Р. С. Шеррифф

Две недели в сентябре

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© The Estate of RC Sherriff

© А. Гайденко, перевод на русский язык, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО “Издательство АСТ”, 2022

Издательство CORPUS ®

Из автобиографической книги “Без женской роли” (1968)

Однажды мне в голову внезапно пришел замысел романа. Было это во время отдыха на море в Богноре, когда мы спускались к морю, садились на набережной и наблюдали за проходящими мимо толпами.

Глядя на этот бесконечный людской поток, я выбирал какое-нибудь семейство и представлял себе, как проходит их жизнь, какие надежды лелеют и к чему стремятся отцы, гордятся ли матери детьми или разочаровались в них, кого из детей ждет успех, а кто отдастся на волю волн и ничего не добьется. Мимо бесконечной чередой проплывали люди, которых я прежде не встречал и больше не встречу, но на минуту, когда они оказывались рядом, я отчетливо видел в каждом личность, и время от времени кто-нибудь из них зажигал во мне искру интереса, которая теплилась в памяти даже после того, как они скрывались из виду.

Мне захотелось взять наугад одно из этих семейств и выдумать историю о том, как они каждый год отдыхают на море.

Эта история не могла стать пьесой. Для театра она не подходила, да и в любом случае с пьесами было покончено.

Она должна была стать романом, но все мои предыдущие попытки написать роман в конце концов оказывались в мусорной корзине. Мне не хватало словарного запаса. Я барахтался в поисках новых слов, которые раньше не использовал, сбивался, запутывался и злился. Но теперь я решил, что не стану писать с прицелом на публикацию. Даже если роман будет закончен, я никогда не предложу его издателю, чтобы не потерпеть очередное фиаско.

Я собрался писать просто ради того, чтобы писать, и однажды вечером в номере отеля приступил к работе. Вскоре я столкнулся с теми же трудностями, которые мучили меня всякий раз, когда я брался за роман. Я ломал голову, подбирая слова, но те, которые мне удавалось найти, не сочетались друг с другом. Я оказался в еще худшем положении, потому что на этот раз у меня под рукой не было ни толкового словаря, ни словаря синонимов.

После нескольких бесплодных попыток я начал задумываться: уж не сбился ли я с пути? Я хотел написать о простых, обыкновенных людях, живущих ничем не примечательной жизнью, но подыскивал для этого цветистые обороты и высокопарные фразы. Конечно же, лучше всего было говорить об этих людях простыми, обыкновенными словами, которыми они сами описали бы свои чувства и приключения. Я решил попробовать так и сделать – ограничиться скромным запасом слов, который есть в моем распоряжении, и посмотреть, хватит ли мне его. Может, у меня и не выйдет книги, которую люди захотят прочесть, но зато карандаш не будет лежать без дела, и мне по вечерам найдется занятие.

Сюжет был прост, настолько прост, что, пиши я не для собственного удовольствия, я бы постыдился брать его для романа. Семья из пригорода – муж, жена, взрослая дочь, которая работает в швейном ателье, сын, который только что устроился в лондонскую контору, и младший сын, еще школьник, – ежегодно ездит на две недели отдыхать в Богнор. Я собирался написать о том, как проходит каждый день их отпуска, начиная с вечера перед отъездом и заканчивая днем, когда они собирают вещи, чтобы возвращаться домой; как они каждое утро выходят из старенького пансиона и спускаются к морю; как отец во время короткой передышки от скучной работы обретает надежду на будущее; как дети жаждут романтики и приключений; как мать, которая боится моря, пытается убедить остальных, что ей все нравится.

Простой стиль поначалу давался мне не легче, чем прежний витиеватый. Было трудно избавиться от привычки подыскивать эффектные выражения и мудреные обороты. Но рано или поздно незатейливые слова пробьют себе дорогу. Со временем дело пошло так гладко, что за вечер я успевал написать гораздо больше, чем раньше.

Но и в этом стиле были свои подводные камни. Если писать слишком просто, скатываешься в вульгарность, и язык становится примитивным до нелепости. Если переусердствовать, придумывая заурядных героев, они становятся очень маленькими, и начинаешь относиться к ним покровительственно. Я не сразу нашел золотую середину. Сначала я смотрел на своих персонажей сверху вниз, а потом слишком далеко зашел в противоположном направлении и обнаружил, что смотрю на них снизу вверх. Только по-настоящему узнав их, я смог без труда идти с ними наравне.

Особая прелесть состояла в том, что я не продумал план романа заранее и не знал, что произойдет в следующей главе, пока не наступала очередь ее писать. Это позволяло мне сопереживать героям, потому что каждый вечер, ложась спать, они точно так же не знали, что будет с ними на другой день, как не знал об этом и я, когда выключал лампу на столе и ложился спать сам. Готовый роман я назвал “Две недели в сентябре”.

Я все время повторял, что пишу только для себя и вовсе не собираюсь издавать роман. Иначе я не получал бы такого удовольствия от работы над ним. Но, закончив, я не мог удержаться от желания показать его кому-нибудь и узнать, что о нем думают. Когда я перечитал книгу, мне показалось, что она написана детским языком, но совсем не годится для детей. Нечего было и думать выдавать ее за детскую, но я не мог представить, какой взрослый возьмется такое читать.

“Конец пути” опубликовал Виктор Голланц – единственный издатель, которого я знал лично. Правда, Голланц был интеллектуалом и отличался взыскательностью. Романы, которые он публиковал, завоевывали признание критиков за свои художественные достоинства, и предлагать ему “Две недели в сентябре” было все равно, что предлагать льву леденец. Но терять было нечего. Мои писательские акции упали до нуля, и после недавних неудач с пьесами у меня выработалась невосприимчивость к разочарованиям. Роман был написан по той же схеме, к которой я прибегал в пьесах: те же обыкновенные люди, те же ничем не примечательные события. Послать его Голланцу значило злоупотребить нашей дружбой, но я был уверен, что он прочтет книгу сам, а его мнение, каким бы оно ни было, останется между нами. Я хорошо знал его и не сомневался, что я в надежных руках.

С философским спокойствием я ждал, когда он вышлет мне рукопись обратно, приложив к ней любезное письмо, полное сожалений, но то письмо, которое я от него получил, оказалось самым большим сюрпризом в моей жизни. Начиналось оно со слов “Это превосходно”, и они были словно солнечный луч после месяцев, проведенных в темной комнате. Это было замечательное письмо. Я привык, что издатели и директора театров ведут себя осторожно и сдержанно, но в ответе Виктора не было ничего подобного. Его энтузиазм казался безграничным. “Я с радостью опубликую эту книгу, – сообщил мне он. – Я бы не изменил в ней ни слова”.

Он действительно опубликовал ее ровно в том виде, в каком она была написана, и отзывы были изумительными. “Прелестный роман”, – говорилось в “Дейли телеграф”. “Маленький шедевр”, – говорилось в “Санди экспресс”. “Это очаровательно”, – говорилось еще в одной газете. Успех “Конца пути” повторялся.

Публика, которая отвернулась от точно такой же истории, но в виде пьесы, расхватала роман, как горячие пирожки. Первое издание было распродано за неделю, десять тысяч экземпляров кончились сразу же после выхода из печати, двадцать тысяч – за месяц. Американский издатель выпустил его в рекордно короткие сроки. У них роман получил такие же восторженные отзывы и продавался так же хорошо, как и здесь. Его купили Германия, Франция, скандинавские страны, Италия, Испания и, наконец, почти все европейские государства, в которых выходил “Конец пути”.

Почему это произошло, можно только догадываться. Наверное, главным образом потому, что читалась моя книга легко и в ней не было ничего грандиозного или слишком вычурного, а еще потому, что она была первой в своем роде. Одна девушка из Нью-Йорка написала, что читала мой роман каждое утро на пароме, который перевозил ее через Гудзон на работу в город, и ей становилось тепло, легко и радостно.

Самому же мне казалось, что я попадаю в яблочко только в тех случаях, когда не особенно стараюсь. Так было с “Концом пути”. Я сел за эту пьесу, чтобы чем-нибудь занять зимние вечера, и даже не думал ставить ее на сцене. А вот над двумя последующими пьесами я работал как проклятый, и все насмарку. Я сдался, потому что мои старания ни к чему не приводили, написал роман, чтобы скоротать время, и снова добился всего, о чем только мог мечтать.

Трезво поразмыслив, я пришел к выводу, что этот роман так и не сделал из меня профессионального писателя. Нельзя заработать на жизнь исключительно благодаря стечениям обстоятельств, которые, судя по всему, складываются в твою пользу только тогда, когда ты пережил уже много неудач и решил отказаться от дальнейших попыток. Я сильно обжегся, пытаясь повторить свой бешеный театральный успех с другими пьесами, и не хотел рисковать снова. Попытайся я заработать на успехе первого романа, состряпав второй, критики, вероятно, сказали бы, что это совсем не “Две недели в сентябре”, и, без сомнения, были бы правы – так что правильным было на этом остановиться: нельзя войти в одну реку дважды.

Глава I

В дождливые дни, когда западный ветер гнал по небу тучи, первые намеки на то, что скоро распогодится, появлялись над Железнодорожной насыпью, прямо за садом. Нередко миссис Стивенс, когда ей особенно хотелось, чтобы дождь перестал, выглядывала из боковой двери и искала на горизонте над Насыпью полоску просветлевшего неба.

Насыпь, бесконечно простиравшаяся вправо и влево, делила мир миссис Стивенс пополам. По эту сторону были ее дом и Далидж с его длинными исхоженными дорогами, вдоль которых тут и там жили ее знакомые. А еще по эту сторону, в полумиле отсюда, над крышами возвышался Хрустальный дворец; осенью он иногда посылал им золотые квадраты отраженного заката. За ним расстилались поля и росли деревья – в этих зеленых уголках вересковой пустоши вся семья обычно устраивала пикники, когда Дик и Мэри были маленькими.

По другую сторону Насыпи лежала вторая половина мира миссис Стивенс – почти неизвестная ей половина. Там были Херн-Хилл, Камберуэлл и огни Лондона, которые в пасмурном небе светились, как серные свечи в темной, давно опустевшей комнате больного, а в ясные ночи слегка разбавляли темную звездную синеву.

В том месте, где заканчивалась Корунна-роуд, под Насыпь ныряла асфальтовая дорожка, продолжавшаяся с другой стороны, но миссис Стивенс редко углублялась в эту часть мира. Покупки она делала в Далидже, и друзья ее жили именно там. Погожие субботние дни они проводили в полях и среди деревьев, к югу от города, на пути к Бромли.

Хотя миссис Стивенс жила в доме двадцать два по Корунна-роуд уже двадцать лет, с тех пор как вышла замуж, она имела весьма смутное представление о том, что находится прямо позади сада, за Насыпью.

Время от времени, когда они проезжали на поезде мимо дома, она пыталась это выяснить. Но народу в вагоне всегда было полно, и она не успевала перебежать от одного окна к другому, чтобы посмотреть в обе стороны. Поэтому ей так и не удалось разгадать тайну местности, лежащей за границей Насыпи, а впрочем, кое-что она с гордостью отмечала всегда. Пока поезд грохотал по Насыпи, перед ее глазами разворачивалась панорама тридцати садов – тридцати домов на Корунна-роуд с четными номерами. И ни один из них не представал в таком выгодном свете, как номер двадцать два с его тщательно подстриженной лужайкой, аккуратными клумбами и сиренью. Только в саду дома номер двадцать два на крыше сарая не было ни расколотых кирпичей, ни старых помойных ведер.

Но в этот промозглый сентябрьский день сад имел унылый и жалкий вид. Дождь начался рано утром; когда в двенадцатом часу миссис Стивенс вышла из мясной лавки, еще накрапывало, а теперь, в пять, уже шел тихий, унылый дождь, заливавший ямки на дорожках. Она чувствовала себя подавленной и несчастной. Вечер перед отъездом на море всегда считался семейным праздником. Когда Дик и Мэри были маленькими, он мог сравниться разве что с сочельником; иногда они даже признавали этот вечер лучшим во всем отпуске, хотя проводили его дома, а от моря их отделяло еще целых шестьдесят миль.

Но в этот вечер море всегда манило их, и мистер Стивенс, прогуливаясь после ужина по саду, почти ощущал в воздухе солоноватый привкус. У него вошло в привычку перед отъездом задерживаться в саду дольше обычного: он захлопывал крышку письменного стола на пятнадцать великолепных дней, работа оставалась позади, и ему нравилось думать, что этим вечером отпуск уже начался. Выходя в сумерках на лужайку, он расстегивал воротник и дышал полной грудью. Потом шел в спальню и доставал одежду, которую собирался носить на море: серые фланелевые брюки, спортивную куртку из твида, коричневые ботинки на толстой подошве и мягкую твидовую кепку. Правда, кепку он надевал редко. Целых две недели он подставлял свои редкие темно-русые волосы солнцу и ветру.

Миссис Стивенс снова выглянула на улицу. Хоть бы дождь прекратился! Весь отпуск будет испорчен, если они лишатся этого первого вечера, особенно драгоценного потому, что он украден у будней, – потому, что на самом деле он еще не часть отпуска.

В такие вечера на ужин всегда готовили что-нибудь особенное. В этом году их ждет отварная говядина, потому что из нее получаются хорошие сандвичи в дорогу, и посуда моется легко, а значит, больше времени останется на окончательные сборы. На сладкое будут яблоки в тесте – любимый десерт мистера Стивенса.

Уже начало шестого. Через час вернется вся семья. Сначала мистер Стивенс (в этот вечер он всегда уходил с работы минута в минуту), потом Дик, а потом и Мэри. К семи все уже соберутся дома. А вдруг дождь будет идти две недели? Однажды именно так и случилось. Она до сих пор помнит тот вечер, когда они тащились от станции по Корунна-роуд, в сумерках, под непрекращающимся дождем, – Дик нес ведерко, с которым толком и не поиграл, и мокрую лопатку.

Но на этот раз такого не будет – не может быть: она молилась, чтобы небо прояснилось, и ее молитва была услышана. Еще раз выглянув из кухонной двери, она заметила, что на улице посветлело; гравийная дорожка блестела, капли все реже барабанили по луже, и их становилось все меньше, а вдали, над Насыпью, крошечная голубая полоска вытесняла с неба тяжелые тучи.

Она вернулась на кухню с таким чувством, будто гора упала с плеч. Теперь все будет хорошо.

Если бы вы спросили миссис Стивенс, почему она счастлива, она бы не сумела это объяснить. Ответить: “Потому что будут счастливы все остальные” она бы не решилась – это прозвучало бы слишком напыщенно и глупо. Спроси вы ее: “Нравится ли вам отпуск?”, она бы вздрогнула: этого вопроса она всегда боялась, но ей так ни разу его и не задали. Никто этим не поинтересовался. Члены семьи считали, что ей все нравится, а друзья спрашивали только: “Ну как, хорошо ты провела время?”, на что она двадцать лет кряду отвечала: “Чудесно”.

Они всегда ездили в Богнор – с тех самых пор, как во время медового месяца она впервые увидела море. У ее отца была сестра, которая жила на ферме, и он, хотя сам пренебрегал отпуском, год за годом отправлял к ней детей, пока одна из его дочерей не встретила мистера Стивенса и не вышла за него замуж.

Море пугало миссис Стивенс, и она так и не смогла побороть свой страх. Больше всего оно пугало ее в полный штиль. Что-то внутри нее содрогалось при виде этой огромной, скользкой глади, уходящей в никуда, и голова начинала кружиться. На медовый месяц они по объявлению сняли комнаты на Сент-Мэтьюз-роуд у мистера и миссис Хаггетт. Пансион назывался “Прибрежный”, потому что из окна уборной была видна верхушка фонаря на набережной.

Мистер и миссис Хаггетт оказались необычной парой. Тучный и жизнерадостный мистер Хаггетт когда-то служил камердинером у человека, который оставил ему немного денег, – вот на них-то он и купил “Прибрежный”. Он отличался покладистым нравом, на других поглядывал слегка снисходительно и выпивал. Миссис Хаггетт, в отличие от него, была худой и так заискивала перед гостями, что становилось неловко. Коренастая, кривоногая и рыжеволосая Молли, которая верой и правдой работала у Хаггеттов уже много лет, была их единственной служанкой.

Впрочем, дом содержался в порядке и в безупречной чистоте. Стивенсы вернулись туда на следующий год и с тех пор возвращались постоянно – двадцать лет подряд, в дождливую и в ясную погоду, в жару и в холод.

Они часто говорили о том, что стоило бы поехать в другое место – в Брайтон, в Бексхилл, даже в Лоустофт, – но в конце концов Богнор всегда побеждал. Мало того, с каждым годом их все сильнее тянули туда сентиментальные воспоминания. Чернильное пятно на скатерти в гостиной, которое посадил Дик, когда был еще маленьким; небольшое панно, которое сделала Мэри, наклеив на открытку ракушки, – перед отъездом его подарили миссис Хаггетт, и с тех пор каждый год, возвращаясь в “Прибрежный”, Стивенсы видели его на каминной полке в гостиной. На лестничной площадке стояло чучело усача, которое они называли мистером Ричардсом, потому что усач напоминал молочника, когда-то приходившего к ним в Далидже. Их связывали с Богнором и многие другие ниточки, которые, увы, иначе оборвались бы.

Однако с течением лет “Прибрежный” мало-помалу неумолимо менялся. Мистер Хаггетт, некогда цветущий, как деревья весной, начал чахнуть. Румяные щеки поблекли и покрылись сеточкой тонких лиловых прожилок. Однажды Стивенсы заметили, что его исхудавшие руки дрожат, когда он подписывает квитанцию, а кожа на костяшках пальцев стала дряблой.

Каждый год в один из вечеров, когда дети уже ложились спать, миссис Хаггетт заглядывала в гостиную Стивенсов и тревожным полушепотом, часто поглядывая на дверь, рассказывала своим постояльцам, как тяжело пришлось зимой мистеру Хаггетту – все время в постели, то с бронхитом, то с другими загадочными болезнями, о которых миссис Хаггетт никогда не могла толком ничего сказать.

С каждым годом ее повествование становилось все длиннее и внушало все больший страх, пока однажды на Пасху Стивенсы не получили письмо с черной каймой. Миссис Хаггетт сообщала, что в прошлый вторник, в десять часов вечера, ее муж скончался.

В сентябре миссис Хаггетт встретила их в черном. Она рассказала, какая чудовищная погода была в тот вечер, когда умер ее муж, как ревело море, как хлопья снега кружились над дорогой, но, по ее собственным словам, смерть прекратила его мучения. С тех пор она носила траур.

Несколько лет назад мистеру Хаггетту пришлось отказаться от своей единственной обязанности (он менял электрические лампочки), потому что у него начинала кружиться голова. В последнее время толку от него в доме было мало. Но хозяйка пансиона тяжело переживала потерю: теперь, после смерти супруга, долгие зимние месяцы она проводила одна.

В последующие годы Стивенсы не замечали в “Прибрежном” явных перемен к худшему. Миссис Хаггетт все так же волновалась и все так же суетливо, как и всегда, пыталась им угодить. Молли, казалось, не сидела на месте ни минуты – и все-таки что-то было не так, каждый год происходили какие-нибудь мелкие неприятности. Несколько лет назад порвалась цепочка, к которой крепилась пробка для ванны; ее так и не починили, и теперь пробка валялась на дне. Год от года постельное белье ветшало и становилось все тоньше; однажды мистер Стивенс острым ногтем на ноге зацепил пододеяльник, разорвал его посередине и с тех пор каждый вечер, ложась в постель, случайно попадал ногой в дыру, которая от этого становилась еще больше.

Стивенсы никогда не жаловались и не говорили об этом вслух. Их многолетняя связь с “Прибрежным”, боязнь доставить лишние хлопоты миссис Хаггетт и, возможно, жалость к ней заставляли их молчать. В конце концов, они весь день проводили вне дома.

Но для миссис Стивенс перемены в “Прибрежном” были лишь малой частью волнений и тревог, которые доставляли ей эти две недели в году. Она ненавидела себя за то, что отдых не доставляет ей такой радости, как остальным. Необходимость делать вид, что она получает удовольствие, огорчала ее, потому что было в этом что-то притворное, нечестное. Когда Дик – лет четырнадцати – возился в песке в подвернутых шортах, открывавших его загорелые ноги, и время от времени внезапно подбегал к ней с восторженным: “Как хорошо, правда, мам?”, она отвечала: “Правда!”, и улыбалась, и ненавидела себя за ложь.

Но хорошим был только медовый месяц; с появлением детей эти две недели превратились в тяжкое бремя, а иногда и в настоящий кошмар. Дома дети принадлежали ей, любили ее, приходили к ней со всеми радостями и горестями. Но в Богноре они отдалялись от нее, становились совсем другими. Если она бралась за весла, они смеялись над ней и говорили, что она выглядит очень забавно. Дома они никогда так не делали.

Когда миссис Стивенс была моложе, она пыталась играть с ними в крикет на пляже, но не успевала вовремя заметить летящий мяч и поймать его. Они смеялись – и вскоре она бросала игру и пряталась в шезлонге за журналом, а от жаркого солнца у нее начинала болеть голова.

Но хуже всего была сама дорога до Богнора: хотя дети, подрастая, доставляли все меньше хлопот, миссис Стивенс так и не преодолела ужас перед станцией Клэпем-джанкшен, где они делали пересадку.

Громыхающие тележки носильщиков, путаница с платформами, визг поездов, заблудившийся муж – однажды, купив билеты, он вышел не с той стороны, – ад предстал бы для миссис Стивенс раскаленной добела Клэпем-джанкшен, а черти в нем носили бы форменные фуражки.

Но если Клэпем-джанкшен была самым большим из ее страхов, то путешествие в поезде до предела истощало ее терпение. В первую субботу сентября, когда они уезжали, в вагоне всегда было полно народу. Однажды кому-то из пассажиров стало дурно, и он глухим голосом попросил открыть окно. А в другой раз – несколько лет назад – с одной женщиной в углу купе случилось нечто вроде припадка: она стучала каблуками по полу и стонала. Миссис Стивенс тогда вся похолодела от ужаса. Это происшествие продолжало время от времени сниться ей, и с тех пор она, садясь в вагон, первым делом с неизменной тревогой вглядывалась в лица попутчиков, отчаянно надеясь, что у них будет отменное здоровье и непринужденный вид. Если же кто-то казался бледным и болезненным, она старалась отгородиться от него, прячась за спинами других пассажиров и презирая себя за трусость.

Впрочем, одна неприятность по мере взросления детей отпала, потому что в детстве Мэри всегда тошнило в поезде – тошнило с поразительной регулярностью, сразу после поворота на выезде из Доркинга. Миссис Стивенс пробовала не кормить ее, пробовала давать ей леденцы с резким мятным вкусом – все безрезультатно. В конце концов ее соседка миссис Джек, чью маленькую Аду укачивало точно так же, поделилась с ней отличным планом. Перед путешествиями на поезде миссис Джек всегда клала к себе в сумочку два-три бумажных пакетика. Они быстро открывались, легко применялись по назначению, и их было удобно выбрасывать в окно. Миссис Джек научилась очень ловко обращаться с ними и иногда хвасталась, что успевает расправиться с пакетиком прежде, чем ее удивленные попутчики понимают, что произошло.

Миссис Стивенс ненавидела эти поездки. Она никогда особенно не любила читать. Погрузиться с головой в книгу или журнал она не могла. В дороге она до рези в глазах разглядывала багажную полку и зловещую сигнальную цепочку красного цвета.

И все же сейчас, хлопоча над ужином, поднимая крышку кастрюли и переворачивая вилкой кипящую говядину, она была счастлива и почти ликовала от того, что вечером неожиданно проглянуло солнце, – она была счастлива, потому что отпуск приносил огромную радость остальным. Она очень ждала их возвращения домой; ей не терпелось отправиться в дорогу и в то же время не хотелось уезжать, когда дом на один вечер стал лестницей, ведущей к свободе.

Была и еще одна причина, по которой в этом году она побаивалась отпуска чуть меньше. Дик и Мэри росли. Дику было уже семнадцать, а Мэри почти двадцать. Пару раз за последний год Дик туманно намекал, что хочет сходить с друзьями в поход, а Мэри заговаривала о том, как весело несколько девушек из ее швейного ателье провели время на ферме.

Теперь Дик и Мэри часто гуляли по вечерам. Каждый четверг они ходили на танцы в Сент-Джонс-холл, но были у них и другие развлечения. Дома в последнее время все стало не так, как раньше, и отпуск должен был не разлучить их, а наоборот, сплотить. В прошлом году Дик только заканчивал школу, а теперь уже устроился на работу. Похоже, эта работа ему не слишком нравилась. Отпуск пойдет ему на пользу, и, возможно, все уладится. Один Эрни, третий и самый младший ребенок, все еще учился в школе: Эрни было всего десять лет, и в последние два года, сам того не осознавая, именно он задавал настроение отпуска, веселясь и вовлекая остальных в шумные игры.

К счастью, намеки на то, чтобы провести отпуск по отдельности, кончились ничем, потому что, когда настал день заказывать комнаты, никто не сообщил о других планах. Дик как будто рвался в Богнор еще больше с тех пор, как начал работать, и это казалось миссис Стивенс немного странным.

Дождь совсем прекратился; светило солнце. Миссис Стивенс достала из кухонного ящика скатерть и пошла в столовую.

Эрни, наконец выбравшийся из дома, играл с теннисным мячом, кидая его в стену.

– Ноги промочишь! – крикнула миссис Стивенс.

– Тут сухо! – отозвался Эрни.

Часы на местной церкви Святого Иоанна пробили шесть. Cкоро вернутся все остальные. Как хорошо, что они все-таки смогут провести отпуск вместе! Будет чудесно, если в течение этих двух недель погода не испортится и все насладятся отдыхом, как и раньше.

Глава II

– Итак, – сказал мистер Стивенс, пододвигая стул. – “Список очень важных дел”. Ужин был окончен. Миссис Стивенс и Мэри уже убрали со стола. С мытьем посуды придется пока подождать. “Список очень важных дел” был одной из семейных шуток. Точнее, шуткой было само это название, потому что смысл в нем заключался самый серьезный. Перед тем как уехать на две недели, нужно переделать много дел, а чтобы избежать лихорадочной суеты, следует придерживаться плана.

Мистер Стивенс достал лист бумаги, сверху донизу исписанный карандашом. Это был результат тщательно отобранного многолетнего опыта, который накапливался и совершенствовался с каждым отпуском, пока не получился безупречный в своем роде список, о каком можно только мечтать. Иногда они даже давали его друзьям.

Мистер Стивенс снова зажег трубку, смахнул со стола табачный пепел и прочистил горло. В последние дни семья редко собиралась за столом, и он с энтузиазмом ухватился за эту возможность.

Дик сидел напротив отца, выставив локти вперед и подперев подбородок ладонями. Миссис Стивенс, напоследок окинув комнату беглым взглядом, спрятала судок со специями в буфет, заняла свое место в кресле у камина и безучастно уставилась на бумажный веер, лежавший на решетке в пустом очаге. Ее руки вспорхнули к вырезу блузки и быстро опустились на колени, как будто этот короткий жест уже утомил их.

Ужин прошел прекрасно. Поначалу они, пожалуй, слишком усердно пытались создать праздничное настроение, как будто побаиваясь, что за прошедший год очарование последнего вечера перед отъездом могло улетучиться, – но постепенно все пошло своим чередом, и дух прежних вечеров вернулся, как по волшебству.

Они забрасывали друг друга вопросами, в ответ получая встречные вопросы. Будет ли там опять дядя Сэм и его менестрели?[1] По меньшей мере лет пятнадцать дядя Сэм совсем не менялся, а ведь он наверняка ужасно старый. А те самые Пьеро будут? Не перекрыли ли пешеходную дорожку, которая вела к морю через лужайку клевера, – говорили, на ней собираются что-то строить? Будет ли опять играть настоящий военный оркестр? Слушать его куда интересней, чем обычный. Мистер Стивенс время от времени умолкал, потому что был уже далеко – пробирался по холмам с тростью и трубкой, в расстегнутой рубашке, подставляя грудь и непокрытую голову солнцу и ветру.

Вечернее небо прояснилось; солнце спускалось за Железнодорожную насыпь, начинавшую уже темнеть, и в окна маленькой столовой просачивалось бледно-золотистое сияние. Время от времени оно меркло, когда мимо проезжал поезд, но даже тогда между вагонами вспыхивали солнечные молнии.

Однако ужин был окончен, и впереди ждали дела.

Эрни, наевшийся до отвала, лежал на диване, пытаясь высечь искры из шерсти Пушка и наблюдая за маленькими пылинками, которые поднимались вверх и лениво поблескивали в угасающих лучах.

Мэри вышла из кухни и остановилась у камина. Каждый приготовился выслушивать указания и запоминать обязанности, которые традиционно поручались ему.

– Все готовы? – спросил мистер Стивенс, оглядывая их поверх очков. Он еще раз откашлялся и начал: – Первое. Сарай. Смазать лопату, вилы и совок. Закрыть дверь. Ключ повесить на крючок в кухне.

Он поставил аккуратную галочку напротив этого пункта.

– Так. Я сам позабочусь об этом сегодня. Второе. Джо. Отнести Джо к миссис Хейкин. Не забыть ванночку, корм и два панциря каракатицы.

Мистер Стивенс смущенно взглянул поверх очков на дочь:

– Сходишь, Мэри?

Брать на себя обязанность отправлять канарейку Джо к миссис Хейкин, их соседке, не хотелось никому. В голосе мистера Стивенса прозвучали беспокойные нотки, потому что в прошлом году они из-за этого чуть не поссорились.

Дело в том, что эта обязанность требовала поблагодарить миссис Хейкин, задержаться у нее и побеседовать пару минут; однако миссис Хейкин, несмотря на свою доброту, была женщиной довольно бестолковой и суетливой и по десять раз повторяла, как она любит ухаживать за Джо, потому что это вовсе не доставляет ей хлопот, и какая же прелесть этот Джо, и как он красиво поет по утрам, так что слушать его одновременно и радостно, и грустно.

Поблагодарить миссис Хейкин и уйти было не так-то просто. К тому же на душе у вас становилось тяжело, и вы чувствовали себя эгоистом, потому что сама миссис Хейкин никогда не ездила в отпуск.

Она жила одна.

Раньше, как говорили соседи, у нее были муж, трое сыновей и дочь, и кто-нибудь постоянно то приходил к ней, то уходил. Но это было давно – до того, как здесь поселились Стивенсы.

Она выходила из дома всего один раз в день. Иногда можно было краем глаза заметить маленькую фигурку – мелькнули растрепанные волосы, и вот она уже исчезла. Но почему-то ни разу не получалось увидеть, как она возвращается. Прежде Стивенсы время от времени заглядывали к ней в гости, но она приходила в такое волнение, так радовалась и говорила так быстро – а иногда даже смеялась и плакала, – что их визиты становились все менее регулярными. В конце концов Стивенсы стали встречаться с миссис Хейкин только для того, чтобы поручить ее заботам канарейку; они посылали к ней кого-то одного, и эти встречи были настолько редкими, что казались еще тягостнее.

Карандаш мистера Стивенса завис над листом бумаги.

– Мэри? Мэри помрачнела. После долгого и утомительного дня она вернулась бледной и уставшей. Все утро она лихорадочно работала, чтобы потом выкроить немного свободного времени и навести порядок в мастерской. Но после обеда произошла неприятность. Неожиданно явилась одна из покупательниц и потребовала срочно переделать платье, которое она хотела надеть вечером, так что Мэри два часа просидела над этим ненавистным платьем, прекрасно понимая, что никакие переделки в мире не улучшат бесформенную фигуру его обладательницы.

Хотя Мэри изредка разрешали обслуживать покупателей в маленьком зале ателье мадам Люпон на Кингс-роуд, почти все время она проводила в невзрачной задней комнатке с высоким окном, выходящим на рифленую железную стену гаража. Солнце в эту комнату никогда не заглядывало, но небо временами сияло такой белизной, что у нее болели глаза. Она ужасно устала за день. Почему именно ей придется относить Джо и выслушивать миссис Хейкин? Почему не…

Она покосилась на мать, которая сидела, сложив руки на коленях и глядя в камин, и заметила, что палец у нее перевязан обрывком тряпки. Должно быть, порезалась, пока готовила ужин, а никто и не заметил. Мэри поглядела в окно. Солнце почти скрылось за Железнодорожной насыпью, и небо было безоблачным; через неделю ее руки станут смуглыми, и что-то в ней внезапно вздрогнуло и затрепетало. Она посмотрела на отца с улыбкой.

– Хорошо. Я отнесу Джо. Мистер Стивенс вздохнул с облегчением и поставил галочку.

– Спасибо, Мэри. Третье. Пушок. Приоткрыть окно на кухне возле раковины. Попросить миссис Буллевант через день давать ему молоко, а в понедельник и четверг – копченую рыбу.

Мистер Стивенс молча посмотрел на жену, и миссис Стивенс с бьющимся сердцем подняла глаза.

– Еще нет. Я… э-э… сегодня я не видела миссис Буллевант. Ее не было дома. Я думала, мы скажем ей, когда с утра отдадим ключ.

Брови мистера Стивенса слегка приподнялись.

– Разве это не рискованно? – спросил он. – А вдруг она захочет о чем-нибудь поговорить? Обсудить подробности? У нас будет мало времени.

Миссис Стивенс быстро перевела взгляд на мужа и снова на камин.

– Тогда я… я сейчас схожу.

– Сейчас уже слишком поздно. Придется рискнуть. Миссис Буллевант жила напротив, а ее муж был отставным полицейским – идеальная пара, которой можно доверить ключ. Стивенсы просили кого-нибудь из Буллевантов каждый день заглядывать к ним, проверять, все ли в порядке, пересылать в Богнор приходящие на их имя письма, наклеивая на них по три марки за полпенни каждая, и присматривать за Пушком. Взамен Буллеванты брали себе ревень и стручковую фасоль, которые созревали, пока Стивенсы были в отъезде.

Договорившись с соседями, Стивенсы почувствовали себя намного счастливее. Авторитет отставного полицейского внушал им уверенность, и к тому же Буллеванты жили напротив: значит, дом Стивенсов под надежным присмотром.

Раньше обязанности Буллевантов выполняла миссис Джек. Но до Стивенсов доходили неприятные слухи, что миссис Джек съедает рыбу сама и отдает коту шкурку. Возможно, это были злые сплетни, но они поступали из нескольких источников, и Стивенсы обрадовались, когда напротив, в доме номер двадцать три, поселились Буллеванты.

– Не забудь, – предупредил мистер Стивенс, неохотно ставя галочку. – И напомни ей об окне на кухне.

Он снова посмотрел на листок.

– Четвертое. Торговцам сказать, чтобы не приходили. Кроме молочника – от него полпинты каждый день.

Миссис Стивенс с облегчением подняла глаза.

– Да. Я их предупредила сегодня утром.

– Ты договорилась с “Джонсонс”, чтобы для нас отложили “Семейное садоводство”?

– Да. От доставки утренних газет они, конечно, отказывались, но просили придержать для них еженедельный выпуск “Семейного садоводства” и принести оба номера после их возвращения, потому что мистер Стивенс предпочитал иметь всю подшивку.

– Пятое. Перекрыть газ.

– Сделаю, – сказал Дик.

– Утром сразу после завтрака.

– Сделаю, – повторил Дик. Мистер Стивенс поставил галочку.

– Шестое. Спрятать серебро. (Серебро было общим понятием, включавшим в себя посуду от “Маппин и Уэбб”[2], чернильный прибор, который футбольный клуб подарил мистеру Стивенсу на свадьбу, и несколько чашек с блюдцами, которые Дик получил в качестве приза, выиграв школьный забег.)

– Так, – сказал мистер Стивенс. – Это сделаю я. Потом он зачитал еще несколько мелких поручений, которыми, как подсказывал им опыт, нельзя было пренебрегать. Вытащить из ванны пробку, потому что кран подтекает; выбросить скоропортящиеся продукты; закатать край ковра, чтобы отодвинуть его от французских окон, потому что в комнату иногда попадает дождь. Каждому члену семьи досталось по одной из этих обязанностей.

– И наконец, – сказал мистер Стивенс, – общие распоряжения. Райслип придет за багажом в 9.15. Давайте соберем все к девяти часам. Так мы сможем избежать лишних хлопот и суеты. Поезд отправляется из Далиджа в 9.35. Значит, из дома надо выйти самое позднее в 9.20 – чтобы у нас было время занести ключ. На Клэпем-джанкшен мы будем в 10.02. Платформа два. Поезд с главного пути отправляется в 10.16. Платформа восемь.

Сердце миссис Стивенс слегка затрепетало. Два и восемь – как небрежно он это прочитал, как просто это звучало – если бы цифры два и восемь не означали платформы на Клэпем-джанкшен!

– Как ты думаешь, – пробормотала она, – не сесть ли нам на более ранний поезд из Далиджа? Тогда у нас будет десять лишних минут на пересадку.

На лице мистера Стивенса отразилось удивление и легкая досада: разве может его тщательно продуманный план вызывать сомнения? Медленно, как будто его жена была глуповата, он произнес:

– Но у нас есть четырнадцать минут.

– Да, но…

– Да хватит нам времени, мам, хватит! – вставил Дик.

Миссис Стивенс опять перевела глаза на бумажный веер в камине.

– Хорошо. Раз вы так думаете… И зачем она вообще заговорила? Она же знала, что это бесполезно. Знала, что мужу и детям нравятся острые ощущения, когда время поджимает…

Совещание закончилось. Мистер Стивенс сложил листок и встал.

– Думаю, на этом все, – сказал он. Все разом встали. Миссис Стивенс и Мэри пошли на кухню мыть посуду. Дик поднялся в свою комнату собирать вещи. Эрни дремал на диване, а его ведерко и лопатка ждали утра в углу.

В комнате уже темнело, но мистер Стивенс не стал включать свет. Он стоял на коврике спиной к камину, широко расставив ноги и глядя в окно на угасающий закат.

Потом он подчеркнуто неспешно двинулся из комнаты по коридору к двери, вышел на улицу и, обогнув дом по боковой дорожке, отправился в сад. Туда можно было выйти через французское окно, но он предпочитал другой путь: если бы он открыл окно, Эрни или Пушок пошли бы следом, а он хотел побыть один, чтобы насладиться последним сумеречным часом самого счастливого вечера в году.

Глава III

В сумерках сад выглядел лучше всего. Резкие очертания окружающих предметов сглаживались, становились мягче. В это время Железнодорожная насыпь за низким забором представала почти что зеленым берегом канала, а телеграфные столбы – стройными тополями, окаймляющими поросшую травой дорожку вдоль воды.

Сад номер двадцать два на Корунна-роуд был не слишком велик. Как и другие сады по соседству, он был шириной в шестьдесят футов и длиной в сто восемьдесят – от парадных ворот до забора со стороны железной дороги. Но в сумраке его границы как будто раздвигались и смутно напоминали увитые плющом стены винного цвета, которые очень нравились мистеру Стивенсу.

Он остановился на лужайке, снова зажег трубку и аккуратно затушил спичку, воткнув ее головкой вниз в траву. Свежо и прохладно пахнуло влажным дерном. Над железной дорогой еще брезжило слабое свечение, но наверху небо уже потемнело, и на нем появились звезды.

Со стороны насыпи донесся слабый рокочущий звук – ту-ду, ту-ду, – возвещающий о приближении поезда.

Звук этот стал громче, захлестнул его бешеной волной, пронесся мимо и растаял вдали. За поездом взвился и мягко спланировал вниз клочок газеты – темное пятнышко на фоне угасающего заката.

Когда мистера Стивенса окружили гул и грохот, на его лбу пролегли морщинки, но, когда все стихло, они разгладились. На мгновение перед его глазами пронеслись ярко освещенные, заполненные людьми вагоны. Раздался гудок, и все опять умолкло. Казалось, с наступлением тишины темнота внезапно сгустилась на целый тон.

Мистер Стивенс вытащил трубку изо рта и полной грудью вдохнул вечерний воздух. Прохладный, свежий воздух – именно таким он будет дышать весь день напролет в течение целых двух восхитительных недель. Он уже чувствовал себя лучше: легкие освобождались от затхлости рабочего кабинета, а ноги, казалось, набирались сил для ходьбы по холмам.

Не то чтобы мистер Стивенс был чересчур сентиментален – пожалуй, не больше среднего. Просто он научился оживлять серые будни, раскрашивая в календаре красным любой мало-мальски достойный этого день.

Он делал это совершенно интуитивно, совершенно неосознанно, потому что уж кто-кто, а он-то ни за что бы не счел свою жизнь серой. Пожалуй, справедливее было бы сказать, что он обладал талантом устраивать особенные дни, которые так укрепляют отношения в семье.

В этих днях было даже что-то от ритуала – ритуала, объединяющего все семейство и в мыслях, и в делах.

Сочельник, Духов день, банковские каникулы в августе, дни рождения домашних – все это сверкало беззаботным ярко-алым цветом. Канун Нового года и канун Отъезда были отмечены более приглушенным и задумчивым красным: первый потому, что он робко призывал к пробуждению угасающих надежд, а второй потому, что он предвещал повторяющийся каждый год всплеск эмоций, которые мистер Стивенс никогда не пытался, да и не хотел ни исследовать, ни понимать.

В отпуске человек становится таким, каким он мог бы быть, каким он сумел бы быть, если бы вышло немного иначе. В отпуске все равны, все могут строить воздушные замки, не задумываясь о расходах и не обладая архитектурными талантами. С замками, созданными из столь тонкой материи, нужно обращаться благоговейно и укрывать их от резкого света грядущей недели.

Он медленно брел по дорожке, посыпанной гравием, одной рукой придерживая трубку у рта, а вторую спрятав в карман. Он миновал до неузнаваемости разросшуюся сирень – десять лет назад, весной, он сажал ее совсем молодым кустиком высотой по пояс. На клумбе вдоль забора справа цветы глубоких оттенков в угасающем свете дня превратились в пятна сумеречной, расплывчатой тени, и только более бледные цветы – вечерняя примула и табак с его нежным, неуловимым ароматом – еще слабо светились в темноте.

В дальнем правом углу были высажены ромашковые астры – очень пышные в этом году. Вдоль низкого забора со стороны насыпи росла стручковая фасоль, перед ней – ревень. Они были не так хороши, как обычно. За ними следовали мангольд и квадратная грядка петрушки.

Он вспомнил часы, проведенные в саду с прошлогоднего Отъезда: торопливые осенние вечера, сопротивлявшиеся вторжению ночей; унылые зимние дни, когда в четыре часа в освещенной огнем камина столовой его ждал чай; дышавшие свежестью весенние субботы, когда почти в каждом саду по всей Корунна-роуд то и дело мелькали чьи-нибудь головы; летние дни, когда он отдыхал на улице в одной рубашке и вставал только для того, чтобы передвинуть шезлонг в тень сирени. С того вечера накануне прошлого Отъезда произошло много событий. Дик окончил школу и устроился на работу, они нашли другого молочника, Эрни переболел ветрянкой. Удивительно, сколько всего может случиться, не потревожив покоя Корунна-роуд.

Он снова зажег трубку и неторопливо двинулся дальше, к настоящей достопримечательности сада – скрюченной яблоне, стоявшей, как часовой, у забора слева.

Такие старые яблони, корявые, почерневшие, сухие и почти уже не приносившие плодов, росли еще в двух-трех садах на Корунна-роуд. Большинство жителей срубили их и посадили новые, молодые деревца, но свою яблоню мистер Стивенс решил не трогать.

Ему было свойственно глубокое уважение к прошлому, почтительное отношение к тому, что со временем преисполняется силы и достоинства. Судя по всему, здесь давным-давно был разбит огромный яблоневый сад: у миссис Блэйни, которая жила через дорогу, в доме номер пять, тоже росла такая яблоня. У мистера Шеперда из дома номер восемнадцать остался только пень, в котором проделали углубление, чтобы насыпать туда земли и поставить горшок с геранью.

Из поезда он видел такие же старые деревья, растущие то тут, то там по другую сторону Насыпи, а значит, сад наверняка был здесь еще до того, как появилась железная дорога.

Из яблонь уцелела в лучшем случае каждая сотая, и о том, что когда-то давно за ними ухаживали, свидетельствовали выцветшие полосы побелки вокруг стволов. Оставшиеся в живых деревья, которые прежде росли стройными рядами, теперь одиноко возвышались в самых неподходящих местах по прихоти того, кто тридцать лет назад решил проложить через яблоневый сад дорогу.

Мистер Стивенс посмотрел на сухие черные ветви. Дыхание ветра разбудило сирень, и она встрепенулась, но яблоня, казалось, была такой дряхлой и усталой, что даже не могла зашелестеть листвой.

Он протянул руку и погладил корявый ствол. Ему даже немного захотелось, чтобы кто-нибудь распорядился срубить это дерево, и тогда он бы воскликнул: “Дровосек, дровосек, пощади же его!”, как человек на картинке в комнате Мэри.

У него было такое чувство, будто он понимает яблоню, а яблоня понимает его, будто она благодарна ему за сочувствие ее одиночеству. Иногда он мысленно возвращался на много лет назад и представлял яблоневый сад, каким тот был еще до появления железной дороги и домов.

Но сейчас не до раздумий о прошлом. Уже завтра в это самое время он будет прогуливаться по набережной под приятную музыку: ноздри дразнит запах моря, впереди две недели абсолютной свободы.

Он резко отвернулся от яблони, оставив ее дремать в одиночестве. Окно Мэри зажглось, и в квадрате света по задернутым шторам проплыла тень ее головы. Видимо, она домыла посуду и пошла укладывать вещи.

Как же все это восхитительно! Они опять поедут отдыхать всей семьей, хотя Дик и Мэри вскользь намекали, что хотели бы провести отпуск с друзьями. Слава богу, дальше разговоров не зашло!

Какой же веселый переполох настанет утром! Мистер Стивенс, позабыв всяческое достоинство, протанцевал круг вальса прямо на лужайке, потом остановился и опасливо оглянулся на французские окна – не увидел бы Эрни.

На мгновение в его ликующем воображении промелькнули солнце и песок, галдящие и плещущиеся в море люди, блестящие скалы и холмы, разгулявшийся аппетит…

А самым восхитительным было то, что он уже наслаждался отдыхом, который еще не начался! Бухгалтерские книги и чернильницы остались в прошлом – ручки он уже перевязал резинкой, убрал в стол и с грохотом задвинул ящик, – а открывавшееся перед ним будущее дышало свежестью и весельем.

Негромко насвистывая, он направился ко входу в сарай рядом с кухонной дверью. Надо было раньше это сделать, пока еще не так стемнело. Он чиркнул спичкой и в ее свете осмотрел садовые инструменты, ровным рядом стоящие вдоль стены. Он почистил и смазал их еще прошлым вечером, чтобы сэкономить время.

Все было в порядке. Он вышел и запер дверь. Он всегда испытывал острую и нелепую грусть, когда каждый год перед отъездом запирал сарай – казалось, что он бросает старых друзей ради случайного знакомого, который ослепил его своим ветреным блеском, но знакомый этот через две недели и думать о нем забудет, а преданные друзья останутся. Он едва было не отпер дверь, чтобы еще разок заглянуть внутрь, убедить их, что все в порядке и он вернется, однако отбросил эту глупую мысль, вышел в решетчатую боковую калитку и вернулся в дом прежней дорогой – через парадную дверь и дальше по коридору.

Свет уже горел во всем доме, но это был особый вечер. Дик встретил его в прихожей со связкой тростей и зонтиков – согласно “Списку очень важных дел”, собирать их входило в его обязанности.

Эрни отправили спать. Он крепко прижимал к себе лопатку и ведерко – как только начались сборы, он не выпускал их из виду.

– Дик! – позвала Мэри, наклонившись через перила. – Иди помоги мне с сумкой!

Миссис Стивенс все еще хлопотала на кухне. Мистер Стивенс заглянул туда, чтобы повесить на крючок ключ от сарая, и увидел на столе вареную говядину, буханку хлеба, горчицу и масленку – все было приготовлено заранее для утренних сандвичей. Рядом стоял термос.

Он зашел в столовую и снова встал спиной к камину. На подоконнике лежал его рюкзак с подзорной трубой, картой Богнора и окрестностей и личным дневником. Он улыбнулся и сунул большие пальцы в карманы жилета. Он чувствовал удовлетворение освободившегося от забот человека, который так хорошо все устроил, что сумел обуздать время. Блестящая это все-таки была идея – составить “Список очень важных дел”. Никакой сумасшедшей беготни, никакого лихорадочного волнения, никаких восклицаний: “Где фотоаппарат?” или “А щетку для одежды кто-нибудь положил?” Нет, теперь с бесцельной суетой покончено, и все обязанности четко распределены.

– Папа! – крикнула Мэри сверху.

– Да?

– Поднимись сюда на минутку!

– Что такое?

– Так, пустяки. Подойди! Мистер Стивенс поднялся наверх и прошел следом за Мэри в комнату Дика, окно которой выходило на Корунна-роуд. Мэри подвела отца к окну и отодвинула штору.

– Погляди! – сказала она. Полная сияющая луна уже поднялась высоко в небе. Она висела над далеким Хрустальным дворцом, почти над самой его серединой. Башни были погружены в темноту, но куполообразная крыша в лунном свете сверкала тысячей холодных серых огоньков. Мокрые кровли на противоположной стороне дороги мягко поблескивали, а деревья за ними казались густо-черными на фоне стальной синевы неба.

Нечасто мистеру Стивенсу доводилось наблюдать настолько прекрасное зрелище.

– Разве не чудесно увидеть такую луну перед самым отъездом? – воскликнула Мэри.

– Хороший знак, – пробормотал мистер Стивенс. Дик, уже полюбовавшийся видом, возился у кровати. Он успел переодеться в серые фланелевые брюки и синий пиджак спортивного покроя – этот наряд он наденет утром – и теперь аккуратно складывал синий саржевый костюм, в котором ходил на работу и который начал заметно лосниться на правом рукаве, в том месте, где ткань терлась о стол.

Глава IV

Мистер Стивенс некоторое время лежал и разглядывал полоску света, просачивающуюся между штор в окно его спальни. Яркость этой полоски вселяла в него большие надежды, но он знал, до чего она может быть обманчива. Он помнил дождливые утренние часы, когда небо блестело и яркий свет проникал сквозь шторы, но стоило их раздвинуть, и он с изумлением обнаруживал, что на улице моросит безжалостный дождь.

Он прислушался, но не различил стука капель и воспрял духом. Будет просто замечательно, если с погодой повезет.

В некотором смысле, раз уж без дождя не обойтись, то, конечно, лучше бы он пошел в день отъезда, а не когда они уже будут на море, потому что значительную часть этого первого дня они проводят на станциях и в поезде. И все же было что-то чудесное в том, чтобы отправиться в путь в ясную погоду и разглядывать из окон вагона купающиеся в солнечном свете пейзажи.

Порыв ветерка колыхнул шторы, и его надежда сменилась уверенностью – никакой дождь по стеклу не шуршал. Он вскочил с кровати, раздвинул шторы и расплылся в улыбке. Он не мог припомнить, чтобы день отъезда хоть когда-нибудь был таким превосходным. В прошлом году порывистый и капризный ветер гнал по небу тяжелые тучи, но на сей раз утро выдалось восхитительно тихим; лужайку окутывала тонкая дымка, а небо было прозрачно-голубым. Ранние лучи солнца, пробивающиеся между домами, озаряли листья яблони нежным сиянием.

Какой удачный день для начала отпуска!

Он снова забрался в постель и заложил руки за голову, чтобы лучше видеть небо через открытое окно. Жаль, что солнце не заглядывало в его комнату по утрам, но все-таки задняя половина дома нравилась ему больше. Шум поездов досаждал ему гораздо меньше, чем случайные, отрывистые звуки, которые доносятся с улицы со стороны фасада, когда люди, смеясь и болтая, возвращаются домой поздно вечером.

За окном пролетел поезд. Ему с кровати видны были только крыши вагонов. Бедолаги! Ехать в Лондон – в такую-то рань!

Он вытянулся во весь рост, так что ступни слегка свесились с кровати, согнул одну ногу и ощупал икру. Мышцы были довольно крепкими, и это при том, что он почти не упражнялся, но еще несколько дней – и после хождения по холмам они станут тверже железа!

Было всего без пятнадцати семь – времени останется еще полно, даже если он встанет через полчаса. Он умиротворенно повернулся на бок, чтобы еще немного подремать, но сон уже прошел, и к тому же он был слишком взволнован. Поэтому он просто лежал и думал.

Неожиданно ему пришла в голову одна мысль. Он соскочил с кровати и надел тапочки и халат. Бесшумно открыв дверь, он тихонько спустился на кухню и поставил чайник. Он принесет им всем чаю. Блестящая идея! Блестящее начало дня! Он в тревоге прислушивался – не проснулся ли кто-нибудь, пока чайник еще не вскипел, не пришла ли кому-нибудь еще та же самая идея. Ему хотелось пробраться к ним в комнаты и по очереди разбудить их. Ему хотелось, чтобы день Отъезда начался для них с чашечки горячего чая; хотелось подойти к каждому окну, отодвинуть шторы и воскликнуть: “Смотри!” – когда в комнату заструится солнце.

Пока закипал чайник, он провел опыт со шторами в столовой и тут вспомнил кое-что еще. Бесшумно, как кот, он прокрался наверх и взял вставную челюсть. Он хотел улыбнуться каждому из них.

Несколько минут спустя, с подносом в руках, он тихо поднялся обратно, поставил поднос на площадку лестницы, осторожно открыл дверь в спальню жены и на цыпочках прокрался внутрь. Свет в комнате был мягким и приглушенным. К счастью, шторы были задернуты. Его жена спала на старой двуспальной кровати с металлическими спинками и латунными шариками по углам. Кровать эта была одной из первых вещей, купленных ими после свадьбы, но теперь пружины потеряли упругость и сильно продавливались под миссис Стивенс. Сперва он видел только розовую макушку ночного чепчика, но, когда он легонько потряс жену, она потянула одеяло вниз и, что-то невнятно промычав, перевернулась на спину. Несколько секунд глаза ее невидяще блуждали по сторонам, а потом остановились на мистере Стивенсе и широко распахнулись от ужаса. Она подскочила, как испуганный кролик, и попыталась выбраться из кровати.

– Боже! Я не видела, который час! Он улыбнулся и успокаивающе вскинул руку.

– Все хорошо, не волнуйся, еще нет и семи… На нее нахлынули сильнейшее облегчение и чувство благодарности. Как было бы ужасно, если бы она проспала – и не когда-нибудь, а в этот самый день! – и опоздала с завтраком, и все бы страшно торопились и сердились! Она приподнялась на локте, и тут ее взгляд остановился на чашке чая.

Мистер Стивенс торжественно поставил ее на маленький круглый столик возле кровати.

– Я решил, что тебе будет приятно, – сказал он. Миссис Стивенс лишилась дара речи, и у нее вырвался беспомощный смешок.

– О Эрнест! Ей-бо-огу… Она не находила слов, чтобы выразить свои чувства. Эрнест не приносил ей чаю в постель уже очень давно. Уже много-много лет.

Он подошел к окнам, церемонным жестом раздвинул шторы и взмахнул рукой, как фокусник. Комнату мгновенно залило солнечным светом.

– Как тебе утро? – сказал он. Миссис Стивенс отчаянно пыталась не жмуриться на ослепительном свету. Через несколько мгновений она воскликнула: “Какая красота!” – и медленно повернулась к чашке с чаем, вызывавшей у нее куда больше восторга, чем солнечный день. – Как это мило, Эрнест – ей-бо-огу…

Он широкими шагами направился к двери.

– Не торопись. Можешь еще полчаса полежать. Позавтракаем в восемь, и у нас останется еще полно времени, если все вещи собраны.

Он вышел. Миссис Стивенс села и, не переставая изумляться, отпила глоток чаю. Он был очень горячим и довольно слабым, да еще и выплеснулся на блюдце, но – подумать только, чтобы Эрнест так о ней заботился!

Дик уже проснулся, когда мистер Стивенс вошел к нему в комнату с чаем. Он раздвинул шторы и теперь лежал на кровати, как недавно лежал и его отец, – заложив руки за голову и глядя в небо через окно. Эрни крепко спал в своей маленькой кровати в углу, но его мистер Стивенс будить не стал. Для Эрни он чая не приготовил.

Мэри еще дремала. Ее комната располагалась с торца, и окно выходило на стену дома номер двадцать четыре. По утрам здесь бывало довольно темно, поэтому солнце ее не разбудило.

– Ой, папа! – воскликнула она, садясь на постели и увидев чай. – Как неожиданно!

Мистер Стивенс вернулся к себе в комнату, очень довольный результатом своей затеи. Он направился в ванную, включил колонку и принялся бриться. Он слышал, как разносчик газет прошел через палисадник к двери и шлепнул газету на порог. Он видел, как почтальон остановился у ворот, пролистал пачку писем и двинулся дальше. Жаль, что он не зашел. Было бы неплохо получить сегодня утром письмо – нежданное, приятное письмо от полузабытого старого друга, которое он мог бы открыть и прочитать в поезде, если бы напротив сидел кто-нибудь, на кого стоило произвести впечатление. Но так уж ли это важно? Разве этого дня и солнечного света недостаточно? Разве недостаточно веселья и радостного волнения?

