но внезапный разгром гарнизона в Сычовичах выбил меня из колеи…

— На тебя это не похоже… — Лидия оглядела шкафик, где за стеклом стояли бутылки. — Дай мне чего-нибудь выпить…

— Французский коньяк?

— Подходит…

Они молча выпили.

— Вот что, — заговорила Лидия, — с этими детьми в моем доме пора кончать…

— Мы не извлекли никакой пользы!..

— Угнать их всех в Германию — вот и будет польза! А взрослых, воспитателей, которых я видеть уже не могу, — пытать, пытать, пытать…

— Что толку?.. — спросил Кох.

Он налил Лидии еще рюмку.

— Рассказывай спокойнее. Ну, обрисуй мне обстановку в детском доме. Я так был занят, что совершенно отвлекся от детского дома и полностью положился на тебя. Да-да! Я не раз говорил, что ты мой самый лучший агент. Тебя я ценю больше всех!

— Как агента? Или как женщину?

Кох засмеялся.

— В последний раз офицеры, посетившие детский дом, даже не захотели взглянуть на меня…

Кох сразу насторожился.

— Что это за посещение?

Лидия пожала плечами.

— Тебе виднее…

— Я не в курсе!

— Любопытно!

Кох нахмурился.

— Когда это было?

Лидия назвала приблизительно дату. Кох полистал блокнот и вдруг откинулся на спинку кресла.

— Это были партизаны!

— Почему ты так думаешь?

— Потому что перед этим погибли офицеры из Полоцка во главе с полковником Зикфридом, которые прибыли по моему вызову.

— Но почему все-таки это не могли быть другие офицеры?

— Не будь наивной! Ты прекрасно понимаешь, что своими глазами видела партизан. И даже, наверное, их командиров!

— Вот уж не подумала бы!

— А ты говоришь уничтожить детский дом! — Кох вскочил с кресла. — Подожди, я захлопну эту ловушку!.. Что еще произошло за это время?

— Уходил Павел Тишков…

— Знаю, — нетерпеливо перебил Кох. — Он ушел в партизаны.

— Нет, вернулся…

— Значит, он вернулся! Когда? После этого посещения?

— Да. После.

— Все ясно. Он их связной… Ну, теперь снова веревочка у нас в руках. Только не так грубо будем действовать, как со Сташенко… Следить. И постарайся снова войти в доверие… Особенно к Павлу…

— Едва ли это возможно…

— Ты должна! Должна!.. — выкрикнул Кох. — Я сделал ставкой свою жизнь. Или я захвачу партизан, уничтожу их всех, или застрелюсь…

Лидия закурила. Кох подошел к ней, положил руку на плечо.

— Кстати, и твой дом… — тихо сказал он. — Помни завещание отца. Он был отличным разведчиком. Им гордились все. Сам фюрер ставил его в пример…

— Это был мой отчим…

— Вот как? — заинтересовался Кох. — Значит, Отто твой отчим?

— Да. Видишь, даже и не знаешь всего о своем агенте. Он сам послал свою жену к старику помещику Франсу Казело-Поклевскому… Сначала она у него осталась, а потом задушила старика подушками ночью… Мою мать заставил так сделать Отто… Я его ненавидела и боялась всю жизнь…

— Но он был отличный воспитатель!

— Конечно! Он постарался лишить меня всякой жалости. Сделал меня холодной и расчетливой. Научил стрелять, владеть кинжалом. Потом научил убивать… В Литве я уже убивала… У меня теперь сильная рука Я могу убить мужчину одним ударом ножа… Да-да… Так я разделалась с этим Шаровым, который пошел через линию фронта…

— Это было ошибкой! Тебе самой было бы легче выяснить их связи…

— Тогда я думала только об одном: быть помещицей в родовом имении. Когда же это сбудется?

— Еще коньяку?..

Лидия кивнула.

Кох налил.

Лидия взяла рюмку.

— Иногда я начинаю терять уверенность… Что на фронте?

Кох помолчал, потом нахмурился и ответил:

— По всем фронтам русские наступают. Мы отходим пока… Но фюрер уверяет, что это временное явление… Надо наводить порядок в тылах. То есть здесь, у нас. Удары партизан — вот причина активизации русских и их временного успеха на фронтах… Я бы мог тебе дать толстые папки с сообщениями о диверсиях… Это катастрофично!

Лидия отпила коньяк.

— Теперь ты понимаешь, что уничтожение партизан — наша первая задача! — воскликнул Кох.

— А выполнима ли она?

Кох насторожился.

— Почему такой пессимизм?

— Обыкновенное равнодушие…

— Тебя даже не трогает, что я поставил на карту свою жизнь.

— Это забавно…

— И не больше? Что ты будешь делать, если я застрелюсь?

— Найду себе шефа с более уравновешенным характером.

— Ладно. Пошутили, и хватит. Тебе понятно задание?

— Только это в последний раз. Обещай, что, если и теперь ничего не выйдет с ловушкой, вы освободите мой дом…

— Хорошо. Я обещаю!

— Слово офицера.

— Слово друга, если ты так хочешь!

Потом Лидия вышла со сверточком под мышкой из гестапо и снова попала под наблюдение. Лены Копытовой.

Никуда больше не заходя, Лидия направилась в Коровкино.

* * *

— Теперь нам надо действовать быстро и решительно, — говорил Павел отцу. — Пока фрицы уверены, что агент их цел, мы должны с ней разделаться…

— Ой ли! Не навлечет ли это беды?…

Несколько дней колебались Тишковы, но тут возвратилась Люся Соротка с сообщением из штаба бригады.

— Значит, теперь мы можем уничтожить предателя! — воскликнул Павел.

— Но она еще не поймана с поличным… Мало ли наших разведчиков работает в комендатуре, в гестапо даже… — возразил Никита Степанович. — Давайте допросим Наталью…

— Это лучше нашего сделают партизаны… — предложил Павел. — Надо послать Наталью куда-нибудь…

— Пошлем ее в деревню собирать продукты, а по дороге ее перехватят партизаны, — сказала Люся Соротка.

— Позовите Наталью, — решил Никита Степанович.

Через некоторое время вернулась Люся Соротка и сказала, что Натальи нигде нет…

Повариха рассказала, что Наталья еще с вечера ушла, заявив, что с разрешения Никиты Степановича. Так как она часто ходит в Верино, ее никто не задержал. Ей поверили.

— А где Лидия? — сразу забеспокоился Павел и выбежал в коридор.

Он постучался в дверь ее комнаты.

Лидия открыла. Она была одета. С небольшим чемоданчиком в руках.

Павел удивленно поднял брови.

— В Верино есть больная женщина. Я обещала помочь…

Павел сразу понял, что «сестры» решили бежать.

— Хорошо. Я только скажу об этом отцу…

Павел поднялся наверх.

— Она собирается уходить…

— Ее встретит военный патруль, переодетые партизаны Скоблева… — предложила Соротка.

— Успеешь? — спросил Тишков Люсю.

— Бегу сейчас. А вы ее чуток задержите…

Люся Соротка сразу ушла.

Никита Степанович пошел к Лидии.

— Что это за женщина, которой ты собираешься помочь?

— Я познакомилась с ней в Верино. Одинокая, больная…

— Что с ней?

— У нее больное сердце…

Лидия отвечала не так уверенно, как обычно.

Никита Степанович задал еще несколько вопросов, потом согласился:

— Ну что же, больной, конечно, надо помочь…

* * *

Группу партизан, которых Лидия Сова не знала в лицо, подобрал Скоблев. Четверо переоделись в военную форму, а двое — полицаями.

Не успели партизаны занять посты, как на дороге появилась Лидия.

Командир отряда Скоблев и Люся Соротка, замаскировавшись на возвышенности в кустах, наблюдали за встречей.

Лидия заметила идущую ей навстречу группу военных, но никакого беспокойства не проявила и даже не замедлила шаг.

Первый «полицай» поднял руку, останавливая ее.

— Куда и зачем идете? — спросил он.

— Я врач, иду в Верино, — ответила Лидия.

— У вас есть документы?

Лидия достала удостоверение. На нем стояла гербовая печать гестапо и подпись Коха.

В удостоверении говорилось, что предъявитель сего Вера Максимова выполняет специальное задание гестапо и местные власти должны ей оказывать всяческое содействие.

— Что у вас еще в сумочке?

— Это не ваше дело! — грубо ответила Лидия.

— Вы партизанка! А ваше удостоверение — фальшивка! — крикнул «полицай» и выхватил из ее рук сумочку.

Он вынул листок бумаги, на котором прочитал фамилии: «Тишков Павел, Тишков Никита Степанович, Люся Соротка…»

— Это ваши знакомые?

— Да, этих людей я знаю…

— Вы партизанка, а эти люди — связные…

— Можете отвести меня в Верино или в Полоцк и тогда узнаете, какая я партизанка, — дерзко ответила Лидия и вырвала сумочку из рук «полицая».

Она достала удостоверение секретной службы СС со своей фотографией.

— Это вы видите?

Патрулю ничего не оставалось, как вытянуться перед ней. Лидия закрыла сумочку и пошла дальше.

* * *

— Все ясно, — сказал Скоблев. — Она — шпионка… Люся, надо выследить, куда она пойдет… Пока брать ее не будем.

— Конечно, она пойдет к своей «сестре». Та еще вчера сбежала…

— Ты за ней будешь следить, — приказал Скоблев Люсе.