Он быстро сполоснул мыльную пену и вернулся в комнату, чтобы одеться. Он натянул фланелевые брюки и рубашку для крикета. До чего хорошо в свободной одежде – сегодня утром никаких жестких воротничков. Конечно, в поезд он повяжет галстук, но уж на море будет ходить с открытой шеей.

Потом он надел твидовую куртку с поясом и коричневые ботинки на толстой подошве и, насвистывая, спустился вниз. Приятно было слышать, как стучат по ступеням каблуки.

Миссис Стивенс уже оделась и хлопотала на кухне. Она поставила вариться яйца и теперь как раз выносила на порог белые летние туфли Эрни. Она забыла начистить их накануне вечером, но на таком жарком солнце они быстро высохнут.

Стол накрыли прямо на кухне, чтобы сэкономить время. Ели, конечно, наспех, потому что всем не терпелось наконец собрать вещи. На завтрак были вареные яйца и хлеб с маслом, потому что они легко усваивались и не надо было возиться с мытьем посуды. – Надеюсь, Райслип не опоздает, – пробормотал мистер Стивенс, очищая яйца.

Райслип – пожилой носильщик, ежегодно отвозивший их багаж на станцию, – забирал вещи, шел с ними до платформы и там наклеивал на них бирки, проделывая все это с мучительной неспешностью, которая неимоверно раздражала все семейство. Смочив каждую бирку, он выдерживал паузу и вглядывался вдаль – не идет ли поезд, – а Стивенсы стояли рядом в страшном волнении. Наконец, пока он убеждался, что поезда не видно, бирка успевала скрутиться и прилипнуть к его пальцам, что вызывало еще больше лихорадочного нетерпения и проволочек.

Каким-то чудом ему всегда удавалось наклеить последнюю бирку до появления поезда, но мистер Стивенс ему не доверял. Он начинал беспокоиться и посматривать на дорогу задолго до того, как Райслип должен был подойти к воротам.

А вдруг Райслип заболел и забыл перепоручить их багаж другому носильщику? Страшно даже подумать об этом! И все-таки переживать заранее не имело смысла: до его прихода оставалось еще около получаса.

За завтраком много веселились и шутили, но причиной этому было по большей части скрываемое волнение: у миссис Стивенс то и дело вырывался нервный и напряженный смешок, а мистер Стивенс украдкой поглядывал на часы.

Мэри молчала, потому что ее ждала обязанность – обязанность, которую она ненавидела. Она доела завтрак раньше остальных и встала из-за стола. – Пойду отнесу Джо к миссис Хейкин, – сказала она.

– Мы спустим твою сумку в прихожую и все подготовим, – сочувственно отозвался мистер Стивенс. Он понимал, как это трудно.

Мэри вошла в столовую. Клетка с Джо ждала ее на столе, его ванночка, корм и панцири каракатицы были уже упакованы и лежали рядом. Мистер Стивенс принес клетку со второго этажа и все собрал еще до завтрака.

Мэри ненавидела не само расставание с Джо, а необходимость идти к соседке. Ей стало бы легче, будь миссис Хейкин неприятной и угрюмой маленькой старушкой. Она бы даже предпочла, чтобы это было именно так; тогда она могла бы просто вручить ей канарейку, как посылку, и сразу же уйти. Но деваться было некуда. Она накрыла клетку зеленым сукном, подняла ее за кольцо и направилась по коридору к двери.

Глава V

Мэри надеялась, что никто из соседей не увидит, как она несет клетку. Стивенсы были людьми застенчивыми и скромными, и им не хотелось, чтобы об их личных делах знала вся Корунна-роуд.

До ворот миссис Хейкин было всего несколько ярдов. Проходя мимо короткого участка лавровой изгороди перед домом, Мэри краем глаза увидела миссис Хейкин, которая выглядывала из-за занавески в гостиной, но стоило ей посмотреть на окно, как голова миссис Хейкин дернулась и исчезла.

Мэри вошла в ворота, приблизилась к двери и постучала, но из коридора уже слышались глухие торопливые шаги.

Дверь резко открылась, однако через несколько дюймов заскрежетала и, вздрогнув, остановилась. Мешала цепочка – миссис Хейкин забыла ее снять. Раздалось слабое перепуганное “Ой!”, и дверь снова захлопнулась, а за ней продолжалась беспокойная возня.

Мэри ждала с упавшим сердцем. Она знала, что миссис Хейкин после такого неприятного происшествия разволнуется, растеряется и по меньшей мере пять минут будет объясняться, но заставила себя улыбнуться.

Наконец дверь распахнулась, и появилась раскрасневшаяся миссис Хейкин, которая рассыпалась в бурных извинениях. Она говорила быстро, время от времени нервно хихикая.

– Ой, простите, пожалуйста, мисс Стивенс! До чего же это было глупо! Я готова поклясться, что снимала цепочку. Всегда первым делом ее снимаю, когда утром спускаюсь вниз. Это все, должно быть, из-за спешки. Дело не в том, что я разволновалась, – просто память у меня никудышная. Ну, заходите же! Чудесный день сегодня, правда?

Последнее слово взвилось тоненьким запыхавшимся фальцетом. Мэри последовала за миссис Хейкин по коридору. Ее дом был точь-в-точь таким же, как их собственный, – вплоть до мельчайших деталей, даже до матового узора на стекле над входной дверью. Но как разительно они отличались!

На вешалке около двери Стивенсов всегда висела целая куча одежды: всевозможные пальто, макинтоши и шапки – от летней шляпы мистера Стивенса до синей в полоску школьной кепки Эрни. В прихожей у миссис Хейкин была такая же вешалка, как и у них, но насколько иначе она выглядела! На одном крючке болталась одинокая причудливая шляпка, на другом – серый шерстяной шарф, а все остальные пустовали. Мэри не могла припомнить, чтобы у них в прихожей хоть раз оставался пустой крючок: если снять пальто, под ним всегда оказывалось что-нибудь еще.

Заходя к Стивенсам, вы всегда чувствовали теплый запах жилого дома – запах табака, готовящейся еды, мятных леденцов Эрни. У миссис Хейкин было намного опрятнее, но, несмотря на безупречную чистоту, здесь слабо, едва уловимо пахло затхлостью, а когда дверь на улицу закрывалась, неприветливая замкнутость дома вызывала странное чувство, будто вы попали в заточение.

Миссис Хейкин поспешно вошла в гостиную, возбужденно разговаривая через плечо с Мэри, наткнулась на стул и чуть не упала. Она пронзительно рассмеялась и быстро отодвинула стул к стене, машинально погладив рукой кожаную обивку. Потом едва ли не бегом обошла стол и выдвинула кресло для Мэри.

– Садитесь же, мисс Стивенс! Или, может, вы хотите сесть в тени? Солнце и вправду очень яркое. А знаете что? Я сейчас шторку немного задерну – вот так! Теперь вам не будет светить в глаза!

– Мне нужно бежать, – сказала Мэри. Миссис Хейкин вдруг замолчала. Мэри впервые услышала медленное, тяжелое тиканье мраморных часов на каминной полке. Когда старушка заговорила снова, ее голос зазвучал совсем иначе. Он стал мягким и ласковым, будто она обращалась к тяжелобольному.

– Я понимаю. Вам сегодня, должно быть, тяжко приходится – столько всего надо успеть. Но, может, вы посидите у меня чуть-чуть – совсем недолго?

Она даже не взглянула на покрытую сукном клетку с молчаливой канарейкой; ее круглые блестящие глаза безотрывно смотрели на Мэри.

– Мне нужно идти уже через пять минут, – сказала Мэри, ставя клетку на стол.

Миссис Хейкин снова приободрилась и оживилась; она усадила Мэри в кресло, пододвинула себе маленький стул с прямой спинкой и села, положив одну руку на стол, а другую – на колени. Она оказалась прямо напротив Мэри и глядела на нее, расплываясь в улыбке.

– Ну хорошо! Пять минут так пять минут. Но расскажите же мне все. Как это восхитительно – уезжать! – Последние слова обожгли Мэри, как удар плетью, потому что в них не было ни тени зависти. Миссис Хейкин говорила мягко и доброжелательно.

Вот уже шесть лет, когда Стивенсы были в отъезде, миссис Хейкин присматривала за канарейкой. Вот уже шесть лет, насколько Стивенсы знали, сама она никуда не ездила. Отпуск Стивенсов стал и ее отпуском: она проживала каждое его мгновение в своем маленьком домике на Корунна-роуд. Скоро она будет наблюдать за тем, как они идут на станцию. Только увидев проезжающий поезд и убедившись, что они на него успели, она примется за собственные дела. Она всегда надеялась, что кто-нибудь из них помашет ей из окна.

Миссис Хейкин мысленно следила за каждым этапом их путешествия. “Сейчас они должны быть на Клэпем-джанкшен. – К этому времени они уже сели на другой поезд. – Они вот-вот приедут”, – думала она, устраиваясь на диване, чтобы отдохнуть после обеда.

Будь Мэри непонятлива, она бы сочла захлебывающийся поток вопросов миссис Хейкин проявлением чрезмерного любопытства, даже бесцеремонности, но она смутно понимала, в чем дело. Она знала, что в эти короткие мгновения миссис Хейкин собирает драгоценные семена, которые скрасят скудным урожаем ее бесплодное одиночество, поэтому отвечала на вопросы с энтузиазмом, добавляя в свой рассказ как можно больше красочных и интересных подробностей.

Как-то в воскресенье много лет назад миссис Хейкин побывала в Богноре и чудесно провела время на пляже. Через пару дней после своего приезда Стивенсы всегда отправляли ей цветную открытку, стараясь непременно выбрать картинку с обширной панорамой города, чтобы миссис Хейкин вспомнила собственную поездку. Они очень осторожно подбирали слова и никогда не писали на открытке: “У нас все замечательно”, опасаясь, что это огорчит миссис Хейкин и вызовет у нее зависть. Они почти радовались, когда погода позволяла им написать, что было холодно или шел дождь, даже не осознавая, что пасмурные дни в Богноре расстраивали миссис Хейкин, которая ничего так не любила, как наслаждаться отраженным солнечным светом их отпуска.

Мэри не терпелось уйти и снова оказаться на солнце. Она разглядывала маленькую комнатку – такую же, как их собственная гостиная. Обои здесь были ярче, чем у них в доме – розовые розы, увивающие голубые шпалеры, – и тем не менее все вокруг, как ни странно, казалось холодным и мертвым.

В одном углу Мэри увидела вплотную придвинутое к стене пианино с закрытой крышкой. На нем лежала большая кружевная салфетка, на которой стояла ваза с сухим папоротником и две фотокарточки в серебряных рамках; на одной был молодой человек с круглым, как луна, лицом и пустым взглядом, на другой – сидящая на скамье с веером в руках молодая женщина, чьи волосы были стянуты в тугой пучок.

На ореховой этажерке в углу у камина красовалась фарфоровая кошка, несколько маленьких, похожих на ракушки чашек с блюдцами и шесть фарфоровых безделушек с гербом и надписью “Подарок из Богнора” внизу – коллекция, ежегодно пополняемая Стивенсами в качестве небольшого вознаграждения за заботу о канарейке. Рядом с этими вещицами лежал нелепо смотревшийся на их фоне шарик, поблескивающий на солнце и словно покрытый инеем. Он когда-то украшал рождественскую елку в Маклсфилде, в доме замужней дочери миссис Хейкин, куда ее несколько лет назад приглашали на Рождество.

Над камином висела огромных размеров фотография в рамке из черного дерева. На ней были запечатлены голова и плечи мужчины средних лет со взбитыми надо лбом и зачесанными назад волосами; его длинные густые усы сужались к кончикам и таяли в тумане из-за эффекта увеличения.

Плечи и грудь были размытыми, и портрет напоминал бюст, зависший в пустоте, хотя шея мужчины была затянута в низкий и жесткий отложной воротник, туго опоясанный небольшим галстуком-бабочкой.

В этой фотографии было что-то пугающее. Она как будто заполняла собой всю гостиную. Уже потом, расставшись с миссис Хейкин, Мэри часами не могла забыть тяжелые веки, нависшие над безнадежно тусклыми глазами, и вялый гладко выбритый подбородок. Ей было трудно поверить, что это лицо когда-то принадлежало живому человеку, который улыбался, хмурился или разговаривал, хотя один раз по странной прихоти воображения она представила, как двигаются его челюсти, когда он медленно ест сливу, и как щеки слегка надуваются, чтобы выплюнуть косточку.

Казалось, именно гипнотическое воздействие этого лица превращает гостиную в неприветливую, пропитанную затхлостью комнату; казалось, оно служит бальзамирующим раствором, и без него мебель и все вещи рассыплются в прах.

Мэри, конечно, думала, что это муж миссис Хейкин, и, глядя на сидящую перед ней пухлую маленькую женщину с румяными щеками и яркими, блестящими серыми глазами, чувствовала, что та тоже находится во власти чар – и тоже растает и превратится в маленькое неприкаянное привидение, если убрать фотографию.

В тарелке на буфете лежали яблоки и три банана – живые, сочные плоды, никак не сочетающиеся с окружающей обстановкой. Мэри не могла поверить, что они настоящие, не могла примирить их с этой маленькой комнаткой, потому что, если не трогать их, они почернеют и сгниют, время увлечет их за собой, а все остальное так и будет неподвижно висеть в вечной пустоте, в которой не осталось даже надежды.

Мэри вздрогнула и стряхнула с себя оцепенение. Все это время она машинально отвечала на вопросы миссис Хейкин и так же машинально улыбалась. Нужно держаться подальше от бесстрастного, угрюмого лица над камином.

Миссис Хейкин все не умолкала – слова так и рвались наружу. Возьмут ли они в дорогу сандвичи? Вот и правильно! Это куда лучше, чем шоколад и апельсины. А будут ли они снимать ту купальню с террасой? Конечно, это дорого, но почему бы и нет? Приятные мелочи всегда играют большую роль. Она помнит, как…

Мэри встала.

– Я никуда не уеду, если не потороплюсь, – сказала она со смехом.

Миссис Хейкин так и подскочила на стуле.

– А все из-за меня! Бегите, дорогая, собирайтесь. Было приятно поболтать!

Мэри уже стояла у стола и снимала с клетки накидку.

– Вы нас так выручаете, что берете к себе Джо! Не знаю, что бы мы без вас делали.

Пока она открывала клетку, миссис Хейкин торопливо обошла стол и оказалась рядом с ней. Джо, который думал, что ни с того ни с сего наступила ночь, дремал на насесте. Когда опять стало светло, он моргнул, встрепенулся и сказал: “Фьють”.

Миссис Хейкин ахнула от восторга.

– Ну какой же он милый! Мне вовсе не в тягость. Я люблю, когда он живет у меня.

Она просунула палец между прутьями и пошевелила им. “Чик-чирик”, – сказала она, и Джо громко и торжествующе ответил: “Фьють”. Миссис Хейкин так и осталась бы стоять возле клетки, если бы Мэри не направилась к двери.

– Все нужное в свертке, – сказала она. – Думаю, корма там хватит.

Мэри снова оказалась в маленьком, безмолвном, холодном коридоре, снова увидела причудливую шляпку, шерстяной шарф и одинокий ряд крючков. Она открыла дверь, порыв теплого летнего воздуха заключил ее в свои сильные, властные объятия и подтолкнул к воротам.

Она повернулась и помахала миссис Хейкин, а миссис Хейкин улыбнулась и помахала в ответ.

– Хорошо вам отдохнуть! – крикнула она.

– Спасибо огромное! – крикнула ей Мэри и поспешила прочь.

Насвистывая, слегка покачиваясь и быстро крутя педали велосипеда, мимо проехал мальчишка-разносчик в потрепанной одежде. В нем кипела жизнь, и год от года он будет расти, а пока он несся вперед вместе с окружавшим его живым потоком. Из-за ограды выскочила кошка и помчалась через дорогу; фургон бакалейщика, подрагивая, подъехал ближе и остановился. Из него выпрыгнул человек, захлопнул дверцу, вошел в ворота и тоже захлопнул их за собой. Повсюду была жизнь, которая то скрывалась от посторонних глаз, то безудержно выплескивалась наружу, и Мэри с радостью окунулась в нее.

У ворот Стивенсов развернулась бурная деятельность: Райслип со своей тележкой уже явился, но веревка, которой он закреплял чемодан, оказалась слишком короткой, и теперь он неспешно привязывал к ней еще одну веревку. Он потел, и мистер Стивенс сочувственно потел рядом с ним. Была четверть десятого. Миссис Стивенс, в шляпке и в жакете, в это время закрывала на задвижку окно, выходившее на дорогу. Почти в каждом окне на Корунна-роуд, между кружевными занавесками и над цветочными горшками, виднелись лица – одни наблюдали без малейшего смущения, другие застенчиво. За время отсутствия Мэри дома случился внезапный и бурный переполох: Эрни в последний момент загорелся желанием взять с собой яхту.

Мистер Стивенс сказал: “Нет! Мы ее не возьмем!”, и Эрни расплакался. Мистер Стивенс вышел из себя и закричал: “Мы не возьмем эту дурацкую игрушку, и точка!” – а Эрни, упрямый как мул, закричал в ответ: “Хочу яхту!”

Он был невыносим. Он ни слова не сказал, когда месяц назад яхту вычеркнули из “Списка очень важных дел”. Все тогда единодушно признали, что брать ее на море бессмысленно. По озеру возле Хрустального дворца, где можно кататься на лодках, она плавала с величественным достоинством, но для бурных волн была совсем не предназначена.

В прошлом году яхта их чуть с ума не свела. Она не могла плыть сама, и к корме приходилось привязывать длинную бечевку. Ее подталкивали палкой, но уже через мгновение она уныло валилась на бок; ее вытаскивали, клали на песок, чтобы паруса высохли, а потом весь этот фарс повторялся заново.

Но Эрни хотел яхту. Он отказывался ехать без нее; он собирался вцепиться в перила и кричать, если его потащат силой.

Побагровевший мистер Стивенс распахнул боковую калитку, захлопнул ее за собой и зашагал к сараю; чуть не сломав замок, он резко открыл дверь, достал эту паршивую яхту, снова захлопнул дверь и запер ее.

И вот теперь, когда Мэри вернулась, Эрни угрюмо стоял у ворот – под мышкой яхта, в свободной руке ведерко и лопатка.

Багаж был погружен на тележку. Господи! Уже двадцать минут десятого!

– Лучше поспешить, – сказал мистер Стивенс Райслипу.

Райслип так поспешил, что тележка вильнула в сторону, но на этом его торопливость исчерпала себя, и он двинулся по Корунна-роуд со своей обычной скоростью.

Мистер Стивенс в последний раз оглядел прихожую и захлопнул входную дверь.

В дорогу!

Глава VI

Мистер Стивенс, Дик и Эрни пошли за билетами, а миссис Стивенс и Мэри понесли ключ миссис Буллевант. Времени было предостаточно, как это всегда бывает, если начать волноваться заранее и покончить со всем побыстрее, но мистеру Стивенсу нравилось иметь добрых десять минут про запас. Мало ли сколько неприятностей может произойти: или они что-то забудут и придется возвращаться, или окажется, что у окна кассы неожиданная очередь, или выйдет заминка с наклеиванием бирок на багаж…

Десяти минут было достаточно – но не слишком много, поскольку одна призрачная возможность всегда внушала мистеру Стивенсу нелепый и беспочвенный страх. Вдруг какая-нибудь встречная женщина потеряет сознание или споткнется и упадет?

В таком случае нужно будет остановиться, помочь ей встать, отряхнуть ее платье, поднять ее зонтик и сумочку, а может, и очки. Не то чтобы мистер Стивенс был черствым или невоспитанным – просто это привело бы к томительной проволочке. В подобных обстоятельствах нельзя не помочь даме, хладнокровно заявив, что вы спешите на поезд. Кроме того, многие женщины, не привыкшие быть в центре внимания, могут поддаться желанию вызвать к себе интерес – вне зависимости от того, пострадали они или нет – и тянуть время, пока не соберется толпа. В худшем случае, если это обморок, все может кончиться тем, что надо будет оттаскивать женщину с дороги и подкладывать ей под голову собственный пиджак. Все может кончиться вызовом полиции и скорой помощи – пятью, десятью, пятнадцатью минутами тягостного промедления.

Это была дурацкая мысль – шанс, что такое произойдет, один из тысячи, – но она всегда таилась где-то в уголке сознания мистера Стивенса, когда он шел на станцию.

Следующий поезд с главного пути уходил только около двенадцати, и мистер Стивенс часто возвращался мыслями к этому ужасному перерыву – к ужасному разочарованию, которое постигнет их, если они не успеют на пересадку.

Наверное, придется вернуться домой – и целый час сидеть без дела, не снимая шляп. Забрать ключ у миссис Буллевант, снова отпереть заднюю дверь и войти в дом – как это будет ужасно! Это все равно что вскрыть склеп и ждать там, если вы опоздали на поезд, вернувшись с похорон.

Но какими бы ни были чувства мистера Стивенса, он не показывал их идущим рядом с ним мальчикам; все трое негромко и взволнованно говорили о том, что ждет впереди.

Тем временем Мэри и миссис Стивенс дважды постучали к миссис Буллевант и уже начинали беспокоиться. Когда дверь наконец открылась, казалось, что ее с силой потянули на себя, преодолевая сопротивление сокрушительного аромата жареного бекона, теплым облаком хлынувшего наружу.

Миссис Буллевант сглотнула – по-видимому, она ела бекон – и улыбнулась. Мистер Буллевант стоял позади нее, на пороге полутемной гостиной. Он тоже улыбнулся, но, поскольку ему не надо было ничего говорить, продолжал жевать бекон молча.

Некоторые жители Корунна-роуд смотрели на Буллевантов свысока, потому что мистер Буллевант всегда завтракал без воротничка, но Стивенсы знали, чего они стоят на самом деле, и с презрением относились к глупым предрассудкам такого рода.

Буллеванты отличались некоторой основательностью, но мелочность была им чужда, что могло быть только результатом гармоничного союза полицейского констебля и по-хорошему старомодной кухарки.

– Ну не счастливчики ли вы – ехать в такой день! – воскликнула миссис Буллевант.

– Погода чудесная! – отозвалась миссис Стивенс (хотя, по правде говоря, она толком не успела понять, чудесная погода или нет). – Мы так благодарны, что вы согласились присматривать за домом. Просто гора с плеч.

– Пустяки, – сказала миссис Буллевант абсолютно искренне: мало что может быть привлекательнее, чем возможность в свое удовольствие побродить по чужому дому, когда вы имеете на это полное право.

– Молочник будет приносить полпинты через день – как обычно, – не могли бы вы каждое утро наливать коту половину порции?..

– Да, конечно. А рыбу?

– По понедельникам и четвергам, – сказала миссис Стивенс, вручая миссис Буллевант ключ. – Пушка не было дома, когда мы уходили, но окно на кухне приоткрыто, и по утрам он точно бродит где-то поблизости.

– У меня должно остаться немного бекона, я ему отнесу, – сказала миссис Буллевант.

– Вы его избалуете, – вставила Мэри с улыбкой.

– Я прослежу, чтобы еды было в меру, не то к вам повадятся и другие кошки.

– А за тем, чтобы окно оставалось приоткрытым, проследите? – попросила миссис Стивенс. (Несколько лет назад легкомысленная миссис Джек по какой-то причине закрыла его, и Пушок, который оказался заперт в доме на целый день, натворил там такого, чего в обычных обстоятельствах не сделал бы никогда.)

– Конечно! – сказала миссис Буллевант. – Ну, хорошего вам отдыха – и пришлите нам открытку!

– До свидания! – сказали миссис Стивенс и Мэри.

– До свидания! Они поспешили выйти из ворот; миссис Буллевант провожала их широкой дружелюбной улыбкой. Совсем другое дело, не то что миссис Хейкин, подумала Мэри. Они знали, что их дом под присмотром.

Их обволокло ленивое дыхание по-летнему теплого утра – вот теперь путешествие действительно началось. Когда они проходили мимо дома миссис Хейкин, Мэри увидела, как старушка наблюдает за ними из окна своей спальни, и помахала ей, но миссис Хейкин, решив, что ее не видно и что Мэри машет кому-то другому, осталась неподвижной.

Миссис Дженнингс, жившая по соседству, тоже смотрела на них – Мэри видела, как она стоит в окне гостиной, наполовину скрытая занавесками. Из-за решетчатой боковой калитки наблюдал старый мистер Берджин, державший в руках утреннюю газету, да и в других окнах Мэри видела пальцы, на дюйм-другой отодвигавшие занавески.

Миссис Стивенс, торопливо шагавшая рядом с дочерью, казалось, не замечала чужих взглядов, но Мэри, которая шла с высоко поднятой головой, ощутила внезапное раздражение. На что тут смотреть – на людей, уезжающих в отпуск? Она вот на других не смотрит, даже не знает, когда они уезжают, – да и не интересуется.

Мистер Стивенс и мальчики почти уже дошли до поворота на улицу, ведущую прямо к станции, и тут Мэри с изумлением увидела, что с ними идет кто-то еще.

С мистером Стивенсом, Диком и Эрни случилась неприятность: мистер Беннет, коммивояжер, который жил в доме номер восемь, с беспечным видом вышел из ворот и присоединился к ним.

Это было глупо и бесцеремонно.

Разве он не знал, что люди, уезжающие в отпуск, отправляются в другой мир, совсем не похожий на мир тех, кто всего-навсего едет на работу? Разве он не знал, что их мысли, их слова, их души уносит колесница, парящая в недосягаемой выси?

Мистер Стивенс, Дик и Эрни в блаженной гармонии приближались к раю, говорить и мечтать о котором могли только они одни. Какое право вмешиваться имел этот заурядный человек в котелке, с целлулоидным воротничком и зонтиком, как он посмел даже думать, что сможет присоединиться к их разговору, влиться в их общество, пройти с ними хоть несколько ярдов пути? Он собирался в Лондон – в свою контору – и должен был вернуться на Корунна-роуд во второй половине дня; он был крошечным спутником, вращавшимся по глупой, маленькой, будничной орбите, а Стивенсы уплывали прочь с величавостью огромной планеты.

– Ну и повезло вам, ребята! – воскликнул он. – Уезжаете в такую погоду!

Мистер Стивенс поморщился. Даже в обычных обстоятельствах ему не понравилось бы, что его причислили к “ребятам” наравне с Эрни.

– Опять в Богнор? – продолжал назойливый сосед.

– Да, – сказал мистер Стивенс.

– А мы в этом году были в Торки. Вам стоит разок туда съездить. Вы сами-то купаетесь еще?

Мистер Стивенс медленно повернул голову к мистеру Беннету. Последние слова прозвучали оскорбительно и дерзко.

– Конечно, я еще купаюсь.

– Правильно! – согласился мистер Беннет. – Не понимаю, почему бы нам, старикам, не веселиться вместе с остальными. Правда, надо быть поосторожней. В этом году один старичок в Торки пошел купаться сразу после завтрака, и откачивали его потом целый час, но…

Мистер Стивенс резко остановился. Оглядевшись, он повернулся к мистеру Беннету, коротко кивнул ему и улыбнулся.

– Подожду жену, – сказал он. Мистер Беннет тоже остановился и заулыбался еще шире в ожидании миссис Стивенс, но губы мистера Стивенса угрюмо сжались в тонкую линию. Он развернулся на каблуках, бросил через плечо: “Увидимся позже” – и двинулся обратно, а Дик и Эрни – за ним. Господи! Какой же нахал и дурак!

Мистер Беннет, совершенно растерявшийся, помедлил немного и пошел дальше своей дорогой. Негодование мистера Стивенса мгновенно прошло. Он так ловко отделался от этой неожиданной неприятности, что вместе с ней, казалось, рассеялись и все досадные мелочи сегодняшнего утра. Его вдруг охватила невероятная радость. Он принялся подавать миссис Стивенс и Мэри тайные знаки, улыбаясь и хмурясь, чтобы дать им понять, что не надо торопиться и что ничего серьезного не случилось. Но миссис Стивенс подбежала запыхавшись:

– Что-то забыли?

– Нет-нет! Просто этот Беннет прицепился – хотел доехать с нами до Клэпем-джанкшен. Пропустим его вперед. – Мистер Стивенс подмигнул Дику и Эрни, и они все вместе двинулись дальше.

На углу Корунна-роуд мимо них проехал фургон “Картер Патерсон”, а когда они свернули на дорогу, ведущую прямо к станции, почтальон остановился и снисходительно улыбнулся им.

День обещал стать невыносимо жарким, потому что солнце припекало довольно ощутимо, и они уже успели вспотеть, когда вошли в прохладный кассовый зал с высоким мрачным потолком и гулким полом.

Станция была маленькой, невзрачной и почти безлюдной, потому что большинство ездило в Лондон с другой станции, откуда поезд привозил их прямо на вокзал Виктория.

И все же гораздо интереснее было отправляться в дорогу из этого тихого, непримечательного места, чтобы окунуться в крещендо Клэпем-джанкшен и уже потом постепенно двинуться через широкие равнины к морю.

Мистер Стивенс важно подошел к окошку, заглянул внутрь и отрывистым деловым тоном отчеканил:

– Четыре полных и один за полцены до Клэпем-джанкшен.

Остальные сгрудились и ждали, перешептываясь между собой, потому что в полную силу голоса здесь звучали гулко. Вдруг Эрни весь задрожал от возбуждения. “Смотрите!” – воскликнул он. На стене, прямо над унылым списком дорожных тарифов, набранных мелким шрифтом, сверкали три ярких цветных плаката. На втором из них, куда показывал палец Эрни, было написано: “В БОГНОР РЕДЖИС ЗА ЗДОРОВЬЕМ И СОЛНЦЕМ”; на сияющем желтом песке стояла улыбающаяся девушка, а за ней простиралось темно-синее море. Ее волосы развевались на ветру, у ног прыгала маленькая белая собачка.

Они разглядывали плакат. В любой другой день он показался бы им насмешкой, но этим утром они могли смотреть на него с полным правом.

– Сегодня именно так все и должно выглядеть, – сказал Дик.

– Пойдемте! – позвал их мистер Стивенс, размахивая билетами. И они вышли на платформу.

Эрни не отрываясь следил за руками контролера, которые сложили билеты в аккуратную стопку и щелчком тугого компостера пробили в них треугольную прорезь; потом он поднял глаза, чтобы посмотреть, отразилось ли на лице контролера удовольствие, которое сам он на его месте ни за что не сумел бы скрыть. Скучающий вид этого человека возмутил Эрни, и он сразу же причислил его к людям, которые не понимают своего счастья. Для него было загадкой, почему бурную радость от пробивания билетов испытывают совсем немногие.

Выйдя на платформу, Эрни оказался на верху блаженства, потому что, хоть для других железная дорога и утратила свое очарование, он по-прежнему оставался в плену ее манящих тайн.

Особое значение имело не столько то, что можно было здесь увидеть и сделать, сколько то, чего ни увидеть, ни сделать было нельзя. Все было устроено так, чтобы разжигать аппетит, но не утолять его. Железнодорожные служащие как будто нарочно морочили ему голову.

Много лет он задавался вопросом, как им удалось впихнуть в то крошечное окошко человека, который продает билеты. Его засунули туда в детстве или вокруг него построили кассу, когда он был уже взрослым?

Он пережил страшное разочарование, когда романтические стены, которые он возвел вокруг этого печального узника, разрушил Дик, как-то раз указав ему на самую обычную боковую дверь. После такого железнодорожная компания слегка упала в его глазах.

И все же на одну раскрытую тайну приходилась дюжина других, которые грозили так и остаться неразгаданными и мучить его всю жизнь. Тайны прятались за дверями с надписью “Служебное помещение”, заставляя его щуриться и всматриваться через окошко в темные глубины. На маленьком кирпичном здании неподалеку от железнодорожных путей большими красными буквами было написано: “ОПАСНО”. Набранная жирным шрифтом табличка в конце платформы гласила: “ПОСТОРОННИМ ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН”. Он часто размышлял над этой фразой, со страхом гадая, какие опасности таит уходящая вдаль асфальтовая дорожка, и однажды – с дрожащими коленями и колотящимся сердцем – сделал шаг за щит с табличкой и стоял там ликующе, пока отец резко не окликнул его.

Ложась в постель, он часто снова и снова переживал этот момент – момент триумфа, раскрывший истинную сущность железнодорожных служащих. Они мошенники. Он шагнул за щит, и с ним ничего не случилось. Они просто повесили там эту табличку, потому что любят все портить – им досадно, что другие испытывают радость, которую они сами же невольно доставляют.

Железнодорожные служащие, по-видимому, были вечно чем-то недовольны, потому что они никогда ничего вам не предлагали, никогда не улыбались и не советовали попробовать то-то и то-то. На въездных воротах висело объявление, в котором говорилось о привлечении нарушителей порядка к ответственности, – и это уже сулило отличное, многообещающее начало. На билете было написано, что вы едете на свой страх и риск, что железнодорожная компания не несет за вас ответственности, что билет только на одну поездку и если вы хотите его вернуть, то сделать это надо в день приобретения. Запрещалось класть тяжелые вещи на багажную полку, высовываться из окна или выбрасывать из него предметы, которые могли бы нанести травмы путевым рабочим. А ведь можно было, по крайней мере, по-дружески сообщить, какие предметы не должны причинить им вреда.

Эрни казалось, что, когда эти вечно недовольные люди строили свою железную дорогу, они совершенно случайно наткнулись на чистый родник восторга, радости и веселья, который вызвал у них такое недовольство, что они попытались его уничтожить, закидав камнями.

Но у них ничего не вышло – стало только еще веселее. Чем больше они повторяли: “ОПАСНО”, “НЕ ДЕЛАЙТЕ ТО”, “НЕ ДЕЛАЙТЕ ЭТО”, чем больше грозили штрафами и привлечением к ответственности, тем больше покалывало ноги и тем сильнее колотилось сердце.

На станции уже объявили о прибытии поезда, когда Стивенсы собрались вокруг Райслипа, чтобы посмотреть, как он наклеивает бирки на багаж, и мистер Стивенс счел разумным напомнить, что не стоит разбредаться по платформе. Они увидели мистера Беннета на скамейке возле кассы, но, к счастью, он нашел себе какого-то приятеля, и его общество больше им не грозило.

Чемодан прекрасно смотрелся с новой белой биркой, наклеенной поперек выцветшей прошлогодней: мистер Стивенс очень тщательно сохранял следы прежних путешествий. Одна бирка случайно отвалилась, когда несколько дней назад чемодан достали, чтобы сложить вещи, и он аккуратно приклеил ее на место.

Они всегда чувствовали приближение поезда еще до того, как он показывался из-за поворота. На платформе царили напряженное ожидание и тишина, похожая на ту, что предвещает появление еще невидимой торжественной процессии лорд-мэра.

Наконец они услышали гудок поезда, проезжавшего по мосту прямо за поворотом.

– А вот и он! – сказал мистер Стивенс, поднимая свою сумку.

Дик перекинул плащ через плечо и подобрал теннисные ракетки; Эрни перехватил чуть повыше яхту, которую держал под мышкой; миссис Стивенс еще крепче вцепилась в свою сумку.

Поезд, казалось, бесшумно возник между двумя домами в полумиле от станции. Затем он повернул прямо на них и как будто застыл в полной неподвижности, только с его колес сыпались искры, и он постепенно увеличивался в размерах. Но очень скоро раздался грохот, и сразу же после этого они смогли разглядеть в кабине машиниста.

Эрни презирал машинистов электропоездов. Те же контролеры – вот они кто: самодовольные, напыщенные индюки, которые только и умеют что нажимать на рукоятку. Вот бы это были черные от сажи, потные люди в рабочих комбинезонах, которые качаются взад-вперед, стоя на подножке настоящего, пыхтящего паровоза!

Поезд с грохотом подъехал к платформе.

– Есть пустое купе! – воскликнула миссис Стивенс, когда вагоны начали проноситься мимо.

– Ладно, ладно, их там полно, – сказал мистер Стивенс таким тоном, что его жена смутилась.

Когда ждешь вагон в хвосте поезда, всегда возникает ужасное ощущение, что он вот-вот пролетит мимо. Тяжелый состав проносится с умопомрачительной скоростью, и кажется, что он не успеет остановиться. Даже мистеру Стивенсу, несмотря на тщательно изображаемое им спокойствие, пришлось подавить в себе стойкое желание побежать за пустым вагоном третьего класса. Но тут поезд начал замедлять ход.

Наконец мимо проскользнула вереница вагонов с голубой обивкой (первый класс), которые проехали вперед ровно настолько, чтобы перед Стивенсами остановился ряд вагонов третьего класса.

По субботам после девяти ездить из пригородов в Лондон лучше всего, потому что мест предостаточно.

– О-от это! – воскликнула миссис Стивенс, бросаясь вперед и хватаясь за ручку двери.

– Вот купе для курящих, – сказал мистер Стивенс в нескольких ярдах позади нее. Ему хотелось, чтобы жена держала себя в руках, потому что она проглатывала звуки, когда волновалась. Ее первое слово было кровоточащим обрубком: букву “в” словно отсекли от него тупым топором.

– Тут пустое купе для курящих! – крикнул Дик, потому что в дальнем углу купе мистера Стивенса уже кто-то сидел, и мистер Стивенс на секунду замер в нерешительности. Но потом семья, рассредоточившаяся и готовая вот-вот разделиться – каждый открыл разные двери, – снова сгрудилась возле той двери, которую распахнул Дик.

Эрни втолкнули первым. Ему пришлось бросить яхту, ведерко и лопатку на пол и перелезть через них; потом в купе забралась Мэри, а за ней Дик, который остановился и помог подняться миссис Стивенс, пока мистер Стивенс осторожно поддерживал ее сзади.

Отлично! Все сели. Мистер Стивенс подождал на платформе, поставив одну ногу на подножку, пока багаж не оказался в отведенном для него вагоне. Потом подошел Райслип и коснулся своей фуражки.

– Все готово, сэр.

– Хорошо. В субботу через две недели, в пять часов, – сказал мистер Стивенс.

– Будет сделано, сэр. Мистер Стивенс с улыбкой протянул Райслипу два шиллинга. Приятно, когда в присутствии всей семьи тебя называют “сэр”. Проводник дунул в свисток, и миссис Стивенс умоляюще протянула руку к мужу, словно боясь, что он провалится между поездом и платформой, но он легко поднялся в вагон и захлопнул дверь.

– Вот и все, – сказал он, окидывая взглядом вещи и свертки на багажной полке и сиденьях.

Глава VII

Поезд набрал скорость, и почти мгновенно его колеса простучали над дорожкой, которая ныряла под Насыпь в конце Корунна-роуд.

– Уже подъезжаем! – сказал мистер Стивенс, и все семейство, которое раскладывало вещи, собралось у окна, чтобы в последний раз посмотреть на свою улицу.

Мистер Хьюз был у себя в саду – крайний дом, номер два. Он мыл перевернутый велосипед. Следующим был дом номер четыре с неровной, запущенной лужайкой и заросшими сорняками клумбами; здесь жили какие-то чудаки, о которых никто ничего не знал, но некоторые думали, что они киноактеры.

Промелькнули дома номер шесть и восемь, оба с ухоженными садами, хотя мистеру Стивенсу никогда не нравился грот мистера Беннета. Для такого нужен сад побольше…

Потом показались номер двенадцать с солнечными часами и номер четырнадцать, где мистер Фостер держал кроликов в грязных клетках.

Поезд несся слишком быстро, уже мало что можно было разглядеть, и все напряженно ждали, когда в окне на мгновение появится их собственный дом. Эрни, Дик и Мэри наслаждались видом, потому что им редко доводилось наблюдать за тем, что творится в закулисье. Они вскрикивали, подметив какую-нибудь мелочь, и торжествующе рассмеялись, когда увидели, как миссис Фрейзер в бигудях бросает что-то в мусорное ведро: она всегда была разодета в пух и прах, когда выходила на улицу не через заднюю, а через парадную дверь. За окном промелькнул мистер Шеперд, который поливал герань на пне, оставшемся от яблони, а потом все притихли.

И вот показался их дом. Из поезда он выглядел удивительно крошечным, ненастоящим и безмолвным: шторы задернуты, на веревке для белья ничего не висит, в саду безлюдно.

С Насыпи была видна задняя сторона крыши, где новые листы шифера, уложенные после прошлогодней грозы, походили на светло-серую квадратную заплатку.

Утром в это время на большую часть сада падала тень от дома, но луч света проникал сбоку и освещал белые астры под яблоней.

Кирпичная кладка на солнечной стороне казалась выцветшей и имела неприглядный вид, но задняя часть дома, которая оставалась в тени, выглядела гораздо лучше, а дикий виноград и сирень даже облагораживали ее.

У мистера Стивенса в этот момент всегда сжималось сердце, и, всего раз окинув дом пристальным взглядом, он отвернулся и сел в углу. Но хотя бы одним поводом для беспокойства стало меньше. На полпути к станции он внезапно понял, что никак не может вспомнить, закрыл ли окно в уборной. Спрашивать у других он не осмелился, потому что это была одна из его обязанностей, и заговорить об этом было бы смешно. Оказалось, что все в порядке – окно закрыто. Поразительно, сколько всего можно делать машинально.

У миссис Стивенс сердце не сжималось, хотя она больше остальных была привязана к маленькому домику, где проходила вся ее жизнь. Она только с тревогой посмотрела, не идет ли из труб или окон дым, боясь, что забыла кухонное полотенце возле горячей плиты или не убрала тлеющие угли из печки.

Эрни волновался больше всех. Он целый месяц ждал, когда на дом можно будет посмотреть с высоты, и, пока они проносились мимо, отчаянно искал в желобе под крышей свой теннисный мячик.

Однажды вечером, в сумерках, он подбросил мячик выше обычного, и тот загадочным образом куда-то запропастился. Желоб под крышей был последней надеждой Эрни, но там не было ни мячика, ни даже комочка или бугорка, которые могли бы оказаться мячиком. Он уже не смотрел на дом, когда Мэри внезапно закричала: “Пушок!”, и все головы повернулись в надежде успеть его увидеть.

Да! Пушок действительно был там – он сидел на крыше сарая и смотрел через сад на дорогу.

Бедный старенький Пушок – жаль, что они не смогли взять его с собой. Он и не поймет, почему стало так тихо, когда будет протискиваться между прутьями окна на кухне, – он всегда возвращался домой к вечернему чаю.

Они совсем забыли о миссис Хейкин, а поезд уже проносился мимо последнего дома на Корунна-роуд. Миссис Стивенс положила сандвичи и термос на полку над головой и уселась на место; Мэри вытащила из книги закладку и принялась читать; Дик изучал теннисные ракетки, а мистер Стивенс записывал в блокнот расходы: два шиллинга, которые он дал Райслипу, и стоимость билетов. Один Эрни продолжал с интересом рассматривать пролетающие пейзажи, совершенно не понимая, как остальные могут не обращать на них внимания.

Дело в том, что дорога от дома до Клэпем-джанкшен дарила ему огромное, ни с чем не сравнимое удовольствие, перед которым меркла остальная часть пути.

В какой-то степени ему нравилась и та часть тоже, но широко раскинувшиеся луга проплывали за окном слишком медленно – и было что-то одинаковое в этих полях и холмах, проселочных дорогах и лесах, воротах и домиках. Время от времени в поле попадались коровы, или какой-нибудь мальчик махал поезду рукой, а телеграфные провода, которые то опускались, то опять поднимались, то опускались, то поднимались, то опускались, то поднимались, нагоняли на Эрни сон.

Совсем не то первая часть дороги – сколько же тут интересного! Все было так близко, что он не успевал рассмотреть и половины того, что проносилось перед глазами; сотни необыкновенных деталей притягивали его взгляд – а потом уносились в сторону. Он и моргнуть не успел, как Насыпь закончилась, и теперь они ехали между гигантскими кирпичными стенами, которые под наклоном уходили вверх. В них были ниши, похожие на будки часовых. Стены постепенно росли, а за окном становилось все темнее и темнее, пока внезапно поезд с грохотом не въехал в туннель, и он впервые понял, что в вагоне включены лампы. Мимо промелькнуло что-то темное, в копоти, потом горящий зеленым светофор; что-то стучало, как часы без маятника, и как раз в тот момент, когда Эрни вообразил себя мрачным подземным чудовищем, поезд вылетел на солнечный свет, и вот он уже, как бог, взирает сверху вниз на пыльные улицы, толпы людей и на обочины, вдоль которых выстроились торговые ряды. А потом появились трубы, сотни труб, толстых и тонких, красных и черных, жестяных, каменных, кирпичных: на одной колпак словно шлем пожарного, другая с флюгером, печально вращающимся на ветру, третья – длинная, тонкая, в маленькой шляпке, как у китайца.

Опять вниз – в глубину, в грохот, в темноту. Снова прочные кирпичные стены, будто падающие назад, вдоль которых извиваются толстые кабели, а потом, когда он ждал, что поезд вот-вот нырнет в другой туннель, внезапно посветлело, и стену в один миг поглотил зеленый травянистый пригорок. Затем этот пригорок сровнялся с землей, и Эрни увидел целый склад грузовиков – восхитительно допотопных, ржавых, разваливающихся на части. Такого он никак не ожидал. В этом и была вся прелесть!

Станция. Резкая остановка. Свисток – и снова в путь: впереди ждет лучшая часть дороги!

Здесь между путями и заборами бежала полоска таинственной ничейной земли. Эрни жадно любовался узким пустырем, заросшим жесткой травой, и находил его по-своему романтическим. Казалось, здесь не ступала нога человека – никто так и не решился потревожить эти призрачные останки, пытавшиеся спрятать наготу в траве.

Вот груда выгоревших, гниющих шпал и валяющийся сверху сломанный фонарь, а вот куча ржавых болтов, моток проволоки, а потом – смотрите – мусор!

Среди мусора попадались такие вещи, что вы бы даже с тысячи попыток не угадали, какие именно. Старые скомканные газеты, банки из-под консервированных фруктов, заплесневелые, расползающиеся мешки – но это и так понятно. Без них так же нельзя представить вид из окна вагона, как нельзя представить пудинг без муки, нутряного сала и изюма – но откуда тогда взялся старый, вывернутый зонтик с обнаженными спицами, с которых свисали клочки ткани? Как, когда и почему он сюда попал? Ни один пассажир не уронит из окна раскрытый зонт – и, конечно, если бы его хотели выбросить, наверняка бы сначала закрыли, правда же?

Как появилась жуткая ржавая рана вон на том эмалированном помойном ведре? Люди никогда не выливают в помойные ведра ничего такого, что могло бы проделать в них неровные дыры! А посмотрите на половину детской коляски, перевернутую вверх дном! Какое ужасное, уже позабытое трагическое происшествие могло так рассечь коляску, чтобы два оставшихся колеса повисли в воздухе? Эрни испуганно вглядывался в траву в поисках половины ребенка.

Больших гор мусора – когда его постоянно выбрасывают в одни и те же места – здесь не было, только отдельные маленькие кучки; некоторые уже поросли травой, некоторые появились недавно и белели обрывками газет. Обычные ведра и эмалированные помойные попадались чаще всего, и все они почему-то были помятыми и изуродованными. Чуть реже встречались кошки, хотя они, будучи живыми, строго говоря, не могли считаться мусором. Но они сливались с этими кучами так естественно, что претендовали на некоторое родство с ними; они бродили среди мусора, сидели среди мусора, а иногда и смотрели друг на друга поверх мусора. Кошек было почти столько же, сколько помойных ведер.

Они проехали мимо велосипедной шины, мимо граммофонной трубы, мимо шляпы-котелка, а потом оказались на более широком участке дороги, по которому бежало с полдюжины путей: проносившиеся мимо поезда и ряды товарных вагонов заслоняли пейзаж за окном, и видно было не так хорошо, как раньше. А жаль: дома теперь стояли так близко к железной дороге, что Эрни мог бы разглядеть в окнах людей в пижамах. Чахлые тополя, казалось, росли прямо на черном от пыли угольном складе, а где-то в верхней части улицы Эрни увидел толпу зевак и полицейского – наверное, там произошел какой-то несчастный случай. Но все это исчезло в мгновение ока, и теперь его внимание привлекли таинственные знаки вдоль железной дороги. Рядом с путями стояли столбики-малыши высотой в фут, которые выглядели так, будто их только что сюда поставили, и таблички, на которых красовались непонятные цифры: на одной – огромная восьмерка, на другой – надпись “1 к 1”, что показалось Эрни глупым, потому что этот указатель ничем от остальных не отличался.

Мать постоянно не давала ему покоя – то нащупывала перед ним дверь и проверяла, не открывается ли она, то держала его за пояс сзади. Но это не портило Эрни настроение – скорее, наоборот, доставляло еще больше удовольствия, потому что он упивался чувством опасности и собственной смелостью.

Теперь они ехали по боковому пути и внезапно оказались среди очень старых и тесно лепившихся друг к дружке домов, между которыми не было свободного пространства, как на Корунна-роуд. Эрни видел крошечные задние дворики, развешанное белье и сараи, на крышах которых громоздились голубятни или клетки для кроликов. Единственные цветы, которые он сумел разглядеть, росли на подоконниках, а единственные птицы жили в крошечных деревянных клетках, висевших на стенах. Одинокое дерево росло прямо посреди асфальтированного двора, но выглядело поникшим и раньше времени облысело. Они проехали мимо пыльной площадки, где земля вокруг качелей была совершенно голой. Несколько мальчиков играли в крикет, а неподалеку, прикрыв лицо газетой и согнув одну ногу в колене, лежал на спине мужчина. Эрни с сожалением подумал, что к тому времени, когда он вернется, для крикета будет уже поздно, а ведь он так хорошо играл с Тедом и Сэнди у них на площадке; иногда посмотреть на них приходили местные мальчишки в поношенной одежде, которые тут же подхватывали и бросали обратно улетевший мяч, а Тед, Сэнди или Эрни кричали им: “Спасибо!” Они играли узким кругом и очень редко брали в команду кого-то еще, потому что подумывали заняться крикетом профессионально.

В окне появился длинный ряд цветных плакатов, за ним – красивая будка стрелочника, стоявшая на мосту, но тут все зашевелились, стали снимать с полок багаж и выглядывать из окон. Дело в том, что они миновали Уондсворт-коммон, и теперь ехать оставалось совсем немного.

Он посмотрел на мать. Она довольно заметно побледнела, и казалось, что ей нехорошо, но он не понимал почему. Она уже сняла с полки термос и сверток с сандвичами, которые теперь лежали рядом с ней, то и дело подхватывала их под мышку, потом поворачивалась к окну и снова клала их на сиденье.

Отец с важным видом перебирал билеты и поглядывал на часы.

– Минута в минуту, – объявил он. Мимо прогрохотали два состава, по одному с каждой стороны – на электрической и на паровой тяге. Раздался гудок, где-то свистел двигатель, и поезд въехал на Клэпем-джанкшен.

Глава VIII

В пересадке на Клэпем-джанкшен нет ничего страшного, если только не паниковать.

Никто не знал этого лучше, чем мистер Стивенс, и когда их поезд начал приближаться к платформе, его движения стали неторопливыми и уверенными.

Он осмотрел немногочисленные вещи, разложенные на сиденье, и с улыбкой повернулся к жене.

– Времени уйма, – сказал он. – Наш чемодан еще должны выгрузить.

Да, подумала миссис Стивенс, но вдруг его забудут выгрузить!

Мистер Стивенс видел, что жена волнуется, и, хотя вовсе не был человеком эгоистичным, невольно чувствовал тайное удовлетворение. Его собственное хладнокровие оказалось бы никчемным и бесполезным, если бы она тоже держалась хладнокровно. Он прочел на ее бледном лице невысказанный вопрос, увидел, как дрожат ее руки, и понимающе улыбнулся, надеясь ее приободрить.

Багажный вагон был сзади, всего в нескольких ярдах от их купе, и, выйдя на платформу, они увидели, как проводник передает чемодан носильщику, который аккуратно переворачивает его и укладывает на тележку.

– Богнор? – спросил мистер Стивенс.

– Платформа восемь, – ответил носильщик.

– Вы его довезете? Носильщик кивнул и покатил чемодан. Это оказалось до нелепости просто, и миссис Стивенс даже не верилось, что на Клэпем-джанкшен все может пройти без сучка без задоринки.

Потом она вдруг догадалась, что на самом деле все было не очень-то просто – так лишь казалось благодаря ее мужу. Следуя за ним по платформе, она безгранично восхищалась его молчаливой целеустремленностью. Казалось, что Клэпем-джанкшен пробуждает в нем скрытые способности.

Мистер Стивенс и сам думал точно так же. Он чувствовал в себе этот врожденный дар и считал, что обладает талантом руководить другими. Обычная жизнь предоставляла для этого мало возможностей. Чтобы его способности проявились, требовались или Клэпем-джанкшен, или прорыв водопровода.

Они подошли к широкой лестнице, ведущей в подземный переход, и миссис Стивенс крепче вцепилась в свою сумку. Именно здесь два года назад она уронила термос. В нем что-то разбилось, потому что, когда они подносили его к уху и встряхивали, слышалось слабое позвякивание осколков стекла, как в калейдоскопе.

Но на сей раз все было хорошо: Дик помог ей спуститься, и они стали ждать, пока мистер Стивенс купит билеты. Уже начиналась сутолока. У кассы стояло довольно много народу, и лицо мистера Стивенса слегка омрачилось. Но он, как это всегда бывает, оказался у окошка раньше, чем ожидал, и у них оставалось еще добрых десять минут после того, как он раздобыл билеты.

В переходе была настоящая кондитерская – точь-в-точь как обычные кондитерские на улице, – и Эрни, которому дали шиллинг, чтобы он потратил его на приятные мелочи, успел купить булочку-завитушку с шоколадом. Она стоила два пенса, но зато ее было замечательно есть в дороге.

Тем временем остальные члены семьи подошли к книжному киоску по соседству. Мистер Стивенс считал, что в поезде принято читать, и никогда не скупился на журналы и газеты. Он купил “Рэд мэгэзин” для Мэри, “Кэптен” для Дика, “Чипс” и “Скаут” для Эрни и “Таймс” для себя. Жене он купил небольшой журнал по домоводству. Она читала редко, а то и не читала вовсе, и он знал, что она вряд ли будет увлеченно изучать журнал в поезде, но ему не нравилось, когда она сидела напротив и все время смотрела на него, а эта обложка выглядит одинаково, как ее ни поверни – хоть вверх ногами держи.

Сам он обычно не читал “Таймс”, потому что в автобусе разворачивать газету было неудобно, но он любил ее респектабельность и любил чувствовать себя культурным человеком, когда не спеша изучал ее в поезде; кроме того, он нередко натыкался там на что-нибудь увлекательное. Ему нравились письма в редакцию и длинные, взвешенные статьи о международных вопросах, которые живо интересовали его и вызывали желание как-нибудь, когда будет время, узнать об этом побольше.

В этот момент вернулся Эрни, и все они поднялись по лестнице на восьмую платформу.

Там собралась довольно большая толпа, но для первой субботы сентября это было неудивительно.

– Богнор? – спросил мистер Стивенс, когда контролер отрезал краешки билетов. Тот кивнул и ткнул большим пальцем в сторону восьмой платформы.

– Следующий поезд? Контролер кивнул. Они обнаружили носильщика и свои вещи уже на месте, но на Клэпем-джанкшен, среди чужого багажа, чемодан выглядел меньше, чем у них в Далидже, где его не с чем было сравнить.

– Следующий поезд идет до Богнора? – спросил мистер Стивенс у носильщика.

– Да, сэр, – ответил тот. Мистер Стивенс не любил полагаться на слово одного контролера и всегда предпочитал расспрашивать как можно больше железнодорожных служащих.

Пассажиров по сравнению с прошлым годом было и впрямь много, и мистер Стивенс невольно забеспокоился.

– Держитесь рядом, – сказал он вполголоса. – Главное – не потерять друг друга. – С улыбкой обращаясь к жене, он прибавил: – Некоторые точно ждут другого поезда, – но в глубине души боялся, что именно их поезда все они и ждут.

С каждой минутой людей становилось все больше. Они никак не уместились бы в один поезд, даже будь он пустым, – а мистер Стивенс знал, что на вокзале Виктория уже сядет немало народу.

Эрни повезло: за спиной у него находился огромный, внушительный торговый автомат, который он мог спокойно рассматривать, никуда не отходя.

Однажды он видел, как какой-то человек заправлял похожий автомат содержимым одной из картонных коробок, которые стояли у его ног. А потом отпер потайной ящик и высыпал себе в сумку целую кучу монет. С этого дня Эрни решил, что когда-нибудь станет одним из таких людей, если это вообще в человеческих силах. Эта профессия казалась ему пределом земных мечтаний.