— Хорошо.

— Николаев пойдет вдоль дороги лесом. В случае необходимости он тебе поможет, так как будет держать тебя все время в поле зрения.

Лидия неожиданно свернула с дороги, ведущей в Верино, и пошла на Полоцк. Пройдя километров десять, она направилась к населенному пункту Лески, где всегда было много гитлеровских солдат и офицеров, так как там находился один из заготовительных пунктов.

Николаеву продвигаться дальше было трудно, и он подал знак Люсе Соротке, чтобы она подошла к нему.

— Идти нам дальше опасно, — сказал Николаев.

— Что же делать? Нельзя же ее упустить…

— А мы ее не упустим. Тут только одна дорога. Последим до сумерек, не пойдет ли она обратно. Если она останется в Лесках, то здесь неподалеку есть надежные люди. Они часто ходят в Лески, работают на скотобойне и никаких подозрений у фрицев вызвать не смогут. Мы им поручим выяснить, где прячутся «сестры», и схватить их.

До самых сумерек ни одна из «сестер» на дороге не появилась.

Люся Соротка осталась в засаде, а Николаев отправился к своим знакомым.

Это были трое мужчин, жившие в лесной сторожке. Они сообщали партизанам нужные сведения и всегда готовы были выполнить задание посерьезнее, о чем неоднократно просили.

Николаев постарался вкратце обрисовать им суть дела.

— Надо их незаметно схватить!

Все трое изъявили желание помочь.

Пошли к засаде, где сидела Люся Соротка. Она постаралась как можно подробнее описать внешность обеих «сестер».

— Конечно, дело трудное, — сказал старший. — Но постараемся расспросить местных жителей. Может быть, кто-нибудь и подскажет…

Николаев и Люся Соротка ушли ночевать в лесную сторожку.

* * *

«Сестер» удалось обнаружить только на следующий день. Они скрывались в небольшом доме у какой-то старухи.

Так сказали люди, которые видели, как они входили в дом.

Разведчики сразу же направились туда. И действительно застали старуху и двух женщин. Лидия сразу обратилась к ним:

— Что вам нужно?

Разведчики не признали в ней ту, которую искали. Она переоделась и ловко изменила внешность, выкрасив волосы в черный цвет.

А вот Наталью они признали сразу.

— Кто вы такая? — обратился старший к Лидии.

— Я ее дочь, — кивнула Лидия в сторону старухи.

— Здесь должна быть еще одна женщина — Лидия Сова, она же Вера Максимова…

— Таких у нас нет, — ответили женщины.

— Ваши документы, — потребовал разведчик.

Лидия достала документ на имя Клавдии Степановой, работающей в фашистском госпитале в Полоцке. Разведчики решили, что она действительно дочь этой старухи, и, захватив с собой Наталью, ушли.

Так была арестована Наталья Сова, а Лидии удалось ускользнуть.

* * *

Наталью доставили в штаб партизанского отряда Скоблева. Ожидая «сестер», здесь уже находился Павел, который больше других знал Лидию. Он очень огорчился, узнав, что Лидии удалось бежать.

Поймать ее можно было только после допроса Натальи, которая должна была знать, где теперь скрывается Лидия.

Сначала Наталья пыталась отрицать все, говорила всякий вздор, но, увидев перед собой Павла, сразу утихла.

— Где ваша сестра? — спросил ее Павел.

— О ком вы? — удивилась Наталья.

— Не притворяйтесь! — рассердился Павел. — Прекрасно знаете, что Лидия Сова…

— Она мне не сестра…

— Может быть, и вы вовсе не Наталья Сова, хотя и работаете в детдоме чуть ли не со дня его основания?…

— Нет. Я Наталья… по мужу Струкова. После ареста мужа я развелась с ним. И снова взяла свою девичью фамилию — Сова.

— Кто был вашим отцом?

— Отто…

— Это вам сказала мать?

— Да. Она так сказала…

— Почему вы стали предательницей?

— Я никогда не думала, что так случится…

— Расскажите подробней.

— Перед самой войной пришла эта Лидия… Она явилась к Бугайле. Он уже тогда был завербован Кохом. Бугайла вызвал меня. Там я и встретилась со своей «сестрой». Она мне показала документы на имя Лидии Совы. Потом сказала, что она на самом деле дочь Казело-Поклевского, а Отто был ее отчимом.

— Вот оно что! — воскликнул Павел.

— Она сказала, что училась в специальной германской разведывательной школе, где их готовили для шпионажа в Советском Союзе… Потом потребовала, чтобы я помогала ей. Иначе грозилась донести на меня, пугала тюрьмой и Сибирью… Мне стало страшно. И помогать ей не хотелось, и Сибири очень уж боялась… И Бугайла грозил расправиться, если не стану помогать… Вот я и согласилась…

— В каком году это было?

— В сороковом…

— Что вам поручили?

— Подслушивать, о чем рассказывают детям военные, когда посещают наш детдом, и все запоминать. Какие у нас есть самолеты, какие танки… Все-все… Дети, сами знаете, задавали много всяких вопросов. Военные подробно отвечали. Иногда даже и про границу рассказывали. Я все слушала, затем передавала Лидии и Бугайле…

— В чем состояла ваша задача после начала войны?

— Я должна была оставаться в детском доме, в поместье Казело-Поклевских. У меня была специальная охранная бумага, чтобы гитлеровцы случайно или нарочно не разгромили дом. Я ее предъявляла, когда к дому приходили воинские части…

— Как они относились к этой бумаге?

— С большим уважением.

— Что вы делали потом, когда мы вернулись в дом из неудавшейся эвакуации?

— Лидия приказала мне подслушивать разговоры детей. Все, что касается связи с партизанами, и тех, кто помогает детям продуктами, и докладывать ей…

— Вы ходили в Верино. К кому?

— Только к Коху…

— Кого вы предали?

— Это Лидия, а не я… Да-да, она мне рассказывала, что убила нашего директора Шарова. И грозилась расправиться со мной, если я не буду выполнять ее заданий…

— Кого вы предали? — повторил вопрос Павел.

Наталья замялась, опустила голову.

— Отвечайте, — настаивал Павел.

— Я докладывала обо всем, что слышала от детей…

— Значит, и Сташенко?..

Наталья кивнула.

— И Рыжеволова, и Володя Маленький, и Вася Попов, и Саша?..

Павел не мог продолжать, от негодования у него перехватило горло.

— Почему вы бежали?

— Лидия сказала, что не верит больше в силу Коха. Что рано или поздно партизаны придут в детский дом. Что о нашем предательстве уже догадываются…

— Сообразила верно, — подтвердил Павел. — Где сейчас Лидия?..

— Не знаю, — соврала Наталья.

— Если вы будете говорить правду, это может облегчить вашу участь…

Наталья долго молчала. Потом сказала:

— За нами должна прийти машина из Полоцка. В Петушках мы хотели ее ждать.

— Когда? — спросил Павел.

— Это будет послезавтра в два часа дня.

— Если вы нам поможете поймать Лидию, — ваша участь намного будет легче, — повторил Скоблев.

— Как я помогу?

— Это мы вам скажем завтра…

Наталью увели.

* * *

Партизаны собрались вокруг карты.

Отыскали населенный пункт Петушки. Он находился у дороги в Полоцк. К поселку примыкал небольшой холм, поросший кустарником. Здесь было удобно устроить засаду.

— Взять живой! — решил Павел.

— Разумеется! — подхватил Скоблев. — Не упускать же эту птицу! У нее в руках много связей…

План разработали такой: Наталья пойдет вдоль шоссе и остановится в назначенном месте. Если Лидия окажется не одна, Наталья должна будет отозвать ее в сторону. Когда они отойдут на порядочное расстояние, Наталья должна схватить Лидию за руки, а партизаны будут громить охрану. На помощь Наталье немедленно прибегут Павел и Николаев.

Утром сообщили об этом плане Наталье.

Она долго думала. Потом сказала:

— Боюсь. Она сильная. Еще убьет меня.

— Сумейте постоять за себя, раз сумели стать предательницей, — сурово произнес Скоблев.

— Хорошо. Я согласна, — решилась Наталья. — Только дайте мне оружие…

— Никакого оружия! Это может вызвать подозрение у Лидии. Ее надо взять живой.

Наталья закусила губу:

— Ладно. Согласна я.

* * *

Для этой операции Скоблев отобрал самых лучших своих партизан-разведчиков. С ночи залегли в засаде.

Наталью выпустили на дорогу только тогда, когда до встречи оставалось несколько минут… Она прохаживалась вдоль шоссе туда и обратно в районе пригорка, где залегли партизаны.

Прошло минут двадцать. Вдали показалась машина. Она шла на Полоцк.

Это была открытая военная машина. В ней находились фашистские автоматчики. Между ними сидела женщина. Это была Лидия.

Машина затормозила, проехав мимо Натальи метров двадцать.

Наталья помахала Лидии рукой. Та не вылезала. Тогда Наталья побежала к машине. Видно было, что Наталья что-то быстро говорила Лидии. Потом Наталья показала в сторону холма, где прятались партизаны…

— И снова предала, гадина!.. — прошептал Скоблев.

Партизаны видели, как Наталью втащили в кузов. Машина тронулась. И тут меткий партизанский выстрел сразил шофера. Машина снова стала, а Лидия быстро перебралась на место шофера. Автоматчики открыли беспорядочный огонь. Появиться на шоссе было опасно.