Он осмотрел стопки упаковок, смутно видимые через узкие стеклянные окошки. Можно было выбрать карамель, шоколад, миндаль и изюм, марципан или ореховое ассорти. Внизу он прочел: “Задвиньте ящик. Вставьте пенни в прорезь напротив выбранного продукта и выдвиньте ящик”. Он перечитал инструкцию дважды. Она звучала по-деловому коротко. Внизу, на эмалированной табличке, было написано: “По всем вопросам обращайтесь в «Автоматы Виктория лимитед», Бродвей, Уиллсден”.

Он как раз гадал, какой вопрос можно задать об ореховом ассорти, когда толпа расступилась перед носильщиком, который приближался, выкрикивая: “Саттон – Кройдон – Доркинг – Хоршем – Арундел – Форд – Богнор!”

Все зашевелились и подхватили свой багаж. Поезда еще не было видно, и Эрни удивился, как же носильщик узнал, что он едет. Но вот и он! Выезжает из-за поворота, бок о бок с маленьким электропоездом. Паровоз приближался с протяжными, хриплыми, тяжелыми вздохами – медленнее, чем электропоезд, так что можно было разглядеть передние вагоны. Господи! Уже битком! Одна сторона этого вагона полностью занята! А вон в том не меньше десяти человек! Кажется, им предстоит поработать локтями. Мистер Стивенс сунул журналы и рюкзак под мышку, оставив правую руку свободной. Он был готов толкаться, если толкаться будут другие.

Поезд оказался ужасно длинным – он все не кончался и не кончался. Пару раз у них возникло безумное желание побежать за вагонами, в которых были свободные места. Некоторые действительно ровно так и сделали, и их поглотила протестующая толпа, но мистер Стивенс стоял на месте, мягко придерживая жену за локоть, и наконец поезд в последний раз издал дрожащий стон и остановился. На одно мучительное мгновение ряд вагонов первого класса грозил оказаться прямо там, где стояли Стивенсы, но потом поезд прополз чуть дальше, и перед ними остановилось купе третьего класса для курящих, в котором было всего два человека, – невероятная удача.

Мистер Стивенс попытался подвести семью прямо к двери, чтобы все могли сесть вместе, но каким-то образом к ним присоединились еще два человека – и после того, как Дик и Мэри взобрались на подножку, остальным пришлось пропустить других пассажиров, и их компания разделилась. Это было досадно, но на самом деле не так уж и важно. Главное, что все попали в одно купе.

Несколько раз кто-то распахивал дверь, нервно заглядывал внутрь и убегал. Мистер Стивенс подошел к окну и наблюдал, как грузят багаж. После недолгого ожидания раздался свисток, и поезд медленно тронулся.

Дик и Мэри заняли угловые места, но две девушки, устроившиеся друг напротив друга, отделили их от остальных членов семьи, которые сели в середине купе – миссис Стивенс и Эрни по ходу движения, а мистер Стивенс напротив.

Миссис Стивенс оглядела попутчиц. Девушки ей понравились: у них были рюкзаки и крепкие палки для ходьбы, и она не сомневалась, что их не укачает и в обморок они не упадут.

В другом углу сидел какой-то моряк. Не матрос, но вроде того – в синем кителе с медными пуговицами и фуражке с козырьком.

Еще с ними ехал толстый добродушный старик в гетрах – скорее всего, фермер, – а рядом сидел молодой человек, у которого из-за больших зубов не до конца закрывался рот.

Единственная вызывающая сомнения пассажирка сидела напротив миссис Стивенс, рядом с ее мужем; это была тучная женщина с маленьким ребенком. Пожалуй, если ребенок не будет доставлять хлопот, с соседями им повезло. Девушки с палками и рюкзаками, скорее всего, сойдут в Доркинге, и тогда все семейство сможет воссоединиться.

Дик и Мэри наклонились вперед, посмотрели на остальных и улыбнулись. Остальные тоже посмотрели на них, кивнули и улыбнулись, показывая, что все в порядке.

Все устроились поудобнее, кроме ребенка, которого женщина держала так глупо и неуклюже, что он мог смотреть только на мистера Стивенса. Минут пять он разглядывал его, не моргая. Потом протянул руку и ухватился за край шляпы мистера Стивенса.

Мистер Стивенс некоторое время делал вид, что ничего не замечает. Он сидел неподвижно, не отрывая глаз от первой страницы “Таймс”. Но потом ребенок начал тянуть за поля шляпы, пока голова мистера Стивенса не наклонилась немного вбок. Именно на это ребенок и рассчитывал, потому что начал хихикать: потянет и слегка отпустит, затем потянет снова. Мать не обращала на него внимания, и это страшно раздражало.

Наконец мистер Стивенс демонстративно снял шляпу и повесил ее на крючок над головой. Ребенок перевел глаза на шляпу, издал горестный вопль и заплакал. Женщина машинально шлепнула его и развернула так, чтобы он не видел мистера Стивенса, который со вздохом открыл “Таймс”.

Некоторое время они ехали по тому же пути, по которому другой поезд привез их сюда, – мимо пыльных тополей, под будкой стрелочника на мосту. Потом свернули на другой путь и миновали несколько небольших пригородных станций.

Девушки, поначалу оживленно переговаривавшиеся, откинулись на спинки сидений и раскрыли журналы; моряк спокойно смотрел в окно; фермер и ребенок уснули, и в купе стало тихо.

Дик положил журнал на колени и выглянул в окно. Сначала он видел фабрики, дома и маленькие сады, где росла одна трава, но постепенно сады становились все больше и пышнее; иногда мелькали пустые участки земли, но их тут же вытесняли новые ряды домов. Время от времени в окне появлялось поле с живыми изгородями из ежевики, но и в него, словно острие кинжала, вонзалась узкая полоса новых недостроенных домов, тащившая за собой дренажную канаву, ухабистую временную дорогу и полосы голой земли, с которой был снят слой дерна, чтобы кинжал мог войти еще глубже.

Но вскоре полей стало больше – и в какой-то момент Дик увидел сплошные волны травы, простиравшиеся до самого горизонта. Он сидел, подперев подбородок рукой и не отводя глаз от окна, чтобы рассмотреть все в подробностях. Ему нравилось, когда проплывающая перед ним местность служила фоном его размышлений.

Глава IX

Открыв журнал, миссис Стивенс взглянула на высоких стройных девушек в рубрике “Мода”. Ей стали надоедать эти рубрики, потому что в них никогда ничего не было для миниатюрных женщин. Девушки на картинках были ростом не меньше шести футов, а то и больше – впрочем, как и во всех журналах. Все равно что предлагать вазы для нарциссов, чтобы поставить туда фиалки.

Она нетерпеливо перевернула страницу, и бесплатная выкройка выскользнула на пол. Ей пришлось вытянуть ногу, чтобы затолкать мягкий вкладыш из тонкой коричневой бумаги под сиденье.

Она прочитала “Рецепты дня”:

Œufs à la courtet.

Petites crèmes de Faisan.

Tartelettes de Pommes.

Fromage[3].

Это все чудесно, но почему они хоть иногда не расскажут, как по-новому приготовить рисовый пудинг с вареньем или что можно добавить в десерт на основе кукурузного крахмала?

Она медленно опустила журнал на колени и стала разглядывать мужа. Только раз в год они сидели так близко друг к другу. Дома такой возможности у них не было, потому что из-за множества дел она никогда по-настоящему его не видела; даже за стол они не садились рядом, и к тому же между ними всегда стояла посуда. В поезде же они занимали места друг напротив друга и всякий раз, отрываясь от чтения, встречались взглядами. Теперь она могла изучать его, потому что он склонился над газетой, мягко покачиваясь в такт движению поезда. Он по-прежнему носил пенсне в стальной оправе, которое приобрел несколько лет назад, когда у него начали болеть глаза по вечерам, – но с тех пор зрение у него, должно быть, ухудшилось, потому что ему приходилось держать газету дальше от себя, чем раньше.

За прошедшие годы он не сильно изменился. Волосы, конечно, поредели, и в последнее время он не раз пытался с этим бороться. Он разделял их на косой пробор почти над левым ухом, гораздо ниже, чем большинство мужчин, и зачесывал длинные пряди направо. Усы выглядели менее аккуратными, чем раньше, но это потому, что воск успел смыться. Раньше у них были красивые, блестящие, заостренные кончики.

Впрочем, если не считать этих мелочей, он остался прежним. Лицо у него до сих пор было гладким и румяным, и он не растолстел, как это часто случается с людьми после пятидесяти.

Когда он сидел так близко, но не замечал ее из-за газеты, он казался до странности далеким. Почему-то ей было трудно думать о нем как о мужчине, с которым она прожила столько лет. Ей представлялось, что если он сейчас вдруг поднимет голову, то вполне может взглянуть поверх очков и сказать: “Погоди-ка – ты ведь моя жена, да?”, а она ответит: “Да! И ты – ты же мой муж?”

Она задумалась, глядя на него и готовясь быстро отвести взгляд, если он поднимет глаза. Хотелось бы ей знать, счастлив ли он на самом деле. Иногда его словно что-то тревожило. Он бродил по дому, выглядывал в окно, потом шел прогуляться, возвращался и ходил по саду.

Он редко разговаривал с ней, когда бывал в таком настроении, а ей очень хотелось подойти, взять его под руку и спросить, что случилось.

Она часто гадала, не из-за футбольного ли клуба он переживает. Эта неприятность случилась так давно, что он должен был уже обо всем забыть, и все же она почему-то боялась, что забыть он так и не сможет, что, даже состарившись, он все равно будет чувствовать ноющую боль, как от старой, но глубокой раны. В молодости он был прекрасным футболистом. Она вспомнила, что, когда он еще ухаживал за ней, она ходила смотреть, как он играет, на старую площадку за фабрикой фортепиано – теперь эту площадку застроили домами.

Он стоял на воротах, готовясь ловить мяч, и ему очень шли серый шерстяной свитер с высоким горлом и надвинутая на глаза кепка.

Именно он в компании с другими увлеченными футболом молодыми людьми основал “Сиденхем грассхопперс” – это было за год или два до их свадьбы, – и, оглядываясь на те далекие дни, миссис Стивенс с трудом могла представить свою раннюю замужнюю жизнь без суеты и азарта футбольного клуба.

Когда Стивенсы уезжали в отпуск на медовый месяц, члены клуба устроили им чудесные проводы и прицепили к кэбу старый футбольный мяч. Они преподнесли молодым именную чернильницу клуба, а кое-кто даже незаметно вручил им небольшие подарки лично от себя. Это было чудесное время.

Мистер Стивенс продолжал играть еще пару лет после свадьбы, а потом стал секретарем. Какими счастливыми, насыщенными, суматошными были те годы для ее мужа – и для нее тоже! Клуб сильно разросся с момента основания, и к тому времени у них играли две команды, а иногда и три. Каждый вечер мистер Стивенс усердно работал, иногда засиживаясь допоздна: он рассылал командам карточки с напоминаниями о матче, вел протоколы, составлял расписание игр и делал еще сотню других вещей. Он часто получал с утренней почтой три-четыре письма и открывал их за завтраком. Иногда приходили застенчивые молодые люди, которые решили присоединиться к клубу и просили о встрече с мистером Стивенсом; он был очень весел и доброжелателен с ними, хлопал их по плечу, спрашивал, играли ли они раньше, готовы ли много трудиться и хватит ли им упорства. Иногда приходили члены комитета, которые хотели что-то обсудить с ним конфиденциально, и он приглашал их в гостиную, закрывал дверь и вел с ними долгие, тихие и таинственные беседы, а миссис Стивенс варила кофе, и, когда ее звали, подавала его с коробкой имбирного печенья. Она никогда не приносила кофе, пока муж не позовет, потому что он говорил с гостями о чем-то очень секретном и важном.

Каждую субботу они приходили на площадку, чтобы посмотреть домашний матч. За боковой линией, по центру поля, была специально отведенная для важных зрителей площадка, откуда за игрой наблюдали представители комитета и другие члены клуба с женами, а в дождливые дни туда клали доски, чтобы они не промочили ноги. Эта группа была не такой шумной, как обычная толпа болельщиков; время от времени они кричали, поддерживая игроков, но никогда не улюлюкали и не свистели. В перерыве мужчины собирались вместе и негромко беседовали, изредка подзывая капитана команды, а их жены оживленно разговаривали немного поодаль.

Иногда какой-нибудь молодой человек, проходя мимо со своей подружкой, говорил вполголоса: “Видишь вон того парня? Это Стивенс, секретарь”, и мистер Стивенс делал вид, что не слышит, но слегка приосанивался, чтобы девушка лучше его видела, а миссис Стивенс трепетала от гордости. После матча они возвращались домой пить чай, и время от времени кто-нибудь из членов комитета с женой присоединялся к ним. Дик был тогда маленьким мальчиком лет пяти, и мистер Стивенс подхватывал сына на руки и показывал друзьям со словами: “Когда-нибудь из него вырастет хороший футболист!”, а те смеялись и отвечали: “Пусть защищает ворота, как папа!” Это были прекрасные дни, хлопотливые, напряженные дни – и тянулось это долго.

Но никакой футбольный клуб не может противостоять течению времени. Старшие члены клуба – близкие друзья мистера Стивенса – один за другим вышли из его состава. Кто женился, кто переехал, кто перестал увлекаться футболом и нашел себе новые занятия, и постепенно их места заняли люди помоложе – еще пару лет назад они пришли сюда робкими мальчиками, а теперь превратились в серьезных членов комитета и не боялись высказать собственное мнение.

Хотя многие из старых приятелей мистера Стивенса ушли, сам он оставался секретарем клуба и уважаемым человеком, – но если раньше он был важной частью прежней ревностной команды основателей, то теперь все немного его сторонились. В нем видели скорее сурового отца, нежели веселого и добродушного вратаря, который теперь стал секретарем и который всегда шутил даже с самыми младшими игроками. Вместо того чтобы смеяться над его шутками, молодые люди стали относиться к нему с почтением: он не мог сойтись с ними так близко, как раньше.

Потом он стал беспокойным и замкнулся в себе, и это тревожило миссис Стивенс. Он по-прежнему работал в клубе допоздна и был в курсе всех важных событий, но создавалось ощущение, что он делает это с тяжелым сердцем.

Именно после ежемесячных заседаний комитета он казался особенно озабоченным и подавленным, а потом наконец наступил вечер, который глубоко врезался в ее память.

После ужина он сел за стол, чтобы заняться своей еженедельной обязанностью – заполнением карточек, – но вдруг поднялся, бросив недоделанную работу, прошел по комнате и встал перед камином.

– Общее собрание в следующий четверг, – сказал он, – и я намерен уйти из клуба.

Не успела миссис Стивенс придумать, что ответить, как он обрушил на нее ужасающий словесный поток, полный горечи, которая накопилась в нем за долгие дни молчания и все это время стремилась вырваться наружу.

– Просто потому, что я работаю в клубе из года в год – с момента его основания, – просто потому, что я пашу как лошадь, не жалуясь и не требуя благодарности, они принимают всё как должное! Они думают, что я механическая кукла, у которой не кончается завод! Они думают, что мне это нравится! Они думают, что я цепляюсь за эту работу, потому что мне больше делать нечего! Они думают, что я в восторге от того, какими важными вещами занимаюсь! Они считают себя великими благодетелями, раз позволяют мне работать дальше! Эти дураки не понимают, что никто не справится с этими обязанностями так, как я!

– Но… но… ей-богу, ты же не собираешься уходить на самом деле? – пробормотала она.

В его глазах блеснуло веселье, и это ее успокоило. – Посмотрим, – сказал он. – Думаешь, они дадут мне уйти? Думаешь, они меня отпустят? Они прекрасно знают, что клуб развалится, если я его брошу. Нет, – продолжал он уже спокойнее, – пожалуй, я не уйду, но устрою им хорошенькую встряску – да так, что они приползут ко мне с горячей благодарностью и будут на коленях умолять остаться.

Она знала, что в последующие ночи он спал очень мало. По вечерам он еще усердней прежнего работал над протоколом общего собрания и дважды ходил в “Единорог”, чтобы убедиться, что большой зал готов к четвергу. Он отправил некоторым старшим членам клуба открытки и шутливо попросил их не лениться и прийти на собрание.

Она по-прежнему ясно помнила тот вечер четверга десять лет назад. Дети были совсем маленькими и не заметили, как мало съел их отец за ужином.

– Я возьму ключ, – сказал он. – Не жди меня. Ты же знаешь, как эти встречи затягиваются.

С этими словами он застегнул пальто, зажег трубку, вышел под моросящий дождь на Корунна-роуд и свернул за угол к “Единорогу”.

Она не скоро узнала все подробности того, что произошло на собрании; день за днем она связывала в единую историю обрывки, которыми с мертвенным, жутким спокойствием делился с ней муж.

Деловые обсуждения проходили монотонно и без происшествий, пока не наступил черед выборов членов правления на предстоящий год.

Когда мистер Стивенс поднялся, кто-то из присутствующих вполголоса переговаривался, но другие зашикали на них, и мистер Стивенс заговорил в тишине.

Он сказал несколько слов о своей деятельности в клубе: вспомнил те прекрасные времена, когда он помогал основать его, потом ранний период, когда они боролись за выживание, потом свои годы в качестве вратаря и, наконец, десять лет в качестве секретаря.

– Однако приходит время, – сказал он, – когда понимаешь, что твои дни уже позади, так что пора отойти в сторону и передать эстафету молодым и более энергичным людям.

Кто-то тихонько воскликнул: “Нет!”, но он твердо продолжал:

– Мне нужно подумать и о другом; хоть я и люблю клуб, им мои интересы не ограничиваются. У меня много неизвестных вам увлечений, – тут он улыбнулся, – увлечений, которым я давно обещал уделить время, и с каждым годом они манят меня все сильнее. Да и работа становится все более ответственной и требует большего сосредоточения. Я тщательно обдумал этот вопрос, и если бы я считал, что никто не сумеет занять мое место, то пожертвовал бы всем ради старого доброго клуба, но я с гордостью вижу, что немало энергичных молодых людей способны с честью выполнить мои обязанности.

Когда мистер Стивенс садился, тишина стояла такая, что можно было бы услышать стук упавшей булавки. Речь вышла хорошей – и, мысленно пробежавшись по ней, он с радостью заключил, что ничего не забыл. Он сидел с мрачным и серьезным видом, искусно пряча улыбку и подавляя смешок. Ровно то, что нужно. Это заставит их собраться и встряхнуться.

И вот, после молчания, которое показалось бесконечным, поднялся мистер Харрисон, мировой судья, – тихий седовласый пожилой джентльмен, который был председателем и всегда выступал в этой должности раз в год на общих собраниях. Он не слишком разбирался в деятельности клуба, хотя исправно платил взнос в две гинеи, и мистер Стивенс сожалел, что взвалил этот переломный момент на его плечи. А впрочем, ничего с ним не случится.

Мистер Харрисон начал свою речь. Он сказал, что это тяжкий удар для клуба, красноречиво отдал дань талантам мистера Стивенса и его преданности делу, и… тут мистер Стивенс вдруг застыл. Что там говорит старик?

– Но после всего, чем он пожертвовал ради клуба, с нашей стороны было бы грубой неблагодарностью и несправедливостью требовать, чтобы он оставался с нами. Мы знаем: он не пошел бы на такой шаг, если бы не счел его жизненно необходимым. Мы должны помнить, что долг мужчины перед профессией важнее развлечений. Полагаю, все вы присоединитесь к моим выражениям сердечной благодарности за его прошлые заслуги и к моему глубокому сожалению по поводу его ухода…

Мистеру Стивенсу стало дурно: он похолодел, волосы у него на затылке зашевелились и встали дыбом, во рту пересохло. Со странным чувством, будто все это ему мерещится, он услышал, как слово берет кто-то другой. Молодой человек, сидевший сзади, вице-капитан первой команды, предлагал выбрать секретарем Джо Буллока – Джо Буллока, молодого члена комитета, который постоянно выступал на собраниях…

Он услышал гул аплодисментов и пару выкриков: “Верно, верно!”

Кто-то еще высказывался в поддержку кандидатуры Джо Буллока… Сквозь пелену табачного дыма он видел поднятые руки…

Он осознал, что с трудом поднимается на ноги и передает свой любимый журнал протоколов улыбающемуся молодому человеку, раскрасневшемуся от волнения и смущения. Его любимый журнал в потертой кожаной обложке, его друг, который в течение десяти долгих счастливых лет составлял ему компанию тихими вечерами за столом у камина… Мистер Стивенс не мог представить свой дом без него…

Ну что ж. Ничто не вечно.

Глухой стук колес внезапно изменил тембр, и вокруг взвихрился яркий свет. Миссис Стивенс вздрогнула и выпрямилась. Она задремала, но тут поезд выехал из туннеля, и это разбудило ее.

Теперь они ехали мимо маленькой станции – через дорогу, на которой ждала запряженная в повозку старая лошадь.

Ее муж все еще читал, склонив голову; его пенсне было слегка погнутым, потому что Эрни как-то раз случайно сел на него. Прошло уже десять лет с тех пор, как он вернулся домой с того собрания, – это было очень давно. И все же, как ни странно, он оставался таким же, как тогда, когда вошел в их спальню, где она лежала без сна и ждала его.

На ее невысказанный вопрос он ответил: “Я устал, Флосси. Расскажу все завтра”. Она слышала, как он беспокойно ворочается с боку на бок, и наконец заснула, уже когда сквозь занавески пробивался рассвет.

Однако рассказывать он начал только несколько дней спустя. Однажды вечером после ужина он неожиданно пригласил ее прогуляться.

Обычно она не выходила на улицу так поздно, и у нее болели ноги, но все-таки она обулась и пошла с ним, и они довольно долго бродили по дорогам.

На самом деле он рад, сказал он. Он действительно хотел уйти. Обидно только, что все произошло так быстро. Теперь у него будет гораздо больше времени на сад и… и на многое другое. Он снова начнет кататься на велосипеде. К Бекенхэму ведет много красивых тропинок и тихих дорог, по которым он не ездил с детства. И работа тоже – нужно уделять ей больше внимания, потому что сейчас он у себя на фирме далеко не последний человек.

Он говорил весело – иногда даже вызывающим тоном, – и она с такой же веселостью перечисляла все те вещи, которыми он может заняться теперь, когда у него появится время… Но в глубине души ей хотелось утешить его, потому что она понимала: ничто никогда не заменит ему счастливые дни на линии поля и хлопотливые вечера с журналом протоколов и с маленькими карточками.

Кроме того, она знала, что в конторе он по-прежнему сидит в углу за стеклянной перегородкой – там же, где и всегда. Если бы только ему действительно нужна была свобода от футбольного клуба, чтобы посвятить себя более важным делам!

Он вступил в клуб игроков в боулз[4], но сходил туда всего два раза. Сказал, что там все “какие-то прилипчивые” и слишком старые для него, – и она знала, что он вспоминает застенчивых молодых людей, которые когда-то приходили к нему, называли “сэром” и просили принять их в футбольный клуб…

И все же у них были дети – и сад – и отпуск…

Добродушный фермер, дремавший в углу, подставил миссис Стивенс плечо с одной стороны, а притиснутый к ней Эрни подпирал ее с другой стороны, чтобы она не свалилась набок. Ее голова качнулась и застыла. Один раз она тихонько всхрапнула, и мистер Стивенс, слегка нахмурившись, поднял голову.

Глава X

Мистер Стивенс знал, что в определенной позе, с низко опущенной головой, его жена храпит, и некоторое время с тревогой наблюдал за ней. Он поднял глаза как раз в тот момент, когда девушки-соседки обменялись улыбками, услышав тихий одинокий всхрап, и уже приготовился легонько пнуть ее в подошву туфли, если она начнет храпеть в полную силу.

Но, к счастью, ее голова стала понемногу падать набок, а он знал, что такая поза ничем не грозит. Он отложил газету, чтобы дать отдых глазам, и задумчиво посмотрел на нее.

На ней были жакет и юбка из синей саржи, которые она купила для поездки в отпуск два года назад, и в ярком солнечном свете он заметил, что ткань на плечах выгорела. Она переживала по этому поводу, и он тогда сказал, что ничего не видно, но теперь понимал, что видно. Он заметил еще и несколько седых волосков у нее на воротнике и на плечах.

Они выходили в спешке, и, конечно, ей не хватило времени как следует почистить жакет. Ему нравилось, когда женщины хорошо одеваются, и иногда хотелось, чтобы жена чуточку лучше следила за собой. Конечно, она была маленького роста, но он часто видел миниатюрных женщин, которые выглядели очень изящно. Его взгляд медленно скользил от маленькой синей шляпки к серому шелковому шарфу у нее на шее, от шерстяного джемпера к жакету, рукава которого он всегда считал слишком длинными, от юбки и журнала на коленях к стройным ножкам, которые немного не доставали до пола. Его беспокоило, что чулки всегда ей как будто великоваты, и теперь он увидел, что они собираются в гармошку вокруг щиколоток – не настолько, чтобы это было заметно, но достаточно, чтобы казалось, что они вот-вот сползут еще сильнее. Он опустил взгляд и порадовался, что она надела мягкие черные туфли с ремешками и пуговицами. Он знал, что они ей не натирают, но не имел ни малейшего понятия, что бы сам он стал делать на море в лакированных танцевальных туфлях – а именно так ее обувь и выглядела.

Впрочем, она не любила долгих утомительных прогулок и никогда не ходила ни по камням, ни по колючим скошенным полям, так что это не имело большого значения.

Он размышлял о мелочах – о ничтожных случайностях, которые управляют человеческой жизнью. Он никогда бы не встретил эту маленькую женщину, дремавшую напротив, если бы не Том Харрис, с которым они как-то зимним вечером остались работать сверхурочно, и если бы не сестра Тома, которая играла в любительских постановках и заставила Тома взять билеты на спектакль в Сент-Маркс-холле при церкви в Камберуэлле.

Когда они одевались, собираясь уходить, Том невзначай спросил:

– Ты когда-нибудь ходил на музыкальные спектакли? Мистер Стивенс сказал, что ходил.

– У меня есть два билета на представление, в котором участвует моя сестра. Думаю, оно будет так себе, но отказаться я не мог. Это в пятницу. Пойдешь со мной?

– Давай, – ответил мистер Стивенс. Кто, спрашивал он себя, сидел бы сейчас напротив, что за дети сидели бы рядом, если бы он тогда сказал: “Нет, что-то не хочется”?

Они с Томом были близкими друзьями и в ту пятницу вечером пили чай в маленьком заведении, куда всегда ходили обедать. После партии в домино Том поднял голову и сказал:

– Ну, похоже, нам пора.

А вдруг они решили бы не ходить на спектакль и скоротать тихий вечер за игрой в домино?

Но судьба крепко держала мистера Стивенса в своих руках, и, одевшись, друзья вышли на Пекам-Хай-стрит и двинулись в концертный зал.

Сент-Маркс-холл был просторным и мрачным. Он выглядел так, будто архитектор нехотя начал было строить церковь, а потом испугался, что не выйдет, и решил не рисковать. Высокая железная ограда пестрела множеством объявлений и афиш разной степени потрепанности: одни новые, другие уже наполовину сорваны – в зависимости от того, прошло ли мероприятие, о котором они извещали, или только предстояло. Игры в вист, танцы, лекции – этот зал, судя по всему, пользовался популярностью.

Они не сразу нашли свои места, потому что номера были написаны на спинках жестких маленьких стульев, многие из которых еще и стояли задом наперед: зрители разворачивали их и, не найдя нужный, так и оставляли. Люди, которые заходили в зал перед ними, сдвинули часть стульев, так что седьмой ряд с одного конца превратился в шестой. Дважды мистер Стивенс с другом садились, и дважды их сгоняли с мест суетливые, взволнованные билетеры.

Однако спектакль оказался неожиданно хорошим. Выступал большой любительский оркестр – среди них было только двое или трое профессиональных музыкантов, которые играли на духовых инструментах (так сказал Том), – и, когда занавес наконец поднялся, оба молодых человека уселись поудобнее, снисходительно готовясь повеселиться и время от времени подталкивая друг друга локтем в темноте.

Прошло минут пять-десять после начала представления, и тут-то и случилось нечто перевернувшее жизнь молодого мистера Стивенса. Судьба дала ему еще немного времени, тайно торжествуя победу, а потом опустила руку на его плечо.

В первой части спектакля на сцене в основном были только какой-то забавный чудак и его подруга. Забавный чудак был не очень-то забавным, и поэтому, когда появился хор доярок, мистер Стивенс оживился: он рассчитывал увидеть что-нибудь поинтереснее забавного чудака, только и всего.

Удивительно, но сначала он ее даже не заметил. Доярок было около дюжины, и половина из них несли маленькие трехногие табуреточки. Сначала все они танцевали, потом те, у кого были табуреточки, уселись и изящно скрестили ноги, а остальные выстроились позади. Наряженный пастухом толстяк в черной треуголке и розовых бриджах, пританцовывая, выбежал на сцену и принялся расхаживать туда-сюда перед девушками, распевая песню, которую они время от времени подхватывали хором. Публика захлопала в ладоши, когда он появился, и молодой мистер Стивенс некоторое время наблюдал за ним, пытаясь понять, что же в нем такого. Так ничего и не увидев, он снова перевел взгляд на доярок.

С некоторых пор он начал чаще обычного искать в толпе симпатичных девушек. У него никогда раньше не было подруги, потому что он предъявлял к женщинам высокие требования, а еще потому, что он был немного застенчив; но по дороге на работу и с работы он всматривался в прохожих пристальнее, чем раньше – часто даже с некоторым раздражением. Хорошеньких, по-настоящему хорошеньких, было очень мало. Но время от времени мимо проходила девушка, которая почти соответствовала его идеалу, и иногда – если была возможность сделать это, не привлекая внимания, – он как бы невзначай поворачивался, быстро обгонял ее и останавливался, словно в ожидании автобуса, чтобы она снова прошла мимо и он мог еще раз взглянуть на нее.

Иногда эта хитрость приносила разочарование, а иногда заставляла его возвращаться домой с болью в сердце, потому что шанс увидеть эту девушку снова был один из тысячи, и он гадал, что произошло бы, если бы он храбро окликнул ее и придумал предлог, чтобы заговорить.

Дело в том, что тридцатилетнему мистеру Стивенсу становилось довольно одиноко в его комнате в Пендже.

У него, конечно, были друзья в клубе, но большинство из них спешили уйти после субботних матчей со своими подругами, а ему только и оставалось что одинокими вечерами составлять в голове образ идеальной женщины. Она стройна и изящна, с веселым нравом и живым лицом – то улыбнется, то слегка нахмурит брови; волосы у нее не слишком темные и не слишком светлые. Красивый золотисто-каштановый цвет был бы лучше всего… Глаза у нее быстро вспыхивают, когда он скажет что-нибудь остроумное; она умеет видеть в жизни повод для шутки, но не слишком часто шутит сама.

Именно такую он искал в толпе. Иногда сердце у него сжималось при виде приближающейся девушки, но только раз или два за последний год мечта на мгновение воплотилась в жизнь, оставив ему только прекрасное видение и несколько пустых, беспокойных дней.

Он окинул взглядом сидящих доярок: некоторые были симпатичными, но не настолько…

Голос Тома прошептал в темноте:

– Вон моя сестра – вторая с краю, она как раз встает.

– А, да? – пробормотал мистер Стивенс. Сестра Тома оказалась довольно высокой светловолосой девушкой, похожей на брата.

– А рядом с ней Флосси Перкинс, ее подружка, – вон та, маленького роста, последняя в ряду.

В зале было темно, и Том не заметил, что рука его друга дрожала, когда минуту спустя протянул ему карамельку; он не заметил, что друг не стал есть эту карамельку и так и сидел, стискивая ее в руке, пока она не потеряла всякую форму.

Мистер Стивенс трепетал всем телом, словно гигантский волос, вставший дыбом.

Может, у него что-нибудь с глазами? Неужели это очаровательное маленькое видение было перед ним все время, с тех пор как доярки впервые вышли на сцену?

Она пела вместе с остальными. Они махали руками вверх-вниз и качали головами. Она была в тысячу раз лучше их всех. Боже мой! Какое милое личико! Вся сияет от возбуждения, то смеется, глядя снизу вверх на подруг, то улыбается, глядя сверху вниз на зрителей. Комичный толстяк теперь стоял прямо перед ней, тараща глаза и кривляясь. Мистеру Стивенсу пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не вскочить и не закричать: “Да уйди же, идиот!” На мгновение его охватил ужасный страх, как бы видение не исчезло, когда толстяк отойдет.

Но нет! Она снова здесь! Уже не поет – просто стоит и улыбается, блестя глазами…

– Ну как тебе? – спросил Том. Свет уже зажегся; несколько человек вышли подышать свежим воздухом, другие поднялись, чтобы размять ноги. Мистер Стивенс почувствовал, что не может разжать кулак, и ему пришлось разогнуть пальцы другой рукой и соскрести карамель с ладони ногтями. – Довольно интересно, – сказал он и с гордостью отметил, что его голос прозвучал спокойно.

– Да, местами ничего так, – сказал Том уклончиво. Страшная мысль промелькнула в мозгу мистера Стивенса – и он вдруг похолодел. Он посмотрел на друга. Она подружка его сестры – а вдруг Том сам за ней ухаживает? Несколько безумных мгновений он боролся с ужасным чувством: ему казалось, что он убьет Тома, если эта страшная мысль окажется правдой.

Тогда он понял, что не сможет высидеть оставшуюся часть спектакля в сомнениях: надо взять себя в руки и разрешить их прямо сейчас.

– А твоя сестра хорошо играет, – сказал он. Том, по-видимому, был рад это слышать.

– Неплохо, да? К черту! Почему бы не сказать сразу? Он сглотнул и произнес небрежно, как будто эти разговоры были для него делом привычным:

– И подружка ее мне тоже понравилась. Удивительно, как Том воспринял эти слова. Он даже головы не повернул.

– Да, славная девчонка. Славная девчонка! Может, Том ослеп – может, у него отказали глаза и другие органы чувств? Или он тоже скрывает свои истинные мысли, отвечая сдержанно и бесцеремонно?

– Ты хорошо ее знаешь?

– Да так, чуть-чуть. Иногда она заходит к нам в гости. Это сестра пригласила ее поучаствовать в спектакле.

– Я хотел бы познакомиться с твоей сестрой – и… и с этой девушкой. Можно это устроить… потом? – Конечно! Мы подойдем к ним, когда все закончится.

Выходившие на улицу люди возвращались и, спотыкаясь, шли к своим местам; свет погас. В зале снова стало темно, но даже погрузившись в счастье, как в транс, молодой мистер Стивенс с трудом досидел до конца.

Она появилась только однажды. По какой-то неимоверной оплошности ее не включили в хор танцующих вокруг майского дерева, но на секунду он увидел ее в толпе деревенских жителей на свадьбе – прелестную, в простом хлопчатобумажном платье и шляпке.

– Пойдем, – сказал Том, – нам нужно выйти из зала и зайти с черного хода.

Когда они протискивались между рядами, несколько недовольных зрителей окинули их сердитым взглядом и что-то пробурчали вслед. Но вот они с Томом оказались на воздухе и поспешили по тускло освещенной улице к черному ходу. Мистер Стивенс никогда раньше не был за кулисами. В любой другой день одна эта мысль привела бы его в волнение, но и большие декорации, и потные люди в рубашках, и корзины с наваленными в них костюмами промелькнули, как в тумане.

Они очутились в узком коридоре.

– Не знаете, где мисс Харрис? – спрашивал Том. Какой-то идиот вскинул руку и преградил им путь:

– Вам туда нельзя. Они переодеваются. Мистер Стивенс с радостью сбил бы его с ног хорошим ударом, но люди, напиравшие сзади и громко звавшие кто Милли, кто Сьюзи, кто Кейт, смели преграду, и вся толпа прорвалась внутрь. Мистер Стивенс увидел множество полуоткрытых дверей и девушек за ними. Люди начали оживленно протискиваться туда, и послышались тоненькие взвизги и взрывы смеха. Заглянув поочередно в несколько комнат, Том повернулся к другу с торжествующей улыбкой.

– Она тут! – сказал он. В гримерной была целая толпа девушек – большинство еще в сценических костюмах, а кто-то в халатах. У мистера Стивенса закружилась голова; раньше он не видел ничего подобного. Условности умчались на крыльях смеха, слова лились прямо из души, все говорили не раздумывая. Несколько молодых людей пробрались сюда раньше и теперь держали девушек за руки или игриво тянули их за ленты платьев, а над всей этой кутерьмой витал тяжелый соблазнительный запах масляного грима и пудры.

– Это мой приятель, Эрни Стивенс, – услышал мистер Стивенс голос Тома, а потом ему прямо в ухо крикнули: “Моя сестра!”, и он обнаружил, что пожимает руку высокой и светловолосой смеющейся девушке.

Кто-то влетел в него сзади, и другой молодой человек схватил сестру Тома за руку, прежде чем мистер Стивенс успел произнести хоть слово. В каком-то смысле это было даже хорошо, потому что теперь он мог обвести глазами комнату. В горле у него до странности пересохло, а легкие словно наполнились воздухом, который никак не получалось выдохнуть. Ему было чудовищно не по себе: а вдруг… Нет! Вот она! Там, в углу… Он ужасно боялся, что кто-нибудь из любящих родителей тайком увел ее. Но нет, все хорошо! Немыслимо хорошо! И все же, когда этот момент настал, когда он увидел, что она не сможет выйти из комнаты, не пройдя мимо него, его сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выломает ребра. Она стояла одна, в углу, который казался маленькой заводью по сравнению с бурлящим потоком в центре гримерной. Странно, что ее не окружала толпа. А впрочем, это же прекрасно! Он хотел было подойти к ней – в такой безумной, будоражащей атмосфере это было бы вполне естественно, – но сдержался и потянул Тома за рукав.

– Эй! – окликнул он его беззаботным, небрежным тоном, под стать происходящему вокруг. – Познакомь меня с… с Флосси!

Том удивленно посмотрел на друга, воскликнул: “Прости!” и повел его в другой конец комнаты.

Она все еще была в своем простом хлопчатобумажном платье – несравненно более красивом, чем безвкусные наряды, в которых танцевали вокруг майского дерева другие девушки, – но сняла шляпку, и ее чудесные каштановые волосы рассыпались беспорядочными, живыми волнами.

Слава богу, что все вокруг так суетились и хохотали! Он понимал, что в тишине и наедине с ней ни за что не смог бы этого сделать. Он никогда – ни разу за всю жизнь – не говорил ничего подобного; казалось, это даже не его слова, казалось, они порождены самой лихорадочной атмосферой и льются с его губ.

– Вы были прекрасны!.. В тысячу раз лучше всех прочих! Я… я даже не заметил других!..

Прелестные маленькие губы, похожие на бутон розы, задрожали, и ему на мгновение показалось, что в ее сияющих глазах выступили слезы, но он понимал, что этот блеск вызван волнением.

– Я никогда раньше не выступала, – прошептала она.

– Никогда не выступали! Но… но этого быть не может!

– Нет, никогда, ей-бо-огу!

– Тогда это было просто великолепно!

Он со вздохом выглянул в окно. Они проезжали сверкающий на солнце меловой карьер и темный, прохладный еловый лес.

Двадцать лет прошло с тех пор, как он проводил ее до маленького домика в Анерли. Он хотел бы, чтобы она продолжала играть, но она, похоже, потеряла интерес к театру. А ведь иначе они могли бы поддерживать отношения с этими прекрасными людьми. По-видимому, сестра Тома была ее единственной подругой, но после свадьбы они перестали общаться. Он думал, что сестра Тома сошлась с его будущей женой потому, что та была очень доверчива, восторгалась своей подругой и с радостью делала то, что делала сестра Тома.

Жаль, что она так и не научилась заводить друзей. Он часто пытался познакомить ее с кем-нибудь, приглашая членов футбольного клуба с женами на чай. Она приходила в восторг, болтала с гостями и смеялась так весело, что он не сомневался: узы будущей дружбы крепнут. Но все почему-то кончалось ничем. Подруги уходили, и она, казалось, не искала поводов для новой встречи.

Но чего же он хотел? Чтобы его женой стала властная женщина, которая помыкала бы им? Которая приводила бы в дом толпы подруг и выгоняла его в спальню? Или же такая женщина, которая вечно где-то пропадала бы, не занимаясь ни детьми, ни домом? Или которая ныла бы и жаловалась, требуя больше денег?

Он знал, что хлопоты по хозяйству в их маленьком доме истощали его хрупкую жену физически и душевно, но разве он захотел бы, чтобы на ее месте была искусная хозяйка, которая высокомерно заправляла бы всем, едва пошевелив мизинцем?

Мимо с ревом пронесся поезд, и миссис Стивенс вздрогнула и проснулась. Несколько секунд она растерянно осматривалась, потом на мгновение встретилась взглядом с мужем, и он улыбнулся ей.

Глава XI

Богатый опыт поездок в Богнор научил мистера Стивенса, что после того, как поезд благополучно отъезжал от Клэпем-джанкшен, новые пассажиры появлялись в их купе очень редко.

Как правило, в Саттоне и Кройдоне садились всего несколько человек, и если кто-нибудь из них выбирал именно ваш вагон, это значило, что вам совсем уж не повезло. Но возможность такого исхода никто не отменял, и, когда они подъезжали к этим станциям, мистер Стивенс обычно считал нужным принять меры предосторожности: он подходил к окну и выглядывал наружу, опершись локтями на раму, с таким усталым и несчастным видом, как будто он стоит в переполненном купе.

Это всегда срабатывало, а после Кройдона можно было больше не опасаться, потому что в Доркинге с поезда обычно сходило больше народу, чем садилось.

Он ожидал, что девушки с рюкзаками выйдут в Доркинге, чтобы отправиться на Бокс-Хилл, но когда поезд приблизился к станции, они остались сидеть на месте. Зато – неожиданно и очень кстати – вышла женщина с ребенком. Мистер Стивенс уже решил, что она жена моряка и едет в Портсмут, и был очень удивлен, увидев, что она встает. Но не успел он усесться поудобнее, как в купе зашел солдат Армии Спасения[5] с маленькой черной сумкой, и мистеру Стивенсу пришлось снова подобрать ноги.

Тем не менее такая замена вполне их устраивала, и в появлении солдата Армии Спасения не было ничего неожиданного, потому что пассажиры, садящиеся в Доркинге, знали, что поезд приезжает заполненным и, разумеется, выбирали те вагоны, из которых кто-нибудь выходил.

А вот в Хоршеме произошло кое-что действительно удивительное. Мистер Стивенс был почти уверен, что девушки, собравшиеся в поход, сойдут здесь, и он оказался прав. Но когда поезд приблизился к станции, к выходу потянулись все сразу: не только обе девушки, но и солдат Армии Спасения, молодой человек с большими зубами и старик в гетрах, – а их места никто не занял.

Это была невероятная удача. После Хоршема оставалось ехать еще столько же, и остановок больше не предвиделось вплоть до тихого маленького Арундела, где на памяти мистера Стивенса никто никогда не выходил и не садился. Это означало, что до конца поездки они наверняка будут в купе одни, за исключением моряка. Но он в такой день был приятным и вполне подходящим соседом.

Несколько лет они ездили до Богнора в битком набитом вагоне, и этот поворот судьбы, казалось, добавил к отпуску целый час нежданного удовольствия.

Дело в том, что мистер Стивенс всегда считал путешествие в поезде сомнительным слагаемым в общей сумме счастья. Даже в переполненном купе можно усилием воли пробудить в себе слабую тень восторга, потому что мчишься через всю страну к морю; но когда внезапно перестаешь ощущать болезненное давление чужих бедер и локтей, когда вокруг оказываются свободные места и можно позволить себе роскошь раскидать журналы и газеты, раскинуть руки и ноги, – только тогда можешь триумфально отбросить сомнения.

В том жесте, каким мистер Стивенс бросил газету во вмятину, которую оставила после себя женщина с ребенком и в которую после Доркинга без труда поместился маленький солдат Армии Спасения, было нечто самодовольное. Он потянулся и улыбнулся. Он знал, что будет часто вспоминать об этом в ближайшие месяцы, потому что это был тот самый поворотный момент, когда последние тревоги остались позади, и его ждал непочатый отпуск.

Сегодняшнее утро и вчерашний вечер, несмотря на радостное волнение, еще были омрачены зловещими маленькими тучками, которые неизбежно нависают над началом отпуска. Беспокойные хлопоты перед отъездом, бремя багажа, жуткий призрак Клэпем-джанкшен и страх, что не хватит мест, – все теперь осталось в прошлом и превратилось в повод для шутки, а впереди был отпуск с его ясным, безмятежным небом, простирающийся до дальнего горизонта воскресенья, которое наступит через две недели, – и до него так далеко, что это расстояние еле-еле можно измерить в насыщенных минутах солнечных дней и звездных ночей.

Единственная оставшаяся задача – найти носильщика, который отвез бы багаж с вокзала Богнора в “Прибрежный”, – казалась детской забавой по сравнению с трудностями, которые они уже преодолели, и, когда поезд тронулся от Хоршема, мистер Стивенс подсел к Мэри и подумал: “Вот сейчас и начинается отпуск – в этот самый момент”.

Миссис Стивенс и Эрни тоже придвинулись к Дику, и семейство, снова оказавшееся вместе, поприветствовало друг друга так, словно они расставались на месяц.

Они обменялись впечатлениями о путешествии: каждый рассказал о том, что наблюдал со своего места. – Ты не видел, как горел стог сена?

– Нет, а где?

– Сразу за Летерхедом.

– Что ж ты сразу не сказал!

– Как я мог сказать в такой толпе!

– Тебе, наверное, было ужасно неудобно, мам?

– Нет! Все было хорошо, да, Эрни? О ребенке и шляпе мистера Стивенса не было сказано ни слова. Даже Эрни чутьем понимал, что надо сделать вид, будто никто ничего не заметил, и пожаловался только на резкий запах камфорных шариков, исходивший от ребенка, когда тот ерзал на коленях матери.

– Так! – воскликнул мистер Стивенс, хлопая в ладоши. – Как насчет сандвичей?

– Давайте, – согласился Эрни.

Дик вскочил и снял с полки маленький сверток, а Мэри – термос.

Они ехали мимо ровных игровых полей школы Крайстс-Хоспитал, приближаясь к широкой гряде холмов Саут-Даунс, и, когда миссис Стивенс развязала сверток и вытащила сандвичи, воцарилась тишина. Каждый с торжественностью взял себе по маленькой частичке дома. Отпуск будет долгим, и кто знает, что может случиться, прежде чем они снова попробуют домашнюю еду?

Для сумок и чемоданов вполне естественно покидать Корунна-роуд, потому что сумки и чемоданы – неприкаянные странники, которые могут жить и быть счастливыми только на тележках носильщиков и багажных полках. Но совсем другое дело сандвичи, приготовленные на кухонном столе, теперь опустевшем и одиноком: в каждом кусочке как будто слышится шелест знакомых звуков – с тем же самым шелестом с обуви сыплется тоненькая струйка песка, когда вы раздеваетесь у себя в спальне после возвращения из отпуска.

Доедая свой сандвич, Дик думал, до чего странно, что никто на свете никогда не узнает, как ощущается пустота дома с зашторенными окнами: стоит человеку переступить порог, как это ощущение рассеивается.

Пробка с хлопком выскочила из термоса, и клуб пара поплыл вверх в солнечных лучах.

– Потрясающая штука! – пробормотал мистер Стивенс, и когда Эрни отвернулся от окна, чтобы спросить, как в нем сохраняется тепло, мистер Стивенс ответил: – То-то и оно!

Он никогда не считал, что детей можно вводить в заблуждение, притворяясь, будто все знаешь, и, чтобы избежать дальнейших расспросов, снял с полки рюкзак и достал свой складной алюминиевый стакан.

Они больше не разговаривали приглушенными голосами, как это приходится делать в переполненном купе; теперь они разговаривали так, словно были в столовой у себя дома. Когда в Хоршеме их соседи вышли, по вагону пронесся порывистый и прохладный ветерок и прогнал застоявшийся воздух. Мистеру Стивенсу нравилось чувствовать, как он обдувает его лицо и треплет волосы. Дома такой ветер сочли бы сквозняком и поспешно закрыли бы окно – но здесь это было совсем другое дело.

Пейзаж за окном становился красивей прежнего. Шла уборка урожая, и работники махали им с ленивых спелых полей. Поезд миновал сад, буйно заросший ромашковыми астрами, и поле клевера с отдельными брызгами последних красных маков. Время от времени сквозь просветы между деревьями мелькали фронтоны и башенки особняков, раскидистые кедры и арки, увитые бархатными вечнозелеными растениями. Иногда они видели, как косят сухую осеннюю траву. Бледные золотые пятна, поблескивавшие в залитом солнечным светом буковом лесу, не вызывали у Стивенсов тайной грусти, потому что первые робкие шаги осени всегда возвещали об отпуске.

Когда они проезжали болотистые равнины Пулборо, миссис Стивенс скатала бумагу от сандвичей в маленький шарик и выбросила его из окна. Именно отсюда им всегда удавалось разглядеть первые намеки на море. Маленькая речка Арун, петляя по лугам, текла к далекому побережью; она была, по-видимому, приливной, потому что на ее илистых берегах виднелись клочки пены. Поезд несколько раз приближался к излучинам реки, и всякий раз она становилась все шире, ее берега – все круче, а однажды Стивенсы даже увидели чайку, сидящую на белом столбе у воды.

Теперь все были наготове. Чем ближе они подъезжали к Богнору, тем большее волнение вызывали знакомые приметы на пути, и вдруг, почти одновременно, Дик и Эрни закричали:

– Замок! Мистер Стивенс наклонился вперед, пристально вгляделся в окно и сказал:

– Да, это он! Замок Арундел, как огромная серая скала, возвышался над колышущимся морем травы. Поезд слегка изогнулся, и замок постепенно начал увеличиваться в размерах. Потом, когда они подъехали ближе, к нему стали жаться домики старого города с красными крышами, а за ним вырос ряд туманных деревьев. Они потеряли замок из виду только тогда, когда поезд нырнул под мост и въехал на вокзал.

Остановка в Арунделе была еще одной вехой на их пути. С этого момента все тревоги отступали и сменялись спокойствием. Здесь не было слышно ни топота, ни взволнованных окриков – только безмятежная тишина провинциальной станции, расположенной за окраиной города, и мягкий гул голосов с заметным сассекским акцентом. Все здесь происходило неспешно, и даже проводник чувствовал эту перемену. На других станциях он неподвижно стоял на платформе, с напряженным беспокойством глядя на вагоны, но теперь стал совсем другим человеком. Он неторопливо подошел к носильщику, стоявшему рядом с клеткой с курами, и, обменявшись с ним парой слов, шутливо просунул древко своего флажка сквозь прутья клетки. Куры нервно захлопали крыльями, проводник рассмеялся, и когда Эрни, наблюдавший из окна вагона, засмеялся тоже, тот посмотрел на него и улыбнулся. Совершенно нельзя представить, чтобы проводник улыбнулся вам на Клэпем-джанкшен!

Поезд немного задержался на прохладной станции. Было так тихо, что до Стивенсов доносились разговоры людей в соседних купе и мычание скота из грузовых вагонов, стоявших на запасном пути. Наконец проводник почти с неохотой вытащил часы, сверился с ними и резко взмахнул флажком, как бы говоря: “А теперь за работу!”

За окном простирались сплошные равнины; неискушенный наблюдатель счел бы этот пейзаж не столь красивым, как тот, который остался позади, однако для Стивенсов с каждым ярдом пути было связано множество воспоминаний. Поезд миновал белый дом, к которому вела извилистая тропинка; в прошлом году строители только-только заканчивали делать крышу, а теперь на окнах уже висели занавески, на крыльце сидела собака и в саду росли молодые деревья. Они с грустью увидели место, где в прошлом году был густой лес, а теперь осталась голая поляна, на которой среди папоротника желтели пни, а рядом с недавно проложенной грязной дорогой возвышалась куча бревен.

– Наверное, когда-нибудь все от Клэпем-джанкшен до Богнора будет застроено домами, – сказал Дик.

– Не может быть! – сказал мистер Стивенс. – Что-нибудь да придумают и такого не допустят.

Эрни спросил, что же можно придумать, и мистер Стивенс, подмигнув остальным, сказал, что маленьким мальчикам вроде Эрни больше не дадут появляться на свет и теснить взрослых, и миссис Стивенс, присоединившись к всеобщему хохоту, вдруг поняла, что смеется легко и радостно впервые за этот утомительный день.

Было около часа, когда они подъехали к Форд-джанкшен. Здесь должны были отцепить часть вагонов и направить их в Портсмут, и, когда поезд остановился, моряк беспокойно выглянул в окно. Потом он подался вперед и впервые обратился к Стивенсам:

– В Портсмут? Те охотно и почти торжествующе ответили хором:

– Нет! В Богнор! Моряк быстро подхватил свою маленькую черную сумку и бросился к двери. На платформе он с улыбкой обернулся:

– Cпасибо! Хорошо хоть я спросил. Стивенсы помолчали с минуту после того, как он ушел; все они немного выросли в собственных глазах, но в то же время чувствовали неловкость, которая возникает, когда окажешь кому-нибудь услугу. Молчание нарушил мистер Стивенс.

– Хорошо хоть, что он спросил.

– Представляете, а вдруг он узнал бы уже после приезда! – в ужасе воскликнула миссис Стивенс.

Эрни поинтересовался, что было бы, если бы моряк не спросил их и уехал в Богнор.

– Ясное дело, попал бы не туда! – ответил мистер Стивенс.

– И его оштрафовали бы? – спросил Эрни.

– Если это по ошибке, то нет. Ему бы разрешили сесть на ближайший обратный поезд.

После этого Эрни стал думать о железнодорожных служащих чуточку лучше, хотя в то, что они проявят сострадание, верилось с трудом: он скорее мог представить, что моряка за такое упрячут в тюрьму.

Дик заметил, что пара человек вышли на платформу размяться, и они с мистером Стивенсом, осмотревшись, тоже выбрались из вагона.

Станция Форд-джанкшен была унылым местом, продуваемым всеми ветрами, хотя свежий воздух бодрил, почти как море. Холмы Саут-Даунс, похожие на туманные гряды облаков, остались позади. Впереди лежала ровная местность; кое-где на далеких лугах виднелись ветряные мельницы, а по изгибающейся линии телеграфных столбов можно было проследить за ходом железной дороги.

Миссис Стивенс с тревогой наблюдала за тем, как Дик и ее муж прогуливаются по платформе. Вдруг поезд слегка дернулся, и она вскрикнула:

– Быстрей!

– Не волнуйся, просто запускают двигатель, – сказал мистер Стивенс, но немного побледнел и поспешно вернулся в вагон. На мгновение им явно показалось, что поезд тронулся.

Когда они отъехали от Форд-джанкшен, пришло время собирать вещи. Через четверть часа они будут в Богноре. Радостное волнение, охватившее всю семью, когда после Хоршема они снова оказались вместе, уже исчерпало себя и сменилось спокойным предвкушением. Они больше не показывали друг другу знакомые места, которые проносились мимо; они сидели по углам, прильнув к окнам, и ждали.

Когда поезд подъехал к шлагбауму в Барнеме, мистер Стивенс застегнул рюкзак и снял с крючка шляпу, а миссис Стивенс сунула термос под мышку. С лопаткой Эрни, которая запуталась в такелаже яхты, вышла небольшая заминка, и когда ее наконец вытащили, Дик уже высунулся из окна, собираясь подать всем знак.

– Вот мы и приехали! – сказал он и повернулся, чтобы взять свой макинтош и теннисные ракетки.

Поезд начал замедлять ход, дорогу обступили дома, и вот уже позади остались газгольдеры, которые возвещали, что путешествие подошло к концу. Вагоны мягко покатились между платформами. Они приехали.

Носильщик выкрикнул уже не очень-то и нужное: “Богнор!”

Глава XII

Если бы вас привезли на вокзал Богнора с завязанными глазами, вы сразу, как только с вас снимут повязку, поняли бы, что находитесь на берегу моря.

Потому что, хоть моря, как и на всех хороших приморских станциях, нигде не видно, вы бы заметили, что все вокруг словно высушено и обесцвечено, а широкие платформы кажутся такими свежими, будто их каждый день захлестывает набегающей волной.

В Лондоне со временем все темнеет, а на побережье белеет (за исключением, конечно, людей). В Лондоне грязь и мусор расползаются по углам и медленно копятся там, пока их не выметут. На берегу моря они разлетаются по углам, кружатся в веселом вихре и мчатся дальше.

Со стороны Богнора было бы опрометчиво показать вам море во всей его красе, как только вы сойдете с поезда: это все равно что поднять занавес в театре прежде, чем вы успеете перебрать все догадки о том, что могло бы за ним скрываться. Бог-нор знает все тонкости ремесла и до самого конца держит море в рукаве. Он дразнит вас извилистыми улочками и соблазнительными тупиками; он играет с вами, обманывает вас, снова и снова разочаровывает – и вот, когда наконец между домами мелькает что-то блестящее, вы чувствуете неожиданное удивление и благодарность.