Лидии удалось вытолкнуть труп шофера из кабины. Мотор взревел. Машина понеслась вперед.

Там, впереди, в засаде, сидели Павел и Николаев. Они должны были схватить Лидию.

Павел выскочил на дорогу и бросил в мчавшуюся на него машину связку гранат. Сам успел отпрыгнуть в кювет.

Раздался оглушительный взрыв.

Обломки, облако черного дыма, куски асфальта, трупы.

Вот и все, что осталось от предателей-«сестер», от тайного агента Коха, от фашистских солдат.

_____

Глава XV

ПОСЛЕДНЯЯ ОПЕРАЦИЯ

Павел Тишков и разведчик Николаев прибыли в штаб бригады.

Комбриг и Глазов, склонившись над картой, разрабатывали план окончательного разгрома гестаповцев Коха и освобождения детского дома.

Комбриг пригласил вошедших партизан сесть и попросил рассказать подробно о «сестрах».

— Ваша задача, — обратился затем он к Павлу Тишкову, — готовить временную эвакуацию детского дома. Она должна проходить этапами, постепенно, без всякого шума. Сообщим вам адреса наших людей, проживающих в окрестных деревнях, для устройства маленьких детей. Дети старше четырнадцати лет, как и все взрослые, уйдут с нами…

— Значит, разгром веринского гарнизона! — воскликнул Павел.

— Да. Это единственно, что может спасти детский дом… Кроме того, в Верино будет стоять известный вам эшелон с секретным оружием, который приказано нам уничтожить…

— А вы знаете, что Кох не однажды уже клялся или разгромить партизан, или пустить себе пулю в лоб? — спросил Павел.

— Придется ему пустить себе пулю в лоб…

— Жаль…

— Да? — удивился Глазов.

— Конечно, товарищ комиссар, — пояснил Николаев. — Такого гада своими руками хотелось бы прикончить…

— Вот я вам это и поручу, — решил комбриг. — Да-да. Вам поручается захват веринского гестапо…

— Таких, как Кох, нам выгоднее взять живьем, — заметил Глазов.

— Едва ли он теперь нам пригодится, — ответил комбриг. — Все его связи оборвались… Во всяком случае, — обратился он к Николаеву, — не рискуйте. Берегите свою жизнь…

Комбриг попросил собрать начальников разведок и командиров отрядов бригады.

— Товарищи! — начал он свое выступление. — До подхода наших войск остается немного времени. Мы можем ускорить разгром фашистов на нашем фронте, нанося мощные удары по врагу в его тылу. Сейчас нам предстоит выполнить одну из самых серьезных боевых задач: разгромить веринский гарнизон и спасти детский дом. Задача сложная. Вернее, тут две задачи. Первая заключается в том, чтобы так же внезапно и умело провести боевую операцию, как это было в Сычовичах. Учитывая, что веринский гарнизон укреплен гораздо лучше и больше по размерам, в операции будут участвовать все отряды бригады. Первый удар будет нанесен по специальному эшелону с секретным оружием. Это послужит сигналом к немедленному общему наступлению со всех сторон. Нам предстоит полностью разгромить гарнизон. Особенно необходимо уничтожить комендатуру и гестапо. Вторая задача — эвакуация детского дома. Подготовительная работа к этому уже ведется. Надо провести подготовку в самом детском доме. Ответственными за это будут воспитатели. Нам же надо обеспечить полную безопасность детей вплоть до прихода наших войск…

— Партизаны отнесутся к детдомовцам, как к своим родным детям, — ответил за всех Скоблев.

* * *

…В то же утро, наконец, произошла встреча Фрица Оппенгейма с командиром отряда Скоблевым.

— Очень рад, — по-русски произнес Фриц. — Я — антифашист. Не коммунист, но теперь я хочу быть коммунистом!

— Да, вы достойны быть коммунистом. За ваше мужество, за веру в победу над гитлеризмом вы достойны носить это высокое звание. И я уверен, что в скором будущем ваша мечта осуществится. Вы будете коммунистом в свободной, социалистической Германии!

Глаза Фрица засветились радостью.

— Социалистическая Германия! И это говорите вы, русский партизан, который должен мстить нам, немцам, за все ужасы, которые причинил вашему народу гитлеризм!.. О! Вы величайший гуманист…

— Все русские солдаты думают так, весь наш народ… — ответил Скоблев. — Мы не питаем ненависти к немецкому народу. Мы знаем, что нацизм не поразил весь народ. Лучшая часть немецкой нации всегда оставалась антифашистами. Конечно, будет социалистическая Германия!

— Спасибо, спасибо вам!