Богнор – конечная остановка, дальше поезд не идет; если бы у него отказали тормоза, он прорвался бы за ограничители и съехал по главной улице прямо в море. Это образцовая приморская станция. Локомотив смело въезжает в город и, тяжело дыша, останавливается прямо на побережье. Потом другой локомотив берет поезд за хвост и, несмотря на сопротивление, тащит его обратно в Лондон.

Получается, что пассажирам не нужно особенно спешить: у них есть время задержаться в купе и заглянуть под сиденья. Мистер Стивенс обнаружил только выкройку из журнала своей жены, но, задумчиво ткнув в нее тростью, решил, что она не представляет никакой ценности, и оставил ее на месте. Стивенсы собрали ручную кладь и неторопливо двинулись по платформе к толпе, окружившей багажный вагон.

Они подошли как раз в тот момент, когда носильщик выгрузил чемодан, при виде которого у них потекли слюнки: он был оклеен яркими романтическими бирками отелей “Маджестик”, “Гранд”, “Метрополь” и побывал во всех уголках мира – в Венеции, в Каннах, в Риме. Некоторые бирки были наполовину содраны, как будто ничего не значили, а потрепанный бок чемодана крест-накрест пересекала широкая синяя полоса, которая делала его похожим на огромное заказное письмо. Жаль, что маленький чемоданчик Стивенсов достали следующим; он доблестно пытался сделать вид, будто на его счету тоже много путешествий, но ничто не могло заглушить дребезжания, когда его ставили на платформу, а скромная коллекция одинаковых белых бирок, казалось, смотрела на них полными слез глазами и просила прощения. И почему миссис Хаггетт не обзавелась яркими и солидными бирками с надписью “Прибрежный”? Они обошлись бы ей очень дешево, а на Корунна-роуд произвели бы настоящий переполох.

Но сейчас было не время и не место для зависти. В конце концов, какое это имело значение? Яркие бирки пахли тщеславием и самодовольством, а толстый бледный хозяин роскошного чемодана страдал подагрой, прихрамывал и опирался на трость. Мистер Стивенс подумал, что богатство может быть проклятием, и осмотрелся в поисках носильщика.

Носильщиков было много, и мистер Стивенс, изучив их, выбрал того, который был похож на омара. Семейство положило ручную кладь на его тележку рядом с чемоданом и последовало за ним по платформе к выходу.

За ограждением ждала группа людей, и один из них сразу привлек внимание Стивенсов. Он был без шляпы, в шортах цвета хаки, рубашке с расстегнутым воротником и свитере с закатанными до локтей рукавами. Его лицо, руки и голые колени загорели так, что приобрели оттенок древесины дуба, и один его вид заставил Стивенсов с волнением ускорить шаг и осторожно протиснуться сквозь толпу. Минуту спустя они увидели другого мужчину, выглядевшего точно так же, и чуть не бросились бегом.

Долговязый молодой человек с ручной тележкой взял на себя заботу о багаже, и Стивенсам очень польстило, когда оказалось, что он знает, где находится “Прибрежный”, и ему не нужно объяснять. Когда семейство вышло на площадь перед вокзалом, свежий ветер оглушил их, и им пришлось склонить головы.

– Море неспокойное, – сказал мистер Стивенс, стараясь скрыть волнение.

Было время обеда, и, когда они свернули со Стейшн-роуд на главную улицу, ведущую к Галерее, им почти никто не встретился. Повсюду они видели знакомые дома, которые приветствовали их, заставляли идти еще быстрей, будили яркие воспоминания, и даже трудно было поверить, что в последний раз они шли по этой улице год назад. Они миновали магазин пляжных туфель, которые висели снаружи, как связки бананов, и лавку, где продавали толстые леденцы-палочки (название на них пропечатывалось насквозь, так что, сколько бы вы ни сосали и ни грызли леденец, все равно в его серединке можно было прочесть “Богнор Рок”). Потом они прошли мимо магазина, на прилавке которого влажные глянцевые рыбины спали в мягкой постели из свежих водорослей, и мимо магазина игрушек, где было полным-полно лопаток, ведерок, сачков, яхт, переводных картинок и настольных игр – в них можно играть сумеречными вечерами, когда ноги слишком устали, от свежего воздуха все мысли улетучились и клонит в сон, лицо горит, а под веками чувствуется прохлада.

Дальше был магазин с открытками на вращающейся подставке, которая на самом деле не поворачивалась; здесь продавались маленькие открытки-гармошки, которые раскладывались и превращались в ленту картинок. Бакалея с унылыми пакетами саго и банками варенья из крыжовника представляла собой жалкое зрелище на фоне таких блестящих конкурентов.

Жестяные вывески раскачивались и дребезжали, навесы хлопали от порывов пьянящего ветра. Им встретились несколько человек, спешащих на обед, – бронзовых от солнца, смеющихся, взлохмаченных, с мокрыми купальными костюмами в руках. Не раз мистер Стивенс поворачивался к жене и повторял: “Давай же, побыстрей!”

Мэри увидела в зеркале свое бледное лицо и с радостью подумала, что с течением дней постепенно перестанет выделяться в толпе загорелых людей и сможет стоять рядом с ними без стыда.

На углу, где они свернули на Хай-стрит, порыв ветра сорвал с мистера Стивенса шляпу и потащил ее, кувыркая, в сторону Галереи. “Эй!” – крикнул мистер Стивенс, обогнул велосипед, погнался за шляпой и настиг ее у тротуара на другой стороне улицы. – Шляпе тут не место! – воскликнул он, возвращаясь к смеющимся членам семьи. – Больше она не увидит Богнор – вплоть до дня нашего отъезда!

На пути им встретилась большая бакалейная лавка, и миссис Стивенс задержалась у витрины.

– Как насчет пакетика хрустящей картошки? – спросила она. – К обеду?

– Ой, да пойдем же! – воскликнул мистер Стивенс. – Некогда тут бродить! Миссис Хаггетт должна сварить нам картошки. Купишь в другой раз, – добавил он чуть мягче, и они снова поспешили дальше.

Мистеру Стивенсу не терпелось добраться до своей комнаты еще и для того, чтобы сменить одежду на более подходящую для моря. Они выглядели ужасно нелепо среди людей, которые ходили с непокрытой головой, в легких рубашках и шортах. Мистер Стивенс хотел избавиться от шляпы, снять галстук, расстегнуть воротник рубашки для крикета и надеть белые парусиновые туфли.

Архитекторы Богнора явно постарались на славу, потому что Стивенсы каждый раз не могли вспомнить, за каким поворотом впервые покажется море. – Я уверен, что это здесь, – заявил Дик, когда они подошли к одной из многочисленных улиц, ответвлявшихся от Хай-стрит.

Но он ошибся. Квадратный дом в дальнем конце самодовольно загораживал вид. Мистер Стивенс рассмеялся, а Дик сказал:

– Тогда, наверное, следующий поворот.

– Говорю тебе, что третий, – упорствовал мистер Стивенс.

– Но Кларенс-роуд на полдороге уходит в другую сторону!

– А вот и нет!

– На что спорим? Но прежде, чем они успели поспорить, Дик и Эрни бросились наперегонки до угла. Мистер Стивенс видел, что они остановились как вкопанные, бок о бок, глядя вперед и прикрывая глаза от солнца. Потом Дик повернулся и крикнул:

– Угадайте, кто прав?

Но остальные уже дошли до поворота. С минуту они стояли рядом, глядя на дорогу, которая заканчивалась так, как не заканчиваются никакие другие дороги – разве что прибрежные. Между последними домами виднелись синий квадрат воды, низкий парапет и узкая полоска серебристого света.

– А я что говорил! – воскликнул Дик. – Я знал… Но его слова унесло неистовым порывом ветра, который налетел с моря, чтобы поприветствовать их.

Как только этот вид запечатлелся у них в голове, они двинулись дальше, потому что свежий воздух пробуждал аппетит; к тому же все они читали письмо миссис Стивенс, в котором она просила миссис Хаггетт приготовить к обеду пять толстых бараньих котлет. Они вышли обратно на Хай-стрит и еще три поворота спустя оказались на Сент-Мэтьюз-роуд.

Сент-Мэтьюз-роуд появилась в Богноре пятьдесят лет назад – в те времена, когда люди все еще питали слабость к декоративным колоннам и каменным дверным ручкам. По обе стороны улицы плотно выстроились высокие узкие дома; их задние стены были сложены из коричневато-желтого кирпича, фасады отделаны бледно-серой штукатуркой. Каменные ступеньки вели от железной ограды к парадным дверям, а наполовину утопленные в землю окна цокольных этажей умоляюще смотрели вверх, словно тяжесть домов была для них непосильной.

“Прибрежный” располагался по правой стороне улицы, в ее середине, и очень походил на другие дома – за исключением того, что это был “Прибрежный”. Штукатурка на фасаде этого высокого и несоразмерно узкого здания кое-где потрескалась или даже откололась кусками. Окна первого этажа были вытянутыми, но чем ближе к крыше, тем короче они становились, словно строители выделили слишком много места под нижний этаж, и поэтому им пришлось как можно больше ужать верхние. На крыльце висел горшок с геранью в проволочном кашпо, а на правой колонне жирными черными буквами было написано “Прибрежный”.

Миссис Хаггетт строго придерживалась правил хорошего тона, как и положено хозяйке приморского пансиона: она всегда провожала Стивенсов в конце отпуска и махала им от ворот, пока они не свернут за угол, но, когда они приезжали, очень старалась не попадаться им на глаза. Они никогда не видели, чтобы она – как это делали хозяйки классом пониже, – выслеживала их из гостиной, прячась между занавесками, а перед тем, как открыть дверь, она всегда выдерживала приличную, полную достоинства паузу.

Мистер Стивенс постучал; миссис Стивенс стояла рядом с ним. Эрни втиснулся на верхнюю ступеньку вместе с родителями, Дик остановился на нижней, а Мэри – в калитке. Мистер Стивенс вглядывался внутрь сквозь матовое стекло со старым знакомым узором в виде звезд. Он видел красно-бело-синее окно в дальнем конце коридора, выходившее в сад, и через некоторое время на пороге кухни появилась чья-то фигура и приблизилась к двери.

Потом дверь открылась, и перед ними оказалась улыбающаяся миссис Хаггетт.

В ее приветственных словах не было никакого притворства.

– Как я рада снова вас всех видеть – да еще в такой день!

– Прекрасный день! – сказал мистер Стивенс. – Как раз то, что нужно!

– Что верно, то верно! Миссис Стивенс! А Эрни – какой большой мальчик!

Когда она здоровалась с Диком и Мэри, в ее тоне был оттенок робости: тепла в нем меньше не стало, но появилась легкая застенчивость. Она знала эту аккуратную девушку с того самого дня, когда мать принесла ее сюда на руках, а этот тихий, симпатичный молодой человек впервые приехал сюда в маленьком шерстяном комбинезоне, когда ему было шесть месяцев, потрогал ее за щеку пухлой ладошкой и рассмеялся.

Теперь они выросли – и миссис Хаггетт чутьем отмечала в них ту особенную благовоспитанность, которая присуща только детям хороших родителей. Она знала, что если когда-нибудь Стивенсы и перестанут ездить к ней, то только потому, что Дику и Мэри захочется выбрать пансион побольше, где можно веселее проводить время и знакомиться с другими молодыми людьми. Но эти опасения не вызывали в ней ни подозрительности, ни враждебности – она только прилагала еще больше усилий, чтобы сделать им приятное, хлопотала еще больше, чтобы дать им все, на что она способна.

– Подозреваю, вы все умираете от голода! – воскликнула она.

– Да, мы слегка проголодались, – засмеялся мистер Стивенс, – и я чувствую, как пахнет чем-то вкусным. – Все уже готово! Ну, заходите же! А ваш багаж? Ага, вот и он!

Долговязый носильщик только что завернул за угол и катил их чемодан по дороге.

– Не беспокойтесь! – сказала миссис Хаггетт. – Я обо всем позабочусь. А вы заходите и отдыхайте.

Они прошли в узкий коридор с высоким потолком, в котором висела все та же знакомая картинка, изображавшая возвращение Китченера с англо-бурской войны. Они оставили верхнюю одежду на шаткой вешалке, их старинной приятельнице, и двинулись в гостиную.

Стол был уже накрыт: хлеб на деревянном блюде, масленка и судок. В центре скатерти стояла ваза со свежими, но слегка невзрачными розами, а перед каждым стулом лежали нож, вилка и аккуратно сложенная салфетка.

Они стояли рядом и молча оглядывались.

Все то же самое: старые позолоченные часы под стеклянным колпаком на каминной полке; две фарфоровые фигурки; два старых, морщинистых кожаных кресла; картинка с Грейс Дарлинг, которая гребет к маяку[6]; написанный маслом темный натюрморт с горой фруктов. Странное чувство с мягкими нотками грусти охватывает вас, когда вы входите в комнату, которая нашептывает вам воспоминания о череде прошедших лет. На каминной полке красовалась маленькая открытка с наклеенными на нее ракушками, выглядевшая несколько неуместно, словно ее только что туда поставили; Мэри сделала ее, когда ей было восемь лет, и, краснея и не поднимая глаз, утром в день отъезда подарила миссис Хаггетт. Оглядев комнату, миссис Стивенс ясно представила Дика маленьким мальчиком, забравшимся на старый кожаный диван и пытающимся разглядеть, не смотрит ли кто-нибудь из окон далекого маяка, до которого пыталась доплыть Грейс Дарлинг. Она вспомнила страшную грозу много лет назад, когда в комнате стало так темно, что пришлось зажечь газ.

Довольно долго все они молчали. Через приоткрытое окно слышались звуки граммофона в доме напротив. После ослепительной свежести улицы в гостиной было прохладно, темно и немного пахло затхлостью. Мэри опустилась на стул и напряженно замерла, миссис Стивенс громко высморкалась, а мистер Стивенс подошел к окну, сунул руки в карманы, потом вытащил их и сцепил за спиной.

Наконец он повернулся и нерешительно сказал:

– Ну, вот мы и приехали. Наступил тот странный, неловкий момент, который они переживали каждый год, – момент, когда лихорадочное напряжение, длившееся всю дорогу, спадает и угасает, и вы задаетесь неясным вопросом, что теперь делать и с чего начать. В панике вы думаете: а может, отпуск, в сущности, всего-навсего самая скучная часть путешествия?

На самом деле вы нащупываете рычаг, чтобы переключить передачу: на короткое время вы оказываетесь в нейтральной пустоте между свистящей низкой передачей дороги и высокой передачей отпуска с ее медленными плавными оборотами – и в этот момент, когда больше нет ни ясной цели, ни понимания, что делать дальше, вы склонны переплетать пальцы, переминаться с ноги на ногу и нерешительно говорить, как мистер Стивенс: “Ну, вот мы и приехали”.

Но тут Эрни, сам того не осознавая, дал отпуску ход: он внезапно развернулся и зашагал к двери.

– Я как раз успею сбегать к морю до обеда! Мистер Стивенс тут же ухватился за возможность выбраться из болота бездействия. Он быстро отвернулся от окна и добродушно хлопнул Эрни по плечу. – Нет уж! После обеда – его как раз несут! И мы спустимся к морю все вместе.

Теперь они снова набирали скорость. Услышав постукивание о ступеньки и кряхтение в прихожей, мистер Стивенс и Дик поспешили помочь носильщику с багажом. Чемодан затащили наверх и оставили на лестничной площадке, а остальные в это время забрали ручную кладь и сложили все в кучу на полу рядом с вешалкой, собираясь отнести вещи по комнатам после обеда.

В этой общей суматохе появилась новая фигура – приземистая, коренастая, уже не молодая женщина с рыжими волосами и в поношенной одежде. Она поднялась по лестнице, ведущей из кухни, и двинулась вдоль стены, неся блюдо с дымящимися котлетами и супницу с подливкой. Она ждала, никем не замеченная, в темном углу, пока чемодан тащили по коридору, и только когда проход наконец освободился и она шагнула вперед, мистер Стивенс увидел ее и весело крикнул:

– А вот и Молли! Как ты, Молли? Это была неловкая встреча: Молли стояла, загнанная в угол, с тяжелым блюдом в каждой руке. Она покраснела, опустила голову, потом подняла глаза и хихикнула.

– Все хорошо, спасибо вам, мистер Стивенс.

– Вот и славно! Молли была юной девушкой, когда Стивенсы впервые приехали в “Прибрежный”, и мистер Стивенс по-прежнему относился к ней как к ребенку. Невзрачная внешность могла бы стать ее несчастьем: широкое плоское лицо, толстый нос и бледная веснушчатая кожа показались бы отталкивающими, когда бы не ее неизменное добродушие и терпеливость, которые делали физическое уродство незаметным. Будто какая-то мощная динамо-машина вырабатывала энергию для ее маленького приземистого тела и безостановочно управляла им с рассвета до самой ночи. Создавалось ощущение, что она никогда не устает, а ее жизнерадостная улыбка никогда не меркнет.

В обычное время они с хозяйкой работали в “Прибрежном” вдвоем, но в горячую пору Молли управлялась со всем одна. Когда хлопот становилось больше, чем могла взвалить на свои хрупкие плечи миссис Хаггетт, та стремилась заглушить в себе чувство ответственности и начинала суетиться, разглаживала ногой завернувшиеся края ковра, нерешительно останавливалась в коридорах, размышляя, с чего бы начать, – а Молли тем временем прибиралась, переходя из комнаты в комнату без звука, если не считать прерывистого дыхания и шуршания грязной тряпки.

Судя по всему, Молли выходила из дома только раз в неделю: каждое воскресенье в два часа дня. Стивенсы гадали, куда она пошла, когда она с решительным, целеустремленным видом выскальзывала из калитки на Сент-Мэтьюз-роуд и торопливо удалялась быстрым, пружинистым шагом – всегда в длинном зеленом пальто, которое доходило ей почти до пяток, с бледной полоской меха на воротнике. Когда она уходила, дом казался опустевшим и дрейфовал, пока она не возвращалась ровно в девять.

Котлеты, разложенные на склонах горы картофельного пюре, выглядели великолепно, и вся семья с нетерпением последовала за ними в гостиную и расселась за столом.

Ловким движением Молли поставила блюдо прямо перед миссис Стивенс, а супницу с подливкой – у ее локтя. В следующее мгновение она уже исчезла, и Стивенсы остались одни. Это был их первый обед на море.

Глава XIII

– В июне, сразу после Троицы, у нас было страшное похолодание. Люди ходили в пальто. А у вас в Лондоне было так же?

– Да, – сказал мистер Стивенс, – и у нас похолодало в июне.

– Ага, так я и думала! – воскликнула миссис Хаггетт, как будто ждала несколько недель, чтобы ее догадка подтвердилась. – Похоже, везде похолодало. Мои июльские гости сказали, что у них в Сидкапе было то же самое.

– Да?

– Да. И, конечно, они очень радовались, что в июне, а не в июле.

– Да, тут им повезло. Последовала небольшая пауза. Обед кончился; оставался еще сыр, который только что принесла миссис Хаггетт. Мистер Стивенс думал о том, каким прекрасным был бы этот мир, если бы можно было тихонько отвести человека в сторонку и спокойно, но твердо сказать ему, что некоторые вещи, которые он делает, очень досаждают окружающим, хотя сам он этого не осознает.

Если бы только он мог отвести миссис Хаггетт в сторонку! Если бы только он мог сказать ей: “Миссис Хаггетт. У вас есть раздражающая привычка останавливаться в дверях и заводить с нами разговор, когда мы едим. Я знаю, вы думаете, что так надо, что это дружеский жест, но мы-то это терпеть не можем, нам всем ужасно неудобно, мы любим есть в одиночестве. Достаточно сказать пару слов и улыбнуться. Мы обязательно поболтаем по душам в другой раз, только – пожалуйста – не стойте в дверях!”

И миссис Хаггетт ответила бы: “Слава богу, что вы сказали, мистер Стивенс! Вы не представляете, как мне страшно придумывать темы для дружеской беседы, когда все вы сидите и смотрите на меня. Я должна поддерживать разговор, потому что это правильно… Только я часами придумываю, что сказать, а потом у меня все вылетает из головы – но и уйти я не могу. Дверь словно хватает меня за руку и держит; я изо всех сил пытаюсь найти какую-нибудь любезную фразу, которая позволит мне выбраться из комнаты, но она так и не приходит на ум…”

– Да, – сказал мистер Стивенс. – Наверняка так было везде, раз и у них в Сидкапе тоже.

– Наверняка. Мистер Стивенс наблюдал за рукой миссис Хаггетт, которая медленно скользила вверх-вниз по торцу двери.

– Тут у нас благотворительная ярмарка была в прошлом месяце. Жаль, что она уже прошла, а то вы могли бы посмотреть.

– Ну да, жаль.

– Для больницы. Там были мальчики и девочки, наряженные в зверей. Просто умора!

– Жаль, что мы пропустили. Последовавшую за этим тишину нарушил приглушенный звук – то ли щелчок, то ли треск. Эрни надеялся под шумок расстегнуть верхнюю пуговицу брюк – а то от рисового пудинга всегда надувался живот, – но выбрал неподходящее время.

– Да, – сказала миссис Хаггетт в ответ на реплику мистера Стивенса, а не на промах Эрни, – вам бы непременно понравилось.

Был только один способ помочь ей сбежать, и мистер Стивенс прибегнул к нему. Он бодро встал из-за стола, хлопнул в ладоши и беззаботно сказал:

– Ну что ж, наверняка нас ждет много других развлечений. Пойду-ка я сниму дорожную одежду, а то дышать невозможно!

Миссис Хаггетт просияла и уронила руку: ее мучения закончились. Задерживаться в дверях и вести беседы нужно было только в первый день приезда гостей.

– Ох, ну разумеется, здесь много развлечений! И к тому же вы прекрасно умеете отдыхать! – Она с радостью поняла, что нашла идеальные слова, после которых можно выйти из комнаты, ухватилась за дверь, улыбнулась и исчезла. Дверь закрылась, и мистер Стивенс со вздохом сел и принялся за сыр.

Семейство не сердилось на миссис Хаггетт, а сочувствовало ей, и, когда она сбежала, они скорее радовались облегчению ее положения, чем тому, что теперь могут снова остаться в одиночестве.

– Я вот что думаю, – сказал мистер Стивенс. – Давайте спустимся к морю и прогуляемся по берегу прямо сейчас. А потом вернемся и до чая распакуем чемодан и разложим вещи по местам. Тогда нам больше не о чем будет беспокоиться, и чемодан можно будет выбросить из головы.

Все согласились. Они почти всегда уважали тот здравый смысл, который лежал в основе планов главы семьи, и сочли прекрасной мысль отправиться на короткую прогулку вдоль моря, а уже потом разобрать вещи.

Распаковка чемодана раздражает и в лучшие времена, но ходить по комнатам со свернутыми носками и нижним бельем, развешивать верхнюю одежду по душным шкафам и раскладывать вещи по ящикам, так и не вдохнув запах моря, глупо – все равно что наказывать самих себя.

Чувствуешь дьявольское искушение бросить все как есть и день за днем нырять в чемодан, только когда оттуда что-нибудь понадобится, но тогда он превратится в призрака, который преследует тебя и не дает покоя. Чем дольше его не разбирать, тем больше в нем все перепутывается и тем труднее найти нужное.

Лучшим планом из всех было спуститься к морю, побыть там ровно столько, чтобы покатать его на языке, – а потом вернуться и нырнуть в чемодан, чувствуя покалывание соли в ноздрях и рассчитывая на долгую, неспешную прогулку вечером. Разбирать вещи можно с удовольствием, если делать это по методу мистера Стивенса.

Они гурьбой вышли из гостиной, схватили сумки, лежавшие у вешалки в прихожей, и заторопились переодеваться. Нужно было только поднять крышку чемодана и достать обувь на резиновой подошве, которую специально клали сверху.

Проведя всего несколько минут у себя в комнатах, они снова собрались у ворот, и теперь это была совсем не та компания, которая стояла здесь час назад. Если бы не их бледные лица, вы бы ни за что не поняли, что они только что приехали. Мистер Стивенс снял галстук и торжествующе бросил его в комод, расстегнул воротник и сунул булавку для галстука в карман жилета, презрительно зашвырнул шляпу на верхнюю полку шкафа и надел белые туфли на резиновой подошве. Это заняло пару минут – но как все переменилось, каким подтянутым и молодым он себя почувствовал! Он вполне мог бы подпрыгнуть и стукнуть в воздухе каблуком о каблук.

Дик и Мэри сбросили шляпы и надели парусиновые туфли, а Эрни, хотя мать сначала возражала, стащил чулки и теперь, с голыми ногами и блестящими глазами, сидел и ждал на ступеньках.

Только миссис Стивенс осталась в той же одежде, в которой приехала. Она безуспешно пыталась придумать, на что сменить свой наряд, но ни сама она, ни остальные члены семьи так и не cмогли выбрать, что ей надеть или снять; однажды она попробовала походить в белых сандалиях, но от них болели ноги, а без шляпы она чувствовала себя неловко. Мистер Стивенс предложил желтый джемпер, и она хоть и сочла это хорошей идеей, но, похоже, так и не подумала его достать. Когда все семейство двинулось по Сент-Мэтьюз-роуд, она все еще прижимала правую руку к себе – никак не могла привыкнуть, что у нее больше нет термоса. Наверное, в жилах Стивенсов текло несколько капель моряцкой крови – крови какого-нибудь старого торговца-авантюриста, который знал, что море – это свобода и могущество, и любил его исполинскую силу, нежность и свежесть. Когда его далекие потомки держались за парапет набережной, именно эта закаленная штормами старая кровь лишала их дара речи и заставляла горло сжиматься.

Мистер Стивенс и его дети любили море, в каком бы расположении духа оно ни было: они любили его, когда оно что-то тихо бормотало во сне во время отлива, когда просыпалось и с плеском накатывало на берег, когда тихими вечерами поднималось, лениво захлестывая гальку. Но больше всего море нравилось им таким, каким оно было сегодня, когда оно с диким ревом огибало волнорезы, рокотало и вздыхало в расщелинах под пирсом, разбивалось о стену набережной и осыпало их брызгами. В каждом из тысячи его голосов были разные ноты, каждый звук был полон неистовой свободы.

Волна за волной ударялись в бетонную стену и откатывались назад со стоном боли, как будто их хватало и тянуло вниз огромное морское чудовище. Бесчисленные мелкие камешки лежали неподвижно, цепенея, когда на них обрушивалась новая волна, а потом оживали и, как безумные, бросались за ней в погоню с шумом, похожим на крики огромной далекой толпы.

Время от времени Стивенсы отворачивались от ветра и набирали полные легкие воздуха; ветер пронизывал их насквозь, гладил и холодил кожу под одеждой.

Они долго стояли молча, и с каждой рассыпающейся волной неотвязные тени бухгалтерских расчетов, застывшие в глазах мистера Стивенса, становились все бледнее и бледнее. Пару раз он закрывал глаза, чтобы те отдохнули в прохладе под веками. Холод пробирался и в нос, и в горло, но самому ему, как ни странно, было тепло.

Наконец они отошли от парапета и двинулись друг за другом, растянувшись по набережной и не сводя глаз с воды.

Молчание нарушил Дик. Они прошли уже несколько ярдов, когда он остановился и осмотрелся.

– Где мама? – спросил он, и они вдруг осознали, что миссис Стивенс с ними нет.

Она совершенно точно переходила дорогу и направлялась к набережной, и они помнили, что она была с ними, когда они подошли к парапету, чтобы посмотреть на море, но теперь она пропала, и они с тревогой оглядывались по сторонам.

Люди проходили мимо туда-сюда, толпа размеренно текла, сгибаясь от ветра, – но миссис Стивенс исчезла, словно ее стерли с лица земли.

– Куда она подевалась? – поинтересовался мистер Стивенс, скрывая тревогу под ноткой раздражения.

Он никак не мог вспомнить, сколько они простояли, глядя на море: может, прошло пять минут, а может, и полчаса. Он понятия не имел, давно ли пропала его жена. Какой бы легкой и хрупкой она ни была, вряд ли ее унесло ветром. А даже если и так, кто-нибудь наверняка закричал бы, когда она пролетала мимо. Она никак не могла упасть в море, и все же… Он быстро отвел взгляд и ощутил внезапный холодок. Далекая волна – словно бы в ответ на его страхи – вынесла на гребне какой-то небольшой предмет, подняла повыше, показывая ему, и затянула обратно в мрачную серую пучину. Маленький темный предмет, размером примерно со шляпу – и, кажется, синего цвета.

Он отвел глаза; сердце бешено заколотилось, и его слегка замутило. Он сделал вид, что обшаривает взглядом толпу.

– Какая на ней была шляпка? – глухо спросил он Мэри.

– Маленькая синяя. В каждом из них нарастало паническое раскаяние. Весь день они ее упрекали, торопили, подгоняли; они ни слова не сказали о том, какими хорошими были сандвичи, и, наконец, вместо того чтобы разделить с ней радость отпуска, косились на нее неодобрительно, потому что она была одета неуместно для морского курорта, практически не обращали на нее внимания и не заметили, что она отстала, когда радостно поспешили к набережной. Они весь день вели себя с ней отвратительно.

А вдруг на нее что-то нашло? Вдруг, страдая от стыда и одиночества, она решила, что больше не хочет быть для них обузой, и, никому не нужная, тихонько спустилась к морю, чтобы утопиться…

Мэри чуть не плакала. Их окружали враждебные чужие люди, которые с довольным видом наслаждались отдыхом, которые не знали и знать не хотели, где ее мать. А вдруг она по рассеянности, не глядя, шагнула на дорогу? Может быть, ее искалеченное маленькое тело сейчас волочится по гудрону за каким-нибудь рейсовым автобусом за много миль отсюда? Эрни чуть было не закричал: “Я надену чулки, надену, надену, если ты вернешься, мама!”

Что же делать, подумал мистер Стивенс. Он знал, что люди так и пропадали, и бывало, что о них больше никогда не слышали. Вдруг это действительно ее шляпка – там, вдалеке? Внезапно он почувствовал отвращение и бешеную ненависть к морю. Солнце скрылось за плотным серым облаком, и волны стали казаться мрачными, злобными и дьявольски зловещими. Наверное, им придется идти в полицейский участок. На доске перед входом появится жуткое объявление под заголовком “Пропала без вести”: “Хрупкого телосложения, жакет и юбка из синей саржи, черные кожаные туфли с пуговицами, седеющие волосы…” О чем он только думает! Нельзя так думать! Надо взять себя в руки! Его мысли путались, как во сне. Наверное, они прервут отпуск и вернутся на Корунна-роуд. Нет! Он не сможет жить в этом доме, если ее там не будет… Соседи станут мрачно перешептываться… И ее пустая спальня… Нет! Он никогда туда не вернется! Но… но что же делать? Где…

– Вон она, – сказал Дик. – Смотрите. Он показывал на небольшой стеклянный навес в нескольких ярдах от них, напротив того места, где они стояли у парапета. Она действительно была там – пряталась в укромном уголке и рассеянно смотрела через дорогу. Налетавшие порывы ветра трепали седые прядки, выбившиеся из-под шляпки. Не прошло и минуты с тех пор, как они ее хватились, но это время показалось им вечностью.

– Что она там делает? – угрюмо спросил мистер Стивенс.

Он шагнул к навесу:

– Пойдем! Мы тебя ищем!

Она вздрогнула, обернулась и улыбнулась.

– Я и не видела, что вы пошли дальше. Я здесь прячусь от ветра.

– Я думал, ты утонула, – сказал мистер Стивенс. Все в нем дрожало, и внезапно он почувствовал, что хочет чаю. Он взял ее под руку и, потянув за собой, взглянул на ее маленькие туфли с пуговицами. – Как твои ноги?

– Спасибо, все чудесно.

Когда они добрались до подветренной стороны пирса, там уже не дуло, и ветер, больше не занимавший все их мысли, уже не мешал им все время осматриваться.

Солнце снова вышло из-за облаков, и Богнор весь кипел и бурлил. Прилив вынудил отдыхающих с шезлонгами сгрудиться на узкой полоске гальки, до которой вода не добралась. Скоро начнется отлив, и по мере того, как море будет отступать, обнажая сверкающий песок, они постепенно снова расползутся по пляжу. А пока что они так же плотно теснились на своей полоске, как коричневые пятнышки на листьях фасоли мистера Стивенса.

Другие люди, не настолько отважные, заняли все скамейки на набережной или прогуливались группами, тройками, парами – а кое-кто, хотя и очень редко, поодиночке. Толстые женщины, худые женщины, высокие мужчины, низенькие мужчины, маленькие дети и дети постарше – огромная толпа! И все разоделись, как душа пожелает.

Впервые подойдя к ним, вы неизбежно чувствуете себя не в своей тарелке. Многие, наверное, только что приехали, как и вы, – и все же вам кажется, что вы единственные новобранцы среди толп обожженных солнцем бывалых вояк. Гораздо лучше в первый день не брать с собой на пляж ни ведерок с лопатками, ни яхт, ни даже воздушных змеев. Лучше всего просто прогуляться, освоиться на море и поглазеть по сторонам.

Иногда мимо проходила компания отдыхающих, державшихся за руки и бесцеремонно растянувшихся на всю ширину набережной, и несколько человек, которых вытеснили, тщетно пытались встроиться в ряд сзади. Некоторые прогуливались по двое: молодые люди прижимались друг к другу, а пожилые пары солидно вышагивали бок о бок, так что между ними неизменно оставалась узкая полоска света. Время от времени встречалась семья, члены которой явно разругались: они шли медленно, по одному, следуя друг за другом на расстоянии нескольких ярдов, и глава семьи (обычно отец) то и дело с нетерпением ждал, пока остальные его догонят. Но тогда остальные замедляли шаг, ждали, пока он двинется дальше, и не давали расстоянию между ними сократиться. Незнакомые друг с другом люди теснились на лавочках; они сидели совсем рядом, как влюбленные, но безучастно глядели на море. Малыши падали и опрокидывали ведерки со скользкими водорослями; старики в визитках, летних шляпах и белых туфлях, пошатываясь, ковыляли мимо.

Было забавно угадывать, кто есть кто в прогуливающихся компаниях: найти матерей и отцов было легко, замужних дочерей тоже, а вот с тетушками все было немного сложнее. Иногда кто-нибудь из взрослых решительно не вписывался ни в одну из схем семейных отношений: возможно, это был муж тетушки или же старый друг – наверняка одинокий зануда, которого брали с собой при условии, что он заплатит немного больше той доли, которая с него причитается.

Однако повсюду витал дух радостной, безудержной свободы. Здесь не было ни слуг, ни хозяев, ни клерков, ни управляющих – только мужчины и женщины, объединенные общей профессией отдыхающих. Одни из них были словно круглые колышки, которые решили дать покой больным бокам, натертым от попыток втиснуться в узкие квадратные отверстия, другие – словно колышки, которые уже успели изменить форму то ли благодаря своей податливости, то ли волевым усилием и поэтому не чувствовали боли.

Никого не волновало, кто их соседи: если они улыбались, вы улыбались тоже; если они говорили, вы говорили тоже – говорили о том, что вас окружает сейчас, а не о том, что осталось позади или ждет впереди. Может быть, это налоговый инспектор помог ребенку и собрал водоросли обратно в ведерко, а может быть, отца, который его поблагодарил, неделю назад вызывали в суд, потому что он не заплатил налоги. Но кого это волнует на море?

Они оказались напротив старого отеля, отделенного от набережной газоном, и мистер Стивенс остановился и посмотрел на часы.

– Так, – сказал он. – Чемодан!

– Ой, да ну его, этот чемодан! – воскликнула Мэри.

– Понимаю, не хочется с ним возиться, но надо. Обогнув пирс, они снова оказались во власти ветра и шли, преодолевая его натиск, но иногда он внезапно прекращался, и, перестав чувствовать его сопротивление, они чуть не падали. Повернув на тихую Сент-Мэтьюз-роуд, они остановились, посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Ну и ветрище!

– Наверняка без кораблекрушений не обошлось.

– Да. Вечером надо будет посмотреть, не запустят ли сигнальные ракеты.

Когда они вернулись, гостиная показалась им меньше – возможно, потому, что сами они как будто увеличились в размерах; они чувствовали необыкновенную легкость, и хотя ветер разгладил их лица и охладил кожу, внутри у них разливалось тепло.

Глава XIV

Мистер и миссис Стивенс жили прямо над крыльцом с колоннами, в большой комнате на двоих. Здесь было электрическое освещение, а на полу лежал большой тускло-зеленый ковер, местами неприятно липнущий к босым ногам. Но это была хорошая, просторная комната с высоким окном, из которого Молли иногда высовывалась, чтобы полить герань над входной дверью.

Дети разместились на третьем этаже: Дик и Эрни делили комнату с видом на задний сад, а Мэри жила в маленькой комнатке одна. У них были только газовые рожки, потому что, когда несколько лет назад в “Прибрежный” проводили электричество, Хаггетты не сочли нужным тратиться и ограничились первыми двумя этажами. Жаль, что им не хватило предусмотрительности обеспечить электричеством весь дом.

Молли, горничная, спала еще выше – в комнатке на чердаке, куда не был проведен даже газ, и там же, за стенкой, спала миссис Хаггетт, когда других свободных мест не оставалось. Помимо комнат, в которых жили Стивенсы, на втором этаже были еще две спальни и гостиная, а на третьем – маленькая спальня, но в течение последних лет некоторые из них в сентябре пустовали.

В этом году в “Прибрежном”, помимо Стивенсов, жили только два гостя, и оба бывали здесь раньше. Один из них, мистер Бернап, занимал спальню на третьем этаже и регулярно возвращался сюда уже пять или шесть лет. Стивенсы знали, что он парикмахер, который приезжает на море в высокий сезон, чтобы восстановить душевное равновесие в местном баре. Он уходил очень рано, торопливо позавтракав в своей комнате, и обычно возвращался уже после того, как Стивенсы ложились спать.

Это был тихий, добропорядочный молодой человек, которого мистер Стивенс только однажды встретил у ворот в воскресенье днем. Тот отступил, улыбнулся и с галантным жестом сказал: “После вас”. Мистер Стивенс сделал то же самое, и, помедлив, они оба протиснулись в калитку одновременно. Это была их единственная встреча, и Стивенсы вряд ли вообще узнали бы, что мистер Бернап живет с ними, если бы не звяканье подноса с завтраком, который несли по лестнице рано утром, и не щелчок открывающейся калитки около восьми часов, когда Стивенсы еще нежились в постели.

Другой гостьей пансиона была учительница, мисс Кеннеди Армстронг. В прошлом году она уже отдыхала в “Прибрежном” и теперь снова занимала боковую комнату на втором этаже, которая совмещала в себе спальню и гостиную. Миссис Хаггетт, понизив голос, сказала Стивенсам, что мисс Кеннеди Армстронг – леди и что у нее очень хорошие связи, но все же есть в ней что-то загадочное. Она двигалась бесшумно и медленно, и, хотя Стивенсы видели ее почти каждый день, они никогда не могли разглядеть ее лица. Она всегда в последний момент скрывалась в своей комнате, или в уборной, или тихонько уходила прочь по коридору. Иногда она исчезала так загадочно, что, как казалось Эрни, наверняка умела проходить сквозь стены.

Даже если им случалось наблюдать из окна гостиной за тем, как она выходит из дома, ее лица они никогда не видели. Она не спеша шла к калитке, закрывала ее за собой, устремив вперед мечтательный взгляд, и шагала по Сент-Мэтьюз-роуд, не смотря по сторонам.

Миссис Хаггетт сказала им, что она тихая, добрая, очень застенчивая женщина – и что ее жаль.

Таким образом, дом был фактически полностью в распоряжении Стивенсов. В неделю они платили помимо прочего три фунта десять шиллингов за обслуживание и питание и еще шиллинг за судок со специями. Когда они распаковывали чемодан на лестничной площадке, вполне могло показаться, что дом принадлежит им. Мистер Стивенс, в рубашке, склонился над ним и выкрикивал имя владельца каждой вещи, которую вытаскивал. Дети постоянно бегали туда-сюда и вверх-вниз по лестнице, и миссис Стивенс не раз приходилось взывать: “Потише!”

Дик и Мэри приехали со своими маленькими сумками, так что бóльшая часть вещей в чемодане принадлежала другим членам семьи. Сверху лежали полотенца, купальные костюмы и обувь, потом – шерстяные пальто, свитеры и шарфы (разумные меры предосторожности на случай похолодания). Под ними было запасное нижнее белье и носки, а еще ниже – разные мелочи: средства для желудка, фотоаппарат, щетка для одежды и тапочки миссис Стивенс, в одном из которых была зубная паста, а в другом – синие солнечные очки (аккуратно завернутые в носовой платок). На самом дне лежал воздушный змей.

Мистер Стивенс выпрямился, вытер лоб и осторожно опустил крышку. Под столиком на лестничной площадке, где стояло чучело усача под стеклом, как раз было место для чемодана. Миссис Стивенс бегала туда-сюда, складывая свои вещи и вещи мужа в широкий ящик шкафа. Запасная одежда Эрни хранилась в специальном углу комода, потому что в комнате наверху места хватало только для вещей Дика. Она разложила туалетные принадлежности мужа на один край большой тумбы с мраморной столешницей и тазом для умывания, а свои – на другой.

Стрелки часов в гостиной приближались к половине пятого, когда вся семья спустилась вниз, разобрав чемодан и как никогда радуясь, что мистер Стивенс столь благоразумно и твердо распорядился покончить с ним до чая. Когда они собирались за столом всей семьей, то ели довольно плотно. В обычные дни, конечно, Эрни и миссис Стивенс пили чай вдвоем, потому что остальные приходили только к семи, но по субботам и воскресеньям, помимо хлеба с маслом, варенья и мармелада, к столу обычно подавали еще и пирог. Так же чаепитие проходило и во время отпуска, потому что ужин в восемь часов был легким.

Их ждала целая свежая буханка круглого хлеба на деревянном блюде, внушительного размера кусок масла (желтее, чем у них дома), варенье и мармелад, которые поставили на стол прямо в баночках с красивыми этикетками. Стивенсам так больше нравилось: они не любили, когда варенье и мармелад накладывали в маленькие стеклянные блюдечки, а хлеб предпочитали нарезать собственноручно. За прошедшие годы миссис Хаггетт хорошо запомнила их привычки, и ее не приходилось ни о чем просить; это уравновешивало некоторые мелкие неприятности, с которыми ничего было не поделать.

Дело в том, что Дик и Мэри, входя в свои маленькие комнатки, чувствовали, как у них сжимается сердце, и изумлялись, почему они раньше никогда не замечали эту чудовищную запущенность и ужасную бедность обстановки.

Может, они просто теперь хотели чего-нибудь получше? Или эти комнатки вдруг съежились, стали темными, почти убогими? Они разглядывали маленькие почерневшие газовые рожки, от которых расходился слабый веер мерцающего желтого света и которые с тонким свистом выпускали синие язычки пламени, если выкрутить вентиль на полную мощность; обшарпанные комоды; хлипкие маленькие умывальные тумбы, чьи тонкие ножки как будто шатались под тяжелыми столешницами из искусственного мрамора; массивные фаянсовые кувшины и тазы; треснувшие стаканы для зубных щеток и жалкие маленькие сероватые мыльницы – не слишком чистые, что наводило на мысль о жестокой битве, которую миссис Хаггетт вела с ветхостью и с грязью, с каждым годом сдавая позиции.

Кружевные занавески, когда-то изящно подвязанные узкими шнурами, теперь были туго стянуты широкими жесткими лентами из искусственного синего шелка – широкими потому, что нужно было прикрыть обтрепавшиеся края и дырки. Постельное белье было чистым, но так сильно село и его так туго натягивали на железные рамы кроватей, что залезть под одеяло казалось задачей почти невыполнимой.

Оконные задвижки были загнуты вверх, почернели и позеленели; в комнате Мэри с пола возле двери вырезали узкую полоску линолеума, так что обнажились голые доски, а этим кусочком закрыли протершиеся места в центре комнаты.

В течение многих лет миссис Хаггетт гордилась тем, что каждую весну в доме что-нибудь обновляли, и в этом году старый желтый линолеум с узорами, лежавший на лестнице, сменился ярким ковром, который с наглостью дешевой вещи глазел на старые выцветшие перила. Дик и Мэри боялись даже думать о том, сколько миссис Хаггетт, должно быть, пришлось копить и откладывать, чтобы позволить себе этот ковер, но его крикливые цвета словно глумились над ней и превращали ее благородные намерения в жалкие, почти комичные потуги.

Ковер был единственной новой вещью, появившейся в доме в этом году, и его вопиющая вульгарность, казалось, вынудила окружающие его старые предметы обстановки пасть духом и сдаться.

И все же Стивенсы старались не обращать на это внимания. Они знали, что миссис Хаггетт ведет молчаливую борьбу с привлекательными апартаментами в отелях, где висят гирлянды лампочек и откуда льется громкая музыка, разносящаяся по всем улицам. Они знали, что отдыхающие, которые живут в бунгало или приезжают всего на день без ночевки, истощают все душевные силы миссис Хаггетт, но она никогда не жалуется и, решительно сжав губы, продолжает драить, полировать, готовить, улыбаться, в глубине души понимая, что видимость удобства, блеска и процветания – это последняя непрочная нить, которая еще связывает гостей с ее пансионом.

Так что голодные Стивенсы весело поспешили в маленькую гостиную, где стоял легкий кисловатый запах, словно где-то здесь хранились яблоки. Они рассмеялись, когда миссис Хаггетт, улыбаясь, поздравила их с тем, что они так быстро разобрали вещи, и принялись за толстые ломти хлеба с вареньем, стараясь не смотреть на резиновый носик, который появился у старого розового чайника за прошедший год.

Да и в конце концов, так ли уж важны эти пустяки? Их не было дома весь день, и возвращались они только для того, чтобы поесть и поспать. Пусть матрасы кое-где сбились комками, зато постельное белье было чистым, и какое значение имеют пара-тройка комков для тела, одурманенного свежим воздухом, омытого морем и закаленного солнцем и ветром? Пусть мясная подливка иногда была жирноватой, а рисовый пудинг – бледным, но зато им служила утешением безупречная порядочность миссис Хаггетт. Предназначенный для них бараний бок ни разу не уменьшился даже на самый маленький, самый неприметный кусочек – хотя от этой части туши нечестной хозяйке легче всего потихоньку отрезать немножко, – и ни разу за все годы отдыха в “Прибрежном” миссис Хаггетт не подала им повода тайно проверить, не стало ли меньше лимонного сока.

Глупо досадовать из-за трещины в тарелке, если сама тарелка чистая, и мистер Стивенс, скользнув по ней взглядом, немедленно накрыл эту трещину ломтиком хлеба, который, в свою очередь, покрыл щедрым слоем варенья.

Тон беседы за чаем омрачился резкой ноткой: Эрни предложил взять на море яхту и запустить ее в плавание.

Дик сказал: “Да ты что! В таком-то море! Она вдребезги разобьется”, и на лице мистера Стивенса промелькнуло одобрение. После неприятной утренней сцены прошло совсем немного времени, а мистер Стивенс хотел, когда яхту подвергнут первому в этом году испытанию, судить о ней беспристрастно. Он был рад, что предложение Эрни отверг Дик, а не он сам: в противном случае могло показаться, будто он затаил обиду, хотя на самом деле он не сердился ни на яхту, ни на Эрни. Ему просто хотелось избежать разговоров о яхте и даже не видеть ее по крайней мере до завтра.

Эрни предпринял слабую попытку отстоять пригодность яхты к плаванию, но потом, ко всеобщему облегчению, сдался.

В первый день отпуска, пожалуй, труднее всего по-настоящему насладиться прогулкой после чая. Усталость от дороги начинает сказываться, вам по-прежнему слегка неловко, и вы стесняетесь других отдыхающих, которые явно чувствуют себя как дома. Идти на пляж играть в крикет или в салки-пересекалки[7] в первый же вечер – все равно что бежать впереди паровоза; мистер Стивенс даже за подзорную трубу никогда не брался, пока новизна впечатлений не начинала притупляться.

Вдохновение, которое вы испытали при виде моря, уже прошло, и ноги побаливают от впервые надетой после долгого перерыва парусиновой обуви.

Но это не означало, что прогулка после чая была скучной; это означало только, что единственный раз за весь отпуск Стивенсам пришлось приложить небольшое усилие, чтобы насладиться ею.

Когда они шли от пансиона к набережной, мистер Стивенс помалкивал: он изо всех сил пытался окончательно разрешить вопрос, который давно уже занимал их умы.

В Богноре есть два вида купален: обычные, похожие на будку часового, только побольше, и куда более просторные, с маленькой террасой спереди. Пять лет назад, когда мистер Стивенс зимой получил десять фунтов за сверхурочную работу, они решились снять купальню с террасой. Это была настоящая роскошь: возможность отдохнуть в прохладе, вдалеке от потной толпы на пляже, позволяла им вырасти в собственных глазах. Все вместе на террасе они не помещались, но зато можно было подняться на нее и спуститьcя обратно, по очереди посидеть на ней или постоять, облокотившись на перила, а мистер Стивенс всегда мог выбить об эти перила трубку, не дожидаясь, пока терраса освободится.

Однако большая купальня стоила намного дороже обычной, и с тех пор они ни разу не снимали ее, пока пару месяцев назад не задумались об этом снова. Дик и Мэри теперь оба вносили свою долю в общую сумму расходов на отпуск, и вопрос заключался в том, потратить ли лишние деньги на какие-нибудь приятные мелочи или же выложить все сразу за купальню с террасой.

Выбери они купальню, им пришлось бы платить по пятнадцать шиллингов каждую неделю, а тридцать шиллингов можно было бы потратить на многие другие вещи: на второе яйцо к завтраку, на дополнительную автобусную прогулку, на креветочную пасту к чаю и, может, на билеты в театр – и это все, конечно, хорошо, но не совсем то же, что собственная терраса.

Они обдумывали этот вопрос со всех сторон, и каждый раз все заканчивалось тем, что кто-нибудь говорил: “Давайте решим позже”.

Но теперь не было никакого “позже”: за купальню всегда платили в первый же вечер во время прогулки, и, хотя все молчали, каждый знал, что у другого на уме.

Поэтому, когда мистер Стивенс сделал паузу и спросил: “Ну что?”, все прекрасно поняли, что он имел в виду. Они свернули на набережную и оказались в двух шагах от маленького киоска – бюро аренды купален.

– Ты имеешь в виду – с террасой или нет? – спросила Мэри.

– Да.

Они остановились. Идти дальше, пока решение не будет принято, не имело смысла; они мешкали у парапета, и только пирс отделял их от киоска.

Сейчас на набережной было не слишком многолюдно, но отдыхающие только начали выходить на прогулку после чая. Сильный ветер сменился легким бризом, и море отдало детям полоску сверкающего песка. Тут и там виднелись остатки гордых замков, которые оно днем превратило в руины: гладкие холмы, с которых смыло зубчатые стены, и неглубокие занесенные илом рвы.

Никто из Стивенсов, похоже, не был готов взять на себя ответственность. Они знали, что им предстоит принять решение, которое может как сделать отпуск незабываемым, так и испортить его. Если они снимут купальню и она не оправдает ожиданий, то на каждом углу их будут преследовать удовольствия, которые они могли бы позволить себе на эти деньги; но если они откажутся от этой затеи, их будут точно так же неотвязно преследовать торжествующие лица людей, у которых купальня есть, – и им придется тихонько пробираться к морю, сгорая со стыда и осознавая свою бедность и заурядность…

В конце концов решение принял Дик. Он постоял неподвижно, глядя на море, и вдруг повернулся:

– А почему бы и нет? Отдыхаем мы только раз в год.

– Да, давайте! – подхватила Мэри, и уже через секунду вся семья нисколько не сомневалась в том, что надо делать.

Эрни был в восторге. Его яхта сможет гордо стоять в купальне всю ночь, как лодка в сухом доке, и больше не будет валяться, словно бесполезная игрушка, в чулане под лестницей в “Прибрежном”.

Миссис Стивенс на самом деле было все равно: в воду она не заходила, поэтому удобство большой купальни для нее ничего не значило, и в глубине души она предпочитала сидеть в шезлонге на людном пляже, чтобы вокруг кипела жизнь. Она, в отличие от всех остальных, хлопотала по дому в одиночестве, и отпуск, даривший ей возможность побыть в окружении толпы, вносил хоть какое-то разнообразие…

– Хорошо, – сказал мистер Стивенс. – Единогласно.

Они направились к киоску за пирсом, высоко подняв головы. Их охватило то внезапное радостное волнение, та внезапная гордость, которую испытывают осторожные люди, когда в редких случаях отваживаются выбиться из общего ряда. Они больше не смотрели на других отдыхающих с робостью и завистью; приняв решение, они возвысились над толпой и теперь с жалостью и оттенком презрения поглядывали на толстого лысого мужчину, который вышел из маленькой, обыкновенной, дешевой купальни без террасы.

Но тут их надежды рухнули, потому что, когда мистер Стивенс подошел к окошку, они увидели, как человек внутри покачал головой. Они и забыли, как мало в Богноре больших купален и как много народу приезжает на отдых в это время года. Это покачивание головой означало, что все занято, и внезапно они поняли, что отпуск будет отвратительным, и страшно разозлились на самих себя за то, что не приняли решение еще месяц назад и не написали письмо, чтобы заранее заказать купальню. Поразительно, как это они вообще думали, что отпуск возможен без нее? Они посмотрели сперва на убогие домишки, темные и тесные, стоявшие прямо под стеной набережной, а потом на ряд сверкающих крыш под кронами далеких деревьев и на блестящие террасы, где сидели красивые люди. У них должна быть купальня! Они заплатят, чтобы им ее освободили, они отдадут все до последнего пенни, продадут что-нибудь ценное, лишь бы заполучить ее!

Они увидели, как мистер Стивенс с тревогой взглянул на них, но потом его губы сжались, он снова отвернулся и быстро и с жаром заговорил с человеком за окошком. Они видели, как клерк слушал, подозрительно и слегка нетерпеливо глядя поверх очков, и с сомнением листал страницы лежащей перед ним книги, а мистер Стивенс чуть не свернул себе шею, чтобы посмотреть, что в ней написано.

Затаив дыхание, они наблюдали за тем, как клерк поднял глаза и сказал что-то, что заставило мистера Стивенса энергично закивать, полезть в нагрудный карман, вытащить бумажник и дрожащими пальцами извлечь купюру – и тут дети так обрадовались, что их ноги, казалось, вот-вот оторвутся от земли. Что-то случилось – и притом что-то хорошее, потому что мистер Стивенс обернулся и одарил их лучезарной улыбкой.

Когда он отошел от киоска, они окружили его.

– Что произошло?

– Не было свободных?

– Получилось? Мистер Стивенс сначала хотел ответить: “Угадайте!”, но это было бы глупо с его стороны.

– Все устроилось, – сказал он. – Сейчас все купальни заняты, ничего не осталось, – в этом году они пользуются бешеным успехом, – но одна освобождается во вторник вечером, и мы сможем получить ключ в семь часов.

– Чудесно!

– А какая?

– “Кадди”, третья с конца.

– Пойдем посмотрим! Они прошли по набережной и осмотрели купальни сзади; названия почти везде были написаны над входом, так что определить, какая будет принадлежать им, они могли только по ее расположению. Потом спустились на пляж и медленно обошли их спереди.

– Вот она – “Кадди”! – сказала Мэри, понизив голос.

– Да, это она. Им досталась лучшая из всех, решили они. Она выглядела поновее, и терраса была чуть выше, чем в соседней.

– Займем ее во вторник и сэкономим пять шиллингов, – сказал мистер Стивенс. – Съездим лишний раз на автобусе в Арундел.

Лучше и быть не могло: они сэкономят пять шиллингов, а купальня принесет им еще больше радости, потому что придется подождать. Теперь она все равно что принадлежит им; завтра они будут проходить мимо, смотреть на нее и представлять, как отдыхают в ее тени – сидят на террасе, развешивают купальные костюмы на перилах, – а потом, во вторник вечером, они откроют дверь, сядут у самого входа и будут смотреть на залитое лунным светом море, а слабый ветерок будет доносить до них тихую мелодию оркестра.

Они долго гуляли по пляжу, оставили позади Олдвик и дошли почти до Пагама. Они надели на палку жестянку, и когда миссис Стивенс запустила в нее большим камнем и сбила ее с первой попытки, все радостно закричали. Эрни плюхнулся на спину и стукнул в воздухе каблуком о каблук, а мистер Стивенс похлопал жену по спине, и она поняла, что ее удачный бросок был предзнаменованием прекрасного отпуска.

Ближе к закату они молча двинулись обратно, и их длинные тени простирались перед ними на песке.

Глава XV

Эрни заснул во время ужина, хотя и отрицал это – вяло, но с негодованием.