— Дорогой товарищ, дорогой Фриц! — сказал Скоблев. — Мы хотели бы поручить вам более серьезное и опасное задание…

— Я готов выполнить любое…

— Вас хорошо знают в отрядах специальных войск, охраняющих станцию?

— Да. Я стал личный писарь Шрейдера… Меня всюду пускают…

— И вы можете подойти даже к секретному эшелону?

— Это трудно… Но можно что-нибудь придумать…

— Задача заключается в следующем. Вы будете с портфелем…

— Это невозможно. Портфель обязательно обыскивают…

— Но как же вы пронесете мину?

— Я часто хожу с пишущей машинкой. К этому уже привыкли…

— Она у вас в специальном чехле?

— Да.

— Это превосходно! Вместо пишущей машинки вы положите в чехол другую… Мину замедленного действия с часовым механизмом. Это магнитная мина. Вам будет легко ее установить.

— Куда я должен ее поставить?

— Сегодня ровно в двенадцать часов дня вы увидите, как на соседний с эшелоном путь подойдет другой эшелон с цистернами, наполненными горючим, с вагонами, набитыми снарядами и другими боеприпасами. Огромный пороховой погреб, способный разнести всю станцию со всеми эшелонами, охранными заставами, войсками и боевой техникой…

— Почему такой эшелон подойдет? Разве это позволит охрана?

— Они и опомниться не успеют… Конечно, этот эшелон с боеприпасами должен был пройти мимо секретного на большом расстоянии… Но сведет их рядом наш стрелочник… Взрыв мины намечен на двенадцать часов тридцать минут. Вам будет время уйти…

— Правильно, — задумчиво произнес Фриц. — Днем лучше. Они никак не ожидают нападения днем. Ночью все охраняется строже. Не проберешься на станцию… Конечно, конечно… Это надо делать днем!..

— Итак, Фриц, в двенадцать часов подойдет эшелон и остановится, так как путь рядом ведет в тупик. Вам надо будет к любой из цистерн, где-нибудь внизу, незаметно прилепить мину. И уходить…

— Хорошо… Я выполню задание.

Фриц спрятал мину в вещевой мешок и ушел.

На шоссе его ждали партизаны с мотоциклами, переодетые в гитлеровскую форму. Они отвезли Фрица к пригороду. Тут он и слез.

Дальше ехать партизанам было опасно.

* * *

Фриц направился к комендатуре и сразу прошел в свою комнату.

Из фанерного чехла, обитого кожей, он достал пишущую машинку и спрятал ее под кровать. В чехол положил мину. Затем закрыл чехол и запер на ключ.

Времени оставалось мало. Надо было спешить.

Он пошел в кабинет Шрейдера, на ходу придумывая какую-нибудь причину для поездки на станцию.

Шрейдера в кабинете не оказалось.

Тогда Фриц снял телефонную трубку и позвонил коменданту.

— Господин комендант! — Фриц старался говорить как можно взволнованней. — Только что со мной говорил господин Кох. Он просил нас срочно прибыть на станцию к секретному эшелону…

— Вы где находитесь? — спросил Шрейдер.

— В вашем кабинете. Он просил нас прибыть немедленно…

— К чему такая спешка? — удивился Шрейдер.

— Вы же знаете господина Коха, — ответил Фриц.

Через десять минут они уже ехали в машине. А когда прибыли на станцию, было без пяти двенадцать. Фриц повел Шрейдера к секретному эшелону.

На последнем контрольном пункте их остановили офицеры специальной службы гестапо.

— Что вас здесь интересует господин комендант?

— Не ваше дело, — ответил Шрейдер. — Нам нужно пройти к эшелону…

— Да, но… — начал было офицер.

— Никаких но! — оборвал его Шрейдер. — Меня вызывает сюда господин Кох и не предупреждает вас?.. Странно!

— Прошу, проходите, господин комендант, — поспешил сказать офицер, боясь, что ему почему-либо не сообщили о приказе Коха.

Они медленно пошли вдоль состава.

Стрелки часов показывали пять минут первого, а эшелона с цистернами и боеприпасами все еще не было.

Они прошли в конец состава и повернули обратно. И только когда они дошли до его противоположного конца и снова повернули, появился состав.

Фриц взглянул на часы. Было двенадцать часов пятнадцать минут.

— Почему этот состав идет в тупик? — удивился Шрейдер.

— Наверное, он будет здесь стоять, — ответил Фриц.

— Это же глупо! Ставить такой состав рядом с этим эшелоном!

Шрейдер остановил одного из офицеров охраны.

— Почему состав с боеприпасами и оружием идет на этот путь?

Офицер пожал плечами.

— Это возмутительно! — горячился Шрейдер. — Я немедленно составлю рапорт…

Теперь они находились на узкой полоске между двумя составами. Фриц посмотрел на часы. Было двенадцать часов двадцать минут.

Он уже начал отставать, готовясь быстро открыть чехол, вынуть мину и прилепить ее к цистерне, пока Шрейдер кричал в кругу офицеров охраны.

Но тут вдруг Шрейдер окликнул его.

— Фриц! Мы немедленно возвращаемся!..

Фриц похолодел.

— Не мешкайте, Фриц!

На часах — двенадцать двадцать пять…

— В чем дело, Фриц? — нетерпеливо спрашивал Шрейдер.

— Иду, иду…

— Ну, скорее, Фриц, скорее…

— Одну минуточку…

На часах — двенадцать часов двадцать семь минут…

— У вас дрожат руки, — заметил один из офицеров охраны. — Что с вами?

— Скорее, скорее!.. — торопил Шрейдер.

На часах — двенадцать часов двадцать девять минут.

— Да здравствует социалистическая Германия!.. — крикнул вдруг Фриц и бросил чехол с миной под вагоны.

Оцепеневшие офицеры и комендант так и не успели прийти в себя…

Взрыв колоссальной силы потряс Верино и окрестности. Такого взрыва еще никогда не устраивали партизаны.

Четверть часа не смолкал грохот. Над Верино повисла огромная черная туча. Только и видно было в этой черноте, что языки пламени.

* * *

Под шум взрывов партизаны ворвались в город. Они действовали четко, по заранее намеченному и отработанному плану.

Вспыхнули казармы.

Гитлеровские солдаты и офицеры выскакивали из окон домов. Но на улице их косили партизанские пули. Была захвачена комендатура. Группа, возглавляемая Скоблевым, пробивалась к зданию гестапо.

Мелкими группами партизаны перебегали от дома к дому, где находились фашисты, и бросали в окна гранаты. Крики гитлеровцев заглушали выстрелы и взрывы.

Возле здания гестапо фашисты пытались оказать сопротивление. Но вскоре их пулемет умолк и вывалился из окна.

Беспорядочная стрельба эсэсовцев почти не причиняла вреда партизанам. Они ворвались в здание.

Николаев искал кабинет Коха.

Он приставил автомат к груди перепуганного эсэсовца:

— Где Кох?

Эсэсовец кивнул на дверь.

Николаев ворвался как раз вовремя.

Кох сидел в кресле с закрытыми глазами и медленно поднимал к виску дуло пистолета. Партизанская пуля опередила.

Кох открыл глаза, выронил пистолет и медленно сполз на пол.

* * *

Комбриг уже пустил красную ракету.

Операция подходила к концу.

Из подвалов гестапо были выпущены узники. Со слезами радости на глазах кидались они к партизанам, обнимали и целовали своих освободителей.

Весь гарнизон уничтожить не удалось. Около двухсот гитлеровских солдат, не принимая боя, ринулись на запад.

По пути их обстреливали партизаны.

В Верино ярко пылали здания комендатуры, гестапо, казарм, а от железнодорожного вокзала подымался в небо густой дым.

Возбужденные, разгоряченные боем партизаны шли по хрустящим под ногами осколкам стекла.

И всюду их радостно встречали местные жители.

* * *

…Партизаны уходили.

Комбриг уже поздравил комиссара Глазова:

— Операция прошла удачно…

В тот же день началась эвакуация детей.

В детском доме слышали взрывы и видели зарево пожаров над Верино. И разнеслось по палатам сначала тихое, потом все нарастающее «ура-а!!!»

Конечно, это была большая победа. Тех, кто делал ставку на детский дом, не осталось в живых.

Но вместе с радостью пришла и грусть. Воспитатели должны были уйти в партизанский отряд, временно оставить детей.

— Да разве вы будете одиноки? — воскликнул Никита Степанович, когда зашел об этом разговор. — Никогда на нашей, советской земле дети не будут чувствовать себя одинокими! Если хотите, в этом одна из причин того, почему Советскую власть победить невозможно.

Прощание было трогательным.

Конечно, не обошлось и без слез.

Плакали дети, плакали воспитатели. Слишком много пришлось пережить за эти долгие месяцы жизни на оккупированной врагом территории.

Дети благодарили партизан. Они плотной толпой окружили комбрига и комиссара.

— Вы совершили подвиг! — воскликнул Никита Степанович, обращаясь к комбригу и ко всем партизанам.

— Сама операция — дело нескольких часов, — ответил комбриг. — Но этому предшествовали месяцы подготовки. О них-то нам никогда не забыть!.. С того самого момента, как разведчик Сташенко увидел обоз с детьми, идущий через мост… Да-да, с первого донесения Сташенко и командира отряда Скоблева мы начали подготовку к сегодняшнему дню!..

Комбриг обвел взглядом своих товарищей по оружию.