На ужин были говядина, холодный рисовый пудинг, хлеб с маслом и сыр – не более чем перекус, потому что они плотно поели за чаем. Принесли ящик эля для мистера Стивенса, а за время их прогулки в углу у камина появилась превосходная, проверенная временем вещь.

Это была большая керамическая бутыль с разливным имбирным лимонадом, вкусным в жаркие дни, согревающим в холодные вечера, а еще дарящим необыкновенное чувство удовлетворения: когда вы открываете краник и наливаете себе стакан, ничего не надо платить – и пенни в прорезь опускать не надо.

В этом году они решили отказаться от лимонного сока, предположив, что именно из-за него в прошлом сентябре у них болели животы. Вместо этого они заказали две бутыли имбирного лимонада, которого должно хватить как раз на две недели, если регулировать количество выпитого, время от времени откручивая крышку и замеряя уровень палочкой. Когда Эрни был маленьким непослушным мальчиком и в комнате никого не было, он умудрялся так поворачивать голову, чтобы, открыв краник, можно было ловить струйку губами. Но теперь он больше этого не делал: опыт научил его, что лимонад, попадавший ему в рот, не стоил ни того, что проливалось мимо, ни неприятных ощущений в горле, потому что напор был слишком сильным и он не успевал глотать.

В середине ужина пришлось включить свет. В последние дни отпуска им придется включать его еще до того, как сесть за стол, но отдых в сентябре тем и хорош, что в этот последний час перед сном можно любоваться огнями набережной и сиянием пирса в темноте.

В разгар лета к концу длинного дня на открытом воздухе солнце может стать едва ли не в тягость. Вам почти ненавистно это бледное сияние, которое упрямо цепляется за небо на западе, даже когда вы ложитесь спать; вы задергиваете шторы, но в комнате все равно еще светло.

Но в сентябре наступающие ночи добавляют в панораму дня новую сцену: музыка оркестра льется словно из короны сверкающих драгоценных камней, а приглушенные голоса, мягкий шелест резиновых подошв по набережной, гирлянды лампочек и блеск отражающихся в море звезд привносят нечто романтическое в дневной гул.

У каждого из Стивенсов были собственные представления о том, как лучше провести последний час перед сном, когда дневная жара уходит вглубь материка и с моря дует прохладный бриз, который овевает их пылающие лица.

Дик и Мэри обычно отправлялись на прогулку вместе. Они никогда не продумывали маршрут заранее, а нарочно шагали куда глаза глядят, руководствуясь сиюминутными желаниями и мыслями, которые приходили им в голову по дороге. Иногда они просто бродили туда-сюда по набережной, иногда сидели и слушали оркестр или пили кофе в ярко освещенном кафе. Если начинался отлив, они спускались на пляж и прогуливались среди бесформенных каменных глыб и водорослей, которые зловеще блестели в свете огней пирса. Там, внизу, было темно и таинственно. Иногда они проходили через весь город, оставляя море позади, и долго гуляли по узким проселочным дорогам.

Когда ужин закончился, Мэри взяла плащ, а Дик поднялся к себе, чтобы надеть свитер под спортивный пиджак.

– Сегодня вечером мы ненадолго, – сказала Мэри. – Спокойной ночи, мам, – я думаю, ты уже ляжешь спать.

– Наверняка, – уверенным тоном отозвалась миссис Стивенс.

В первый вечер никто больше ничего не хотел делать; все были на ногах с семи утра, день выдался напряженным, и разговоры к концу ужина потонули в зевках. Эрни уже откровенно дремал, и миссис Стивенс сама была почти в таком же состоянии. – Я иду наверх, – сказала она. – Давай, Эрни. Пора в кровать.

– Я поднимусь через полчаса, – сказал мистер Стивенс, доставая трубку.

Эрни уснул сразу же, как только его голова коснулась подушки в маленькой комнате на третьем этаже. Миссис Стивенс машинально подоткнула ему одеяло, укрутила газ до минимума и спустилась в свою большую спальню. Даже на то, чтобы раздеться, требовалось усилие, и она с довольным вздохом забралась в широкую бугристую постель.

Они с мужем всегда клали посреди кровати валик – не столько из-за того, что в их отношениях появилась отчужденность, сколько из-за того, что в середине матрас был сильно продавлен, и они постоянно сползали в эту впадину и наваливались друг на друга. Идея с валиком оказалась удачной: он служил опорой для них обоих.

Сегодня она слишком устала, чтобы думать о комках в матрасе, но завтра, когда придет время ложиться, она тщательно распределит их руками и ногами, чтобы они заняли правильное положение. К счастью, комки в “Прибрежном” можно было сдвигать, придавая им разную форму, и, если все сделать как следует, кровать могла даже стать удобнее.

Внизу, в гостиной, мистер Стивенс неспешно набивал трубку. У него тоже были планы на этот час после ужина – планы, которые вели его тропинками, известными лишь ему одному. Он не скрывал своих намерений, в них не было ничего тайного, но никогда и не обсуждал их с членами семьи, а те никогда не задавали вопросов. Он любил, чтобы небольшой отрезок дня полностью принадлежал ему, и в некотором смысле этого вечернего часа он ждал больше всего.

“Герб Кларендонов” располагался немного поодаль от моря, на перекрестке, откуда с одной стороны открывался вид на оживленную Хай-стрит, а с другой – на узкий старинный переулок. Это было вычурно обставленное, но уютное место – классом повыше, чем обычный паб, и все же не ресторан, какой должен быть в отеле. Окна бара выходили в переулок; в зале стояло множество удобных плюшевых кресел, а в отгороженном уголке у большого окна можно было с огромным удовольствием провести часок с трубкой и стаканом пива. Хай-стрит проходила достаточно близко, чтобы сюда докатывались отголоски городской суеты, но при этом достаточно далеко, чтобы можно было насладиться спокойствием тихой заводи. Густой, пропитанный табачным дымом воздух успокаивал взвинченные нервы, а ко времени закрытия мистеру Стивенсу как раз начинало хотеться спать.

Много лет назад он завел обычай после ужина заглядывать в “Герб Кларендонов”; туда он шел по Сент-Мэтьюз-роуд и Хай-стрит, а обратно возвращался по набережной, чтобы еще разок подышать морским воздухом.

Дома у него никогда не было привычки заходить в бар “Единорога” или любого другого местного паба – не потому, что он этого не одобрял, а просто потому, что предпочитал выпить пива за ужином, а после рабочего дня любил прогуляться на свежем воздухе перед сном.

Но в отпуске очень полезно отказаться от повседневных привычек. Чаще всего мистер Стивенс заводил знакомства с парой-тройкой людей того же сорта, что и он сам, – людей, у которых не было желания участвовать в бесконечных заказах выпивки на всех за чей-нибудь счет, которые благоразумно предпочитали платить за себя сами и никому не быть обязанными, которые любили спокойную беседу, но время от времени могли и вступить в дружеский спор. Иногда старые знакомые возвращались в следующем году, а то и два-три года подряд, но всякий раз их круг оказывался немного другим, и только мистер Стивенс регулярно приезжал каждый сезон.

В прошлом году общество в “Гербе Кларендонов” было особенно приятным. Все четверо познакомились в день приезда мистера Стивенса. Будто бы какая-то высшая сила предназначила им стать друзьями: они переместились в отгороженный уголок с кружками пива и завели такую спокойную и непринужденную беседу, словно были знакомы всю жизнь. Никогда прежде мистера Стивенса так не злило монотонное напоминание бармена: “Джентльмены, пожалуйста, пора!” Каждый вечер оно так грубо врывалось в их уголок, что все четверо резко поднимали глаза на часы и восклицали: “Нет, конечно, еще рано!”

Мистер Монтегю, адвокат, один из самых приятных людей, которых мистер Стивенс когда-либо встречал, вспоминался ему на протяжении всего года.

Он, вероятно, был важной персоной, и мистер Стивенс никогда раньше не сходился с подобными людьми так непринужденно и по-дружески. В последний вечер мистер Монтегю пригласил мистера Стивенса к себе в гости – он жил в особняке под Годалмингом, как было указано на его визитке. Несколько недель спустя он повторил приглашение в письме, но инстинкт мистера Стивенса воспротивился и в итоге победил в нем восторженное желание поехать.

Это не был инстинкт человека, который знает свое место в обществе, а желание поехать, в свою очередь, не было порождено снобизмом, потому что ни разу в жизни мистер Стивенс не испытывал такого удовольствия и такой гордости, как когда постепенно обнаружил, что их с мистером Монтегю объединяет душевное родство.

Но именно эта общность, эта легкость, с которой они обменивались мыслями, заставила мистера Стивенса отклонить приглашение. Другой поехал бы исключительно ради того, чтобы потом похвастаться друзьям, но мистеру Стивенсу такая мысль и в голову не приходила. Он трижды начинал писать ответ, прежде чем результат его удовлетворил; в конце концов он отмел деловые встречи в качестве повода для отказа и с радостью ухватился за ветрянку, которой Эрни заболел как нельзя кстати.

Он убрал письмо мистера Монтегю в свой личный ящик в ожидании того дня, когда сможет отправиться в особняк и когда ему не будет стыдно послать мистеру Монтегю ответное приглашение. Их знакомство дало ему понять, что в нем самом есть нечто такое, что позволит и ему стать владельцем подобного особняка, как только представится шанс. Как и когда этот шанс ему представится, мистер Стивенс не знал, но внутренний голос весь год нашептывал, что он не проведет на Корунна-роуд всю жизнь. Начал слышать этот шепот он как раз после того, как подружился с мистером Монтегю.

Третьим в их компании был мистер Сандерсон, жизнерадостный пожилой коммивояжер, совсем не похожий на мистера Беннета, пристававшего к Стивенсам утром по дороге на станцию, а четвертым – очень веселый, очень толстый, очень лысый мужчина, который попросил, чтобы его называли просто Джо. Никакая другая четверка не сумела бы выйти по настолько разным тропинкам на ровную дорогу приятельских отношений, которая брала свое начало в “Гербе Кларендонов”.

Мистер Стивенс надеялся, что встретит кого-нибудь из них; рассчитывать, что в этом году приедут все трое, было бы уже слишком, но, может, он найдет интересных новых друзей, которые их заменят.

Он вышел в коридор и вытащил из-под вешалки в прихожей свою прочную трость. У ворот он приостановился, чтобы раскурить трубку, и направился по Сент-Мэтьюз-роуд в сгущающейся темноте. Долгое время он гадал, увидит ли мистера Монтегю, то думая, что да, то думая, что нет.

А потом, конечно, есть ведь еще Рози, которая почти наверняка там, и он тихонько улыбнулся сам себе, сворачивая на ярко освещенную Хай-стрит.

К Рози, работавшей за стойкой бара, мистера Стивенса тянуло так, что это почти пугало – ее очарование было совсем иным, нежели обаяние мистера Монтегю, – и все же его тянуло к ней, и ему это очень нравилось.

Вряд ли это было физическое влечение, потому что Рози была женщиной очень пышной и уже не слишком молодой, и все же он не мог отрицать – да на самом деле и не хотел отрицать – того, что она взывала к низменным инстинктам его натуры. Он был доволен тем, что его низменные инстинкты не такие, как у других мужчин, поэтому чувства к Рози не вызывали у него ни страха, ни стыда.

Она волновала его и дарила ему ощущение счастья, потому что будила в нем безрассудные инстинкты, не потакая им, что было бы и унизительно, и опасно. В ее дерзких голубых глазах, казалось, таится огромное, почти пугающее знание тех глубин, в которые разгоряченная кровь способна увлечь мужчину и женщину; это были глаза авантюристки – щедрые, бессовестные, безжалостные, – но он мог смотреть в их наглые глубины и смеяться, потому что благодаря ей осознавал и собственную силу.

У нее была прелестная манера искоса поглядывать на него, надув губы, и он чувствовал себя веселым озорным мальчишкой, который водит ее за нос. Она нравилась ему, потому что, когда он говорил откровенно и просто, с деланной невинностью, она не верила ни единому его слову, и ее глаза отвечали: “Нечего мне лапшу на уши вешать! Уж я-то тебя знаю. Ты из тихих, да-да, из тихих и опасных. И ты еще рассказываешь об отдыхе с женой и детьми? Тоже мне! А теперь давай, скажи, кто она на самом деле?”

С ней он чувствовал себя настоящим повесой, и это было приятно; ему нравились ее искусные намеки на то, будто бы за ним тянется след разрушенных семей. Он брал свою пинту пива и уходил с выражением, которое говорило: “Ну, Рози, ничего-то от тебя не скроешь!”

Ему было немного не по себе при мысли о презрении, которое отразилось бы в ее глазах, узнай она, каков он на самом деле, и все же казалось, что она изобразила бы это презрение лишь для того, чтобы скрыть восхищение – восхищение, каким все женщины, подобные ей, должны втайне проникнуться к простому честному мужчине, которому нечего скрывать.

Да, ему нравилась Рози. C ней отпуск становился куда лучше. Особенно волнующим было то, что семья ничего об этом не знала.

Они проходили мимо “Герба Кларендонов” по дороге от вокзала, но тогда он едва взглянул на него. Днем здесь было скучно и неинтересно, и даже Рози, подумал он, выглядела бы не совсем так, как в веселом вечернем свете.

Но теперь, уже приблизившись к бару, он вдруг – совсем неожиданно – решил, что не пойдет туда сегодня вечером. Он очень устал и чувствовал себя вялым из-за душевного переутомления.

С Рози и особенно с новыми друзьями, с которыми ему предстояло встретиться, очень многое зависело от первого впечатления. Если блеснуть остроумием в обществе новых знакомых при первой встрече, он будет пользоваться репутацией весельчака все две недели, но он был уверен, что сегодня не придумает ничего толкового. Из-за усталости его могут счесть занудой, и каждый последующий вечер люди, с которыми он больше всего хотел бы поговорить, будут его сторониться.

Рисковать не стоит: он просто пройдет мимо и заглянет в окно, чтобы убедиться, что Рози все еще там.

Окна были матовыми снизу и скрывали сидящих за столиками людей от посторонних глаз, но барная стойка, за которой стояла Рози, была чуть-чуть приподнята над полом, и если она там, то он легко сможет увидеть ее с другой стороны дороги.

Он перешел улицу, не доходя до двери, чтобы не столкнуться лицом к лицу с кем-нибудь из старых знакомых – а то еще затащат его внутрь. Он остановился напротив “Герба Кларендонов”, но ему пришлось немного подождать, пока отъедет автобус, загораживавший окно.

Там было так же ярко и весело, как всегда; тени посетителей проплывали туда-сюда среди силуэтов пивных кружек. А вот и Рози! Он увидел ее между двумя мужчинами у стойки. Рози была в ярко-синей блузке, а за ее спиной возвышались великолепные стеллажи: в каждой декоративной нише стояли бутылки со стаканами и лежали сигареты, за каждой полкой висели маленькие зеркала, а роскошный красно-золотой кассовый аппарат был таким красивым и так сверкал, что мистер Стивенс был почти готов к тому, что сейчас вот-вот заиграет музыка и все начнет медленно вращаться.

Он некоторое время наблюдал, как она разговаривает с лысым мужчиной; потом она отошла к стойке, чтобы обслужить другого посетителя, и исчезла из его поля зрения.

Он был практически уверен, что она будет на месте: она стала все равно что частью “Герба Кларендонов”, и он не мог представить бара без нее. Увидев ее через окно, он почувствовал, как развеялись последние тревоги этого дня, и теперь все, чего он хотел, – это лечь в постель.

Он пересек дорогу, прошел через Галерею, миновал театр и спустился на набережную. Вдалеке, за полосой песка, бормотало море. Оркестр играл, но он не остановился – только зашагал в такт задорному маршу. Чем дальше он шел, тем больше редела толпа; свежий вечерний воздух бодрил тело, но словно убаюкивал разум. Луна еще не взошла, и на Сент-Мэтьюз-роуд после ярко освещенной набережной было очень темно. Он хорошо знал, где находится “Прибрежный”, но все же один раз по ошибке остановился, еще не дойдя до него.

Плащ Мэри висел в прихожей: значит, дети вернулись и легли спать. Он прошел в гостиную, отхлебнул эля из бутылки, которую открыл к ужину, и присел на несколько минут, чтобы докурить трубку.

Время от времени, смеясь и разговаривая, за окном проходили отдыхающие, но, когда их голоса уже было не различить, становилось так тихо, что он слышал далекий, похожий на звон колокольчика шум в ушах.

Вчера вечером в это же время он докуривал трубку в гостиной у себя дома. Поверить невозможно. Казалось, это было неделю назад, месяц назад. Он вспоминал сегодняшние события и удивлялся, как много всего могло произойти за один день. Носильщик Райслип, их несостоявшийся попутчик мистер Беннет, люди в поезде – все они превратились в туманные силуэты полузабытого прошлого. Даже Корунна-роуд казалась далеким воспоминанием.

Но он знал, что время движется равномерно только по циферблату часов – для людей оно может еле ползти и почти останавливаться, мчаться, перескакивать через пропасти и снова ползти. Он знал – и это вызывало у него легкую грусть, – что в конце концов время всегда наверстывает упущенное. Сегодня оно двигалось на ощупь, как паровоз в тумане, но с каждым часом оно будет набирать скорость, и дни пролетят мимо, как маленькие перегонные станции. Через две недели, в последний вечер отпуска, он будет сидеть в этой самой комнате, думая о том, что первый день, казалось, был только вчера, и сожалеть о потерянном времени…

Однако это было глупо; гораздо лучше измерять отпуск часами и минутами, сотнями часов, тысячами минут, каждая из которых густо насыщена интересными событиями.

Погода была великолепной. Прогнозы обещали, что она останется такой надолго. Что-то подсказывало ему, что этот отпуск будет лучшим в их жизни.

Он допил пиво, положил трубку на каминную полку и убрал разбросанные вещи по местам. Потом подошел к двери и выключил свет.

Луна уже взошла и вовсю светила через красную полоску цветного окна в коридоре. Он вспомнил, что прошлым вечером видел луну сияющей над Хрустальным дворцом у себя дома, и, тихо поднимаясь в спальню, подумал о безмолвном маленьком домике на Корунна-роуд, где ступени лестницы время от времени потрескивали в тишине, сжимаясь от прохлады, пришедшей на смену дневному теплу.

Глава XVI

Двое рыбаков в одинокой маленькой шлюпке были единственными, кто видел восход солнца над Богнором воскресным утром; две маленькие темные фигурки в свитерах рывками вели лодку по спокойному сумеречному морю бутылочно-зеленого цвета. Лодка врезалась в пляж со скрипом, который эхом прокатился по безмолвному побережью, и они вытащили ее на берег, чтобы не захлестнуло приливом. Они закинули корзины за плечи и вышли на пустынную набережную; их дыхание клубилось в воздухе маленькими седыми облачками.

Богнор дремал после долгого беспокойного дня, проведенного под субботним солнцем; ни одно окно на побережье даже не моргнуло занавешенным глазом, когда рыбаки проходили мимо, мягко шлепая резиновыми сапогами. За ними чернел угрюмый пирс, похожий на скелет гигантского чудовища, зарывшегося передними лапами в море. Звезды гасли, и вдалеке – между морем и пологим хребтом холмов – поднималось слабое янтарное свечение, испещренное тоненькими полосками облаков.

Рыбаки по природе своей не циничны – иначе эти двое могли бы скривить губы при виде рядов бледно-серых спящих домов, могли бы представить, как через два часа, когда день уже вступит в свои права, люди по обеим сторонам дороги подойдут к окнам, отдернут шторы и радостно позовут остальных смотреть, будто бы солнце выскользнуло из моря именно в тот момент, когда они вылезли из постелей.

Одинокий полицейский прислонился к парапету набережной и наблюдал, как краешек солнца показался над далеким черным склоном Бичи-Хед, где скалы спускаются навстречу морю. Вскоре он медленно отвернулся, словно убедившись в том, что солнце не причинит никакого вреда. Потом зевнул и вытащил часы.

Море заискрилось, и на берег высыпали крошечные фигурки в комбинезонах: это небольшое войско уборщиков явилось собрать мусор и привести набережную в порядок для людей, которые еще спали на верхних этажах.

Трава вокруг эстрады была усеяна скомканными программками, пустыми сигаретными пачками и пакетиками из-под конфет; в нарастающем свете утра под одним из стульев обнаружился женский зонтик. В верхней части пляжа валялось несколько бутылок и банановых шкурок, изредка попадались недоеденные булочки.

Маленькие фигурки в комбинезонах молча ходили взад-вперед, собирая мусор и запихивая его в тележки. Один из уборщиков нашел зонтик, подозрительно покосился на него и отложил в сторону. Потом указал на него напарнику и, помолчав, сказал: “Чей-то зонтик”.

Человек в форме, позвякивая ключами, быстро прошел по дороге, отпер какую-то дверь и двинулся дальше к пирсу.

Тележка молочника свернула на набережную и с грохотом покатила к эстраде. Шум заставил спящих повернуться, удовлетворенно вздохнуть и продолжить спать на другом боку.

Солнце набралось сил и прогнало угрожавшие ему облачка. Над береговой линией в ясном небе гудел прозрачный, как крошечная рыбка, гидроплан. Богнор медленно заворочался и протер глаза.

Было около восьми часов, когда мистер Стивенс сделал именно то, чего ожидали бы от него рыбаки, будь они циниками. Его сон постепенно становился все более чутким, ненадолго отступая совсем, и в такие мгновения что-то подсказывало мистеру Стивенсу, что утро ослепительно прекрасно. Наконец он заворочался, окончательно проснувшись, и открыл глаза. Миссис Стивенс еще спала на холмистой равнине за валиком; он не стал ее будить, тихонько слез с кровати, на цыпочках подошел к окну и отодвинул штору.

Дорога сверкала в лучах утреннего солнца. Он осторожно открыл окно и высунулся наружу прямо в пижаме, чтобы подышать. Лицо у него по-прежнему горело от вчерашнего порывистого ветра, а после сегодняшнего солнца цвет его кожи еще на оттенок приблизится к восхитительному бронзовому, которому после его возвращения позавидуют сослуживцы. Он испытывал приятный голод; ему хотелось запеть, но он сдержался и бодро повернулся, чтобы идти в ванную бриться.

Мистер Стивенс сделал шаг вперед и вздрогнул: одеревеневшие мышцы икр пронзило острой болью.

Он остановился, положил руку на латунный набалдашник кровати и тут вспомнил. Конечно, это все парусиновые туфли. Он и забыл, что в прошлом году случилось все то же самое. После первой прогулки в туфлях на плоской подошве у него всегда уставали ноги. Всего лишь небольшая скованность в мышцах, которая скоро пройдет, но поначалу это ощущение его по-настоящему напугало, и в голове пронеслись мысли о ревматизме и болях в пояснице – было бы жестоко схлопотать их в отпуске. Он направился в ванную с большим облегчением.

Когда все семейство село завтракать, отдыхающие уже потянулись к морю. Девушка из дома напротив наслаждалась солнечным теплом, сидя на каменной балюстраде и болтая длинной загорелой ногой. В некоторых окнах виднелись головы людей, собравшихся за столом.

Начало безоблачного дня в отпуске ощущается по-особому; в нем есть взволнованное шуршание, как будто кто-то в предвкушении потирает друг о друга над крышами невидимые ладони, и тихий гул, который словно исходит от множества людей, собирающих ведерки и лопатки, журналы и пляжные полотенца: все пытаются убедить себя, что нет нужды спешить, но все равно отчаянно стремятся вырваться из-под власти досадных мелочей, которые удерживают их в тени комнат.

Время от времени в дверях какого-нибудь дома на Сент-Мэтьюз-роуд появлялась целая компания. Один за другим люди выходили из ворот и собирались снаружи; обычно кто-то поспешно возвращался за какой-нибудь забытой вещью, а потом они всей толпой направлялись в сторону набережной, причем те, кто шел первым, были вынуждены едва ли не пятиться спиной вперед, чтобы участвовать в разговоре.

Сразу же после завтрака Стивенсы разошлись по комнатам, чтобы собраться. Они считали, что не нужно выходить из дома слишком рано, потому что даже самое лучшее утро можно испортить, если оно продлится слишком долго. Было условлено, как обычно, что миссис Стивенс отправится в город за покупками, а остальные сразу пойдут на пляж. Миссис Стивенс принесет им булочки часам к одиннадцати – они к тому времени уже искупаются.

Миссис Хаггетт поднялась по лестнице с охапкой столбиков для крикетных калиток и маленькой хлипкой битой. Кто-то из гостей забыл их здесь пару лет назад, и Стивенсы могли бесплатно пользоваться ими во время отпуска. Это избавляло их от необходимости привозить все с собой, да и для пляжа подошла бы любая старая бита.

– Мяч взяли? – спросил мистер Стивенс.

– Вот он! – воскликнул Эрни.

– Тогда пойдемте! Миссис Хаггетт проводила их улыбкой, прошла в гостиную, собрала оставшуюся после завтрака посуду на поднос и спустилась вниз.

Миссис Стивенс повернулась и уже зашагала было прочь, но мистер Стивенс тихо окликнул ее:

– Не забудь про портвейн. Она поколебалась, слегка улыбнулась и спросила:

– Можно?

– Конечно, – сказал мистер Стивенс.

– Но это ужасно дорого…

– Вовсе нет. Купи обязательно. – Он кивнул, отвернулся и направился за остальными в сторону пляжа.

– Вы будете на прежнем месте? – крикнула ему вслед миссис Стивенс.

– Да. На том же месте, перед эстрадой. Миссис Стивенс двинулась в другую сторону, почти по-девчоночьи размахивая сумкой. Несколько лет назад она почувствовала себя неважно, и врач сказал, что у нее легкое переутомление, и ей было бы полезно прибегнуть к тонизирующему средству для сгущения крови. Он порекомендовал портвейн.

Она чувствовала себя до невозможности распущенной, когда заказала портвейн у бакалейщика, но потом с радостью обнаружила, что это пошло ей на пользу. Рюмочка после ужина – восхитительное тепло, проливающееся в горло, – и такое чувство, будто по жилам растекается блаженство. Это было прекрасное, долгое ощущение, и с тех пор мистер Стивенс настаивал на том, чтобы она выпивала бутылку каждый отпуск. Пока остальные отправлялись на вечернюю прогулку, она садилась поудобнее в кресле и наливала себе рюмочку с чистой совестью, потому что это было лекарство, и наслаждалась им, потому что это был портвейн. Она делала такие крошечные глоточки, что ни один из них как будто не доходил до желудка: все они словно растворялись на языке и согревали горло.

Она остановилась на пересечении Сент-Мэтьюз-роуд и Хай-стрит и достала из сумки список покупок: банка соленых огурцов, сахар, фунт риса, два фунта бараньей шейки, лук. Ей нравилось изучать список и решать, за чем она пойдет в первую очередь. Купить все, что нужно, она не сможет, потому что сегодня воскресенье, но некоторые магазины утром открываются на пару часов. Она с удовольствием ходила за покупками и тратила на это гораздо больше времени, чем многие женщины, но не возражала, если люди вставали в очередь перед ней, даже когда они грубо нарушали правила хорошего тона.

Она любила бродить в магазинах подолгу, а делать покупки на море было даже лучше, чем дома, потому что люди здесь были веселее и гораздо добродушнее. То и дело, когда кто-то пропускал ее вперед и говорил: “После вас”, она терялась, совершенно забывала, что ей нужно купить, и могла только отступить и пробормотать: “Нет! Вы! Сначала вы!”

Когда остальные дошли до набережной, их встретила гостеприимная полоса пляжа, и они порадовались, что им так повезло с отливом. Гораздо лучше было отдыхать на море утром и бездельничать днем. Люди стекались к берегу отовсюду и торопливо рассыпались в разные стороны, чтобы занять свои любимые места, а те, кто пришел раньше, раскладывали шезлонги, нарочно сцепляя их между собой, чтобы рассмешить друзей. Тут и там дети уже начали строить замки – некоторые работали молча и в одиночку, никого не подпуская к зубчатым стенам, другие объединялись в синдикаты и вместе возводили огромные крепости в нормандском стиле с башенками и рвами. Какой-то усталый человек в шейном платке строил роскошный дворец и жалобно призывал бросать монетки в его промокшую перевернутую кепку. Маленькая упряжка выносливых ослов уже начала катать отдыхающих, и к ним выстроилась целая очередь. Все готовились встречать наступающий день, не сомневаясь, что он будет безоблачным.

Стивенcы почти не обращали внимания на происходящее вокруг и уверенно шагали по набережной к западной эстраде: каждый год они располагались на песчаной полоске неподалеку от нее.

Но когда они приблизились к ней, Мэри осенило. – А может, поищем удобное место перед “Кадди”? Так будет намного лучше – ведь уже во вторник она станет нашей.

– Да, неплохая мысль, – согласился мистер Стивенс, удивляясь, почему он сам до этого не додумался.

Они отошли ярдов на сто от своего обычного места и, подойдя к “Кадди”, обнаружили, что перед ней почти никого нет. Волнорезы очень удачно делят пляж Богнора на миниатюрные игровые площадки: деревянные барьеры не дают мячу откатиться далеко и избавляют игроков от лишней беготни. Кроме того, благодаря им на каждую компанию приходится отдельный кусочек пляжа, что не позволяет эгоистам занимать слишком много места.

Сначала Стивенсам было слегка не по себе рядом с “Кадди”: им казалось, что они завладели ею преждевременно, но, взглянув на купальню краем глаза, они увидели только пожилую пару, дремлющую на террасе, и вскоре перестали обращать на них внимание. Им было жаль стариков, чье время владения “Кадди” почти истекло, – но сами старики, к счастью, не знали, что люди, устроившиеся на песке перед ними, займут их места во вторник вечером; тогда они бы, наверное, возмутились, и последние дни отдыха были бы для них испорчены – но, конечно, им неоткуда было узнать.

Дик сложил столбики для калиток под волнорез, а Мэри вывалила купальные костюмы и полотенца на сухую, нагретую солнцем кучу гальки. Для начала, чтобы приноровиться к игре, они выстроились широким кругом и стали кидать друг другу мяч, посылая его то по высокой дуге, то по прямой совсем низко. Время от времени мистер Стивенс не передавал мяч дальше по кругу, а резким движением бросал его предыдущему игроку, чтобы остальные не теряли бдительности, а иногда, если кто-то из детей упускал мяч и вынужден был бежать за ним по пляжу в сторону моря, мистер Стивенс, подбоченившись, оглядывался по сторонам.

Он чувствовал себя ослепительно счастливым, помолодевшим и веселым, как школьник. Все вокруг было таким невыразимо свежим и чистым: бронзовые лица, рубашки с расстегнутыми воротниками, голые ноги, голубое небо. Время от времени мимо в облаке брызг проплывал быстроходный катер; темные маленькие лодки лениво скользили туда-сюда; воздушный змей шелестел у них над головами, изредка шаловливо пикировал вниз, а потом снова взмывал вверх и пугал дрейфующих чаек. Мужчина и маленький мальчик торопливо спускались к морю с сачком…

Мистер Стивенс сделал глубокий вдох, расправив грудь, чтобы чистый воздух наполнил легкие до самого дна. Эти моменты вознаграждали его за всю пережитую боль, за все разочарования, за все унижения. – Не зевай! – крикнул Дик, и мистер Стивенс едва успел поймать мяч, стремительно полетевший вниз.

Он откинулся назад и запустил мяч высоко в небо, с большим удовольствием отметив, что один пожилой джентльмен остановился и восхищенно наблюдал за полетом. Он всегда отлично подавал и за годы ничуть не утратил мастерства.

Через некоторое время они поставили калитки и разделились на две команды: мистер Стивенс и Эрни против Дика и Мэри. Дик отбивал лучше всех и успел много раз перебежать от одного конца площадки к другому, пока не допустил оплошность и не выбыл из игры. Он разметал медленные подачи мистера Стивенса по всему пляжу, но мистер Стивенс был скорее доволен, чем раздосадован, и даже немного горд. Дик, в рубашке для крикета с расстегнутым воротником и закатанными рукавами, как будто стал шире в плечах и выглядел совсем как прежде – теперь он опять казался тем же беспечным школьником, каким был в прошлом году.

Мистер Стивенс волновался за Дика с тех пор, как тот год назад окончил школу и начал работать. Он устроил сына на первоклассную должность в конторе “Мэйплторпс”, специализирующейся на торговле канцелярскими товарами в районе Ладгейт-Хилл; он пустил в ход свои связи, чтобы Дик получил эту работу, и очень гордился собой. Сначала Дика вроде бы обрадовала перспектива найти свою дорогу в жизни и зарабатывать собственные деньги. Но через некоторое время в нем произошла перемена. Он никогда не был особенно бойким, но и тихоней тоже не был и добился больших успехов в спорте, когда учился в Бельведер-колледже. В последний год он стал капитаном команды по крикету и вице-капитаном футбольной команды, и директор мистер Барбур сказал мистеру Стивенсу, что Дик хорошо себя проявил в школе и что им будет жаль расставаться с ним. Кроме того, Дик еще и отлично бегал и завоевал титул Victor ludorum[8] в спортивных состязаниях. Мистер и миссис Стивенс гордились им.

Он начал работать в “Мэйплторпс” вскоре после прошлогоднего отпуска, и в первый день мистер Стивенс поехал с ним. Даже тогда Дик уже выглядел немного другим. Котелок плохо держался на его жестких темно-русых волосах, а новый костюм из синей саржи был ему тесноват, и Дик казался узкоплечим и худым. В школьные годы он всегда ходил в старом пиджаке свободного покроя и мешковатых фланелевых брюках.

Неделя потянулась за неделей, наступила зима, и все это время мистер Стивенс знал, что его сын ужасно несчастен – но отважно пытается это скрыть.

Он боялся, как бы Дик не наделал глупостей, но осторожные расспросы подтвердили, что тот работал очень старательно и добросовестно, хотя бывал немного медлительным, а иногда и рассеянным.

Постепенно он как будто приноровился и уже не казался таким несчастным, но все время выглядел усталым и бледным и много молчал.

Его рабочий день, конечно, был долгим – начинал он в девять, заканчивал нередко после шести, а по субботам его задерживали допоздна, и играть он уже не мог. Он записался на спортивные состязания выпускников и всю весну тренировался в сумерках перед ужином. В то время он казался веселее и больше походил на себя прежнего, когда после обтирания садился ужинать в своем старом школьном пиджаке. Но на соревнованиях он выступил не очень хорошо.

Он, похоже, не стремился поддерживать отношения со школьными друзьями, хотя иногда, если по субботам работа заканчивалась относительно рано, переодевался во фланелевые брюки и шел на школьное поле посмотреть игру. Но даже это постепенно сошло на нет. По вечерам он читал, а иногда отправлялся на долгие прогулки в одиночестве.

Но теперь он снова был самим собой – отбивал мяч сильными, хорошо рассчитанными плоскими ударами и быстро перебегал от одной калитки к другой. Когда волосы падали ему в лицо, он откидывал голову назад все тем же движением, которое почему-то всегда вызывало у мистера Стивенса гордость. Его щеки разрумянились, глаза горели, он все время смеялся и становился серьезным только в те моменты, когда опускал биту, чтобы ударить по мячу.

Матч кончился, и они растянулись рядом на пологом галечном берегу. С безоблачного неба светило палящее солнце, но их лица овевал прохладный морской бриз. Со всех сторон доносился сонный, счастливый шум побережья.

Долгое время никто из них не произносил ни слова, а потом раздался голос Дика, как будто он говорил во сне:

– Нет, правда. Разве не великолепно? Он лежал, раскинув руки, и тоненький ручеек гальки струился у него между пальцев.

Глава XVII

Люди, которые любят все организовывать заранее, в отпуске могут оказаться ужасными занудами, но многое зависит от того, как именно они это делают.

Мистер Стивенс любил все организовывать, но знал, что это нужно делать очень осторожно, и никогда не настаивал, если остальные были против.

Не то чтобы ему нравилось руководить окружающими и командовать парадом – просто он знал: чтобы в полной мере наслаждаться каждым часом отпуска, необходим хоть какой-нибудь общий план.

Одна из его лучших идей состояла в том, чтобы каждый второй день у них был предварительно расписан, а в оставшиеся дни все члены семьи пользовались неограниченной свободой и могли делать то, что им нравится. Это было разумное решение, с какой стороны ни посмотри. Причиной мелких ссор, которые так часто можно было наблюдать на пляже во второй половине дня, не всегда становилась жара: чаще они происходили из-за того, что люди слишком много времени проводили вместе и действовали друг другу на нервы.

Поэтому мистер Стивенс всячески старался устроить так, чтобы в те дни, когда никаких планов у них не было, каждый мог заниматься тем, чем хочет. Собираться всей семьей за столом становилось значительно приятнее, потому что все возвращались с разными впечатлениями и новыми мыслями, которыми им не терпелось поделиться. Конечно, они не всегда отдыхали сами по себе, потому что ни Эрни, ни миссис Стивенс не очень любили оставаться одни, – но тем не менее расходились по своим делам и не проводили время вместе.

Для мистера Стивенса это было очень удобно: что ему всегда нравилось в отпуске, так это возможность целый день гулять в одиночестве.

Он любил хорошо поразмыслить – хорошо, тщательно поразмыслить, чтобы ничто его не беспокоило, и почти всегда он возвращался с этой одинокой прогулки, собравшись с духом и заново обретя уверенность в будущем.

Во вторник вечером он объявил о своих планах на следующий день. Они с миссис Стивенс сидели на маленькой террасе “Кадди”, которая час назад наконец-то перешла в их распоряжение. Дик и Эрни на пляже внизу защищали от моря построенный днем замок, лихорадочно укрепляя стены по мере того, как их со все большей жадностью захлестывала очередная волна. Дик был в старых серых футбольных шортах и расстегнутой рубашке, и, наблюдая за ним, мистер и миссис Стивенс удивлялись перемене, произошедшей в нем за столь короткое время. Темные круги под глазами исчезли, а на щеках появился румянец; они были очень рады, что отпуск пошел ему на пользу. Об Эрни они не особенно волновались: он всегда был крепким и здоровым, как жеребенок, и никакой отпуск не сумел бы добавить еще больше красок его сияющему румяному лицу. Мэри, погруженная в чтение журнала, сидела на песке неподалеку, прислонившись спиной к волнорезу.

Солнце клонилось к закату, пляж начала окутывать золотистая дымка. Люди собирались на набережной в ожидании оркестра, и на побережье опустился сонный вечерний покой.

– Завтра я прогуляюсь по холмам, – сказал мистер Стивенс. – Ты же не против?

Миссис Стивенс выразила надежду, что дождя не будет, потому что днем – впервые с тех пор, как они приехали, – солнце скрылось за тучами.

– Думаю, должно проясниться, – сказал мистер Стивенс, оглядывая небо. – Но я, пожалуй, захвачу макинтош. Не хотелось бы промокнуть, когда я буду там.

Ночью действительно пошел дождь, но это был тот дождь, который в отпуске только кстати. Когда они возвращались ужинать, большие редкие капли начали пятнать пыльный тротуар и шуршать по жухлым листьям, как песчинки по сухой бумаге. С наступлением темноты дождь усилился, и Стивенсы, уютно устроившись в постелях, прислушивались к равномерному стуку и радовались каждой упавшей капле, потому что дождь им не мешал. Но наутро распогодилось, небо снова стало ясным, и прохладный умытый город ждал еще одного солнечного дня.

Мистер Стивенс спустился вниз в прогулочных ботинках, положил карту на тумбочку в прихожей, позавтракал и в десятом часу зашагал к остановке, откуда автобусы ходили в сторону холмов.

Благодаря автобусам мистер Стивенс мог забираться дальше, чем в первые годы, потому что они отвозили его прямо в то место, которое было обозначено на его карте темно-коричневым цветом. Он без труда занял переднее сиденье в автобусе, отправлявшемся в Петворт; после нескольких остановок в самом начале пути они поехали быстрее, и дома остались позади.

После дождя природа была готова встретить осень во всеоружии, и насыпи вдоль дороги пахли прохладной землей. Свежий утренний воздух ударил мистеру Стивенсу в лицо и засвистел в ушах, и он вспомнил, как ехал в автобусе три дня назад: тогда он возвращался домой с работы в последний вечер перед отпуском. Он вспомнил заторы, какофонию автомобильных гудков, бесконечно мелькающие витрины магазинов. А теперь все иначе!

Иногда автобус замедлял ход, чтобы протиснуться мимо распухшей от сена телеги, которая останавливалась, пропуская его, и оставляла на высокой живой изгороди полоски сена; порой водитель с трудом вписывался в крутые повороты узких переулков, и мистеру Стивенсу оставалось только гадать, что бы он стал делать, если бы навстречу кто-нибудь ехал. Они остановились всего пару раз, чтобы подобрать сначала деревенскую женщину с ребенком и корзиной, а потом мужчину невзрачной наружности.

Мистер Стивенс держал на коленях карту, потому что ему нравилось узнавать далекие церковные шпили и маленькие поселения. Ему нравилось находить на карте речушки, которые им предстояло переезжать, прежде чем эти речушки появлялись в поле зрения. Он любил карты и хорошо в них разбирался. Они нравились ему потому, что доставляли безграничное удовольствие его воображению и показывали ему пейзаж, порожденный романтической небрежностью столетий.

Широкие, засыпанные щебнем дороги поворачивали и петляли, по-прежнему следуя теми же окольными путями, которые проложили еще древние путешественники. Они по-прежнему огибали давно пересохшие болота и послушно сворачивали в тех местах, где какой-нибудь феодал запретил топтать свой священный луг и приказал объезжать его стороной.

Автобус проехал через старый заросший канал, построенный давным-давно, чтобы тайно провести флот вдоль побережья на тот случай, если на остров высадится Бонапарт. Несколько человек в поле пытались раздуть из струйки дыма костер, который почти погас во время ночного дождя. На скотном дворе истошно визжала свинья, и мистер Стивенс отвернулся. Думать о боли в это прекрасное осеннее утро было очень тяжело. Ему хотелось душевного покоя.

На окраине маленькой деревушки, приютившейся у подножия холмов, он вышел из автобуса и двинулся по той же тропинке, по которой шел и в прошлом году, и в позапрошлом, – через узкую аллею боярышника, начинавшуюся прямо за серой церковью. Он выбрался на старую проселочную дорогу, так изрытую овцами и размытую дождем, что поначалу ее обочины доходили ему до груди. Она вела круто вверх, и вскоре он мог уже разглядеть внизу красные крыши деревни.

Потом овраг стал не таким глубоким, и, когда дорога вышла на холмы, он взобрался на ее край и пошел по упругой траве.

Он был совершенно один. Несколько овец безмятежно щипали траву дюйм за дюймом, но, насколько хватало глаз, здесь не было ни одного человека.

Мистер Стивенс любил холмы, потому что они легко возвращали его в прошлое. Леса вырастали и засыхали, луга обносились изгородями, скашивались и меняли свой облик, города и деревни строились и приходили в упадок – не проходило и дня, чтобы не был слышен стук молотка, выбивающего старые доски, – но эта пружинистая трава, под которой белел мел, была такой же густой и мягкой еще под ногами римских легионеров. Взобравшись на первый холм, они точно так же увидели бы море, и мистер Стивенс знал, что даже через тысячу лет холмы останутся такими же – неподвластными времени.

“Предполагаемая стоянка римского войска”, – прочитал мистер Стивенс на карте и точно определил ее место по пересечению двух тропинок. В траве виднелись едва заметные остатки стены, и он вспомнил такие же пологие бугорки, которые остались от песчаных замков Эрни после того, как отступило захлестнувшее их море. Вот и разница между ними: одну постройку разрушили годы, другую – мгновения.

Конечно, отдыхать было не время, но погода была такой великолепной, а вид – таким прекрасным, что мистер Стивенс несколько минут полежал на бывшей стене римского лагеря, любуясь тонкой полоской далекого моря.

Он думал о толпах на берегу: в это время люди наверняка кишат там, как муравьи, теснятся вокруг эстрады, сидят вплотную друг к другу в шезлонгах, роятся у прилавков с закусками, выстраиваются в очереди на быстроходные катера, – а он здесь, один, прямо над ними. Он размышлял о шумных пыльных набережных и о своем одиночестве.

Он с удовольствием представлял, как вечером снова окажется в толпе и будет гулять под огнями, среди гула людских голосов; он не хотел бы жить в уединении, за много миль от любого человеческого жилья, но ему нравилось думать, что он может отстраниться от толпы, и чувствовать, что у него с природой полное взаимопонимание, которое позволяет ему посидеть и выкурить с ней трубочку в тишине.

Мистер Стивенс встал и пошел дальше – теперь уже не по дороге, а по нехоженой земле. Благодаря карте он знал, что через пару миль выйдет на тропинку, которая поведет его долиной и через лес.

Он прошел мимо потрепанного непогодой деревца, напоминавшего согнувшегося человека, который повернулся спиной к ветру и держит перед собой вывернутый зонтик, и мысленно перенесся в тот момент, когда ребенком упал со стены, окружающей задний двор старого отцовского домика в Уондсворте. Не то чтобы падение было хоть как-то связано с кривым деревцем – мистер Стивенс подумал о нем только потому, что проходил мимо этого самого деревца в прошлом году, когда вспоминал детство, а теперь, стоило ему снова увидеть деревце, в голове у него промелькнули прежние мысли.

Как он взобрался на стену в таком юном возрасте, он и сам не знал, но грохот пустых банок из-под краски, на которые он свалился, был его первым отчетливым воспоминанием.

Оно стало отправной точкой цепочки мыслей, которым мистер Стивенс предавался во время своей ежегодной прогулки, – точкой, с которой он начинал подводить итоги и тем самым готовиться к следующему году.

“Джон Стивенс, строитель и декоратор” – только эта фраза, написанная выцветшими золотыми буквами на голубой доске над дверью, ведущей во двор, и указывала на профессию его отца.

Настоящего магазина с залом у его отца никогда не было. Клиенты, нуждающиеся в его услугах, должны были стучать в парадную дверь, и он разговаривал с ними в коридоре. Некоторые по ошибке заходили через боковую дверь и в одиночестве бродили по маленькому дворику, пока мать мистера Стивенса не замечала их через кухонное окно.

Все детство мистера Стивенса, казалось, прошло в этом маленьком, грязном, захламленном дворе. Потом в его жизни появилась муниципальная школа через дорогу, но каждое из его самых ранних воспоминаний начиналось, как и падение на банки из-под краски, с поражающей воображение кучи самого разного мусора, который его отец собирал в крошечном огороженном пространстве за домом.

Там валялись поплавковые клапаны из цистерн, искореженные отрезки свинцовых труб и странные, непонятные, обычно спрятанные под полом детали, о которых знают только водопроводчики.

Мелкие предметы то появлялись, то исчезали, когда мистер Стивенс-старший снова находил им применение, но крупный мусор, время от времени попадавший во двор, как правило, там и оставался.

Среди этого хлама была старая, ржавая кухонная плита, дверцы которой обросли вьюнком; древняя ванна, постоянно полная красно-коричневой воды, потому что много лет назад ее сливное отверстие забилось листьями; куча гниющих досок, сквозь которые весной пробивалась трава; железные ворота, колесо тележки и статуя Пана.

Сад, который когда-то рос на месте этой свалки, так и не прекращал слабых попыток освободиться: каждую весну он проталкивал нежно-зеленые побеги сквозь трещины и щели в рухляди, которой его завалили.

Раз в год мистер Стивенс-старший решал выбросить лишнее, и откуда-то приезжала тележка, чтобы увезти ненужный хлам. Но старик любил собирать мусор, и ему было почти больно расставаться с ним. Он избавлялся от вещей только тогда, когда во дворе переставало хватать места и новый мусор некуда было девать, но часто в последний момент его охватывало раскаяние, и он бежал за тележкой вдогонку, торжествующе возвращался с какой-нибудь кованой завитушкой или с почерневшим колпаком дымохода и почти с нежностью относил их на старое место, чтобы они ржавели там еще год.

Но со временем все вещи заменялись другими, кроме ванны, кухонной плиты и статуи Пана.

Статуя эта бледно-серым гигантом возвышалась над двориком, полным мелкого ржавого хлама. Если посмотреть на нее сверху вниз из комнаты в задней части дома, где мистер Стивенс спал ребенком, можно было увидеть только рогатый лоб, самый кончик флейты и скрещенные раздвоенные копытца.

Пана много лет назад привезли из сада какого-то большого дома в Брикстоне – как и почему, мистер Стивенс так и не узнал: это была единственная вещь во дворе, которую его отец ненавидел. Он часто пытался отдать статую, но никто не испытывал желания взять ее себе – так Пан и простоял во дворе все детство мистера Стивенса, вечно играя на флейте равнодушным стульчакам и железным скобам.

Мистер Стивенс часто задавался вопросом, что же в конце концов случилось со статуей; несколько лет назад он проезжал мимо старого дома на автобусе и увидел большой гараж на том месте, где раньше был двор. Только когда он уже вырос и десять лет как не жил в отцовском доме, он наткнулся на мистическую историю Пана в засаленной книге из лавки старьевщика на Воксхолл-Бридж-роуд. Он прочел ее однажды вечером, когда удлиняющиеся дни только-только дали ему возможность читать при дневном свете у окна, и, вспомнив статую во дворе, впервые понял красоту ее значения.

Странно, но он мало что помнил о школе: жесткие, неудобные скамейки; запах карболки раз в неделю – в день, когда отмывали полы; смутный облик мистера Перкинса, их учителя, в узких блестящих брюках, с красными веками без ресниц и кривыми ногами; далекие крики на асфальтированной игровой площадке за высокими стенами. Воспоминания о его собственных школьных годах уступили место большому квадратному зданию на Бельведер-роуд в районе Херн-Хилл – Бельведер-колледжу, куда он сумел отправить своих сыновей.

Он поднял голову, улыбнулся и ударил тростью по головкам чертополоха.

В школу он перестал ходить еще до того, как ему исполнилось четырнадцать, потому что помогал отцу. Он часами стоял у подножия лестницы, держа ее и поставив одну ногу на нижнюю ступеньку, пока отец работал наверху.

Самым ярким воспоминанием этих лет были круглые резиновые каблуки отца и его крик: “Берегись!”, сразу после которого на землю рядом с лестницей грохнулся кусок ржавого желоба.

Мистер Стивенс остановился, когда добрался до тропинки, ведущей в долину. Через сотню ярдов он окажется в тени деревьев, и ему было жаль уходить с безлесных холмов.

Именно маленькие случайности – как знакомство с историей Пана – заставляли его осознать в себе стремление постичь гораздо больше, чем он уже постиг; эти маленькие случайности, казалось, поднимали завесу тайны и открывали за ней почти пугающие горизонты. Он был рад, что инстинкт всегда побуждал его не отшатываться назад, а шагать вперед, продвигаться на ощупь и исследовать очередную завесу.

Не всегда, откликнувшись на корявое объявление “Требуется крепкий парень”, человек впоследствии обретал свободу двухнедельного отпуска на море, семью, сидящую в купальне с террасой, и дом, который – осталось еще двенадцать выплат – будет полностью принадлежать ему.

Три года он был подручным, еще три – упаковщиком, в двадцать три стал клерком. Он вспомнил, как однажды вечером, уходя со склада, в последний раз расправил закатанные рукава и попрощался с физическим трудом, а по дороге домой купил две рубашки и четыре пары жестких манжет. Очень немногие упаковщики фирмы “Джексон и Тидмарш” перебрались со склада в кабинет, а тех, кто сумел сделать это в двадцать три года, было еще меньше.

Шаг за шагом начался медленный, но очень уверенный подъем. Два фунта в неделю, два фунта десять шиллингов, три фунта; десять фунтов в Сберегательном банке, пятнадцать фунтов, двадцать – в этот день он снял комнату побольше; первая поездка на велосипеде, встреча с Флосси, женитьба, дом на Корунна-роуд – все складывалось медленно, но очень уверенно.

Мистер Стивенс дошел до воспоминания о своей первой прогулке в Богноре; все произошедшее в том году заставляло его мысли путаться от волнения и предвкушения.

Вот-вот должен был начаться его второй сезон в качестве секретаря футбольного клуба, престиж и влияние которого росли. К ним присоединились двое сотрудников банка, и были организованы новые встречи с лучшими клубами. Он напряженно ждал открытия сезона, которое должно было состояться в ту субботу, когда ему предстояло вернуться. Он сократил отпуск на день, чтобы присутствовать на первом матче, – что свидетельствовало о его тогдашнем отношении к клубу.

Но во время той первой прогулки по холмам его занимала еще более важная вещь: то, что произошло летом на работе. В тридцать семь лет он был главным специалистом по счетам-фактурам, с четырьмя сотрудниками в подчинении и влиятельной должностью на большом складе за зданием конторы.

То же положение, что и он, занимали еще два клерка – оба пожилые, сутулые, смотревшие нерешительно и робко. Он понаблюдал за ними и с замиранием сердца понял, что мяч у его ног.

Секретарь сидел в отдельном кабинете, ему было около шестидесяти, и в течение десяти лет ему грозил неминуемый выход на пенсию. Тридцатисемилетний мистер Стивенс при необходимости мог подождать лет двенадцать, но теперь все произойдет раньше. Пятьсот фунтов стерлингов в год, собственный кабинет, ежедневные беседы с директорами, сорок человек в подчинении – а ведь когда-то он был подручным!

Когда он возвращался с той первой прогулки пятнадцать лет назад, был великолепный закат, и каждый шаг в сторону заходящего солнца приближал мистера Стивенса к должности секретаря и к одному из больших домов на Колледж-роуд. Он точно знал, что это будет за дом: сквозь густую живую изгородь из остролиста прохожие смогут мельком увидеть неподвижные кустарники и ровную лужайку, укрытую от посторонних глаз.

В тот вечер он вернулся в пансион в приподнятом настроении и решил повторять прогулку каждый год: подводить итоги прошлого, выбирать те дороги, которые привели его на порог этого великолепного будущего, и продолжать идти по ним, добавлять к цепочке воспоминаний важные события последних двенадцати месяцев и заглядывать в будущее с растущей уверенностью.

Не то чтобы он был слишком высокого мнения о себе – нет, это была борьба со своими недостатками, попытка убедиться в том, что он достоин должности, на которую рассчитывает. Работа в футбольном клубе подтвердила, что у него действительно есть способности, о которых он уже догадывался: они не стали бы так аплодировать, когда он брал слово на собраниях, если бы ему не хватало навыков руководителя и понимания людей.

Он испытывал большое удовлетворение, применяя эти умения на благо спорта, но гораздо большим удовольствием было знать, что скоро он сможет в полной мере использовать свои таланты для важного дела и поправить свое материальное положение. Его нынешняя должность клерка давала для этого мало возможностей, а вот должность секретаря – это совершенно другое дело…

Он часто гадал, связаны ли неприятности, повлекшие за собой его уход из футбольного клуба, с тем, что произошло на работе.

Происшествие с футбольным клубом потрясло его гораздо сильнее, чем он сперва предполагал: какая ужасная несправедливость – и как бессердечно они отвергли его, словно отслуживший свое инструмент! Это был сокрушительный удар по его самолюбию, пошатнувший его боевой дух; он приложил неимоверные усилия, чтобы не ожесточиться и не опуститься до жалости к себе. Возможно, это в критический момент сказалось на его работе, но он никогда бы не поверил, что между двумя постигшими его катастрофами есть связь.

Директора были безукоризненно вежливы, когда он подал заявление на должность секретаря.

– Дело не в том, что мы чем-то недовольны, мистер Стивенс; напротив, вы один из самых ценных наших сотрудников. Но мы должны смотреть в будущее: нам предстоит столкнуться с очень серьезной конкуренцией. Мы должны выйти на новые рынки, а у мистера Вулси очень большой опыт в розничной торговле. Мы уверены, что вы прекрасно сможете работать под его руководством.

Последние слова – “под его руководством” – резанули, как удар хлыста.

На одно безумное мгновение ему захотелось бросить им вызов и заявить об увольнении – но тут он вспомнил, что произошло в футбольном клубе. Сейчас же речь шла не просто о спорте, а о работе, которая его кормила.

– Извините, сэр, я…

Но директор уже заговорил о каких-то будничных делах.

Трава под деревьями была мокрой от дождя – хорошо, что ботинки оказались надежными. Зато здесь, в тени, прекрасно росли папоротники. На солнце их изящные кружева всегда засыхали.

Он уже миновал долину и вскоре оказался на гребне – в самой верхней точке своего маршрута. Вид отсюда был великолепным. На север, насколько хватало глаз, простирались луга, а среди далеких деревьев уютно устроились старые города Петворт и Мидхерст. То тут, то там на поверхности узкой речки, извивавшейся по равнине, сверкало солнце.

В течение нескольких лет он продумывал свою прогулку так, чтобы выйти на этот гребень как раз в тот момент, когда он будет думать о двух катастрофах в своей жизни, – потому что раскинувшийся перед ним вид, казалось, разводил руками, приподнимал брови и со смехом спрашивал: “Разве это так уж важно?”