— Разведчик Сташенко сделал очень многое для спасения детей…

Теперь комбриг посмотрел на ребят.

— Он отдал жизнь не напрасно!.. Мы не забудем и педагога Рыжеволову, по нашему заданию пришедшую в детский дом. Благодаря ее стараниям дети не умерли с голоду в самые трудные месяцы оккупации… Теперь известно, что гитлеровцы расстреляли ее вместе с детьми. С вашими товарищами, которыми вы должны гордиться…

Ребята вспомнили тех, кого больше никогда не увидят. А ведь они были лучшими из лучших: Володя Большой, Володя Маленький, Вася Попов, Саша…

— Стало известно и о том, что директор вашего детского дома Виктор Иванович Шаров стал жертвой коварного врага, агента фашистской разведки, который проник в детский дом под именем Лидии Совы…

Среди детей раздался удивленный шепот.

— Она убила ножом Шарова, она выдала разведчика Сташенко, она проводила опыты над детьми, испытывая на них новые гитлеровские лечебные препараты…

— Гадина! Гадина!.. — вырвалось у Зины.

— Она не ушла от расплаты, — продолжал комбриг. — Так же, как не ушли от расплаты матерый шпион гестаповец Кох, изменник Родины полицай Бугайла…

— Смерть фашистским захватчикам и их прихвостням!.. — глухо произнес Никита Степанович.

Дети и партизаны дружно повторили:

— Смерть… Смерть… Смерть!..

Потом комбриг снял с головы фуражку.

— Вечная память героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины!..

Все замерли в минуте молчания.

— А теперь — в дорогу… — решительно сказал комбриг. — Начинается последний этап…

Повариха Авдотья Николаевна, как заботливая бабушка, подбежала к ребятам и каждому что-нибудь совала «на дорожку» — одному хлеб, другому колбасу, третьему сахар… Она никак не могла сжиться с мыслью, что дети останутся одни, попадут в чужие руки…

— Да как же вы там будете жить-то у чужих людей! Да накормят ли вас там? Да позаботятся ли, как мы-то все заботились, — причитала Авдотья Николаевна.

— Товарищи! Минуточку внимания! — попросил слова Никита Степанович. — Наши дети идут не к чужим людям! Нет! Они идут к своим. Да-да, к тем, кто помогал детям… Мы их не видели, мы их не знаем. Но они помнили о нашем существовании. И вот последние мои слова к вам, друзья мои. До скорой победы, до скорой встречи под крышей нашего дома!..

— Когда-нибудь он снова станет «тихим домиком», — заметил комбриг.

— «Тихий домик»?

— Да. Так называли все ваш детский дом. Мирно и спокойно жилось в нем детям. Потому и прозвали его «тихий домик». Разве только горн да звуки барабана нарушали лесную тишину…

— Так и будет!..

— Обязательно!..

С детьми прощались медсестра Зина, комсорг Лена, завхоз Федор Митрофанович Ваненков и воспитатели…

И вот уже тронулись небольшие группки детей к лесу. А взрослые уходили с партизанами.

Тут их дороги расходились. Расходились впервые за время оккупации. Но ненадолго…

Уже дрожала земля. Уже в панике бежали фашистские захватчики из наших городов, сел, деревень.

И теперь по ночам, где-нибудь в деревенском домике каждый детдомовец слышал гул.

И он радовался. Потому что это был гул победы!

Это летели самолеты бомбить Берлин.

Это стреляли наши «катюши», уничтожая врага.

Это звучало громовое «ура» советских воинов, освобождавших шаг за шагом родную землю.

Каждый мальчик и каждая девочка засыпали со светлыми мечтами о будущем.

И мечты их сбылись.

_____

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

А. Н. Прудникова
ТИХИЙ ДОМИК
Художественно-документальная повесть

К ЧИТАТЕЛЯМ

Глава I НОЧНОЙ ЗВОНОК

Глава II ЛЕСАМИ, БОЛОТАМИ…

Глава III УДАР В СПИНУ

Глава IV СТРАННЫЙ ОБОЗ

Глава V СНОВА В РОДНОМ ДОМЕ

Глава VI ХОЛОСТОЙ ВЫСТРЕЛ

Глава VII НЕМНОГО О ПРОШЛОМ

Глава VIII ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ

Глава IX В ИЗОЛЯЦИИ

Глава X «СИСТЕМА» КОХА ТЕРПИТ ПРОВАЛ

Глава XI ПАРТИЗАНЫ В ДЕТДОМЕ

Глава XII ПАРТИЗАНСКИЕ ПОДАРКИ

Глава XIII ВОЗМЕЗДИЕ

Глава XIV ТАЙНЫЙ АГЕНТ

Глава XV ПОСЛЕДНЯЯ ОПЕРАЦИЯ