Не то чтобы он лишился должности секретаря футбольного клуба или должности секретаря “Джексон и Тидмарш” с позором: первой он лишился по несправедливости – возможно, пав жертвой завистников, – и надо попытаться забыть об этом и отделаться от горьких мыслей; второй же он лишился потому, что ни один человек не способен выйти за пределы своих возможностей. Он начинал как подручный – и это было для него началом и концом.

Женившись на Флосси и купив дом на Корунна-роуд, он и не думал, что строит себе убежище, которое будет спасать его после каждой из катастроф.

Дом никогда еще не выглядел таким приветливым, а сад – таким умиротворенным, как в тот вечер, когда он вернулся с работы, понимая, что ему не суждено быть секретарем и что у него, наверное, никогда не будет большого дома на Колледж-роуд с лужайками и кустарниками.

Сквозь занавески в гостиной он видел мерцание огня в камине, а в прихожей висела принадлежавшая Дику кепка Бельведер-колледжа – синяя с желтыми полосками.

Он сделал все, что было в его силах, и гордился прекрасными возможностями, которые с таким трудом обеспечил своим мальчикам.

Он выбрался на тропинку, ведущую на дорогу, где располагался “Герб лесника” – до него оставалась еще миля, – и с облегчением подумал, что сезон дождей избавил его от ос, которые в прошлом году досаждали ему за обедом на веранде, садясь на край кружки с пивом.

В четыре часа он сядет на автобус в Синглтоне и по дороге домой, как всегда, подумает о будущем и решит, что он станет делать, когда ему улыбнется большая удача.

Он ничуть не сомневался – как не сомневался в том, что дорога вся изрыта колеями, – что однажды с ним случится что-нибудь хорошее и это будет вознаграждением за его прошлые усилия.

Глава XVIII

Сказать, что все семейство радовалось, когда мистер Стивенс отправлялся на прогулку в одиночестве, было бы несправедливо: им нравилось не его отсутствие, а та разница, которую они замечали в нем, когда он возвращался. Дело в том, что в первые несколько дней отпуска он всегда очень уж беспокоился, чтобы все прошло как по маслу, с нарочитой веселостью хлопал в ладоши и слишком часто повторял: “Так!”

Было очевидно, что намерения у него самые благие, и остальные не могли на него сердиться, потому что когда они, в свою очередь, начинали веселиться, мистер Стивенс замолкал и отходил в сторонку, словно боясь все испортить. Казалось, он пятится назад на цыпочках – точно так же, на цыпочках, он отходил от часов в столовой, которые после его вмешательства снова начинали идти, хотя до этого долго и упрямо стояли.

В этом году он прилагал еще больше усилий, хотя Дик и Мэри знали, что в этом нет никакой необходимости. Они прекрасно понимали, что отпуск пройдет хорошо, если ни во что не вмешиваться, – просто с возрастом, разумеется, им нужно больше времени, чтобы освоиться. Мистер Стивенс, видимо, забыл об этом – он продолжал брать за образец отпуск пятилетней давности, когда дети окунались в отдых с головой сразу после приезда. Несколько раз, когда Дик и Мэри молчали, задумавшись о чем-то, они ловили на себе его беспокойный, озадаченный взгляд, как будто он боялся, что Богнор утратил власть над ними и в этом году разочаровал их.

Но после долгой прогулки все это пройдет. Он вернется, как всегда, в совершенно другом настроении – успокоится и начнет вести себя естественней. Перестанет примерять на себя роль руководителя и будет наслаждаться отдыхом с ними на равных, и отпуск, к их удовольствию, пойдет своим чередом.

Именно поэтому – исключительно поэтому – они радовались, когда он уходил, но искренне сожалели, что его не было с ними, когда они впервые переодевались в “Кадди”. Дик и Эрни представляли, с каким удовольствием их отец снял бы рубашку, не ободрав кожу на локтях, как это неизменно происходило в тесных маленьких купальнях, и с каким величественным видом он вышел бы на террасу в синем купальном костюме с желтой окантовкой.

Утро было таким жарким, что полотенца им не понадобились: полчаса они плавали, плескались, качались на волнах и барахтались в чистой теплой воде, а потом улеглись на солнце, чтобы кожа пропиталась солью.

Когда миссис Стивенс вернулась вскоре после одиннадцати с пакетом миндальных пирожных, она была потрясена: дети растянулись на пляже в одних купальных костюмах. Она сказала, что они простудятся, но они только перевернулись и рассмеялись.

Мэри принесла бутылку оливкового масла, чтобы натереть им красные пятна на груди и спине: загорать только для того, чтобы кожа болезненно слезла через несколько дней, не имело смысла. Масло не давало коже растрескаться и помогало ей приобрести тот мягкий, насыщенный загар, которым все любят щеголять, вернувшись с отдыха.

Если мистеру Стивенсу было тепло даже на открытых ветру холмах, то на пляже, где отдыхали остальные, было настоящее пекло: слишком жарко для крикета, слишком жарко даже для строительства замков из песка. Все вокруг, казалось, совсем обессилели, и тишину нарушали разве что гул быстроходного катера и перекличка купальщиков в далеком, подернутом дымкой море.

Люди тесно набились в каждый клочок тени или растянулись на солнце, карикатурно накрывшись газетами; пожилой джентльмен неподалеку от Стивенсов медленно жевал банан, а его раскрасневшаяся жена, прислонившаяся к волнорезу рядом с ним, украдкой ослабляла корсет.

– Вот оно, бабье лето, – сказал старый моряк, опершись на край лодки.

Но Стивенсы со всем комфортом отдыхали в “Кадди”, распахнув двери, чтобы при случае их овевал легкий ветерок. Было очень приятно сидеть в тени, хрустеть миндальными пирожными и наблюдать за менее удачливыми людьми, изнемогающими на солнце. Затраты на “Кадди” окупились – окупились десятикратно.

– Подумать только, как мы тут устроились! – сказала миссис Стивенс.

Однако лучшей частью утра стало его окончание, когда они вернулись в полутемную гостиную “Прибрежного” – после слепящего солнца казалось, что в ней сгустились сумерки, – повернули краник керамической бутыли в углу у книжного шкафа и наблюдали за тем, как прозрачный и прохладный имбирный лимонад медленно наполняет стаканы.

Половину они сразу же выпили – миндальные пирожные вызывают жажду, – а потом снова наполнили стаканы и поставили их на стол, чтобы выпить за обедом.

После долгого плавания в море, солнца и свежего воздуха ими овладело торжествующее, снисходительное презрение к одежде, разительно отличающееся от того раболепного преклонения перед ее властью, которое они испытывали в ненастный зимний день.

Они откинулись на спинки кресел, усталые, с гудящими после купания мышцами, и стали ждать, когда принесут обед. В доме напротив играл граммофон, и до них доносились взрывы смеха. В “Платанах”, судя по всему, отдыхала веселая компания: трое молодых людей и три девушки – а стариков не было совсем…

Вскоре после обеда Дик надел пиджак и сказал, что сходит прогуляться.

– Вернусь к чаю, – прибавил он.

Остальные немного удивились – раньше такого не бывало. Иногда Дик отправлялся на долгие прогулки с Эрни или Мэри, но никогда не уходил один – разве что когда надо было сбегать в магазин. – Папа будет около пяти, – сказала миссис Стивенс, прежде чем Дик вышел из комнаты.

– Хорошо. Я к тому времени вернусь.

– А куда ты пойдешь?

– Наверное, погуляю по пляжу. Проходя мимо окна гостиной, он помахал им и улыбнулся.

С самого приезда в Богнор его все сильнее охватывало желание выбраться куда-нибудь в одиночку. Ему хотелось кое-что обдумать, и он знал, что не сможет ясно мыслить, пока не останется совсем один.

Пляж и набережная были необычайно пустынны: большинство отдыхающих решили, что поспать у себя в комнате, в прохладе, – это самый соблазнительный способ переждать жару. Но с приливом подул свежий южный ветерок, овевавший лицо Дика, когда тот шагал по песку.

Он миновал последние дома, стоявшие на отшибе, а за ними – последние купальни и вышел на кусочек побережья между Олдвиком и Пагэмом, который даже в сентябре был тихим и безлюдным. Большие дома здесь находились дальше от моря, и к пляжу спускались их сады.

Людей встречалось все меньше и меньше, пока наконец он не остался один. Он облюбовал место у разрушенной бетонной ограды, которая когда-то защищала сад от набегающих волн, и улегся в ее тени.

Он довольно смутно понимал, почему ему хочется побыть одному. Он знал только, что весь год в тяжелые минуты – всякий раз, когда его разум в панике блуждал в беспокойном тумане, – его утешала одна и та же мысль: “Подожди, приедешь в Богнор, а там придешь на пляж и подумаешь об этом, глядя на море”.

И вот он здесь, и все именно так, как он представлял. Он задавался вопросом, рассеется ли теперь туман и удастся ли ему достичь той спокойной отстраненности, которая поможет понять, что же с ним не так.

Что-то произошло с тех пор, как он побывал на этом берегу в прошлом году, и это что-то делало его глубоко несчастным, временами доводя до отчаяния, однако было очень трудно понять, в чем именно дело.

А ведь по всем законам здравого смысла он должен быть счастлив, гораздо счастливее, чем в прошлом году, – вот в чем главная загадка.

В прошлом году он был школьником на содержании у отца и ничего особенного не делал. Теперь же он каждый день ездил в Лондон, зарабатывал деньги, помогал по дому, мог сам себя прокормить и занимался полезным делом.

Правда, тридцать шиллингов в неделю – это не так уж много, но по сравнению с карманными деньгами, которые он получал год назад, это было целое состояние. Серые фланелевые брюки, которые были на нем сейчас, он купил на собственные деньги; на шляпу и оставшееся дома пальто он тоже заработал сам. Он помогал оплачивать аренду “Кадди”, и всей семье были только на руку те перемены, которые случились в прошлом сентябре. Разве он не должен быть доволен? “Конечно, должен”, – говорил здравый смысл.

Вот уже несколько месяцев он изо всех сил боролся с этим странным чувством несчастья, которое обрушилось на него однажды зимним вечером, когда он вернулся с работы, и с тех пор неотступно преследовало его; он хотел понять причину этого несчастья, чтобы знать, как бороться с ним, и в один прекрасный день, может быть, победить.

Что изменилось за прошедший год? Он окончил школу и начал работать в Лондоне. Вот и все. Устроился в “Мэйплторпс” – фирму, поставляющую канцелярские товары. Клерк в “Мэйплторпс” – десять месяцев работы, потом отпуск. И вот он снова в Богноре, снова в старых свободных фланелевых брюках и школьном пиджаке.

Странным образом именно в нем и заключалась разгадка – в этом пиджаке, который он надел – вместе с брюками капитана школьной команды по крикету – поверх спортивной формы для бега, когда его награждали титулом Victor ludorum на соревнованиях в июне прошлого года.

СОРЕВНОВАНИЯ

В БЕЛЬВЕДЕР-КОЛЛЕДЖЕ

Victor ludorum – Стивенс И.

“…многообещающий молодой спортсмен, о котором мы наверняка еще услышим…”

Вырезка из местной газеты лежала у них дома, в ящике его туалетного столика. Его приводила в трепет мысль о том, что какой-то человек, которого он никогда не встречал – которого он даже не знал, – написал о нем такое.

Прошлогодний отпуск стал завершением золотой главы в его жизни. Он окончил Бельведер-колледж на волне небывалого успеха, добившись всего, к чему стремился – капитан команды по крикету, Victor ludorum, – и в отпуске страшно гордился собой. Он важно расхаживал в этом самом пиджаке, вспоминал о своих триумфах и с нетерпением ждал, когда начнет работать в Лондоне. Название “Мэйпл-торпс” звучало в высшей степени внушительно, и отец очень гордился тем, что сумел найти для него эту работу, поэтому волнение Дика только усиливалось.

– Теперь ты в жизни устроился, мой мальчик, – на хорошую, солидную должность.

В этом-то и заключалась вся ирония. Отец считал эту работу замечательной. “В жизни устроился!” Эти произнесенные с гордостью слова эхом звучали у него в ушах, превращаясь в безжалостную насмешку.

Если бы только он мог объяснить отцу – или если бы только отец все понимал и сказал ему: “Послушай, старина, такая работа не высший сорт – фирма, честно говоря, средней руки, – но это лучшее, что я могу тебе дать”. Как бы это все изменило! Дик сказал бы в ответ: “Хорошо, пап, спасибо. Я сделаю все, что в моих силах, и буду очень стараться, чтобы потом устроиться на место получше”.

Он бы справился, будь отец на его стороне.

Но вышло так, как вышло. Ничего поделать нельзя. Отец гордится этой его работой, и, узнай он, что сын ее презирает и ненавидит, это разобьет ему сердце. “Мэйплторпс”! Пыльная, никчемная, заурядная контора в каком-то убогом переулке. Осознание всего этого приходило к нему постепенно, когда улеглась неразбериха первых недель. Он был вынужден тщательно скрывать свое разочарование, потому что мать никогда бы его не поняла, а друга, который понял бы, у него не было. Обманувшись в своих надеждах, он обратился к школьным годам, ища утешения и мужества в воспоминаниях о Бельведер-колледже – и обнаружил, что даже там не на что опереться.

Бывший частный дом, большой и уродливый, невзрачные голые окна и запущенный сад, который вытоптали ученики. Вот и все, что осталось ему от школы, когда он мысленно туда вернулся, – лоск юношеской романтики сошел, и жалкий остов напыщенной фантазии ухмыльнулся ему и сказал: “Теперь-то ты видишь”.

Подумать только – и как он раньше этого не видел?

В нем проснулось негодование при мысли о том, что их обманывали; каждый день всевозможными обиняками им давали понять, что Бельведер-колледж не уступает величайшим школам страны, – просто потому, что они были еще детьми, маленькими и впечатлительными.

Если бы только учителя были честны с ними – если бы только мистер Барбур сказал: “Послушайте, мальчики, Бельведер-колледжу всего пятнадцать лет. Я основал его сам, он невелик, и мы пока не успели завести собственных традиций, как другие школы, – но обучение здесь стоит недорого, и мы делаем все, что в наших силах. Нам жаль, что вы не можете гордиться колледжем, – вы сами должны постараться, чтобы колледж гордился вами”.

Как решительно Дик встал бы на защиту своей школы, как взялся бы за дело!

– Что ж, хорошо – будем работать как проклятые, чтобы стать лучшими!

Но в том-то и беда, что Бельведер-колледж был укутан в дешевое одеяльце самообмана. Директор действительно считал свое детище великолепным. Учителя искренне верили, что выпускники должны быть неимоверно благодарны колледжу. Какие тщетные надежды!

Ему нужно было от школы не так уж и много: пара-тройка воспоминаний, которыми он мог бы гордиться; чувство собственного достоинства, которое могло бы служить ему опорой; понимание и поддержка, которые помогли бы ему набраться мужества, чтобы выйти на трудную дорогу, осыпающуюся прямо под ногами…

Его мысли прервал шелест гальки. Он смотрел на туманные очертания парохода на горизонте и поэтому не заметил идущих мимо людей, пока те с ним не поравнялись.

Высокий мужчина с трубкой и два парня лет восемнадцати – не братья, подумал Дик, просто друзья. На молодых людях были брюки гольф, полосатые пиджаки с гербами на карманах и галстуки одного цвета – галстуки выпускников какой-то школы.

Он провожал глазами маленькую компанию, пока та не скрылась за изгибом берега среди деревьев, и внезапно ему стало очень одиноко. В Бельведер-колледже не было ни одного мальчика, с которым он хотел бы подружиться.

Он взглянул на свой пиджак. Просто буквы Б. К. на кармане – Бельведер-колледж, – вышитые жесткой зеленой ниткой. Эти буквы ему выдали, когда он попал в команду по крикету; они были прикреплены к листу картона, чтобы потом можно было пришить их к любому старому пиджаку, который вы покупали себе сами и который вам нравился.

Разве это так уж много – хотеть, чтобы в Бельведер-колледже тоже были форменные полосатые пиджаки с гербом, а может, еще и галстуки для выпускников?

Впрочем, он знал, что на самом деле это не имело значения и что, даже будь у него галстук, он никогда бы его не надел. Вот Батлер носил бы его на работу в отцовскую табачную лавку, а Чизмен носил бы его за рулем мебельного фургона своего дяди. Они бы гордились этим галстуком, а не стыдились, как Дик.

Но почему они гордились бы им – из-за верности и преданности школе? Или это была бы просто попытка ухватиться за возможность упрочить свое положение в обществе?

Он прекрасно знал, что не имеет права стыдиться. Он не мог притязать на большее, чем Батлер или Чизмен. Их отцы, пожалуй, даже состоятельнее его собственного. Ему следовало бы по субботам выходить на школьное поле и кричать, стоя рядом с Батлером и Чизменом: “Давай, Бельведер! Вперед, Бельведер!”

“Кто плохо отзывается о своей школе, тот хуже червя”, – сказал однажды епископ. Эти его слова напечатали в газете, и Дик тогда почувствовал себя последним ничтожеством.

Он стыдился своей работы, стыдился своей школы, – но и работа, и школа были предметом гордости его отца. Он чувствовал себя предателем и знал, что в этом-то и заключается самая суть его несчастья. Если он не хочет быть одиночкой и изгоем, он должен всю жизнь притворяться, будто гордится тем, что в глубине души тайно презирает, – тем, что считает посредственным, недостаточно хорошим.

И в этом смысл преданности? В том, что человек должен похоронить свое честолюбие и опуститься до уровня этого жалкого маленького знамени, которое ему предстоит нести? Даже если он ничуть не сомневается в том, что достоин куда более славного знамени?

Стыдно ли человеку быть недовольным своим положением и предпочитать одиночество обществу людей, которые для него недостаточно хороши?

Волны, подгоняемые ветром, накатывали на берег и пестрели барашками, и пока Дик лежал и наблюдал за ними, на него снизошло озарение.

Внезапно все прояснилось, и мысли перестали лениво кружиться в водовороте жалости к себе. Когда несколько недель назад он прочел эти слова – “жалость к себе” – в газетной статье, они показались ему жестокими, как насмешка над физическим уродством, но теперь вдруг приобрели совсем иное значение. Он ощутил странное возбуждение и уже не мог просто лежать на пляже. Он встал и зашагал дальше, пока перед ним не вырос ряд бунгало – и тогда он повернул обратно. Завидев Богнор, он снова повернул и принялся ходить туда-сюда по пустынной полоске пляжа длиной в милю – той самой полоске, которая подарила ему луч надежды.

В голове у него с каждым мгновением прояснялось все больше, и к охватившему его возбуждению присоединилось осознание того, что он полон сил: отпуск только-только начался! Впереди еще пять – семь – десять прекрасных дней!.. Нет, нельзя, чтобы мысли разбегались… Надо сосредоточиться.

Какой же он дурак! Неудивительно, что он был так несчастен и чувствовал себя таким ничтожеством! Он это заслужил.

Его представление о преданности оказалось в корне неправильным; преданность означает отнюдь не рабское преклонение перед посредственностью, а решительную готовность изменить к лучшему все, что вас окружает.

Его злость на Бельведер-колледж перетекла в нечто другое – не гордость и не стыд, но смутное собственническое чувство, чувство ответственности, чувство долга. Он больше не презирал мистера Барбура и его тщетные попытки внушить воспитанникам гордость за колледж – это был его единственный путь, правильный путь, и внезапно Дик понял, что за этим кроется терпеливое благородство.

Не может ли он, Дик, что-нибудь предпринять, чтобы несуществующее величие Бельведер-колледжа стало прекрасной реальностью? Именно ученики прославляют школу и создают ее традиции.

Смутные воспоминания о прочитанном когда-то нахлынули одно за другим; толкаясь и вытесняя друг друга, они складывались в ясные образы и вдохновляли его. Известный юрист начинал в маленькой ювелирной лавке своего отца, знаменитый врач – в лачуге поденщика, а члены кабинета министров когда-то были машинистами и рабочими на заводах. Обрывки заметок, которые он видел в газетах, ожили – быть не может, что в то время они ничего для него не значили!

Теперь на горизонте виднелась только пароходная труба да вялая струйка дыма. Он долго стоял и глядел на нее.

Главное – не спешить и не натворить глупостей: он не будет гнушаться своей работой и выполнять ее спустя рукава – он будет стараться до тех пор, пока не сможет уйти из “Мэйплторпс”.

“Карьера для юношей” – как же так, он сотни раз проходил мимо витрины книжного магазина, и ему никогда не хотелось зайти и взять эту книгу?

Он купит ее, как только вернется домой, спокойно изучит и выберет себе дорогу. Он поставит у себя в комнате стол, чтобы работать зимними вечерами, а летом вытащит книги на улицу и будет читать под деревьями на площадке для игр. У него уже руки чесались поскорее разрезать белые страницы.

Ему семнадцать – впереди еще много-много лет! Когда-нибудь он отправится в Бельведер-колледж на вручение наград или на открытие нового корпуса, который он подарит школе, и расскажет, что учился из рук вон плохо. Все успешные люди так делают.

Он будет приезжать по субботам, когда сможет вовремя уйти с работы, и воодушевлять ребят… Как этот отпуск много для него сделал! Прояснил его мысли и указал дорогу. Впереди еще десять прекрасных дней, и каждый день он будет набираться сил, чтобы взяться за дело, как только вернется домой. “Мэйплторпс” больше не нависал над ним зловещей черной тучей.

Теперь он знал, что ничтожность Бельведер-колледжа и заурядность “Мэйплторпс” – все то, из-за чего прошлая зима была такой мрачной и тоскливой, – на самом деле указывали ему путь к успеху. Более престижная школа и более привлекательная работа могли бы пробудить в нем самодовольство, и тогда он уже ничего бы не достиг. Все это было задумано специально, чтобы испытать его, и он победил.

Пора возвращаться к чаю. Он повернулся и со вздохом сожаления посмотрел на дома Богнора вдалеке. Он никогда не забудет этот тихий берег и все, чем обязан этому месту.

По пути он снова встретил маленькую компанию, которая проходила мимо, когда он отдыхал под разрушенной оградой. Поравнявшись с ним, оба молодых человека дружелюбно улыбнулись. Дик улыбнулся в ответ – и ускорил шаг, чтобы не опоздать к чаю.

Глава XIX

– Вы не поверите, – сказал мистер Стивенс, отрезая себе еще один кусок хлеба. – Я, прошел, наверное, пару миль и не встретил ни души – даже ни одного дома не видел. А еще говорят, что в Англии полно народу! Он потянулся за вареньем и плюхнул целую ложку на край тарелки.

Миссис Стивенс была вполне готова поверить – она верила всему, что говорил ее муж, – но представить себе такое не могла. Она была не в силах вообразить, где это можно повернуться кругом и не увидеть ни людей, ни хотя бы жилья. Окажись она в подобном месте, она бы точно закричала от страха, но муж восхищал ее тем, как отважно он погружался в такие пугающие бездны.

– Наверняка это было чудесно. Ты не устал?

– Готов поспорить, что завтра ноги будут как деревянные.

– А обед был хороший?

– Просто хлеб с сыром и пиво – все свежее, вкусное, и порция большая.

– Да ты неплохо загорел! – сказала Мэри.

Он загорел, и еще как – он видел свое лицо в зеркале над камином, когда садился за стол, и оно выглядело так, будто из воротника его рубашки для крикета торчал омар.

– Намажь нос моим кольдкремом, – посоветовала Мэри, и все засмеялись – не потому, что это было ужасно смешно, а потому, что за чаем у всех было необычайно хорошее настроение.

Такое веселое оживление царило за столом впервые с момента приезда – а вызвано оно было тем, что каждый провел день по-своему. Миссис Стивенс начала с любопытного случая, который произошел с ней утром. Она заказала полфунта печенья пти-бер и совершенно точно видела, как продавец взвесил его и положил в пакет. Но дома, открыв пакет, она обнаружила, что в нем курага.

– Ума не приложу, как так вышло! – воскликнула она. – Видимо, он положил мой пакет рядом с другим и отвлекся, когда выписывал чек. А потом дал мне чужой пакет. Когда я понесла его обратно, тот самый продавец ушел на обед, но обменять курагу на печенье они согласились, хоть меня там и не знают.

– Наверняка это проделки фокусника, – сказал Дик. – Интересно, к кому попало печенье?

Мэри рассказала, как им с утра пригодилась “Кадди”, обрисовав их первое купание так заманчиво, что мистеру Стивенсу захотелось быстренько окунуться перед ужином. Эрни сообщил, что нашел себе друга – рыжеволосого мальчика в зеленой шапочке, а Дик описал красивый берег за Олдвиком и свою прекрасную прогулку. Это был в высшей степени удачный день.

– Ну и аппетит здесь разыгрывается, – заявил мистер Стивенс, доедая третий кусок хлеба с вареньем. – На работе мне и печенья с чашкой чая хватает.

Он прикинул по карте, что прошел пешком почти пятнадцать миль, потому что добрался до остановки раньше времени и прошагал еще по крайней мере милю, прежде чем автобус его догнал.

Когда чаепитие подходило к концу, миссис Стивенс принялась убеждать мужа не купаться перед ужином: когда устаешь, пользы от этого никакой, да и замерзнуть легко. Мистер Стивенс поначалу отмахнулся, но втайне был рад и уступил сразу же, как только появилась возможность это сделать, не уронив достоинства. Конечно, было бы скучно идти одному, когда все остальные уже искупались, так что вместо этого он поднялся в свою комнату, снял тяжелые прогулочные ботинки и несколько минут посидел на краю ванны, болтая ногами в теплой воде. Потом надел тонкие носки и парусиновые туфли и спустился вниз бодрым и полным сил. Обернувшись на лестничной площадке, он успел заметить мисс Кеннеди Армстронг – точнее, только ее спину и тонкие бледные пальцы, закрывающие дверь. Жаль, что она такая замкнутая и застенчивая.

После такого напряженного дня все единодушно согласились прогуляться и послушать оркестр. Они решили заплатить, чтобы занять места на площадке перед эстрадой, потому что, хотя с террасы “Кадди” все было хорошо слышно, они не могли наблюдать за музыкантами, а чтобы по-настоящему насладиться игрой, оркестр все-таки надо видеть.

Они пришли как раз вовремя, и им достались удобные шезлонги во втором ряду. Вечер был прекрасным, безмятежным и таким теплым, что мистер Стивенс распахнул пиджак, под который предусмотрительно надел шерстяную фуфайку. Море подступило совсем близко, настолько гладкое и тихое, что смотреть cквозь парапет набережной и видеть неподвижную воду прямо под собой было страшновато. Они откинулись на спинки шезлонгов, вытянули ноги на траве и с интересом наблюдали за появлением музыкантов.

Те подходили к эстраде по двое и по трое, поднимались по ступенькам на сцену, чтобы подготовить инструменты, и аккуратно расставляли стулья и пюпитры. Военный оркестр выглядел куда эффектней, чем обычный. В прошлом году выступал как раз обычный оркестр; некоторые музыканты носили длинные неопрятные усы, и поэтому казалось, что днем они подрабатывают где-то еще и к вечеру не успевают привести себя в порядок. Это портило элегантность всего действа.

Один за другим военные заканчивали свои приготовления на эстраде, спускались вниз и закуривали, ожидая начала концерта. Два симпатичных молодых музыканта пробрались к ограждению и, смеясь, завели разговор с двумя девушками, стоявшими по другую сторону. Мэри с завистью наблюдала за ними. Обе девушки – одна темноволосая, другая блондинка – были высокими и привлекательными; светлые летние платья обнажали их загорелые руки. Наверняка они в Богноре уже долго, раз их кожа приобрела такой красивый оттенок. Мэри взглянула на собственные руки, которые успели только чуть-чуть порозоветь. Она посмотрела в одну сторону – на отцовские ноги в серых фланелевых брюках и парусиновых туфлях, потом в другую – на синюю саржевую юбку матери и сумочку, лежавшую на ее коленях, и внезапно почувствовала себя пленницей под охраной. Думать так было неблагодарно и подло, но она ничего не могла с собой поделать. Те девушки держались так свободно, невозмутимо и непринужденно. Интересно, как они познакомились с музыкантами? По какой-то нелепой, непонятной причине Мэри надеялась, что это их старые друзья или родственники.

Принесли программки. Мистер Стивенс купил две и театральным жестом передал одну остальным. Именно это и нравилось Дику и Мэри в отце – он всегда покупал две программки, на какое бы представление они ни пошли. С одной программкой вы чувствуете себя всего лишь частью толпы, которой позволяют слушать музыку, а с двумя становитесь ближе к исполнителям: вам кажется, что вы оказываете оркестру свое влиятельное и неоценимое покровительство.

– А это хорошо! – сказал мистер Стивенс. – “Поэт и крестьянин” – ему особенно нравилась музыка, которую они слушали дома на граммофоне, – потом “Голубой Дунай”, такая запоминающаяся вещь, одна из моих любимых, потом отрывки из “Микадо”…

Программа была интересной, и в конце обещали попурри – его особенно любил Эрни. Один отрывок сменялся другим, и то и дело, к его восторгу, музыканты вдруг начинали играть мелодию, которую он часто насвистывал дома; исполнение оркестра давало ему возможность подправить свою собственную версию – а то он со временем начинал сбиваться.

– Мне нравится военный оркестр, – сказал мистер Стивенс. – Они всегда выбирают что-нибудь с изюминкой.

– А Гилберт и Салливан есть? – спросила миссис Стивенс, которая забыла очки на кровати, когда поднималась наверх за жакетом.

– Да. “Микадо”.

– Чудесно. Музыканты, ожидавшие начала концерта, вдруг зашевелились, в последний раз сделали пару глубоких затяжек и вдавили окурки в траву. Оглядевшись, Стивенсы поняли, в чем дело: прямо за рядами шезлонгов, разговаривая с какой-то леди и джентльменом, стоял дирижер – элегантный, с военной выправкой, с жесткими седыми усами, в длинном черном мундире с галунами и красной перевязью. Эрни не сводил с него глаз; люди, которые собирали в маленькие черные сумки льющийся из торговых автоматов дождь монеток, вдруг превратились во взмыленных рабочих лошадок в засаленных котелках, занимающихся ничтожным делом. Как же он раньше не понимал, что быть военным дирижером – это его единственное предназначение? Дома у него был игрушечный солдатик-дирижер, которому он давал роль генерала, но только сейчас он осознал все великолепие и романтику этой профессии.

Музыканты гурьбой возвращались на свои места, деловито поправляли пюпитры и стулья, один из них уже раздавал остальным ноты первой композиции, – а ведь дирижер ничего не делал: достаточно было и того, что он пришел и стоял к ним спиной! Вот это могущество!

Пару минут спустя дирижер взглянул на часы, изящно отсалютовал леди и джентльмену, с которыми беседовал, и зашагал по проходу между шезлонгами. Одна из зрительниц захлопала в ладоши, и он серьезно и учтиво поклонился ей, прежде чем подняться по ступенькам. Он что-то сказал ближайшему к нему музыканту справа – Стивенсы не расслышали, что именно, – постучал по пюпитру, поднял палочку, уверенно, но легко сжав ее большим и указательным пальцами, и оркестр тихо-тихо начал играть…

Стивенсы устроились поудобнее, прикрыв глаза. Море сонно плескалось о бетонную стену, и ветерок превращал его тихое журчание в шелест далеких вязов. Они слышали пыхтение отправляющегося с вокзала вечернего поезда, приглушенные голоса на набережной, тихие шаги, но музыка оркестра, казалось, собирала эти звуки воедино и вплетала их в свою симфонию.

Удивительно, но этот вечер – хотя они и не планировали провести его таким образом – надолго запомнился им как самый счастливый за весь отпуск. Мистер Стивенс был заранее готов к тому, что после бодрящей прогулки его ждет не самое приятное окончание дня, но теперь, вытянувшись в шезлонге, он почти не шевелился, чтобы не стряхнуть овладевшую им восхитительную сонливость. Он расслабил каждый мускул и почти не ощущал собственного тела – только побаливали натруженные ноги. Дома его почти всегда что-нибудь беспокоило: то голова заболит, то глаза, то горло, а то слегка сдавит грудь или разыграется ревматизм – конечно, ничего серьезного, но достаточно, чтобы напомнить ему, что тело требует заботы и ухода. Но здесь, на берегу моря, все было иначе: разум предавался спокойным размышлениям, а тело служило ему удобным покрывалом, невесомым, как прохладный воздух.

Миссис Стивенс очень любила музыку – что, впрочем, не означало, что она знала названия произведений и имена композиторов. Но слух у нее, пожалуй, был лучше, чем у остальных членов семьи, и она первая догадалась, что вторая композиция, сыгранная оркестром, – это мелодия, которая записана на другой стороне пластинки с вальсом “Судьба” из их домашней коллекции. Они слушали ее всего один раз, по ошибке поставив вместо “Судьбы”.

С произведениями на оборотной стороне любимых пластинок всегда поступают несправедливо – на них смотрят как на довесок и начинают ценить по достоинству, только если им посчастливится прозвучать в живом исполнении оркестра. Это был как раз тот случай; когда музыка смолкла, Стивенсы решили, что вернутся домой и послушают эту композицию, а от вальса “Судьба” можно и отдохнуть.

Миссис Стивенс нравились нежные, переливчатые мелодии, и, слушая “Голубой Дунай”, она поудобнее устроилась в шезлонге, откинулась на спинку и стала с улыбкой разглядывать собственные туфли. Она поставила пятку одной туфли на носок другой, чтобы полюбоваться их блеском. Из всех ее многочисленных домашних обязанностей чистка обуви была единственной, которой она стыдилась. Она делала это тайком на кухне и никогда в саду, опасаясь, что кто-то из знакомых может увидеть ее из окон поезда, а если у задней двери неожиданно появлялся торговец, она поспешно прятала обувь под раковиной.

Но в Богноре за дополнительную плату они пользовались услугами чистильщиков, и ничто не доставляло миссис Стивенс большего удовольствия и не позволяло острее ощутить ту атмосферу благополучия, которую можно купить, если есть немного денег.

После каждой композиции раздавались редкие аплодисменты, люди поворачивались, заговаривали друг с другом или вставали, чтобы размять ноги, но несколько раз, когда оркестр умолкал, Дик оставался неподвижно сидеть в своем шезлонге и молчал.

Вдохновение пришло к нему совершенно неожиданно, и он не мог понять, как и откуда оно появилось. Собственно, в тот день он решил больше не думать о будущем, пока не вернется домой и не купит “Карьеру для юношей”. Он хотел изучить ее непредвзято и с ясной головой, отбрасывая варианты, которые не позволят развиться его природным склонностям, и выбрать три-четыре направления, которые его действительно привлекают. Он с нетерпением ждал, когда сможет серьезнее рассмотреть эти возможности, пока одна из них постепенно не отделится от других, не воспламенит его воображение и не приведет его к успеху. Он был уверен, что где-то в этой книге указана та дорога, что удовлетворит его честолюбие и позволит ему многого достичь. Надо было только подождать возвращения домой, и во время отпуска он решил наслаждаться предвкушением грядущих перемен; он не прикладывал никаких сознательных усилий, чтобы это вдохновение озарило его, чтобы ему пришла в голову мысль: “Вот оно! Ты знаешь, что это единственный путь, – так почему же ты раньше его не видел?”

Он лежал, заложив руки за голову, и его глаза были прикованы к ряду маленьких домиков за деревьями – старых домиков, которые наверняка одними из первых обосновались на этом побережье. За ними виднелись высокие серые здания, которые говорили маленьким первопоселенцам: “Что, завидуете?” – и презрительно глядели поверх их голов.

Он мечтательно рассматривал их ровные, крепкие стены, мелкие детали орнамента – и внезапно представил себя среди прекрасных белых особняков, которые ему доводилось видеть на отдаленных холмах во время загородных прогулок; они сияли на солнце и сверкали под луной, а он был одним из тех, чьи умелые руки рисовали их очертания, чьи пытливые умы располагали их среди пышных крон деревьев, – и вдруг его осенило.

Он будет строить дома – но не с гнетущей, безжизненной покорностью человека, который следует плану; он будет творцом, архитектором…

Архитектор! Само это слово, когда он тихонько прошептал его, прозвучало как музыка, и все остальные пути слились для него в унылую безотрадность.

Он знал, что это ему по силам: он увлекался рисованием и черчением. В школе, когда учитель расставлял деревянные кубики и конусы, чтобы ученики их зарисовывали, он единственный из мальчиков загорелся желанием справиться с этими не поддающимися карандашу углами и оживить их штриховкой.

Он знал, что терпение и труд позволят ему, пусть и не сразу, постичь основы, и отбросил мысли об этом: восторженный ум увлекал его к изящным башням, вершины которых виднелись за проплывающими облаками, показывал ему величие горделивых зданий Сити, мимо которых он проходил по дороге в “Мэйплторпс”, и утонченное изящество загородных особняков, окруженных деревьями.

Чтобы быть архитектором, требуется мужество, глубокая вера в себя, дерзость замысла, внимание к деталям; великолепные каменные громады, порожденные вдохновением одинокого разума, строятся на века, чтобы вдохновлять далеких потомков.

“Со всех сторон вам будет открываться великолепный вид, и будет казаться, что дом вырастает из склона холма…”

Вот он стоит, держа в руке план, рядом с заказчиком, которому он должен построить дом; вот он у себя в кабинете – добавляет в чертеж новые детали, которые, словно семена, прорастают в его воображении; вот он, в костюме из грубого твида, наблюдает за тем, как рабочие вырезают и сворачивают первые полосы дерна; а вот он видит, как дом растет фут за футом, пока однажды не сделает первый вдох…

Он вдруг понял, что музыка смолкла и наступил перерыв, потому что некоторые музыканты спустились со сцены. Он огляделся по сторонам. Люди вокруг болтали о пустяках, вели бессмысленные разговоры, лишь бы скоротать время. Они были такими же, как и час назад, когда пришли на концерт, и всегда будут такими же – с ними ничего не произошло и не произойдет. Среди этих печальных узников он был единственным, кто сумел разглядеть узкую дверь и проблеск озаренного солнцем неба за ней.

К своей радости, он обнаружил, что внезапный порыв вдохновения не угас вместе с музыкой оркестра, не умолк вместе с инструментами, как это случалось раньше с подобными порывами; он знал, что это не сон наяву…

Может, даже хорошо, что музыка прекратилась: она могла завести его слишком далеко в царство фантазии, а ему больше всего понадобится трезвый ум и практичность.

Он был уверен, что найдет какую-нибудь книгу в одном из местных магазинов – для начала подойдет самое элементарное пособие, которое можно прочитать на пляже. Одно это вызывало у него волнение – пусть даже читать придется только о фундаментах и о прочности разных материалов. Заниматься всерьез он начнет после возвращения домой; хоть он и сидел, откинувшись на спинку шезлонга, будто в полусне, что-то подталкивало его встать и зашагать по набережной, обгоняя всех, но не давая никому обогнать себя, и дойти до маленькой площадки в самом конце пирса, откуда со всех сторон видно только море.

– Мне всегда нравились старые добрые мелодии, – сказал мистер Стивенс.

– Мне тоже, – отозвался Дик, пытаясь представить, какие старые добрые мелодии только что сыграл оркестр.

– Уже семь, – сказал мистер Стивенс. – Успеем послушать “Микадо”, а потом надо будет возвращаться.

– Ой, давайте останемся до конца, – запротестовала Мэри. – Холодный ужин может и подождать.

– Так ведь попурри только в самом конце! – воскликнул Эрни.

Но миссис Стивенс была не из тех женщин, которые, не имея собственных слуг, при любом удобном случае наслаждаются преимуществом над людьми, находящимися в их власти.

– Опаздывать некрасиво, – сказала она. – Молли не сможет лечь спать, пока не уберет со стола и не вымоет посуду.

И поэтому, когда звуки “Микадо” стихли, Стивенсы с сожалением поднялись, прошли по узкой полоске травы между шезлонгами и осторожно пробрались сквозь толпу, слушающую оркестр стоя. Концерт был прекрасным – они не раз будут вспоминать его зимними вечерами, пока не начнется новый год. Они заторопились, когда вышли на набережную, – не только потому, что опаздывали на ужин, но и потому, что хотели отойти как можно дальше и уже не слышать дразнящую музыку, когда она начнется снова.

Глава XX

На заре кинематографа, когда взмокший механик вручную управлял кинопроектором из маленькой темной будки, первые несколько кадров долго оставались на экране и на время застывали, пока обтюратор не закроет свет – щелк, щелк, щелк…

Но постепенно, когда механик начинал крутить ручку все быстрее, вы переставали замечать темный интервал между кадрами, и скорость, с которой они сменялись, создавала иллюзию медленного, плавного и размеренного движения.

То же самое и с отпуском. Первые дни тянутся почти бесконечно. К вечеру солнце садится в ложбинку между холмами и упрямо сопротивляется вторжению ночи. Воскресенье, понедельник, вторник – вам кажется, что вы на море уже много недель…

Но постепенно, неумолимо время набирает скорость. Ночью вы спите так крепко, что почти не замечаете темноты, которая проносится мгновенно, открывая кадр нового дня. Часы пролетают незаметно – за ними не уследишь…

В среду Стивенсы запустили воздушного змея на недавно сжатом поле и улеглись под деревьями в сторонке, на густой траве, вслушиваясь в шелест бумажного хвоста высоко над собой. После обеда они привязали подзорную трубу к одному из столбов на террасе “Кадди” – так, чтобы ее можно было легко поворачивать и видеть весь горизонт. Они наблюдали за людьми на мысе Селси-Билл и почти сумели разглядеть название cпасательного катера. Они увидели, что у рыбака в маленькой лодке вдалеке темные усы, и прочитали на афише на набережной почти в полумиле, во сколько будет выступать оркестр.

– Просто находка, – пробормотал мистер Стивенс, отвязав подзорную трубу и тщательно протерев линзы перед тем, как возвращаться к чаю.

Долгие часы игры в крикет под палящим солнцем, когда руки и лица превращаются из розовых в красные, а из красных – в смуглые, как у индейцев; бодрящие заплывы в море, безмятежное покачивание на воде и ветер, обдувающий выставленные наружу пальцы ног; приятная прохлада кондитерских, где можно отдохнуть в удобном кресле; биение бурных волн о пирс и тихие вечерние прогулки перед закатом – все это сопровождалось игрой Пьеро на пианино, взмахами палочки дирижера и криками чаек, плавно перетекало одно в другое, перемежаясь сонными часами тени. Три вечера подряд после ужина они спускались на пляж и сидели на террасе при свете луны. Они разговаривали вполголоса, не сводя глаз со сверкающей дорожки через море. Дуновения ветра, прохладного от осенней росы, приносили с собой вечерний шум, а когда становилось тихо, слышался шепот моря и ритмичное причмокивание губ мистера Стивенса, размыкавшихся, чтобы выпустить облачка синего табачного дыма.

Но субботнее утро встретило их непрерывным моросящим дождем и свинцовыми тучами, сквозь которые с трудом просачивался рассвет. Когда Стивенсы, тяжело топая, спустились к завтраку, перила были влажными, а в гостиной снова стоял легкий запах затхлости, который, как им казалось, давно выветрился. Время на пару часов остановило свой полет, и все семейство беспокойно ходило туда-сюда, то к окну, то от него, снова и снова вглядываясь в полоску тускло-серого неба над Сент-Мэтьюз-роуд.

Они возились каждый со своим листом иллюстрированной газеты: одни нетерпеливо предлагали обменяться страницами, другие отказывались. Мистер Стивенс сел за стол и стал подсчитывать оставшиеся деньги; то, с каким задумчивым видом он снова и снова перебирал небольшую кучку серебряных и медных монет и обшаривал все карманы, вызывало у Дика и Мэри тревогу.

Миссис Стивенс штопала дырку на пиджаке Дика – он порвал его, перелезая через забор с колючей проволокой, – а Эрни коротал время у цветного окна в коридоре: сначала заброшенный задний сад казался синим, словно его щедро заливал лунный свет, а потом, когда Эрни поднимался на несколько ступенек, начинал светиться ярко-красным, как в фильме о сожжении Рима.

Но ближе к концу обеда внезапно выглянуло солнце, и уксус в графинчике вспыхнул и засиял, как вино. Они радостно вскочили, сбегали наверх за ботинками, взяли корзинку и пошли через весь город к живым изгородям на полях, где в густо заросших уголках обнаружилась еще не тронутая ежевика. Они вернулись с почти полной корзиной ягод, блестящих от утреннего дождя. К чаю был пирог с ежевикой и сливками, который пекли с подставкой для яиц в серединке, чтобы тесто не опало.

В субботу вечером, откинувшись на спинку своего любимого кресла, прежде чем выбить трубку и пойти спать, мистер Стивенс со вздохом сожаления понял, что половина отпуска позади. Она пролетела очень быстро – в мгновение ока, потому что, хотя последнее утро на Корунна-роуд вполне могло быть и год назад, казалось, что не прошло и дня с тех пор, как он уселся в это самое кресло в день приезда, думая о предстоящем непочатом отпуске.

Тем не менее впереди была еще целая неделя: воскресенье, понедельник, вторник, среда, четверг – по крайней мере пять полных дней, прежде чем пора будет задуматься о сборах в дорогу. Но уже сейчас, пока он перебирал оставшиеся дни, там, где совсем недавно были только море и холмы, замаячила груда потрепанных бухгалтерских книг и счетов-фактур. Ему пришлось поморгать и потрясти головой, чтобы отвратительное пыльное видение исчезло. Напрасно он поддался хандре…

Чертов бланк заказа от “Уоррингтонc”! Почему он никак не может выбросить из головы эту бумажку? Она пришла как раз в тот момент, когда он складывал вещи в последний вечер перед отпуском; он почти уверен, что положил ее на стол мистера Роджерса, чтобы тот разобрался с ней утром, и воткнул в нее булавку, чтобы она не упала на пол и уборщица ее не смела. Но при этом он совершенно четко помнил, что она лежала на его бюваре рядом с какими-то документами, которые он должен был убрать к себе в стол и заняться ими по возвращении. А вдруг он закрыл бювар, оставив ее внутри? Может, она так и лежит у него на столе, и никто ее не видел? Заказ большой, а в “Уоррингтонс” вполне способны устроить скандал. Он размышлял об этом, когда ехал домой в автобусе, но тогда он слишком много думал об отпуске, чтобы переживать о заказе. И теперь проклятая бумажка снова и снова продолжала всплывать в голове – даже сегодня утром, когда он переодевался, собираясь искупаться. Надо было написать Роджерсу – просто чтобы убедиться, – но теперь уже слишком поздно: в “Уоррингтонс” так разозлились бы, что позвонили бы еще в начале прошлой недели и, возможно, отменили все свои заказы. Это нанесло бы серьезный урон его репутации – а может, случилось бы и еще что похуже. Он снова потряс головой, чтобы избавиться от этих мыслей: конечно же, он положил бланк на стол Роджерса, наверняка все в порядке, а он сходит с ума из-за пустяков.

Теперь он стал думать о саде. Он жалел, что не напомнил миссис Буллевант следить за воротами и проверять, чтобы те были закрыты. Однажды к ним забралась большая собака и перерыла все в саду. Он сделает пометку про ворота и добавит ее в “Список очень важных дел” на будущие годы.

На будущие годы? Конечно, будут и другие годы – почему эта странная, неприятная мысль продолжает беспокоить его? Он оглядел маленькую гостиную и в сотый раз попытался внушить себе, что “Прибрежный” остался прежним. Он знал, что в его сомнениях в некоторой степени повинны Дик и Мэри – Дик и Мэри с их не произнесенными вслух словами, с их снисходительным отношением к мелким происшествиям, которые случились в “Прибрежном” в этом году – происшествиям, которых никогда не бывало раньше, – происшествиям, на которые они бы даже внимания не обратили, когда бы не Дик и Мэри.

В прежние годы они никогда не сидели за столом в ожидании еды так долго, что, казалось, ее уже никогда не принесут; а в четверг им подали полусырые котлеты. Впервые они отослали блюдо обратно на кухню, и руки миссис Хаггетт, когда она принесла им дожаренные котлеты, дрожали. Она остановилась в дверях и чуть не свела все семейство с ума своими извинениями; мистер и миссис Стивенс несколько раз повторили: “Ничего страшного” – и уже начали жалеть, что завели этот разговор и не съели обед молча. Это было совсем не похоже на миссис Хаггетт – раньше она всегда отличалась пунктуальностью и хорошо готовила.

Может, все из-за того, что у нее воспалился глаз? Впервые Стивенсы заметили это три года назад, и тогда она сказала, что ее продуло на пронизывающем мартовском ветру, – но это было три года назад, а глаз у нее так и остался красным и имел болезненный вид. Всякий раз, когда она несла им еду, они слышали, как она останавливается у двери, и знали: она медлит, прежде чем войти, потому что утирает глаз носовым платком, который всегда лежит у нее в кармашке блузки.

Считать это отталкивающим было ужасно подло и жестоко, но мистер Стивенс в глубине души знал, что остальные чувствуют то же, что и он. Он замечал, что Эрни украдкой и как-то пристыженно разглядывает глаз миссис Хаггетт, и время от времени ему казалось, что, когда она выходила из комнаты, Дик и Мэри, хотя и были голодны, вяло ковырялись в тарелках и ели чуть ли не через силу.

Подумаешь – всего лишь покрасневший глаз, который то и дело слезится! Мистера Стивенса бросило в жар от злости на самого себя: как же низко хотеть сбежать отсюда только потому, что миссис Хаггетт больна, – а в том-то и беда, что она больна и изо всех сил пытается скрыть это. Впрочем, ей не о чем беспокоиться: они все равно останутся с ней. Они ее не подведут.

Он встал, выбил трубку, погасил свет и быстро вышел из комнаты.

В коридоре было очень темно, потому что убывающая луна еще не взошла. Он почти не различал, какая часть окна синяя, а какая красная. Осторожно, ощупью, он поднялся наверх.

Во второй половине отпуска их ждет все самое лучшее.

Конечно, самое лучшее.

Глава XXI

Воскресное утро полностью развеяло уныние, овладевшее мистером Стивенсом в субботу вечером. В воскресенье в Богнор тянется целая вереница автобусов, битком набитых людьми, которые приезжают всего на один день, и хотя эти люди занимают весь пляж и толкутся на набережной, они искупают свою вину тем, что позволяют настоящим отдыхающим испытать очень приятное чувство собственничества и превосходства над ними.

Этих воскресных гостей можно узнать по их почти не загорелым лицам, слегка неряшливому, запыленному с дороги виду и манере суетливо озираться, как хорьки. Тех же, кто проводит на море весь отпуск, легко отличить по загорелой коже, медленным, неторопливым движениям, открытой одежде и тому снисходительному веселью, с которым они наблюдают за воскресными гостями. Они добродушны и никогда не злятся, обнаружив, что их привычные места на пляже заняли вечно недовольные люди в пропотевшей городской одежде и со связками бананов, потому что прекрасно знают: ближе к закату эти люди вернутся в свои автобусы, и еще до наступления сумерек завывание моторов на Лондон-роуд затихнет вдали, а прохладный, безмятежный вечер перейдет во владение настоящих отдыхающих.

Придя в “Кадди” около одиннадцати часов, Стивенсы увидели, что их обычное место на песке заняли члены Велосипедного клуба – люди довольно-таки заурядные. И мужчины, и женщины были в бриджах и неопрятных, собирающихся складками чулках; они шумели и играли в футбол теннисным мячом.

Стивенсы широко распахнули двери “Кадди” и обнаружили, что им всем хватит в ней места. Двое могли сесть внутри, в глубине, еще двое – на террасе, а Эрни был вполне счастлив на полу рядом со своей яхтой.

– Даже не представляю, как мы вообще обходились без купальни, – сказал мистер Стивенс, закуривая трубку и глядя из своего укромного уголка на бурлящую толпу.

– Помнишь, как мы сидели под той стеной? – спросила Мэри. – В жару, среди толпы – это было ужасно…

– Помню, конечно, – ответил мистер Стивенс, с любопытством поглядев на их прежнее место поверх очков. – Какая же там жара! Песок просто огненный.

Миссис Стивенс, которой в этот день не нужно было ходить по магазинам, спустилась к морю со всеми остальными, и ближе к полудню ей пришлось вытащить свой шезлонг на пляж, чтобы остальные могли закрыть двери и по очереди переодеться в купальные костюмы. Она оказалась рядом с полной женщиной, явно приехавшей на один день. От соседки пахло камфорными шариками, но миссис Стивенс прекрасно понимала людей, которые всячески старались уберечь выходную одежду от моли. Камфорные шарики уже выходили из употребления, и когда вы потели, от одежды шел сильный запах, но ни одно новомодное средство не помогало так хорошо, как они.

Именно этим воскресным утром, во время купания, с Мэри начали происходить удивительные вещи.

Стивенсы всегда купались по отдельности: их не прельщала идея встать в кружок и бултыхаться в воде, как дети.

Дик и Мэри обычно бросались в море с разбегу, пока на глубине оно не сбивало их с ног и они не падали в волны. Эрни вбегал в море, поворачивался и плюхался на спину.

Мистер Стивенс же был склонен делать все размеренно. Он с решительным видом подходил к воде, останавливался у кромки и делал три глубоких вдоха, следуя советам для купальщиков, которые прочел в утренней газете. После этого он делал несколько шагов вперед, останавливался и смачивал лоб, чтобы предотвратить резкий прилив крови к голове. Зайдя на такую глубину, где вода доходила ему до бедер, он ложился на живот, надувал щеки и греб одной ногой, но при этом легонько и незаметно помогал себе второй, отталкиваясь от дна.

Он никогда не был хорошим пловцом и чувствовал себя в море немного неловко. Если в конце заплыва он оказывался на мелководье, то вставал, не до конца разгибая колени и пытаясь создать у наблюдающих впечатление, что там намного глубже, чем на самом деле. Лучше всего ему удавалось лежать на воде, и чаще всего ровно это он и делал.

В это особенное утро Мэри, которая хорошо плавала, только что проплыла по большому кругу и начала было вставать, когда чья-то голова врезалась в ее колени под водой. Из-за столкновения Мэри не удержалась на ногах, упала на спину и оказалась рядом с виновницей происшествия, которая вынырнула, кашляя и отплевываясь.

– Извини! – сказала виновница, смеясь прямо в лицо Мэри.

– Ничего страшного, – сказала Мэри. – Я уж думала, это какая-нибудь акула.

Девушка снова засмеялась задорным, веселым смехом, и они обе встали на ноги, оказавшись в воде по грудь. Лицо девушки показалось Мэри смутно знакомым – и вдруг, ощутив приятное волнение, она вспомнила. Это была та высокая блондинка, которая привлекла ее внимание на концерте: они с подругой тогда разговаривали с музыкантами через ограждение. Мэри наблюдала за ней в тот вечер, и завидуя ей, и чувствуя к ней симпатию. Несколько раз она думала о ней, гадая, кто она такая, и надеялась, что снова увидит ее, – и вот они встретились лицом к лицу. Это было неловко, но до странности волнующе: девушка разительно отличалась от тех, с которыми Мэри общалась дома. Она держалась необычайно свободно, живо и непринужденно; тем вечером, смеясь и шутя с симпатичными военными, она наверняка понимала, что многие смотрят на нее, но вела себя естественно, не кокетничая, как большинство девушек…

– Какая же тут уйма народу по воскресеньям, – сказала она. – Эти ужасные автобусные!

– Да уж, – сказала Мэри, приятно удивленная и польщенная. Девушка с первого взгляда догадалась, что Мэри не из числа этих ужасных автобусных. – Все равно вечером мы от них избавимся.

– Надолго ты тут? – спросила девушка.

– Еще на неделю.

– Я тоже, а жалко. Я бы тут хоть на месяц осталась, а ты?

– Спрашиваешь! Они шли к берегу бок о бок, как старые подруги. Сердце Мэри колотилось так быстро, словно она бежала; она была необычайно счастлива и взволнована. – Обсохнем на солнце? – спросила девушка.

– Давай! – сказала Мэри. Они нашли местечко на переполненном пляже и улеглись рядом. Дик плавал вдалеке, и темная копна его волос то появлялась, то исчезала в такт его движениям; время от времени за людьми, плескающимися в волнах, Мэри замечала желтую окантовку отцовского купального костюма.

Она была рада, что члены семьи не видят ее с этой веселой новой подругой, хотя сама толком не понимала, почему ей стало бы неловко, если бы они ее увидели. В Богноре Стивенсы держались особняком – не столько из-за того, что стеснялись незнакомцев, сколько из-за того, что подспудно стеснялись друг друга.

Когда Дик и Мэри были маленькими, они часто играли с другими детьми, которые жили поблизости, но чем старше они становились, тем больше отдалялись от этих случайных знакомых, пока наконец не начали проводить отпуск исключительно в семейном кругу. У них вошло в привычку сторониться чужих людей и не заводить с ними дружбу, хотя втайне они всегда сожалели об этом. Мистер Стивенс ничем от них не отличался: если бы во время прогулки с семьей он встретил одного из своих вечерних друзей из “Герба Кларендонов”, то принял бы самые нелепые меры предосторожности, лишь бы избежать неловкости и не знакомить его со своей женой и детьми: он прошел бы мимо, слегка кивнув и виновато улыбнувшись.

Люди, которые долго живут вместе, в этом отношении похожи на Стивенсов; они бессознательно создают себе две отдельные личности: одну для общения внутри семьи, другую для общения с незнакомцами. Та личность, которая проявляется в семейном кругу, сдержаннее их подлинного “я”, а та, которую они демонстрируют незнакомцам, ведет себя развязнее и склонна к показной веселости. Поэтому они чувствуют себя неловко и смущаются, когда по воле случая им приходится раскрываться перед незнакомцами и членами семьи одновременно, и прилагают неимоверные усилия, чтобы этого избежать.

Последние несколько лет во время отпуска Мэри с грустью замечала в толпе на пляже и на набережной разных девушек, с которыми она хотела бы подружиться, но никогда не осмеливалась завязать знакомство. Она высматривала их в течение всего отпуска, и бывало, что видела их несколько раз, но никогда прежде не случалось ничего подобного – никогда прежде она не сталкивалась лицом к лицу с одной из таких девушек и не разговаривала с ней. Впервые в жизни она почувствовала на своем плече руку судьбы. Она была встревожена, слегка напугана и очень взбудоражена.

Девушки, которые вызывали у нее симпатию, часто приобретали в ее воображении фантастические черты. Она рисовала себе полную приключений романтическую предысторию, но в конце концов чаще всего утоляла свою жажду общения с ними мыслью о том, что они наверняка скучные и заурядные и привлекли ее только своей внешностью.

Она застенчиво повернула голову и украдкой взглянула на свою соседку. Та лежала с закрытыми глазами, подложив руки под голову, и капли воды блестели на ее загорелых руках и ногах.

Ей не верилось, что они могли вот так лежать бок о бок и непринужденно молчать; не верилось, что в этой девушке есть все, что Мэри представляла в своих самых романтических мечтах, и даже больше. Она была еще красивее сегодня, на ярком солнце, в легком купальном костюме, чем тогда, когда впервые привлекла взгляд Мэри, в сумерках, в изящном летнем платье.

Но гораздо более захватывающим было странное, магнетическое очарование, которое окружало ее. Сперва Мэри представляла, что за этим обаятельным, лукавым лицом скрывается довольно поверхностная, легкомысленная натура, что ее новая знакомая слишком любит обращать на себя внимание мужчин и не проявляет большого интереса к другим девушкам, но теперь видела, что в той таится нечто гораздо более глубокое и прекрасное, чем она смела надеяться. Мэри хотелось заговорить с ней – заговорить быстро, напрячь все силы, чтобы казаться остроумной и веселой, потому что она ничуть не сомневалась: вот наконец именно такая девушка, которую она хотела бы видеть своей подругой.

Она немного напоминала Бетти Поусон, которая ходила на танцы в Сент-Джонс-холл, но само сравнение с ней вынудило бедняжку Бетти съежиться и превратиться в блеклый маленький призрак. Новая знакомая Мэри была намного выше Бетти, и профиль у нее был гораздо изящней; Бетти казалась безжизненной – а эта девушка вся кипела энергией; у той были бесцветные глаза и робкий взгляд – а эта смотрела смело, задорно, открыто; та была тщедушным пони, впряженным в легкую двуколку, а эта – дикой лошадью прерий.

– Жуть! Ну и жара! – пробормотала девушка. Она сказала это, обращаясь к небу, прямо к пылающему солнцу, и Мэри это понравилось больше, чем если бы девушка повернула голову и заговорила с ней. Мэри сама не знала, почему раньше она думала, что “жуть” – глупое слово. Конечно, оно и правда было глупым, когда его произносили некоторые люди: у Бетти точно вышло бы глупо, а Мэйзи Джонсон сказала бы это так, что невозможно было бы не рассмеяться.

“Ну и жара была – просто жуть!” Она знала, что тоже может так сказать с живым чувством; она скажет это, когда они соберутся за чаем внизу, на кухне у мадам Люпон, в первый вечер после ее возвращения. Девушки из ателье наверняка спросят, какая была погода…

– И правда! – Вот и все, что она могла ответить. Она тоже говорила, не открывая глаз и не отворачиваясь от солнца.

– Ты здесь одна?

– С семьей, – сказала Мэри. На мгновение ей захотелось добавить: “А жалко”, но она знала, что это прозвучало бы глупо и подло. Кроме того, она инстинктивно чувствовала, что упадет в глазах этой девушки; кто-то после таких слов, может, и стал бы думать о ней лучше, но не ее новая знакомая – это она знала. Мэри даже хотела было показать ей Дика, который как раз в это время проплывал совсем близко, но что-то побудило ее оставить их дружбу в тайне.

Вдруг девушка перевернулась на бок и посмотрела на Мэри широко раскрытыми серыми глазами. Та посмотрела на нее в ответ, и обе неожиданно рассмеялись. Мэри понимала ее без слов; между ними была восхитительная связь; Мэри дрожала от волнения, и в ее голове мелькали картины – картины того, что они будут делать вместе, когда их дружба будет окончательно скреплена.

– C мамой и папой?

– И еще с двумя братьями.

– А моя подруга уехала, – сказала девушка, и на долю секунды Мэри почувствовала обиду – беспричинную, но острую обиду.

– А ты здесь одна? – спросила она.

– C тетей и дядей. Они тут живут. Я провожу у них отпуск. Хотя я бы приехала сюда в любом случае, даже если бы жить пришлось в гостинице. Что ты делаешь по вечерам?

– Я? Я… ну… обычно, знаешь, мы гуляем.

– Всей семьей? – На этот раз в глазах девушки промелькнула тень насмешки, и Мэри пыталась оправдаться.

– Не всегда. Бывает, я хожу с Диком – это мой брат. На набережной по вечерам хорошо.

– Зачем тебе таскать с собой брата? В дерзких, насмешливых глазах девушки было что-то настолько обезоруживающее, что Мэри ничего не могла ответить и просто рассмеялась.

Но за ее смехом скрывалось беспокойство; нечто до странности похожее на панику кричало ей: “Беги!”, а нечто совсем иное потешалось над ней и шептало: “Трусиха!”

– Знаешь что? – продолжала девушка. – Пойдем сегодня вечером со мной. Ты и не представляешь, как это весело!

Перчатка была брошена; могла ли Мэри – мыслимо ли это вообще – не подобрать ее и лишиться подруги, потому что ей было страшно? Набережная вечером – пылающие огни, темные заводи таинственного, манящего очарования, биение жизни… – Мне будет трудно выбраться. Понимаешь… моя семья…

– Не можешь же ты каждую минуту проводить с ними! Зачем тебе это? Почему бы не развлечься?

Девушка все еще смотрела на Мэри; ее глаза уже не насмехались, но взывали к мужеству, сулили веселье и приключения…

– Да просто скажи им, что встретила старую подружку.

Какое неизъяснимое очарование было в каждом ее слове – и какое мучительное, безнадежное бессилие ощущала Мэри! Ее начнут расспрашивать, что за подружка. Можно подумать, у Мэри есть десятки подруг, о которых ее семья не знает! Они спросят, не Мэгги ли это, потом – не Полли ли это, а когда услышат, что ни та и ни другая, замолчат и уставятся на нее ошеломленно и недоверчиво.

– Ты же работаешь, да?

– Да.

– Ну так скажи, что встретила девушку, которая раньше работала с тобой, – сойдет же?

– Но это… это вранье! – ахнула Мэри, и как только слова слетели с ее губ, она готова была прикусить язык: так глупо и по-детски это прозвучало.

– Вранье? Да ничего подобного. Врут, когда хотят выпутаться из передряги. А это совсем другое.

Мэри решилась, и даже если бы трудностей было во сто крат больше, она бы уже не отступила. Одна из бывших работниц мадам Люпон – звучит вполне убедительно.

– Какое имя мне им назвать?

– Джессика Маршалл.

– Хорошо. Тебя правда так зовут?

– Правда.

– А я – Мэри. Мэри Стивенс. Девушка кивнула, задумчиво посмотрела на нее и улыбнулась.

– Не переживай, – сказала она, – я не из тех, кто связывается с кем попало.

– Я не переживаю! – засмеялась Мэри.

– Вот и правильно! Но я серьезно – мальчики на побегушках меня не интересуют.

Обе рассмеялись, и девушка схватила Мэри за запястье и стиснула его.

– В девять часов сможешь?

– Да, подойдет.

– Отлично. В девять, около кондитерской у пирса.

– У входа справа?

– Да.

– Договорились. Они поднялись, и девушка улыбнулась, глядя на нее сверху вниз. Она была на голову выше Мэри – высокая, как парень.

– Ну, тогда пока! До девяти! – И она, помахав рукой, зашагала по пляжу к своей купальне.

Глава XXII

Когда Мэри медленно подошла к “Кадди”, остальные уже переодевались за закрытыми дверями.

– Кто это был? – нетерпеливо спросила миссис Стивенс, приподнимаясь в шезлонге.

– Да просто подруга, – сказала Мэри.

Она села на ступеньки и принялась медленно развязывать шнурки своих купальных туфель. Ей хотелось, чтобы остальные вышли поскорее: в полутьме, спрятавшись от слепящего солнца, будет легче думать. Она знала, что их видели вдвоем, потому что, вставая, взглянула на “Кадди” и заметила отца и мать, которые, о чем-то переговариваясь, с любопытством всматривались в толпу.

Но сейчас это почти не имело значения: мелкие неприятности быстро отступают в тень больших. И сама встреча с этой девушкой, и неловкость от того, что родители видели, как она разговаривает с незнакомкой, – все это теперь ничего не значило по сравнению с непреодолимыми препятствиями, заслонившими все остальное.

Она была слишком взвинчена, чтобы мыслить трезво и разумно; ею владело только одно безотчетное желание – желание вскочить на ноги, броситься за девушкой и сказать ей, что она все-таки не сможет встретиться с ней вечером на пирсе. Каким-то необъяснимым, пугающим образом ее новая знакомая унесла с собой весь дух романтики и приключений, который таил в себе этот вечер, оставив одни лишь опасности и многочисленные трудности.

Как она расскажет семье? Когда она грелась на солнце рядом с этой очаровательной девушкой, все казалось до нелепости простым и естественным – она просто скажет, что встретила подругу и собирается с ней прогуляться, и непринужденно обронит: “Пока! Я ненадолго”.

Но теперь, когда она сидела, развязывая шнурки туфель, до нее с ошеломляющей ясностью дошло, что отец и мать обо всем догадаются – и тогда что-то должно будет случиться. Они не станут мешать ей, и отец не запрет ее в спальне, как это происходит в книжках; он просто посмотрит на нее круглыми серыми глазами и скажет: “А… Ну ладно”, – и между ней и ее семьей безмолвно и неумолимо разверзнется пропасть – пропасть сомнений и подозрений, которая никогда не исчезнет, и ничто уже никогда не будет таким, как прежде…

Приятные воспоминания о тихих вечерах с семьей всплывали в памяти, дразня ее: безмятежные, беззаботные времена, совместные прогулки по набережной. Как могла она считать их скучными и с обидой и завистью посматривать на компании хихикающих молодых людей и девушек в полумраке? Это были такие счастливые вечера…

За ее страхами скрывалось болезненное разочарование. Первые мгновения, проведенные в обществе этой девушки, были полны почти невыносимого восторга, но потом, к огорчению Мэри, их дружба неожиданно свернула на опасную тропинку. Если бы только они могли просто отправиться на тихую прогулку вдоль побережья! Если бы только они могли посидеть где-нибудь наедине и спокойно поговорить в сгущающихся сумерках, чтобы лучше узнать друг друга! Пусть эта девушка унесла с собой смелый дух романтики и приключений, но у Мэри остались восхищение и желание встретиться с ней снова, которые становились все сильнее с каждым мгновением. Никогда прежде она не испытывала такой отчаянной решимости завоевать дружбу другого человека; в глубине души она ничуть не сомневалась, что стоит только руку протянуть, и ее ждет драгоценная дружба на всю жизнь, которая изменит все и подарит ей невообразимое счастье…

– Да ты вся белая! Вытрись, дорогая, и завернись в полотенце. Как же они долго!

Мэри заставила себя вернуться в реальный мир, на переполненный пляж, к встревоженному голосу матери.

– Со мной все в порядке, мам!

– Тебе точно не холодно?

– В такую погоду – и холодно? Дверь “Кадди” приоткрылась на несколько дюймов, показалась голая рука, и на террасу с влажным шлепком упал мокрый купальный костюм.

– Не задерживайтесь! – крикнула миссис Стивенс. – Мэри ждет.

– Минутку, – ответил приглушенный голос изнутри.

Минутка мистера Стивенса растянулась на все пять, но он искупил свою вину тем, что выскочил из купальни в маленькой школьной кепке Эрни; смеющиеся мальчики выбежали следом за ним. Мэри улыбнулась им и почти виновато проскользнула внутрь.

Она медленно одевалась, то и дело останавливаясь и замирая на маленькой скамейке с какой-нибудь вещью в руках. В купальне пахло теплым деревом, сзади через матовое окошко под крышей проникал бледно-желтый свет. Она наклонилась и медленно, тщательно вытерла песок, забившийся между пальцами ног.

Не глупо ли бояться и стыдиться? Сотни девушек – приличных, порядочных девушек – каждый вечер наслаждаются прогулками по набережной, знакомятся с молодыми людьми и веселятся в свое удовольствие. Что тут, в самом деле, такого уж плохого?

Cквозь щели в полутьму купальни просачивались веселые звуки: пронзительный, задорный собачий лай, ленивый скрип уключин, случайные обрывки разговоров и смех. Постепенно уныние Мэри отступило, а потом, сметая все страхи и дурные предчувствия, нахлынула радостная уверенность. Вечерняя набережная – покалывание во всем теле от восторга – свобода! Торопливые шаги – вот они становятся размеренными – потом замедляются – и останавливаются! Приглушенные голоса в таинственном полумраке! Ее дыхание участилось, сердце забилось глухо и взволнованно, как будто стучалось в двери, за которыми прятался ее съежившийся дух, призывая его воспрянуть, проявить гордость и мужество. Какое счастье, что она привезла свое лучшее платье в цветочек, что щеки у нее загорелые, а глаза ясные! Она чуть было не оставила это платье дома, чуть было не взяла только голубое прошлогоднее, которое в любое другое время вполне подошло бы для того, чтобы проводить время с семьей.

В голову ей пришла еще одна утешительная мысль: родителям не обязательно знать. Она посвятит в свою тайну только Дика. Ему это понравится. Они, как обычно, выйдут на вечернюю прогулку, расстанутся на углу Сент-Мэтьюз-роуд и договорятся потом встретиться. Дик с радостью согласится погулять в одиночестве…

– Мэри! Если хочешь булочку, выходи! Булочку? Ах да, точно, они же едят булочки после утреннего купания.

– Иду! – крикнула она, возясь с чулками. Что такое с этой булочкой? Она была как застывшая замазка, и Мэри, откусив кусочек, положила ее на ступеньку.

– Зачерствела? – спросил мистер Стивенс.

– Немного. Отец посмотрел на недоеденную булочку поверх очков и повернулся к жене с неодобрительным видом. – Я же говорил, что в такую жару они зачерствеют. Совершенно незачем было покупать булочки вчера – многие кондитерские открыты и по воскресеньям.

– В следующий раз буду знать, – сказала миссис Стивенс. – Это и правда было глупо. – И она виновато стряхнула с колен сухие крошки.

Глава XXIII

Во второй половине дня случилось еще одно неожиданное происшествие, которое на этот раз коснулось всей семьи и слегка их расстроило – каждого по-своему. Они играли в крикет, и мистер Стивенс, видя, что Дик сильно бьет по мячу, отошел подальше в надежде эффектно поймать его в воздухе. Эрни был на подаче, а Мэри стояла за калиткой, когда Дик отправил мяч высоко в небо. Эрни крикнул: “Давай, папа, лови!” – но, к их удивлению, мистера Стивенса на поле не оказалось, и мяч беспрепятственно плюхнулся на песок рядом с девушкой в желтом пляжном костюме.

Это было тем более удивительно, что мистер Стивенс всегда тщательно соблюдал правила любых игр. Ему бы и в голову не пришло ни с того ни с сего отойти куда-нибудь посреди матча.

Но загадка или, по крайней мере, часть загадки быстро разрешилась: оглядевшись, они увидели, что мистер Стивенс стоит у волнореза и разговаривает с чрезвычайно толстым краснолицым джентльменом в роскошном светло-сером фланелевом костюме. На этом джентльмене была большая, ослепительно белая шляпа, а в руке он держал трость из ротанга. Его живот обхватывал мягкий широкий пояс красного цвета, а щегольские коричневые с белым остроносые туфли, парусиновые с кожаными вставками, казались маленькими, несоразмерными его грузной фигуре.

Он был так не похож на мистера Стивенса и так разительно отличался от тех людей, с которыми обычно дружил их отец, что дети уставились на него с любопытством и удивлением. Игра прекратилась, и они застыли в ожидании, притворяясь, что им не так уж и интересно, но украдкой поглядывая на то место, где стоял отец. Шляпа тучного незнакомца, которую он придерживал изогнутым набалдашником трости, так съехала ему на глаза, что из-под нее виднелся только большой красный двойной подбородок и кончик широкого толстого носа. Одежда на нем развевалась, он стоял очень прямо, сдвинув ноги, и напоминал фигуру на носу старого линкора, победоносно бороздящего штормовое море.

Разговор продолжался еще некоторое время; дети слышали громкий голос толстяка, но из-за ветра слов было не разобрать. Отец выглядел смущенным и сконфуженным – почти как провинившийся мальчик. Он подтянул брюки, заправил рубашку и пару раз пригладил тонкие растрепавшиеся волосы.

Наконец толстяк протянул огромную руку, мистер Стивенс вяло пожал ее, и толстяк быстро зашагал по пляжу, плавно покачиваясь, как аэростат на привязи.

Мистер Стивенс повернулся и медленно двинулся к детям. Он шел с опущенной головой и, казалось, был погружен в глубокую задумчивость, но вдруг как будто что-то вспомнил. Он поднял глаза, слабо улыбнулся, крикнул: “Продолжаем!” – и вернулся на свое место на поле.

Однако его попытка изобразить беспечность не обманула детей. Они инстинктивно чувствовали, что что-то произошло, и, хотя им не терпелось все узнать, они вернулись к игре.

Правда, матч уже не клеился: они были поглощены своими мыслями, и, когда мистер Стивенс собирался занять место Эрни на подаче, Дик не вытерпел.

– Кто это был, папа?

– Это, – сказал мистер Стивенс с гордостью, – был мистер Монтгомери.

– Кто такой мистер Монтгомери?

– Очень важный клиент нашей фирмы. Дик почувствовал внезапное облегчение. На одно страшное мгновение он подумал, что незнакомец – руководитель фирмы, который приехал в Богнор, чтобы уволить отца.

– Он очень серьезный предприниматель, – продолжал мистер Стивенс, – и он приглашает нас всех завтра на чай к себе на Олдвик-роуд.

Он сделал паузу и посмотрел на каждого члена семьи по очереди, гадая, как они это воспримут. Миссис Стивенс, которая наблюдала за всем происходящим с террасы “Кадди”, подошла послушать, о чем речь, и нарушила неловкое молчание.

– Это так любезно с его стороны! А существует ли миссис Монт…?

– …гомери? Да-да. Он сказал, что его жена будет дома.

У детей эта новость, разумеется, поначалу вызвала раздражение, но они попытались скрыть его, чтобы не расстраивать отца. Они знали, что придется согласиться, потому что отказ может навредить отцовской карьере: было бы очень опрометчиво отклонять приглашение такого важного клиента. Но первая неделя отпуска уже прошла, часы пролетали все быстрее и поэтому становились все более драгоценными. Завтра они столько всего хотели сделать, а из-за этого глупого приглашения весь день насмарку. Утро пройдет в волнениях, первую половину дня займут сборы – надо будет начистить обувь и надеть эти проклятые воротнички, галстуки и неудобную одежду, в которой жарко, – а вернуться и переодеться они смогут, только когда часть вечера будет уже потеряна. Почему, почему драгоценные дни портят такие досадные обстоятельства? Чем они это заслужили? Но переживать было бессмысленно: делу все равно не помочь, и придется смириться.

Однако мистер Стивенс благоразумно припрятал козырь в рукаве. Он прекрасно знал, как отнесется к этому семья, и хотел покончить с худшим, прежде чем раскрывать карты.

– Он пришлет за нами свой автомобиль с шофером, – объявил он, – а потом шофер отвезет нас обратно!

– Неужели? – ахнула миссис Стивенс, и ее муж серьезно кивнул. – Да, это и правда очень любезно!

Эта новость произвела на миссис Стивенс, Эрни и Мэри эффект электрического разряда. Миссис Стивенс доводилось ездить в частном автомобиле всего два раза в жизни: в первый раз это была маленькая машина с рокочущим двигателем, принадлежавшая ее зятю, а второй раз был на похоронах ее дяди. Какое великолепное зрелище – автомобиль, подъезжающий к воротам “Прибрежного”, гул мотора, шофер за рулем! Она была очень рада и заодно радовалась за миссис Хаггетт: это наверняка привлечет внимание хозяек других пансионов на Сент-Мэтьюз-роуд, и даже если их увидят всего пара человек, новости разлетятся быстро – особенно если учесть, что автомобиль должен быть роскошным.

Даже Мэри невольно надеялась, что их увидят эти любители порисоваться из “Платанов”; уж после такого – она была уверена – они присмиреют и начнут смотреть на нее заинтересованно и с уважением.

Эрни, разумеется, был в восторге, а вот раздражение Дика эта новость не слишком смягчила. Когда к нему относились покровительственно, в нем всегда просыпалось упорное стремление к независимости: он предпочел бы прогуляться туда и обратно пешком и поблагодарить хозяина исключительно за чай. Он невзлюбил мистера Монтгомери: даже издалека мистер Монтгомери показался ему наглецом, и его возмущало, что рядом с этим человеком у отца почему-то был глупый, ничтожный и смущенный вид. Конечно, он предпочел бы пройтись пешком…

Мистер Стивенс знал, что они оказались в этом положении из-за него, и был полон решимости приложить все усилия, чтобы визит к мистеру Монтгомери оказался как можно интереснее. Он продолжал:

– Он только что построил себе новый дом, и мы его первые гости.

– Он очень богатый? – спросил Эрни.

– Богатый? Еще бы! Он владелец очень крупной фабрики, где производят сладости.

– А какие? – спросил Эрни, благоговейно понизив голос.

– В основном карамель с начинкой и леденцы. Из шоколада они, кажется, почти ничего не делают. Ты же наверняка видел их в магазинах? Сливочные орешки от Монтгомери? В стеклянных банках с красно-белыми этикетками.

Эрни уставился на отца широко раскрытыми глазами и только и сумел что недоверчиво пробормотать: “Да ладно!” Он был зачарован, он был в экстазе: перед его глазами проплывали видения, в которых толстый незнакомец то утопал по колено в самых разных фруктовых леденцах, то, лениво развалившись на пляже, пускал сливочные орешки по воде, как камушки.

– Как думаешь, угостит он нас завтра чем-нибудь? Мистер Стивенс рассмеялся.

– Я думаю, ему уже так надоели сладости, что в отпуске он их не ест.

Как Эрни ни старался, он не мог припомнить, чтобы видел в кондитерских стеклянные банки мистера Монтгомери, но решил, что все перероет и найдет их, когда в следующий раз будет в городе.

Остальные начали понемногу проникаться энтузиазмом Эрни; во всяком случае, с чаепитием пора было уже примириться, и они принялись спорить о цвете и марке автомобиля. Мэри была уверена, что это будет “роллс-ройс”, Эрни утверждал, что большой “бьюик”, а Дик думал, что ярко-желтый “даймлер”. В конце концов, может, будет даже весело.

Миссис Стивенс надеялась, что раз уж их приглашают в новый дом, то его им покажут. Она всегда любила изучать новые фасоны штор, а еще, хотя на их собственной кухне никаких серьезных перемен не предвиделось, она бы с удовольствием полюбовалась на замечательные новые приборы для разогрева и охлаждения продуктов, которые появились в последнее время.

Чувства самого мистера Стивенса были очень неоднозначными. Вполне естественно, что такой поворот судьбы вызвал у него раздражение и досаду, потому что никому не нравится, когда в отпуск ни с того ни с сего вторгается работа. Появление мистера Монтгомери было совершенно неожиданным. Мистер Стивенс был застигнут врасплох и почувствовал себя настоящим оборванцем – грязная рубашка для крикета, старые фланелевые брюки, растрепанные волосы, – как будто он по рассеянности пришел в таком виде на работу. Во время разговора с мистером Монтгомери у волнореза ему показалось, что его внезапно окутала атмосфера конторы со всеми ее затхлыми папками и мрачными углами. Он вряд ли удивился бы, увидев, что в стене набережной открывается дверь, на пороге появляется один из директоров и говорит: “А, мистер Монтгомери! Заходите же!”

Завтрашняя поездка к мистеру Монтгомери, даже в удобном и роскошном большом автомобиле, будет напоминать поездку на работу. Он не сомневался, что будет посматривать на часы и почувствует себя вправе уйти, когда пробьет шесть.

Но у этого приглашения была и другая сторона – очень важная сторона. Мистер Монтгомери был одним из самых крупных и ценных клиентов их фирмы; каждый месяц он регулярно заказывал большую партию коробок, а прямо перед Рождеством делал особенно крупный заказ. Все без исключения директора относились к нему с огромным уважением, всегда лично провожали его до двери и кланялись на прощание. Он был настолько важной персоной, что часто совсем не обращал внимания на мистера Стивенса, но время от времени, если ему случалось зайти после обеда – лицо у него тогда становилось еще краснее, а во рту была длинная сигара, – кивал мистеру Стивенсу и улыбался ему. Однажды он даже спросил, как у мистера Стивенса дела.

Во-первых, мистер Монтгомери оказал ему честь, когда остановился и заговорил с ним, а приглашение на чай было еще большей честью.

Во-вторых, если чаепитие пройдет хорошо и они сумеют произвести на хозяина приятное впечатление, это будет очень полезно для карьеры мистера Стивенса. Возможно, мистер Монтгомери во время очередного визита упомянет об их встрече в разговоре с одним из директоров, и мистера Стивенса начнут ценить выше – не только потому, что важный клиент счел его достойным приглашения на чай, но и потому, что он предпринял попытку укрепить ценные для фирмы деловые отношения за счет части своего отпуска. Этим он заслужит хорошую репутацию.

Да. Конечно, в этой встрече есть и положительная сторона – главное, чтобы чаепитие прошло хорошо. Он знал, что будет гордиться Диком и Мэри: оба хорошо выглядят и прекрасно воспитаны. Он был уверен, что его жена будет стараться изо всех сил и похвалит дом, пирожные миссис Монтгомери и все остальное. Эрни единственный вызывал сомнения, и мистеру Стивенсу оставалось только надеяться, что он посидит спокойно, не будет вертеться и не ляпнет что-нибудь про сладости. Но, в конце концов, он еще маленький, и его выходки могут даже позабавить мистера и миссис Монтгомери.

Он почувствовал, что начинает волноваться, и попытался забыть об этом на время игры в крикет. Но как бы все они ни старались, тень мистера Монтгомери с его автомобилем и с шофером нависла над полем и мешала им видеть мяч.

Возвращались к чаю они кружным путем, чтобы пройти через город и поискать карамель с начинкой от Монтгомери в витринах кондитерских. Однако они ничего не нашли, и мистер Стивенс решил, что мистер Монтгомери, видимо, поставляет свою продукцию только в Лондон и крупные города. Эрни был разочарован, но Дик радовался, что их маленький Богнор пренебрег сливочными орешками этого неприятного толстяка. Один за другим заходя в калитку “Прибрежного”, они продолжали обсуждать мистера Монтгомери, его шофера и орешки.

Для Мэри же приглашение мистера Монтгомери стало приятным способом отвлечься; оно принесло ей облегчение, потому что затянувшаяся неопределенность ее положения становилась уже невыносимой. После обеда она весь день ждала возможности отвести Дика в сторонку, посвятить его в свою тайну, договориться о вечерней прогулке и назначить место, где они должны расстаться и потом встретиться. Но эта возможность так и не представилась. На самом деле за обедом была минута, когда она набралась смелости рассказать отцу: он спросил, что это была за девушка, и, объясняя, что они когда-то работали вместе у мадам Люпон, Мэри чуть было не прибавила, что вечером собирается погулять с ней. Казалось совершенно естественным и закономерным, что они хотят встретиться снова, но, пока Мэри подбирала слова, разговор перешел на другую тему, и шанс был упущен.

И вот они сидели за чаем, до встречи оставалось всего несколько часов, но решения так и не было найдено. Разговор все время возвращался к мистеру Монтгомери, и Мэри машинально участвовала в нем, смеясь, когда смеялись другие, но все время думала о предстоящем вечере. Теперь оставалось только одно: сразу после чая она поднимется к себе в комнату и выдумает предлог, чтобы позвать Дика, – скажет, что… На этом ход ее мыслей оборвался.

Мистер Стивенс отодвинул стул и вытянул ноги. С чаем было покончено.

– А знаете что? Давайте сходим посмотреть на Пьеро сегодня после ужина.

Уж не витает ли злой дух расплаты над теми, кто хранит преступные тайны? Дух, который ждет удобного случая, чтобы вонзить пальцы в тонкую материю обмана и разорвать ее на части? А вдруг отец обо всем догадался и сказал это, чтобы помешать ей, – или, может, чтобы спасти ее? Но, посмотрев на него, она не увидела в его глазах ни тени умысла – только удовольствие от того, что он предлагает детям и жене весело провести вечер…

Она почти не узнавала собственный голос – он звучал так глухо и странно.

– Прости, папа. Утром я договорилась с Джессикой, что вечером мы с ней пойдем прогуляться…

Позолоченные часы под стеклянным колпаком на каминной полке делали все возможное, чтобы разогнать тишину слабым металлическим тиканьем. Мэри почувствовала на себе взгляды остальных членов семьи – любопытные, проницательные взгляды. – Прости, пожалуйста… Я не знала, что у тебя… что у тебя планы на вечер.

За окном под дребезжание велосипедного звонка проехал мороженщик; с другой стороны дороги, из “Платанов”, доносились слабые звуки граммофона, и Мэри съежилась на стуле. Когда ее отец заговорил, спокойствие и непринужденность его тона казались почти невозможными.

– А-а. Ну что ж, мы можем сходить и в другой раз.

– Мне ужасно жаль, папа…

– Не глупи! Почему бы тебе не погулять с ней для разнообразия? Мне она показалась очень милой.

Мэри не могла ответить – она только и сумела что поднять голову и улыбнуться. Она была так благодарна ему, что не находила слов.

Выйдя из-за стола, она сразу побежала к себе в комнату, достала из ящика лучшее платье и разложила его на кровати. Сегодня она уже доставала это платье сразу после обеда, но только посмотрела на него и виновато спрятала обратно. Теперь же оно осталось лежать на кровати, а на пол рядом Мэри поставила лучшие туфли и положила лучшие чулки. Она не стала закрывать дверь, когда спустилась вниз: больше она не чувствовала за собой вины, скрывать было нечего, платье лежало у всех на виду, и впереди ее ждал вечер со всеми его радостями и приключениями, от которых захватывало дух. Она никогда не забудет отцовского доверия: оно придало ей уверенности, и она испытала новое для себя чувство гордости. Подмигнув матери, отец сказал, что в Богноре после наступления темноты двум хорошеньким девушкам придется быть осторожнее, но что-то в его голосе показывало, что он не боится за нее. Вечер, казалось, стал светлее, и даже в мрачную комнатку Мэри заглянул случайный луч солнца.

Время между чаем и ужином пролетело быстро: мальчики отправились с мистером Стивенсом на прогулку по пляжу, а Мэри и миссис Стивенс пошли в город за подарком для миссис Хейкин. В течение недели они послали миссис Хейкин две цветные открытки: на одной был изображен пирс, на другой – стоящие в ряд бунгало, и “Кадди” на ней была помечена крестиком. Миссис Хейкин в ответ прислала открытку с набережной Темзы и сообщила, что Джо чувствует себя хорошо и прекрасно поет по утрам. Корм уже кончается, но до конца отпуска его должно хватить.

У них был обычай постоянно привозить ей какой-нибудь сувенир из фарфора с гербом города и выгравированной на нем надписью “Подарок из Богнора”. Каждый год они старались подобрать такую вещь, чтобы она сочеталась с предыдущими, и уже успели подарить ей две подставки для яиц, подсвечник, масленку, пепельницу и кувшинчик для сливок. В этом году они подумали, что фарфоровая подставка для гренков станет приятным сюрпризом для миссис Хейкин, и после долгих поисков нашли такую подставку в магазине недалеко от Лондон-роуд. По воскресеньям магазин был закрыт, но они решили зайти туда первым делом с утра.

Когда они возвращались в “Прибрежный”, уже сгущались сумерки – сумерки, которых Мэри ждала весь этот долгий солнечный день, иногда с напряженным предвкушением, а иногда с отчаянным страхом.

Глава XXIV

Холодный ужин прошел быстро, хотя и слегка затянулся из-за бутыли с имбирным лимонадом, причинившей Стивенсам некоторое беспокойство. Ее содержимое явно подходило к концу, и им пришлось немало побегать вокруг нее, тряся ее и наклоняя, чтобы наполнить стаканы. Но она не подвела и опустела очень вовремя; утром ее как раз должны были сменить на новую.

Эта задержка встревожила Мэри, потому что переодеваться она собиралась только после ужина. Хвастаться тем, что она готова к приключениям, было глупо: необходимость хранить тайну, по счастью, отпала, но, сядь она за стол в своем лучшем платье в цветочек, отец и мать могли бы расценить это как вызов. Это заставило бы их пожалеть о недавнем великодушном порыве и засомневаться в правильности своего решения. Она старалась скрыть свое волнение и говорила о вечере непринужденно, когда о нем упоминали родители.

Одеваться у себя в комнате, в мерцающем газовом свете, было странно; она никогда раньше не одевалась так в “Прибрежном”, потому что обычно после ужина ей нужно было только забежать к себе и нащупать в темноте плащ или шляпу. Это напоминало зимние вечера, когда по четвергам она одевалась у себя в комнате, чтобы пойти на танцы в Сент-Джонс-холл, – с той лишь разницей, что газовый рожок здесь висел очень далеко от зеркала и почти ничего не было видно.

За домами на другой стороне дороги еще угасала полоска заката, но фасады уже были совсем темными, и в окнах кое-где мерцал свет. Мэри представила, как за этими занавешенными окнами одеваются другие девушки, и это придало ей мужества и помогло отогнать нараставшее чувство одиночества. Она накрасила было губы, но потом решила стереть помаду; та выглядела неуместно на сияющем загорелом лице. Было без десяти девять; она надела шляпу, взглянула в тусклое зеркало и тихонько спустилась в комнату родителей, где света было побольше и зеркало получше.

На туалетном столике матери рядом с бутылочкой средства от комаров стояла маленькая, наполовину опустевшая баночка с кольдкремом, и тут же лежал недовязанный носок, ощетинившийся блестящими спицами. Мэри в последний раз поглядела на себя в зеркале, выключила свет и на мгновение замерла в темноте. Теперь она не увидит своего отражения, пока не вернется; она гадала, что может произойти, прежде чем она опять зажжет газ у себя в комнате, подойдет к зеркалу и еще раз посмотрит на собственное лицо. Снаружи расплывалась темнота, и окно стало призрачно-серым; дома напротив вырисовывались черными силуэтами на фоне меркнущего заката. Она тихонько пробралась к двери и спустилась в прихожую.

На Сент-Мэтьюз-роуд опустилась тьма, какая обычно сгущается между заходом солнца и восходом луны, но в дальнем конце улицы, вдоль набережной, мерцали фонари. Обычно Мэри нравились эти дружелюбные огоньки, но теперь, выйдя на Марин-парейд, она поежилась, торопливо перешла на другую сторону дороги и зашагала по тротуару. Даже здесь она чувствовала, что ее яркое платье в цветочек слишком привлекает к себе внимание; ей было не по себе – казалось, что прохожие останавливаются и оглядываются на нее.

У пирса всегда было многолюдно, потому что он сиял огнями и манил игровыми автоматами. По вечерам именно сюда стекался весь Богнор, и, с тревогой подойдя ближе, Мэри увидела, что тут собралась огромная толпа. Она жалела, что они не выбрали для встречи место поспокойней, и с легким замешательством подумала, что может и не найти свою подругу в такой толчее. Когда она двинулась через дорогу, в городе пробили часы. Толпа на самом деле была не такой уж и большой, как казалось издалека, и, оглядевшись, Мэри поняла, что ее подруга еще не пришла.

Она уже начинала беспокоиться, что они друг друга не узнают, и надеялась, что та скоро появится – а то здесь такой ослепительный свет, и ей так неуютно…

Из темноты в круг света вышли два молодых человека в узких приталенных пиджаках синего цвета и мешковатых брюках из серой фланели. Они неторопливо и нахально осмотрели ее с головы до ног, а отойдя, оглянулись через плечо, что-то сказали друг другу и засмеялись. Мэри почувствовала, как к ее щекам приливает кровь; ее охватило внезапное желание убежать во мрак и темными дорогами вернуться домой. Молодые люди и раньше часто заглядывались на нее, но держались застенчиво, и это было приятно. Терпеть такую бесстыдную грубость ей еще не приходилось. Она злилась не на них, а на себя: разве она не сама напросилась? Разве не для этого она пришла? Если бы только огни не светили так ослепительно, если бы только минуты не тянулись так бесконечно…

Странное чувство начало овладевать ею – странное, пугающее чувство зыбкости; Галерея и медленно плывущая толпа отдалились, заволоклись туманом; звуки шагов и бряканье автоматов стали глухими и гулкими; ее ноги больше не давили на тротуар – это тротуар как будто разбух и давил на ее ноги. Она не чувствовала ни слабости, ни головокружения, но странное ощущение не проходило. Она отчаянно боролась с ним, сердце у нее бешено колотилось: может, она сходит с ума – или ее подводит память? От известной ей реальности остался только маленький седеющий продавец газет, расположившийся на обочине, за пределами кольца огней; она вглядывалась в его спокойное морщинистое лицо, пытаясь вернуться в прежний радушный мир, существовавший еще минуту назад. Но потом и продавец постепенно изменился: он тоже перешел черту и стал частью размытой, пугающей зыбкости.

Она глубоко вздохнула и опустила голову.

– Все хорошо, – прошептала она. – Это же Богнор! Старый добрый Богнор. Не бойся – ты же знаешь Богнор!

“Ты!” Чьи губы произнесли это слово? “Мэри, конечно, – Мэри Стивенс!” И тут на нее накатил ужас. “Кто такая Мэри Стивенс? Ты, конечно, и ты с семьей живешь в «Прибрежном» – в «Прибрежном», по правой стороне Сент-Мэтьюз-роуд, вспомни! Ради всего святого, вспомни же!” Но она была уже не Мэри Стивенс – она была другой, совершенно незнакомой девушкой в ярком цветном платье и стояла одна в ослепительном свете, окруженная призрачными глухими звуками.

Сейчас она вслепую доберется до “Прибрежного” – по правой стороне Сент-Мэтьюз-роуд, – и ее с изумлением спросят, кто она такая; она будет восклицать, что она Мэри Стивенс, умолять их поверить в это, если только… если только, конечно, Мэри Стивенс не сидит сейчас дома…

Она смутно осознавала, что мимо проходит какой-то старик и смотрит на нее так же, как смотрели молодые люди, – бесстыдным, наглым, голодным взглядом, слегка улыбаясь. Она повернулась, двинулась по Галерее и оказалась прямо перед магазином, который был закрыт и погружен во мрак. В затемненной витрине лежало множество безделушек, расшитых бисером кошельков и календариков, – а на полке в ряд стояли маленькие фарфоровые изделия с гербом и надписью “Подарок из Богнора”.

Рассматривая их, она ощутила прилив спокойствия. Все ведь хорошо, правда? Разве сегодня днем, в городе, она не стояла точно так же перед витриной, только вместе с матерью, и не любовалась фарфоровыми вещицами? Конечно же, все хорошо, а завтра они купят миссис Хейкин подставку для гренков. Это просто нервы – она взвинчена и так переволновалась, что чувствует себя странно. Она с признательностью разглядывала затемненную витрину, пряча глаза от яркого света. Безделушки и расшитые бисером кошельки помогли ей – мир снова становился обыкновенным и, к ее радости, настоящим…

Чья-то рука обхватила ее за талию, и она вздрогнула.

– Прости, я опоздала!

– Привет! – сказала Мэри. – Ты… ты не опоздала.

– Ого, какое потрясающее платье!

– Тебе нравится? – спросила Мэри, просияв от удовольствия.

– Нравится? Оно прекрасное! Как по-твоему, есть ли у меня шансы рядом с тобой?

Мэри рассмеялась.

– Уж тебе-то беспокоиться не о чем! На ее подруге было простое белое платье с тонким красным поясом из блестящей кожи. Оно выглядело необыкновенно свежо на фоне ярких цветных плакатов и автоматов, и Мэри с трепетом подумала о том вечере, когда она впервые увидела свою подругу в этом платье у ограждения на концерте. С трепетом она вспомнила, как сидела между отцом и матерью, с завистью и мечтательным восхищением наблюдая за ней, как не находила себе места, как была подавлена, потому что никогда не общалась с такими девушками. Разве могла бы она увидеть нечто настолько чудесное даже во сне, если бы в тот вечер задремала в своем шезлонге? Рука девушки легко касалась руки Мэри, ее глаза смеялись над ней – глаза этой исключительной девушки, которая лучше всех в Богноре… Проживи Мэри хоть сто лет, она никогда не перестанет восхищаться этой минутой и будет дорожить ею, как прекрасной сказкой, ставшей явью…

– Прогуляемся?

– Да, конечно.

Глава XXV

Они вышли из Галереи, подальше от теплого запаха сладостей и от людей, на воздух набережной. Ветерок был свежим, но ласковым, потому что дул с юга. Мэри снова чувствовала себя превосходно: пугающее ощущение зыбкости исчезло без следа с появлением подруги, и Богнор снова стал прежним – уютным и дружелюбным. Он не приподнимал брови с удивлением и не отворачивался от нее из-за того, что она отважилась на такую авантюру, – он был с ней радушен, как всегда, и мягко увлекал ее в свою сонную вечернюю жизнь.

Привычные толпы ходили туда-сюда, бесцельно и лениво прогуливаясь после дня, проведенного на солнце; автобусные гости уехали, и набережная принадлежала ее законным владельцам. Кое-где в толпе сновали дети, и кое-где между ног прохожих пробегали собаки.

Немного погодя девушка взяла Мэри за руку и с улыбкой посмотрела на нее.

– Слушай, – сказала она, – а как мне тебя называть?

– Обычно все зовут меня Мэри.

– Отлично – значит, будешь Мэри. Меня зовут Джессика, но для большинства это слишком вычурно. Поэтому чаще всего меня называют Билли.

– И мне тоже называть тебя Билли?

– Да, конечно. Дальше они шагали молча, и Билли непринужденно и радостно глядела по сторонам. Мэри шла рядом с ней; решив последовать примеру Билли, она высоко вскинула голову и осматривалась без страха и робости. C приятным удивлением она обнаружила, что не боится: толпа была настроена благожелательно и добродушно, и Мэри чувствовала только живительную тягу к веселью и приключениям.

Мимо проходили компании молодых людей; они прогуливались, засунув руки в карманы свободных фланелевых брюк, лениво пинали камни и клочки бумаги, смеялись и переговаривались – чаще всего громко, иногда вполголоса. Все они оборачивались и смотрели обеим девушкам вслед; иногда кто-нибудь из них говорил: “Добрый вечер!” или “Привет!” – и Билли дружелюбно здоровалась в ответ и улыбалась; иногда проходившие мимо молодые люди смотрели молча, с искренним восхищением в глазах, потому что даже в толпе нарядных девушек Билли и ее подруга привлекали к себе внимание. Билли была намного выше большинства из них и при этом отличалась грациозностью и прекрасной осанкой. Мэри не могла не заметить, что к ним не подходят так же смело и развязно, как к другим девушкам. Молодые люди слегка робели перед Билли, которая, хотя всегда отвечала им приветливой улыбкой, недвусмысленно давала понять, что ее сети не предназначены для ловли мелких рыбешек в мягких кепках и мешковатых брюках.

Они подошли к западной эстраде и некоторое время слушали музыку, стоя у ограждения. Было приятно ненадолго отвлечься от ярких огней и шума толпы и погрузиться в прохладную умиротворенность полутемного уголка, где росла мягкая зеленая трава и люди молча полулежали в шезлонгах. Но пока они стояли и слушали, какой-то мужчина незаметно подошел поближе. Мэри увидела бледное пятно его лица; он смотрел на них, и постепенно в ее сердце начал закрадываться страх. В этом безмолвном пристальном взгляде было что-то жуткое – что-то угрожающее и злое.

Но Билли быстро успокоила ее, демонстративно повернувшись к этому человеку спиной и непринужденно заговорив о музыкантах.

– Некоторые из них славные ребята, – сказала она. – Видишь вон тех двоих, с флейтами, справа от дирижера? Они братья. Мы неплохо провели время на той неделе, но они деревенские, и примерно через час с ними становится чудовищно скучно. Пошли. – Последнее слово она произнесла так резко, что Мэри даже вздрогнула.

– Поосторожней с мужчинами, которые ходят сами по себе, вроде вон того, – заявила Билли, когда они отошли подальше. – В этих типах часто есть что-то подозрительное, так что всегда выбирай тех, кто гуляет не один. Если у человека есть друзья, сразу видно, что он порядочный.

Они почти дошли до конца набережной и уже подумывали о том, чтобы повернуть назад, когда Билли легонько, но выразительно подтолкнула Мэри локтем. Толпа здесь поредела, и Мэри, посмотрев на подругу, увидела, что та пристально разглядывает скамейку чуть впереди, за спинами немногочисленных гуляющих людей. Она стояла как раз в том месте, где набережная заканчивалась, переходя в тропинку, убегающую под деревья. На скамейке бок о бок сидели двое мужчин.

– Не глазей на них слишком, – шепнула Билли. Они поравнялись со скамейкой, и Мэри краем глаза увидела достаточно, чтобы понять намек подруги: эти двое были хорошо одеты – брюки гольф, элегантные фетровые шляпы – и заметно отличались от молодых людей в мешковатых брюках и узких пиджаках, которых они встречали до этого.

Оба они и виду не подали, когда девушки проходили мимо, и, казалось, просто не заметили их, потому что продолжали тихо разговаривать друг с другом. Но, отойдя немного, Мэри с трепетом почувствовала на себе их взгляды – почувствовала, что мужчины умолкли и наблюдают за ними…

Девушки не обернулись и не замедлили шаг; они дошли до конца набережной и двинулись по узкой тропинке между деревьями. Только когда они прошли сотню ярдов и сидевшие на скамейке уже не могли их видеть, Билли остановилась и посмотрела на свою подругу.

– Что думаешь? – спросила она. – Они тебе нравятся?

– Вроде да, – прошептала Мэри. – Кажутся довольно приятными.

Она гадала – насколько ей позволяло волнение, – понравились ли этим двоим они с Билли. На самом деле она не слишком хорошо их разглядела, потому что шляпы отбрасывали тень на их лица; она могла судить о них только по одежде и по той непринужденности, которая, несомненно, подсказывала, что они джентльмены…

Билли, по-видимому, не сомневалась в чувствах незнакомцев – на мгновение она задумалась, а потом сказала:

– Давай-ка еще разок пройдем мимо них. Не смотри на них и не останавливайся, пока мы не отойдем подальше. Потом встанем у парапета и будем смотреть на море. Тут-то они и подойдут к нам, а мы уж придумаем, что делать.

Их миновала какая-то парочка, державшаяся за руки, но они не обратили внимания на замешкавшихся девушек.

Билли отбросила волосы со лба и уверенно взяла Мэри под руку. Набережной не было видно, и только когда они вышли из-за темных, качающихся от ветра деревьев, она снова предстала перед ними. Если бы мужчины уже ушли, это было бы ужасно досадно, и сердце Мэри забилось быстрее, когда она увидела все те же две пары ног, выраставшие из тени вокруг скамейки. Она никогда не решилась бы пройти мимо еще раз, не будь с ней Билли, но спокойная беззаботность подруги придавала ей смелости, и Мэри изо всех сил старалась не выдать своего волнения. Мужчины, казалось, были по-прежнему поглощены разговором, когда девушки подошли к ним, но Мэри еще острее прежнего ощущала, что за ними следят испытующие глаза – холодные, оценивающие глаза…

Они прошли, должно быть, ярдов тридцать, и Билли мягко подвела свою подругу к парапету.

– Достаточно, – шепнула она, а потом, уже не понижая голос, беспечным тоном завела разговор о всяких пустяках. – Ну не чудесный ли вечер? Там, похоже, корабль – видишь огни в каюте? Наверное, он большой, раз огней так много…

Мэри поражалась самообладанию Билли: в ее абсолютной уверенности, в ее понимании того, что нужно делать, было что-то вдохновляющее, была дерзость и смелость, но сама Мэри и слова не могла вымолвить – ей приходилось бороться с непреодолимым желанием оглянуться через плечо на скамейку…

Море ощупью выбиралось на песок, черный горизонт тускло золотился в том месте, где за облаками отдыхала убывающая луна. Казалось, они ждут у парапета целую вечность; это было унизительно, и Мэри почувствовала злость – на себя и на мужчин: неужели с ними просто играют? До сих пор ей не приходило в голову, что Билли могла ошибиться. Она уловила в тоне Билли беспокойство – легкомысленная небрежность подруги начинала казаться напускной.

А потом это случилось – как раз в тот момент, когда Мэри потеряла всякую надежду. Билли болтала о парке развлечений и о катании на “бешеных машинках”, но внезапно умолкла, и Мэри почувствовала, как подруга легонько, но настойчиво толкает ее в бок. – Идут, – шепнула Билли.

Позади раздались шаги – неспешные, размеренные шаги, которые, казалось, приближались целую вечность; сердце Мэри колотилось где-то в горле, и она чуть было не вскрикнула, но тут, к счастью, негромкий приятный голос нарушил невыносимую тишину.

– Извините, что заставили вас ждать, – сказал голос. – У нас был важный разговор. Теперь мы свободны. К вашим услугам.

Мэри слишком растерялась, чтобы разозлиться или устыдиться, – это было совершенно неожиданно; в некотором роде они заслужили эту насмешку – и все же в приятном голосе говорящего было нечто такое, что эти слова не звучали грубо. Но Билли вспыхнула: Мэри видела, как раскраснелись щеки ее подруги, будто ее ударили по лицу, как она выпрямилась и встала спиной к парапету.

– Как вы смеете!.. Кто вы такой?..

– Да ладно вам, – отозвался ровный, дружелюбный голос.

– Если вы не оставите нас в покое, я…

– …позовете полицейского?

– Да! Позову полицейского! Их собеседник поднял руки в притворном ужасе. – Не стреляйте, – взмолился он, – не выдавайте нас! Этого мы не перенесем. Только посмотрите на нас! Двое несчастных, которые уже думали, что в Богноре нет ни одной красивой девушки.

– Тогда что все это значит? Как вы с нами разговариваете? – Билли еще пыталась притвориться рассерженной, но Мэри знала, что настоящая злость исчезла без следа.

– Извините, – сказал незнакомец, – я полнейший болван… Я не хотел, правда…

В тоне, которым он произнес эти слова, было что-то настолько обезоруживающее, что все четверо неожиданно для самих себя рассмеялись.

Мэри ничего не сказала; она просто стояла, наполовину отвернувшись к морю. Убывающая луна пробилась сквозь пелену облаков, но казалось, что она явилась из другого мира. С каждым робким взглядом на стоявших рядом мужчин Мэри все больше восхищалась прозорливостью Билли, потому что они были самыми красивыми из всех, кого она видела этим вечером.

Тот, кто заговорил с ними, был высоким и светловолосым; его друг был ниже ростом и моложе, почти мальчик. Странным образом они казались зеркальными отражениями Билли и ее самой, потому что высокий блондин явно верховодил стоявшим рядом с ним застенчивым темноволосым молодым человеком. Тот был чем-то похож на Дика, хотя немного шире в плечах и круглее лицом. Теперь Мэри видела его глаза под опущенными полями шляпы – темные дружелюбные глаза и большой добродушный рот; улыбаясь, он обнажал ряд белых зубов.

Но именно тот, кто первым заговорил с ними, вызывал у нее дрожь волнения: в нем чувствовалась невероятная сила, хоть он и не отличался могучим телосложением. Коричневый костюм из плотной ткани очень шел ему, а черты его лица, несмотря на суровое выражение, отнюдь не были грубыми. Наверное, именно голос привлекал ее больше всего: в нем была такая музыка, которую ей редко доводилось слышать даже со сцены, и, хотя его слова звучали легко и небрежно, в них таилась проникновенная искренность.

Она так и не поняла, как это произошло – возможно, потому, что все было так легко и естественно, – но вот Билли с молодым человеком уже шагают впереди, а сама она, в нескольких ярдах позади, идет рядом с этим прекрасным мужчиной. Она не сомневалась, что все будет наоборот и что именно ей достанется младший из двоих, потому что Билли и высокий незнакомец, казалось, были созданы друг для друга. Но, возможно, именно их сходство и привело к тому, что пары сложились иначе – разумеется, младший будет куда больше восхищаться Билли… Как, почему – да какая разница? Это случилось – просто случилось…

– Пойдемте-ка в другую сторону. А то ходим друг за другом, как школьницы.

Это была первая его фраза, обращенная к ней, – или, по крайней мере, это были первые его слова, которые дошли до нее сквозь пелену замешательства; она повернулась вслед за ним, как будто какая-то могучая сила направила ее в другую сторону одним мизинцем.

Он не пытался взять ее под руку – он просто шел рядом, как мог бы идти Дик. Только один раз, когда к ним приблизились трое развязных парней, он нежно положил ладонь ей на плечо, словно защищая ее, и парни, которые шли в ряд, разделились и молча обогнули их.

Он легко и шутливо говорил о всяких пустяках, а подойдя к скамейке, на которой недавно сидел с другом, остановился и коротко рассмеялся.

– Придется мне купить эту скамейку и оставить ее себе на память!

Улыбаясь, он жестом пригласил Мэри сесть, и только когда он сам опустился рядом, в его словах вспыхнул глубокий, живой смысл, и на мгновение у нее перехватило дыхание.

Золотые мгновения жизни не имеют четких очертаний, за которые может зацепиться память; от них не остается ни сказанных слов, ни жестов, ни мыслей – только глубокая благодарность, неподвластная времени.

Его звали Пэт, Пэт Маккензи. Он был актером и на этой неделе играл в местном городском театре. Он предпочитал играть в Лондоне, но летние гастроли на море ему тоже нравились: они позволяли отдохнуть, не прекращая работать. Он только сегодня днем приехал из Гастингса, а первое представление в театре состоится завтра вечером; пьеса ужасная, сказал он с кривой усмешкой, но довольно занимательная – остросюжетная вещица под названием “Багровый кинжал”.

Он сидел немного поодаль от Мэри, но смотрел на нее, слегка наклонившись к ней и положив одну руку на спинку скамейки.

Некоторое время Мэри сидела молча, почти не слушая и с легкой печалью думая лишь об одном: вот-вот она проснется.

Такое могло быть только во сне. Наяву с ней никто никогда так не говорил; его сперва насмешливый, шутливый тон сменился проникновенным и серьезным. Он не пытался глупо поддразнивать ее или льстить ей – он просто рассказывал о себе, о своей жизни, о своем искусстве, о сцене. И при этом в его словах не было ни тщеславия, ни самолюбования; он потому рассказывал ей о своей жизни, что хотел ее сочувствия и понимания, и время от времени он делал паузу и очень тихо спрашивал: “А вы бы что сделали?” – или: “А вы бы как поступили на моем месте?”

Постепенно она начала осознавать чудо происходящего: это все-таки не сон, это правда – восхитительная правда!

Он пытался преуменьшить свои достижения; он пытался показать, что его жизнь такая же обыкновенная, как ее собственная, – но ничто не могло лишить его жизнь романтики, ничто не могло разрушить ее очарования. Свобода, жажда странствий, невероятная преданность своему делу, бедность и богатство, мучительно тянущиеся до рассвета репетиции, горечь провала, гром аплодисментов…

И вдруг Мэри осознала, что он умолк, а она начала говорить. Он расспрашивал о ее жизни, о ней самой, – и она рассказывала ему все, а он смотрел на нее пристальным, задумчивым взглядом, время от времени понимающе кивая и улыбаясь…

Она ужаснулась, когда он вытащил часы и спросил, во сколько ей нужно быть дома.

– Я должна вернуться к десяти, – сказала она. Он запрокинул голову и рассмеялся.

– Так уже половина!

– Десятого?

– Нет, одиннадцатого! Она умоляла его не утруждаться и не провожать ее, но он настоял на том, чтобы довести ее до угла Сент-Мэтьюз-роуд, и все время, пока его длинные размеренные шаги примеривались к ее торопливой походке, он возбужденно говорил – говорил о завтрашнем дне. Его роль заканчивается в первом акте, и он будет свободен в десять минут десятого – не подойдет ли она к служебному входу, чтобы встретиться с ним? Она может подождать внутри.

А потом, на углу Сент-Мэтьюз-роуд, он впервые нежно взял ее за руку.

– Знаешь ли ты, – сказал он, – что сегодняшний вечер значил для меня?

Входная дверь была приоткрыта; Мэри помнила, как заглянула в гостиную и увидела там отца, который докуривал трубку, увидела вьющийся в воздухе голубой дымок и почувствовала запах табака. Она услышала голос отца, спрашивающий, как она провела время, и свой собственный голос, отвечающий: “Прекрасно, спасибо, папа. Спокойной ночи”.

Она помнила газовый рожок в своей комнате, который с присвистом направлял голубую струйку в темно-коричневое кольцо на потолке, помнила, как уткнулась лицом в подушку и прошептала: “Спи! Не думай! Если начнешь думать, то никогда не уснешь, никогда!”

Глава XXVI

Понедельник второй и последней недели отпуска вошел в историю семьи Стивенс как День Монтгомери. В некотором смысле чаепитие началось еще до рассвета, потому что мистер Стивенс дважды просыпался, когда было еще темно, и лежал, размышляя о предстоящем визите. Каждый раз он со все большей тревогой осознавал, насколько успех или неудача этого чаепития повлияют на его карьеру, и один раз, когда он задремал, ему приснилось, что Эрни назвал мистера Монтгомери ромовым шариком, и мистер Монтгомери позвонил в “Джексон и Тидмарш” и отменил все свои заказы, а сразу после этого позвонили из “Джексон и Тидмарш” и уволили мистера Стивенса. Это был очень неприятный сон, и он проснулся в холодном поту.

Чаепитие нависало над завтраком, как туча, и утро на пляже прошло невесело. Не то чтобы кто-то возражал против чаепития как такового, то есть против пирожных и бисквитного торта, – и уж тем более против поездки в большом автомобиле с шофером. Это все было хорошо, даже замечательно. Но о том, что чаепитие вторглось в один из драгоценных дней отпуска, нельзя было не сожалеть.

Теперь у них оставалось всего пять полных дней, и они бы многое отдали, чтобы этот понедельник полностью принадлежал им. Они не стали бы делать ничего особенного, это был бы самый обыкновенный, спокойный день – именно такие дни они любили больше всего: утренний крикет с получасовыми перерывами на купание, восхитительно бездеятельное начало дня, послеобеденный отдых в тени “Кадди”, потом спокойная прогулка по пляжу. Если бы только на мистера Монтгомери внезапно снизошло озарение, если бы только он доставил чаепитие им на дом, прислав самые разные пирожные и торт в картонных коробках, чтобы Стивенсы могли, ни о чем не беспокоясь, весело собраться у себя за столом! Но чудес на этом свете не бывает. Они изо всех сил старались забыть о предстоящем визите и решили сыграть в раундерс[9], но грузная тень мистера Монтгомери по-прежнему вставала на пути летящего мяча, который они то не могли поймать, то отбивали совсем неуклюже.

Затевать что-то серьезное после обеда не имело смысла, потому что в три нужно было начать собираться, и поэтому мистер Стивенс, Дик и Эрни отправились в город, чтобы зайти в фотолабораторию за катушкой пленки, отданной на проявку. Они сделали первые снимки в прошлую среду, почти неделю назад, и им не терпелось выйти на улицу и открыть конверт. С того дня произошло так много всего, что невозможно было точно вспомнить, что именно запечатлено на каждой фотографии, пока они их не вытащат и не начнут рассматривать.

– Все в порядке? – с тревогой спросил мистер Стивенс.

Проявщик кивнул и улыбнулся, протягивая конверт. Они испытали большое облегчение, когда он взял с них плату за шесть негативов и шесть карточек: это означало, что все кадры получились хорошими, потому что он никогда не печатал с неудачных негативов. К тому же он, в отличие от проявщика в Лондоне, был человеком тактичным и понимающим: он не портил Стивенсам удовольствие и не передавал им фотографии одну за другой между стоящими на прилавке бутылками, потому что знал, насколько интереснее уносить с собой запечатанный конверт и тихонько открывать его, отойдя в сторонку.

– Вот сюда, – сказал мистер Стивенс, когда они прошли по улице несколько ярдов, и все трое свернули в укромный уголок.

Дик и Эрни наблюдали, как пальцы отца шарят внутри конверта; он с волнением вытаскивал карточки и передавал их по кругу.

Первая оказалась удивительно четкой – конечно, тогда стояла прекрасная погода. На снимке была запечатлена вся семья, кроме Дика, который их фотографировал. Мистер Стивенс курил трубку, опираясь на перила террасы, а рядом, перегнувшись через них, стояла Мэри. Миссис Стивенс была слишком далеко, в тени, и видно было только ее лицо и шея в треугольном вырезе. Эрни сидел на ступеньках так близко к фотоаппарату, что его колени вышли огромными, и мистер Стивенс рассмеялся и воскликнул: “Только посмотрите, ноги как у Джамбо![10]” Мэри получилась лучше всех – она смеялась и выглядела чудесно. В глубине души мистер Стивенс был слегка разочарован тем, как получился он сам, потому что на ярком свету его волосы выглядели слишком тонкими, а намечающаяся лысина казалась больше, чем была на самом деле. Жаль, что на снимках он всегда выходил именно так.

Вторая фотография оказалась веселой: Дик и Мэри, в купальных костюмах, держались за руки и заходились от смеха – Дик уже не мог вспомнить, над чем именно они смеялись. На третьей был Эрни с яхтой под мышкой, нахмурившийся непонятно зачем, а еще один забавный снимок запечатлел мистера Стивенса в маленькой полосатой кепке Эрни, с сачком в одной руке и булочкой в другой. Увидев это, Эрни согнулся пополам и так расхохотался, что мистер Стивенс умолк и посмотрел на карточку еще раз. Не допустил ли он промашку и не вышел ли кадр смешнее, чем хотелось?

Следующим из конверта достали отличный портрет миссис Стивенс; они тайком сфотографировали ее, когда она сидела в шезлонге на пляже и вязала, и им не терпелось сделать ей сюрприз, когда они вернутся. На последнем снимке была просто пустая “Кадди”, двери которой были распахнуты, чтобы она казалась как можно больше.

– Глядите! – сказал Дик. – Можно даже название над дверью прочитать!

– Я никогда не видел такого четкого снимка, – отозвался мистер Стивенс. – Он даже лучше, чем фотография Пушка на подстилке.

– Ты имеешь в виду ту, которую мы сделали на лужайке?

– Да, в прошлом году.

– Эта намного лучше – такая четкая, что почти можно камешки пересчитать.

В целом карточки получились удачными, но на каждой в правом верхнем углу темнела странная полоска, похожая на травинку, – видимо, что-то прилипло к объективу, потому что на всех фотографиях было одно и то же. Это не испортило кадры, но мистер Стивенс решил, что проверит фотоаппарат, прежде чем снимать дальше.

Дик и Эрни в последний раз полюбовались карточками, а потом мистер Стивенс убрал их в конверт и со вздохом сунул в карман. Как же некстати это чаепитие! Было бы куда веселее отдыхать в тени старой доброй “Кадди”, сонно наблюдая за толпой. Выпить чаю в собственной гостиной, даже без пирожных, в сто раз приятней – но что вышло, то вышло, ничего не поделаешь…

– Пошли, ребята, – весело сказал он, – пора нам привести себя в порядок. Уже почти три.

Он думал о том, какой замечательной будет вечерняя прохлада, когда они наконец освободятся, особенно если чаепитие пройдет хорошо…

Нет ничего ужаснее, чем надевать жесткий воротничок после недели свободы в открытой рубашке для крикета. Шея кажется шершавой и теплой, а воротник – тугим и холодным. Мистер Стивенс решил не слишком наряжаться и надеть только воротничок, галстук и синий саржевый пиджак вместо спортивной куртки; он выбрал серые фланелевые брюки и белые туфли, потому что на море даже во время чаепития было бы глупо выглядеть слишком по-лондонски. Ему потребовалось немало времени, чтобы пригладить волосы и сделать аккуратный пробор, потому что всю неделю он ходил с непокрытой головой. Он всегда надеялся, что волосы станут лучше расти, если предоставить их ветру и солнцу, но почему-то, когда снова наставала пора расчесывать и смазывать их, они всегда как будто редели, и на расческе их оставалось довольно много.

Дик тоже надел воротничок и галстук, но остался в школьном пиджаке и фланелевых брюках, и мистер Стивенс почувствовал гордость за сына, когда тот спустился в гостиную. Дик отлично выглядел и казался посвежевшим.

Миссис Стивенс, которая выбрала свою лучшую блузку и чистый кружевной воротничок, была разочарована, когда Мэри появилась в светло-голубом платье. – Почему же ты не надела новое в цветочек? – воскликнула она.

– И так хорошо, мам, – сказала Мэри с легкой улыбкой. – Ни к чему одеваться слишком нарядно. Это же просто чаепитие.

Миссис Стивенс нерешительно посмотрела на Мэри и наконец согласилась: Мэри умела хорошо выглядеть в чем угодно, так что это не имело особого значения. И все же отказываться от красивого платья в цветочек было глупо – оно как нельзя кстати подходило для такого важного события.

С Эрни не было никакого сладу. Одежда, в которой он ходил на море, для чаепития в приличном обществе совершенно не годилась, и ему велели надеть синий саржевый костюм, в котором он приехал, – лучший его костюм, но Эрни его терпеть не мог.

Пиджак, конечно, стал ему немного тесноват – через несколько лет Эрни явно должен будет перерасти всю семью, – но миссис Стивенс была уверена, что он нарочно набирает в грудь побольше воздуха из чистого упрямства.

– Вот, смотри! – жаловался он. – Не сходится! Ну мам, давай я надену что-нибудь другое!

– Ты должен выглядеть достойно, – в двадцатый раз повторила миссис Стивенс. – Ты же не хочешь, чтобы отцу было стыдно за тебя? Не выпячивай грудь, несносный ты мальчишка!

К половине четвертого они были готовы, и маленькая гостиная напоминала зал ожидания на вокзале: они сидели молча и всякий раз, услышав вдалеке шум автомобиля, с тревогой косились на окно. Дважды они действительно слышали, как по дороге кто-то проехал, но это были всего лишь фургоны торговцев. Дик и мистер Стивенс то и дело приглаживали волосы и оттягивали пальцем неудобные воротнички. На самом деле за ними должны были заехать только без четверти четыре, но, как справедливо напомнила миссис Стивенс, мало ли что – машины ведь ездят быстро.

Но вот наступило без четверти четыре, часы на каминной полке тонко звякнули и затихли, однако автомобиля не было видно.

– Наверное, он приедет от Хай-стрит, – сказал мистер Стивенс, подходя к окну.

– Или со стороны набережной, – предположила миссис Стивенс.

Но он не приехал ни с той, ни с другой стороны. Прошло еще пять минут, и вялая беседа оборвалась совсем.

– Может, кому-нибудь выйти на дорогу и посмотреть? – спросила миссис Стивенс.

Мистер Стивенс отмахнулся от нее. Шоферы, отозвался он, обучены находить нужные адреса. Тем не менее, когда часы показали ровно четыре, он встал и неторопливо направился к воротам.

– До чего все это странно, – сказала миссис Стивенс, теребя блузку и меняя положение скрещенных ног. Она очень прямо сидела на жестком стуле, а ее сумка и перчатки лежали наготове на столе.

– Прогуляюсь-ка я до угла! – крикнул мистер Стивенс в окно гостиной.

Но стоило ему выйти за ворота, как большой синий автомобиль свернул с Хай-стрит и медленно двинулся в сторону “Прибрежного”. Мистер Стивенс быстро отступил за тонкую изгородь из лавровых кустов, а потом тихонько поднялся по ступенькам обратно в дом. Частные автомобили появлялись на Сент-Мэтьюз-роуд очень редко, и он не сомневался, что владельцем настолько большой машины может быть только такой человек, как мистер Монтгомери.

– Кажется, едет! Мистер Стивенс задел плечом картину с Грейс Дарлинг, и та угрожающе закачалась. Он поправил ее и потянулся за шляпой.

Эрни первым увидел, как большой блестящий нос автомобиля медленно показался в окне и остановился. Он наблюдал без малейшего смущения, и никто не оттаскивал его от окна – всем было не до того. Стивенсы стояли и ждали, но в дверь так и не постучали, и шофер так и не поднялся на крыльцо – он даже из машины не вышел. Может быть, шоферы и не должны этого делать, подумал мистер Стивенс. Может быть, надо идти самим? Он никак не мог припомнить, что происходит, когда частные автомобили подъезжают к частным домам, и, поразмыслив немного, решил проявить инициативу.

– Пойдемте, – сказал он. Они друг за другом вышли из маленькой гостиной и двинулись по темному узкому коридору к входной двери. В прихожей лежали бита и мяч для крикета, напоминавшие о счастливых временах свободы и о пляже, который теперь стал до странности далеким; казалось, что бита повернула к ним свое бледное лицо, что она шепчет: “Ничего, скоро все кончится, а я подожду!”

Они увидели, что шофер уже вышел из автомобиля и открыл заднюю дверцу. С презрением окинув взглядом узкий дом с выцветшими стенами, он перевел глаза на свою большую сверкающую машину. Это был высокий мужчина с густыми черными бровями и продолговатым, острым лицом. Рот у него был словно подвешен к носу на двух длинных темных ниточках, привязанных к уголкам губ. Он выглядел так, будто мрачными грозовыми ночами управлял летящими над пропастью призрачными каретами. Когда его губы растянулись в ледяной улыбке, Стивенсы увидели, что у него только два передних зуба, и лишь после этого, напрягая воображение, сумели разглядеть в нем что-то человеческое. Эрни не понимал, как этот шофер вообще появился на свет: его просто невозможно было представить маленьким ребенком.

Он не сделал ни малейшей попытки помочь Стивенсам, которые сгрудились у дверцы автомобиля, как маленькое стадо перепуганных овец, – он просто наблюдал, наслаждаясь их замешательством. Наконец мистер Стивенс повернулся, положил руку жене на талию и мягко подтолкнул ее вперед, но она совсем оробела и отпрянула.

– Пусть не я буду первой! – пролепетала она. В конце концов выйти вперед отважилась Мэри – она со смехом забралась в автомобиль, но в ее глазах читалась злость, а щеки раскраснелись. В окне напротив она мельком увидела молодых людей и девушек, и ей показалось, что постояльцы “Платанов” смеются над ними. Все семейство быстро последовало за Мэри; мистер и миссис Стивенс устроились рядом с ней, Эрни на маленьком сиденье лицом к ним, а Дик рядом с шофером. Автомобиль двинулся к морю, повернул на запад и с ровным гулом поехал по набережной.

Глава XXVII

Некоторые провожали их взглядами, и мистер Стивенс гадал, уж не считают ли эти люди его хозяином автомобиля. Ему очень хотелось встретить кого-нибудь из своих вечерних друзей из “Герба Кларендонов”, но не повезло – хотя один раз он с надеждой и в то же время со страхом подумал, что видит на тротуаре впереди широкую спину Рози. Днем у нее вполне могло быть свободное время, и если бы только она его увидела, а он притворился, что не замечает ее, вечером было бы очень весело: она бы принялась его отчитывать, а он – выдумывать всяческую ерунду, чтобы досадить ей… Но это оказалась не Рози – он глянул на нее краем глаза и увидел резко очерченный профиль совсем другой женщины. Они выехали на окраину города и свернули на узкую проселочную дорогу, с которой у мистера Стивенса были связаны приятные воспоминания. Обычно, отправляясь на очередную долгую прогулку, он сначала шел по ней пешком, а уже потом садился в автобус и поднимался на холмы. Раньше эта красивая дорога безмятежно петляла между высокими живыми изгородями и тучными пастбищами, но в последние годы она оказалась в руках строителей – и изгороди постепенно облысели, стали пыльными и кое-где зияли большими дырами, через которые въезжали грузовики с кирпичами, а там, где раньше подрастали жаворонки, теперь выросли виллы.

Именно рядом с такой виллой и притормозил автомобиль; они видели, как шофер наклонился, переключая передачу, а потом машина осторожно въехала в блестящие желтые ворота и двинулась по новой гравийной дорожке, сверкавшей в послеполуденных лучах. Стивенсы, нетерпеливо потянувшиеся к окнам, увидели ярко-красный дом, который ни одно дерево не укрывало от палящего солнца.

Автомобиль остановился, и шофер внезапно ожил. Он бодро вскочил со своего места и поспешно распахнул заднюю дверцу.

Навстречу им вышел сам мистер Монтгомери.

– Ага! – воскликнул он весело. – Добрались благополучно? Ну и чудесно!

Шофер помог Стивенсам выйти из машины, и мистер Монтгомери горячо пожал руку каждому члену семьи, которого мистер Стивенс ему поочередно представлял.

Одет мистер Монтгомери был примерно так же, как и в тот раз на пляже, но дети впервые могли рассмотреть его вблизи. Кроме того, теперь на нем не было шляпы, и они увидели, что голова у него совершенно лысая и блестящая. Казалось, кто-то пожадничал, расположив его глаза, нос и рот слишком близко друг к другу и оставив огромную площадь лица пустой, и, когда Стивенсы последовали за мистером Монтгомери в дом, Эрни подумал, что на затылке у него хватило бы места для еще одного лица.

Дом и в самом деле выглядел совсем новым, словно его закончили за пять минут до приезда Стивенсов, и трудно было представить, что какая-нибудь из его частей построена хоть на несколько дней раньше остальных. Это было большое здание из ярко-красного кирпича, частично отделанное белоснежной штукатуркой; по обеим сторонам крыльца высились две белые колонны, а входную дверь украшал цветной витраж, изображавший старинный корабль под всеми парусами. На каждом окне висели шторы в бело-зеленую полоску, и становилось понятно: солнце – обжигающее, безжалостное, вечное – светило на этот дом с того самого дня, как он был достроен, и будет светить на него и дальше с жаркого голубого неба.

– Ну что ж, – сказал мистер Монтгомери, когда они оказались в величественной прихожей, – будьте как дома! Обойдемся без церемоний.

– Это нам подходит, – со смехом отозвался мистер Стивенс, ища, куда бы положить шляпу.

В углу стоял большой резной сундук из дуба, слишком изысканный, чтобы класть шляпу на него. Похожие сундуки можно увидеть в музеях, где у вас даже зонтик отбирают, чтобы вы не задели экспонаты. Мистер Стивенс увидел, что Эрни засовывает кепку в карман, и позавидовал ему. Дома он слегка пожурил Дика за то, что тот идет в гости с непокрытой головой, но теперь жалел, что сам не поступил так же. Тут, к счастью, его взгляд упал на диванчик в оконной нише, и он украдкой положил шляпу с краю.

– Проходите в зал! – крикнул мистер Монтгомери, и Стивенсы последовали за ним в огромную роскошную комнату, при виде которой Эрни послюнявил пальцы и пригладил волосы. Комната была выдержана в голубых тонах, и здесь стояло множество медных ваз с сухими папоротниками.

– Куда это подевалась моя жена? – прогремел мистер Монтгомери. Он вышел в прихожую и крикнул в сторону лестницы: – Дейзи!

Повисло молчание, а потом тонкий недовольный голос откуда-то сверху отозвался: “Иду” – таким тоном, который явно подразумевал: “И что тебе вздумалось приглашать этих людей, не спросив меня?”

Стол уже был накрыт к чаю: хозяин проявил несомненную щедрость. Шоколадные эклеры на большом блюде, маленькие булочки с изюмом, огромный бисквитный торт, два вида хлеба с маслом, но вот леденцов от Монтгомери Эрни так и не увидел.

– Ну что ж, – сказал мистер Монтгомери, возвращаясь в комнату, – будьте как дома. Легкость и непринужденность – вот мой девиз, когда я на море.

В комнате был роскошный диван и несколько очень низких, очень мягких на вид кресел. Миссис Стивенс присела на краешек одного из них – не столько из робости, сколько потому, что через пару минут ей придется поставить на колени чашку с чаем; но мистер Стивенс, не отличавшийся такой же предусмотрительностью, откинулся на спинку кресла, которое стало проседать под ним все глубже и глубже, пока ему не пришлось выпрямить ноги и они не перестали доставать до пола. Эрни наблюдал за отцовскими злоключениями со смесью любопытства и тревоги, смутно подозревая, что надо бежать за спасательным поясом, но вскоре мистер Стивенс выбрался из кресла и как раз успел встать, когда вошла миссис Монтгомери.

Увидев миссис Монтгомери, он удивился – на самом деле они все удивились. Вчера за ужином они сошлись на том, что она будет толстой и румяной, как миссис Буллевант, только, конечно, более величественной и не такой неуклюжей. Но теперь они видели перед собой поблекшую женщину, не толстую и не худую, с соломенными волосами, ярко-красными губами и розовыми пятнами на скулах. Она выглядела так, словно ее выварили в слишком большом количестве воды, а потом добавили приправы для вкуса. Она подала мягкую, вялую руку мистеру и миссис Стивенс, томно улыбнулась детям, села и позвонила в маленький колокольчик на подносе.

– Так жарко, – пробормотала она с тяжелым вздохом. – Нигде от солнца нет спасения, не правда ли? – Правда, – согласился мистер Стивенс, разглядывая сад, где не было ни клочка тени. Там росли чахлые деревца с бирками на тонких, высохших шеях. Казалось, их принесли в этот сад всего пять минут назад, а теперь они в панике зовут того, кто посадил их и ушел, умоляя его вернуться и забрать их с собой.

Вошла горничная с блестящим чайным сервизом, и, когда хозяйка начала разливать чай, Дик встал и предложил мистеру Монтгомери тарелку с ржаным хлебом и маслом. Мистер Стивенс с удовольствием отметил, что сыну не понадобилось никаких подсказок; Дик держался очень спокойно и скромно, дружелюбно улыбаясь мистеру Монтгомери. Мистер Стивенс заметил, что в маленьких глазках хозяина появилось странное выражение. Потом мистер Монтгомери потянулся за ломтиком хлеба с маслом, взял его и сложил – не съел, а просто сложил пополам, что вызвало у наблюдавшего за ними Эрни большой интерес. Маленький кусочек хлеба с маслом исчез как по волшебству, и Эрни уже готовился к тому, что мистер Монтгомери вытащит этот кусочек из уха. К его разочарованию, ничего такого не произошло.

Мистер Стивенс был доволен и уверен в себе, когда они вышли из автомобиля и двинулись за хозяином к дому, но теперь он начал беспокоиться. Не то чтобы члены семьи что-то сделали не так – напротив, они вели себя безупречно, и он радовался и гордился ими. Причина его тревоги и смятения заключалась в чем-то другом – было в этом чаепитии что-то странное, неожиданное и не до конца понятное. Возможно, неприятное впечатление производила сама комната: она была прохладной, однако в этой прохладе чувствовалась затхлость; она была новой, но при этом воздух, как ни удивительно, казался спертым – здесь пахло застарелым дымом сигар, лаком и духами. Чета Монтгомери тоже совершенно не оправдала ожиданий мистера Стивенса: его знакомство с мистером Монтгомери ограничивалось случайными встречами на работе, и он представлял себе простых и веселых людей. Он всегда думал, что в домашней обстановке значительный человек общителен и дружелюбен.

Не то чтобы он мог упрекнуть хозяев в недружелюбии. Голос мистера Монтгомери был вполне веселым, но в то же время гулким и громким, словно в горле у него стоял дешевый усилитель звука. Когда он смеялся, его маленькие глазки не улыбались и вокруг них не появлялось морщинок – только рот открывался и уголки губ поднимались вверх, но взгляд оставался неподвижным и пристальным.

Мистер Стивенс сидел на краешке кресла, его жена – напротив него, Эрни – на маленьком плетеном стуле рядом с ней. Дик и Мэри устроились рядом на роскошном диванчике, миссис Монтгомери опустилась в кресло у чайного столика, а сам хозяин стоял на коврике у камина.

Если бы только мистер Монтгомери сел! Тогда все могло бы пойти иначе.

В какой-то момент он наклонился к столу, взял тарелку с бисквитным тортом и торжественно поднес ее к Эрни:

– Это больше по твоей части, да, сынок? Он сказал это добродушным тоном, но Эрни терпеть не мог, когда его называли сынком; он сильно покраснел, улыбнулся, ответил: “Спасибо” – и взял большой кусок.

– Как поживает старина Уилкс? – спросил мистер Монтгомери.

Этот вопрос прозвучал так внезапно, что мистер Стивенс растерялся. Несколько секунд он недоуменно смотрел на своего собеседника, а потом улыбнулся, догадавшись, что мистер Монтгомери имеет в виду мистера Уилкинса, руководителя фирмы.

– У него было все хорошо, когда я уезжал, – сказал мистер Стивенс.

Хозяин шумно глотнул чаю.

– Не понимаю, как ваша фирма еще не развалилась – с таким-то начальником. Никогда не встречал настолько старомодных и отставших от жизни людей!

Слышать подобные слова было странно, а ответить на них – очень трудно, и мистер Стивенс только и сумел что улыбнуться. Ему нравился мистер Уилкинс – тот всегда был добр к нему. Когда Мэри, еще совсем малышка, серьезно заболела, мистер Уилкинс даже выходил из своего кабинета, чтобы поговорить с мистером Стивенсом: он спрашивал, знают ли они с женой хорошего врача, и предлагал ему пораньше уйти домой. Это был спокойный, учтивый пожилой джентльмен, и мистер Стивенс благоговел перед ним. Ему было неприятно слышать, как о мистере Уилкинсе высказываются в таком тоне.

– И сколько еще он собирается держаться за это место? – спросил мистер Монтгомери.

– Я не знаю. Конечно, сейчас он уже немолод…

– Вы, как я понимаю, довольно долго там работаете?

– Тридцать лет, – сказал мистер Стивенс с улыбкой.

– Так я и думал, что вы уже давным-давно сидите в этом своем углу.

В комнате воцарилась тишина, но потом ее нарушил нервный смешок мистера Стивенса, и Дик, сидевший напротив, почувствовал, как в нем поднимается холодная ярость. Он посмотрел на ухмыляющегося огромного толстяка, который стоял на коврике у камина, широко расставив ноги, потом на отца, застывшего на краю кресла с чашкой на коленях и умоляюще глядящего на мистера Монтгомери круглыми серыми глазами. Он видел, как тщательно отец расчесал редкие темно-русые волосы, видел складку на его фланелевых брюках, которые тот вчера вечером специально положил под матрас, видел дешевые серые носки и старые парусиновые туфли, которые тот тщательно начищал в саду сегодня утром. Отец сделал все, что мог, чтобы выглядеть достойно, и ярость Дика неожиданно превратилась в гордость – прежде он никогда не испытывал настолько сильных, почти неистовых чувств. Эта вспыхнувшая в нем гордость вдруг наполнила его благодарностью. За дешевой отцовской одеждой скрывался человек куда более достойный, чем толстый здоровяк в дорогом сером костюме и шелковой рубашке. Отец был простым клерком, который гордо и без жалоб сводил концы с концами на несколько фунтов в неделю, а доход этого человека исчислялся тысячами. Даже его второй дом на берегу моря был больше и в тысячу раз роскошнее их маленького домика на Корунна-роуд, и все здесь свидетельствовало о беспечной богатой жизни: толстые ковры, большие мягкие кресла, блестящие украшения, сверкающие драгоценности в наряде этой поблекшей женщины – но чего все это стоило? Глядя на загорелое лицо отца, Дик вспоминал море и песок, полет мяча и взрывы смеха; трости, удочки и трепещущих воздушных змеев; игры, от которых невозможно оторваться; книги, которые отец читал им вслух зимними вечерами. Он видел залоснившийся пиджак из синей саржи, но представлял крупицы морской соли на коже отца. Дик наблюдал, как тот нервно теребит галстук, видел его длинные чуткие пальцы и узкие тонкие ногти, а потом перевел глаза на хозяина дома, на его руку, держащую чашку с чаем, – толстую красную руку, бесформенную и вялую, большой палец которой – с маленьким, обкусанным, вросшим ногтем – напоминал воспалившийся палец ноги. Дик не променял бы отца даже на тысячу толстых Монтгомери, а то, что отец думал и делал, не стоило и миллиона банок со сливочными орешками. Мистер Монтгомери не хотел показаться грубым и не хотел унизить отца – просто он не знал, не чувствовал, не мог понять… Улыбаясь, Дик поднялся и взял чашку из покрытой красными пятнами руки толстяка.

– Налить вам еще чаю, мистер Монтгомери? И снова, когда тот посмотрел на Дика, его лицо приобрело прежнее странное выражение. Мистер Стивенс, подняв глаза, заметил это выражение; он перевел взгляд на поблекшую женщину у чайного столика и задумался, есть ли у мистера и миссис Монтгомери дети.

Благодаря Дику у мистера Стивенса появилась прекрасная возможность прервать неприятный разговор о работе. Он повернулся к хозяйке, которая нехотя обсуждала с миссис Стивенс отдых в Богноре. Миссис Монтгомери как раз сказала, что, по ее мнению, это слишком уж скучное место, а миссис Стивенс ответила, что не заметила ничего такого, и поспешно добавила: возможно, это потому, что она привыкла. Остальные тоже присоединились к беседе, однако Стивенсы были вынуждены тщательно следить за тем, что говорят. Сами они изучили каждый уголок приветливого старого города, но вскоре обнаружилось, что хозяева не знают о нем решительно ничего. Монтгомери объяснили, что хотели дом на море и открыли для себя Богнор, когда путешествовали на автомобиле вдоль побережья и останавливались в больших отелях. Решив, что это именно тот вариант, который им подходит, они обратились к агенту по продаже недвижимости и попросили найти им лучший участок земли в этом месте. Просьба была выполнена – и вот они поселились здесь. Они хотели жить подальше от побережья, потому что шум моря действовал миссис Монтгомери на нервы.

Мягко и ненавязчиво Стивенсы пытались дать Монтгомери понять, сколько всего чудесного ждет их в Богноре, – но под пустыми взглядами слушателей все эти чудесные вещи одна за другой блекли и таяли. Дик начал было рассказывать о том, как весело на пирсе среди автоматов, – о захватывающих играх, где можно попытать счастья и иногда получить свою весело позвякивающую монетку обратно; о настольном футболе, где надо уметь управлять одиннадцатью парами маленьких ног, сражаясь с командой противника; о доме с привидениями, где платишь пенни и из потайных дверей, которые так сразу и не увидишь, появляются жуткие призраки, – и постепенно умолк: миссис Монтгомери не сводила с него выцветших, ничего не выражающих глаз. Она кивнула и сказала:

– Да… Должно быть, это очень забавно.

– Ну что же вы? – воскликнул мистер Монтгомери. – Ешьте в свое удовольствие! Угощайтесь! Здесь полным-полно всего – и еще столько же могут принести!

Еда была вкусной, и Стивенсы изо всех сил старались отдать ей должное, но кусок не лез в горло. И если Эрни все нравилось до тех пор, пока мистер Монтгомери не призвал его есть в свое удовольствие, то остальным чаепитие с самого начала не доставляло никакой радости; в нем было что-то странное и натянутое, а море и песок, казалось, отодвинулись в невероятную даль…

Наконец хозяин отошел от камина и поставил свою чашку на поднос. Потом направился в угол комнаты у окна и вернулся с большим серебряным ящичком сигарет и коробкой сигар.

Мистер Стивенс любил хорошие сигары, и ему страшно хотелось положить в карман ту, которая досталась ему, и спокойно выкурить ее вечером. Курить днем ему не нравилось. Дик и Мэри взяли по сигарете, и под воздействием табачного дыма неловкость немного рассеялась.

– Наверное, вы хотели бы осмотреть комнаты? – спросил у них хозяин.

– Очень хотели бы, – сказал мистер Стивенс, и миссис Стивенс прибавила, что было бы чудесно осмотреть такой великолепный дом.

Они встали и вышли в прихожую, где мистер Монтгомери непонятным таинственным жестом указал на маленькую дверь, которая, как догадался мистер Стивенс, вела в уборную.

– Не хотите ли вы… э-э… ну вы понимаете… – пробормотал он.

– Не нужно, спасибо, – заверил его мистер Стивенс.

– Точно? Вы всегда можете…

– Совершенно точно. Спасибо.

– А вы не думаете, что ваш младший сын…

– Нет. Я думаю, что и ему не нужно.

– Ну что ж, отлично! – снова громко и оживленно воскликнул мистер Монтгомери. – С чего начнем? С верхнего этажа?

Миссис Стивенс сказала, что, по ее мнению, начать с верхнего этажа было бы чудесно.

– Надеюсь, вы меня извините, – пробормотала миссис Монтгомери. – Здесь так жарко, а я так плохо переношу жару.

– Чаепитие было замечательным, – сказала миссис Стивенс, когда хозяйка собралась уходить.

– Очень рада, – вяло улыбнувшись, ответила миссис Монтгомери, прошла в зал и закрыла за собой дверь.

Лестница оказалась широкой и пологой, совсем не такой крутой и узкой, как в “Прибрежном”, и Стивенсы поймали себя на том, что поднимают ноги намного выше, чем нужно. Ковры были мягкими и роскошными, а на стенах висела коллекция карикатур, изображавших охоту.

– Это моя спальня, – сказал мистер Монтгомери, останавливаясь у двери просторной, изысканно обставленной комнаты.

На мгновение он преградил Стивенсам дорогу и огляделся, раздуваясь от гордости. Казалось, он вбирает комнату в себя, когда делает вдох, а потом снова выдыхает ее. Наконец он отступил, и Стивенсы по очереди почтительно вошли внутрь.

– Смотрите, как устроено освещение. Вот тут можно зажечь свет над туалетным столиком, а вот этот выключатель гасит его и зажигает над кроватью. Как видите, даже вставать не нужно.

– Какая чудесная раковина! – воскликнула миссис Стивенс.

Она читала объявления о продаже домов с умывальниками в каждой спальне, но собственными глазами видела такую раковину впервые: величественная, как аппарат для приготовления газированной воды, белая, эмалированная, с зеркалом и серебристыми приспособлениями для туалетных принадлежностей. – А такое вы видели? – спросил мистер Монтгомери с улыбкой. Он включил еще одну лампочку, и на этот раз она таинственным образом зажглась прямо где-то внутри зеркальца для бритья, висящего на стене. – Посмотрите, – сказал он мистеру Стивенсу.

– Да, вот это я понимаю – удобно! – воскликнул мистер Стивенс.

В зеркальце отражалось его собственное лицо, увеличенное до огромных размеров и освещенное снизу. Прежде ему казалось, что он выбрился гладко, но теперь он видел у себя на подбородке множество жестких черных волосков разной толщины – как на лесной поляне, где от деревьев остались одни пеньки.

– Сразу понятно, что бритва старая! – засмеялся мистер Монтгомери, и мистер Стивенс, улыбаясь, ответил, что да, действительно.

– Отсюда видно море! – воскликнула Мэри, подойдя к окну.

Мистер Монтгомери рассеянно посмотрел на нее. – Да. Его видно, – сказал он, – зато не слышно. Правда, где-то вдалеке время от времени завывает эта проклятая сирена, но, похоже, без нее им обойтись нельзя.

Они переходили из комнаты в комнату, и все оказались одинаково роскошными: толстые ковры, глубокие мягкие кресла, блестящая мебель. В ванной были весы, огромная банка с фиолетовой солью для ванн и душ. Стивенсы следовали за мистером Монтгомери, широко раскрыв глаза от изумления; те, кто шел позади, шепотом переговаривались между собой, а те, кто оказывался во главе процессии, рядом с хозяином, бесконечно повторяли восторженное “Ничего себе!” и “Подумать только!”. Сам же мистер Монтгомери с каждым шагом все больше оживлялся и раздувался от гордости.

В какой-то момент Дик мельком взглянул на отца и увидел, что его лицо приняло печальное и задумчивое выражение – он не замечал, что на него смотрят. Дик знал, о чем думает отец, потому что сам он тоже думал о крошечной ванной комнате у них дома и о газовой колонке, которая по утрам плевалась теплой водой, когда они выстраивались в очередь с кувшинами.

– А теперь в сад, – сказал мистер Монтгомери, и Стивенсы двинулись за ним вниз по лестнице.

Мистеру Монтгомери не стоило показывать им сад – или, по крайней мере, надо было показать его вначале, чтобы великолепие дома загладило неприятное впечатление.

Однако по какой-то необъяснимой причине хозяин безмерно гордился садом. Он театрально остановился у французских окон, положив руку на задвижку, и объяснил, что три месяца назад на этом месте было просто голое поле. Обрисовав ужасную картину, которую раньше представлял собой сад, он распахнул окна.

– А теперь смотрите! – воскликнул он. Веранду озарял яркий солнечный свет, но бело-зеленые шторы не пропускали его в комнату. С внезапным чувством благодарности за освобождение Стивенсы друг за другом вышли на свежий воздух.

От окон до забора из проволочной сетки в глубине сада тянулась длинная шпалера из натурального отполированного дерева, и за нее в паническом одиночестве цеплялись несколько тощих кустиков роз. По обе стороны от шпалеры раскинулась лужайка, состоящая из зеленых и коричневых островков разных оттенков: одни квадратики дерна прижились, другие засохли. Вдоль забора выстроились крошечные золотистые побеги бирючины, а цветы на клумбах выглядели так, словно порыв ветра мог вырвать их вместе с хрупкими корнями.

– Через пару лет они подрастут, и здесь будет тень, – сказал мистер Монтгомери, поглаживая тонкую шейку маленького засохшего бука. – Я люблю деревья.

– Да, с ними совсем другое дело, – согласился мистер Стивенс, беспокойно оглядываясь по сторонам.

Здесь не было ни клочка тени, и солнце жгло сухую пыль с мрачной тропической яростью. Он как раз собирался отметить, насколько лучше будет выглядеть сад, когда строители уберут кучу мусора в углу, но хозяин подошел к ней и сказал:

– А вот эта декоративная горка в следующем году зацветет яркими красками.

Мистер Стивенс возблагодарил судьбу за то, что не успел открыть рот. Счастливые случайности, которые не дают человеку ляпнуть что-нибудь не то, выпадают очень редко.

– Еще бы! – воскликнул он. – Представляю! Хозяин водил гостей от одного цветка к другому, подталкивая их тростью из ротанга и объясняя, какого цвета они будут в следующем году, и когда в несчастные растения тыкали палкой, казалось, что они поднимают голову и шепчут: “Воды! Ради всего святого, воды!” Мистер Стивенс снова и снова поглядывал на луг за забором, по-прежнему пышный и зеленый, и чувствовал, что здесь скрыта какая-то мораль. Это было послание от природы, которое гласило: “Много чего можно купить за деньги, мистер Монтгомери, но всего на свете не купишь”.

– Беседку, которая будет стоять в этом углу, уже начали строить, – сказал мистер Монтгомери, – и мы проведем в нее электричество, чтобы можно было выпить кофе после ужина.

– Это будет просто чудесно! – воскликнула миссис Стивенс, и как раз в этот момент мистер Стивенс поймал ее взгляд. Он вытащил часы, с изумлением уставился на них и поднял глаза на хозяина.

– Боже милостивый, – вскричал он, – уже половина шестого!

Мистер Монтгомери рассмеялся.

– Иногда время пролетает незаметно, – отозвался он.

– Нам уже пора, – сказал мистер Стивенс, – мы… мы должны кое-что купить в городе.

– Не останетесь? – спросил хозяин.

– Нам действительно пора.

– Тогда я вызову шофера, чтобы он отвез вас обратно.

– Нет-нет – мы спокойно дойдем пешком, – сказал мистер Стивенс.

– Поверьте, это меня нисколько не затруднит.

– Мы всегда гуляем днем.

– Ну что ж… Как вам угодно. Они вернулись в прихожую, и их снова окутала затхлая прохлада. Мистер Монтгомери крикнул:

– Дейзи! Они уходят. Ответа из зала не последовало, но через минуту миссис Монтгомери лениво спустилась вниз. У Стивенсов возникло неприятное чувство, что она проверяла, не пропало ли что-нибудь.

– Как же так? Уже уходите? – спросила она.

– Им нужно кое-что купить, – объяснил мистер Монтгомери.

– Ну что ж, приходите к нам еще.

– Огромное спасибо, – сказала миссис Стивенс, – это было чудесно.

– Не за что, – ответила миссис Монтгомери, и Стивенсы снова пожали дряблую и теплую руку этой поблекшей женщины. Они отступали к двери, улыбаясь и кланяясь, пока не оказались на солнце.

Мистер Монтгомери проводил их по гравийной дорожке к воротам и обернулся полюбоваться на дом, прежде чем попрощаться с гостями. Мистер Стивенс прекрасно понимал, что должен что-нибудь сказать. Что-нибудь приятное, чтобы доставить хозяину удовольствие.

– Как здесь хорошо! – сказал он. – Я никогда не видел более красивого дома.

Вот тогда-то мистер Монтгомери и задал ему этот ужасный вопрос. С минуту он молча смотрел на мистера Стивенса, а потом поинтересовался:

– Как по-вашему, сколько он стоил? Угадаете? Судьба, вынудившая мистера Стивенса отвечать на такой вопрос, когда испытание чаепитием уже подходило к концу, обошлась с ним крайне жестоко – ведь только что, идя по дорожке рядом с мистером Монтгомери, он тешил себя мыслью о том, как безупречно все прошло. Ни сам он, ни члены его семьи ни разу не поставили себя в неловкое положение, но теперь от него ни с того с сего требуют дать ответ, который может серьезно оскорбить хозяина и испортить весь день.

Что же ему ответить? Положим, мистер Монтгомери гордится тем, что потратил внушительную сумму, – но тогда он рассердится, если мистер Стивенс назовет еще более внушительную цифру. С другой стороны, если мистер Монтгомери рад, что дом достался ему задешево, для него будет оскорбительно услышать меньшую цифру.

Конечно, польстить легко, когда вы знаете, что сделка, по мнению вашего друга, была очень выгодной, – в таком случае вам только и нужно что назвать цену, намного превышающую ту, которую он мог заплатить на самом деле.

Но тут все было иначе, совсем иначе, и мистер Монтгомери смотрел на мистера Стивенса сверху вниз с торжеством и предвкушением. Надо выиграть время – любой ценой потянуть время!

– Я даже не представляю, – сказал мистер Стивенс. – Я совсем ничего не смыслю в ценах на такие большие дома.

Но мистер Монтгомери вздернул его на дыбе – и потянул за веревку.

– Да просто попробуйте угадать. Все без толку. Он должен что-то сказать, хоть что-то, если не хочет, чтобы его заклеймили круглым дураком. Сколько стоил его собственный дом на Корунна-роуд? Пятьсот пятьдесят фунтов – но это было много лет назад, до того как цены выросли. Лучше умножить на два – нет! – на четыре. – Две тысячи? – пробормотал он дрожащим голосом.

Глаза мистера Монтгомери расширились и стали похожи на маленькие блестящие камешки, а потом мистер Стивенс увидел только большой багровый двойной подбородок, потому что хозяин, расхохотавшись, запрокинул голову.

– А вы оптимист, как я погляжу! – воскликнул он.

– Сколько же он тогда стоил? – спросил мистер Стивенс хриплым сдавленным голосом.

Толстяк опять перевел взгляд на гостя и посмотрел на него с веселым интересом и одновременно с презрением.

– Умножьте вашу сумму на два – и прибавьте еще тысячу, и эта цена включает всю внутреннюю отделку.

Он помахал Стивенсам вслед, и они слышали, как он усмехнулся, когда зашагал обратно по гравийной дорожке. Некоторое время никто не произносил ни слова: они шли рядом и молчали. Вдруг их лица овеял свежий ветерок, и справа, за полями, послышался шум моря.

Глава XXVIII

Чтобы подойти к служебному входу, надо было нырнуть в старинную узкую арку здания, которое явно было построено намного раньше, чем сам театр.

Стивенсы часто смотрели спектакли, когда отдыхали в Богноре, но понятия не имели, где находится служебный вход. Мэри не могла припомнить никаких других способов попасть внутрь, кроме одного: сначала они проходили в вестибюль, а оттуда – в зал к своим местам. Она решила во что бы то ни стало обследовать театр и найти служебный вход заранее, при свете дня. Было бы ужасно бродить в темноте в поисках потайной двери – и так ее и не обнаружить.

К счастью, ей подвернулся великолепный предлог, потому что за завтраком миссис Стивенс предложила им сходить в город вдвоем и купить миссис Хейкин подставку для гренков.

– Потом ты пойдешь дальше по магазинам, – сказала Мэри, – а я отправлюсь на пляж. И по дороге занесу подставку в “Прибрежный”.

Они не смогли найти такой подарок, который сочетался бы с предыдущими, но выбрали очень красивую подставку из бежевого фарфора. “В конце концов, – сказала миссис Стивенс, – не так уж и важно, что она немного отличается”.

Они ненадолго задержались у магазина, а потом Мэри с улыбкой повернулась, собираясь уходить.

– Пока, мам! Увидимся в “Кадди” в одиннадцать! – И с этими словами она поспешила со свертком в руке к дальнему концу галереи, где находился театр.

Уже тогда та самая дверь таила в себе нечто романтическое – даже в свете утреннего солнца, даже несмотря на то, что на дороге стояла тележка молочника. Но вечером, в темноте, когда одно бледное мерцание уличного фонаря нарушало покой таинственного мрака, Мэри поняла, почему в Лондоне, несмотря на пронизывающий ветер и моросящий дождь, девушки готовы ждать у служебного входа лишь для того, чтобы мельком увидеть спешащую тень.

Чтобы добраться до двери, надо было пройти под аркой в узкий внутренний дворик под открытым небом. Лишь одна-единственная полоска света озаряла мрачную стену театра, который возвышался перед Мэри темной и неприступной громадой. Пэт просил ее подождать внутри, но ей не хватало духу пересечь двор и войти. Он не сможет не заметить ее, если она будет ждать здесь, у арки. Она надеялась, что никто больше не пойдет этим путем, иначе люди начнут гадать, кто она такая – а в темноте так странно и жутко… И раньше она не делала ничего подобного…

Время от времени ей казалось, что она слышит голоса, отзывающиеся слабым эхом внутри здания; голоса, которые становились то громче, то тише, а иногда разражались гневом. Один раз до нее донесся странный дребезжащий звук, словно проливной дождь забарабанил по рифленой крыше, и она подумала, что это, наверное, аплодисменты. Пэт сейчас должен быть на сцене: только что пробило девять. Она представила, как он стоит в ярком свете рампы, как за ним наблюдают сотни глаз, как толпы девушек смотрят на него снизу вверх – влюбленные, восторженные. Ждать здесь в одиночестве было сладостно и страшно.

Казалось, это было в далеком прошлом, много лет назад: она лежала в постели, пытаясь урезонить и превозмочь страх, который убеждал ее, что все произошедшее там, на набережной, – это всего лишь сон. Но постепенно, трепеща от гордости и сгорая от волнения, она поняла, что такое не могло ей присниться. Воспоминания были слишком яркими; будь это просто сон, его драгоценные фрагменты не смогли бы так убедительно собраться в общую картину. Пэт был настоящим, его смех и его слова были настоящими. Ей не могло присниться это чудесное, страстное пожатие его руки…

Восхитительная реальность случившегося заставила ее вскочить и начать одеваться с таким пылом, что на чулке поползла длинная стрелка. Сжав в кулаке другую пару чулок, полуодетая, она опять растянулась на кровати и лежала с полузакрытыми глазами, улыбаясь в потолок.

Изнутри послышался раскатистый треск аплодисментов, который зазвучал громче, потом тише, потом снова громче – и умолк окончательно. По каменным ступеням застучали шаги, и голоса стали слышнее; в двух-трех окнах над головой Мэри вспыхнули огоньки. Первый акт, должно быть, закончился, и Пэт скоро выйдет.

Она не задумывалась ни о том, что они будут делать, ни о том, что она скажет, когда появится Пэт и возьмет ее под руку. Ей казалось напрасным и даже нескромным размышлять о собственной ничтожной роли перед лицом силы, которая свела их вместе в водовороте судьбы, в самой середине потока, вдали от берегов здравого смысла. Она испытывала лишь глубокую благодарность судьбе за то, что та выбрала ее и сочла ее достойной покровительства.

И все же, несмотря на произошедшее с ней чудо, в глубине души Мэри понимала: она знала – знала с тех пор, как они уехали из Далиджа, – что, прежде чем отпуск подойдет к концу, случится нечто очень значительное. Когда они вместе ждали поезда на Клэпем-джакшен, когда Хоршем остался позади и они вместе принялись за сандвичи, когда они вместе шли в “Прибрежный” по улицам Богнора – снова и снова она чувствовала, что это в последний раз, что эти минуты с отцом и матерью, с Диком и Эрни больше не повторятся. Чувство было невеселым, тоскливым, и только теперь она поняла его значение. Эти прекрасные времена – недели, проведенные в Богноре, – не могли длиться вечно, не могли повторяться год за годом – и тщетно было пытаться раздуть тлеющие угольки детства. Но с ней навсегда останутся воспоминания – и чудесный конец этого детства…

Узкая дверь распахнулась внезапным рывком, двор пересекла яркая полоска света, потом ее заслонила тень, и дверь захлопнулась. Снова стало темно, но из этой темноты кто-то приближался.

– Это ты, Мэри?

– Я здесь, Пэт!

– Почему же ты не зашла внутрь?

– Не могла – и всё! Он рассмеялся и нежно взял ее под руку.

– Глупышка, – сказал он. Они вместе прошли под аркой; на минуту вокруг сомкнулись тени, а потом они оказались на ярко освещенной улице.

– Пойдем опять на набережную? – вполголоса спросил он.

– Хорошо.

– Может, лучше на пирс? Там приятнее гулять.

– Да, и в самом деле! Пирс – море, окружающее их со всех сторон, – и шум ветра!

– Твоя подруга в зале, – сказал Пэт. – Она смотрит спектакль. Томми освободится только в самом конце, так что ей придется подождать.

– Это Томми был с тобой прошлым вечером?

– Да, он самый. Славный малый, но еще совсем мальчишка.

Они проходили мимо фасада театра, и некоторые зрители, вышедшие подышать свежим воздухом, как раз возвращались ко второму акту. Какой-то молодой человек втаптывал в землю окурок и случайно поднял глаза, когда Пэт проходил мимо. Мэри заметила, что ленивая заинтересованность на его лице сменилась живым азартом; он обернулся к своей спутнице и торопливо зашептал: “Смотри! Быстрее! Это же детектив! Тот самый, которого застрелили!” Оглянувшись через плечо, Мэри мельком увидела широко распахнутые, засиявшие глаза девушки.

Они узнали Пэта, они смотрели ему вслед – и она в порыве гордости крепче ухватилась за его руку. Стоило свету фонаря упасть на его лицо, как люди поняли, кто он такой, и принялись возбужденно перешептываться, но он предпочел уйти в какой-нибудь тихий уголок вместе с ней, побыть с ней наедине. Она всеми силами пыталась унять восторженный трепет: любой ценой нужно держаться спокойно и естественно, потому что он хочет видеть ее именно такой, устал от толпы и ждет понимания – ждет более спокойного отношения к себе, которое куда приятней откровенного восхищения незнакомцев.

– Был полный зал, – сказал он, – хотя сегодня понедельник.

– Значит, понедельники – неудачные дни? – спросила она.

– Чаще всего – не очень. К выходным дело обычно налаживается, но на море все зависит от погоды. Актерам только того и надо, чтобы вечером лило как из ведра – он помолчал немного, а затем посмотрел на нее с улыбкой, – за исключением, конечно, определенных обстоятельств.

Он прижал локоть к боку и стиснул ее ладонь. Только когда они дошли до пирса, он выпустил ее руку, чтобы бросить на турникет четыре монетки в один пенни каждая. Стояла тихая безлунная ночь, волны мягко плескались внизу, время от времени вспыхивая под лучами света и рассыпаясь черными бриллиантами. Маленький дансинг в конце пирса был залит огнями, и издалека доносилась тихая музыка струнного оркестра, то нарастающая, то затихающая на ветру.

– За дансингом есть несколько уютных скамеек, – сказал Пэт. – Я их помню с прошлого года. Давай пойдем туда.

– Я знаю это место! – сказала Мэри, и вдруг сердце у нее бешено забилось, а во рту пересохло.

В одном из укромных уголков сидела какая-то парочка, но оставались еще две-три свободные скамейки. Пэт выбрал такую, чтобы с одной стороны открывался вид на огромное безмолвное море, черное, как тушь, а с другой – на величественный простор сияющей набережной и на эстраду, мерцающую вдалеке разноцветными огоньками. От этой красоты у Мэри перехватило дыхание. Не задумываясь, он привел ее в самое прекрасное место на свете…

– Какая же ты глупышка! Пришла в одном платье. Замерзнешь же!

– Нет, мне не холодно, – пробормотала Мэри. – В такую погоду я никогда не ношу плащ.

Но, еще не договорив, она почувствовала, как по спине пробежала легкая дрожь. Жаль, что ее коричневый плащ такой старый и совсем вышел из моды. Пэт нежно обнял ее за плечи и притянул к себе. Она чувствовала тепло его грубого твидового пиджака, чувствовала, как бьется его сердце, сильно и медленно – всего по два удара на каждые три ее собственного сердца… Их окутала тишина – тишина, которая становилась все глубже и глубже, пока не слилась с потоком времени.

В дансинге у них за спиной играл струнный оркестр, и когда он затих, Мэри услышала далекую музыку с набережной – та доносилась до нее вперемешку с шелестом голосов, шепотом шагов и гулом автомобилей, но все захлестывала тишина моря. Мэри старалась почти не дышать, чтобы трепетание ее груди не нарушило это очарование, и все же знала, что Пэт может заговорить в любой момент. Он должен был заговорить – пусть они уже принадлежали друг другу, пусть ему не нужно было слов, чтобы сообщить ей об этом, – но нужно было что-то сказать…

Она склонила голову к нему на плечо и поэтому не видела его лица; ей вдруг стало жаль его – она понимала, как трудно ему найти нужные слова, чтобы они прозвучали убедительно. Если бы только она могла посмотреть ему в глаза и сказать: “Не нужно, Пэт, я уже знаю!” Ее роль будет нетрудной… всего одно тихое слово.

– А та светленькая девушка – твоя приятельница? Он, наверное, подумал, что Мэри задремала – так резко и с таким изумлением, не веря своим ушам, она подняла голову. Она заговорила было, но осеклась и сперва откашлялась.

– Мы с ней познакомились здесь – пару дней тому назад.

– Я так и думал, что вы на самом деле вовсе не подружки, – сказал он с легким смешком.

До чего странные эти мужчины! Он что, ревнует – к девушке?

– Она, конечно, ничего, – продолжал он, – но вы с ней совсем разные.

– Ты думаешь? – Что еще она могла сказать? Все это было совсем непонятно.

– Таких, как она, летом на море можно встретить на каждом шагу. Они приезжают сюда развлечься, только и всего. Конечно, в этом нет ничего плохого. Но я сразу заметил, как ты на нее не похожа, когда вы прошли мимо нас вчера вечером. Среди актрис много таких, как она.

– Моя мать раньше играла, – сказала Мэри.

Уже произнеся эти слова, она поняла, насколько глупо и неуместно они прозвучали, но что-то в его тоне побудило ее вступиться: он, конечно, только пытался ей польстить, но, в сущности, разве она сама хотела настолько отличаться от Билли?

– Да? – отозвался он. Ее мать, по-видимому, его не очень интересовала.

– Но, конечно, только в любительских постановках.

– Любительские спектакли – это довольно интересно.

Она тихонько пошевелилась, ощутив холодок беспокойства. Голос у него был не таким, как вчера вечером, и почему-то казался более суровым: может, он устал – театр наверняка отнимает много сил, – а может, он скрывает свои чувства, и так проявляется его волнение?

Но внезапно он переменился – так неожиданно, что это привело ее в замешательство. Он склонил голову и спросил удивительно мягко – даже мягче, чем вчера, когда желал ей спокойной ночи на Сент-Мэтьюз-роуд:

– Ты ведь никогда раньше не проводила вечера вот так? Разве это не чудесно?

Она уже собиралась сказать: “Никогда!” и “Да, чудесно!”, но тут внутренний голос снова шепнул, что она должна играть роль – даже с ним – даже несмотря на то, что они понимают друг друга…

Дома у нее был поклонник, Сидни Харрисон, с которым она виделась на танцах по четвергам. Сидни Харрисон, вожатый отряда скаутов. Она чуть не рассмеялась, когда сравнила его с Пэтом. Сидни, который носит пенсне в золотой оправе и до нелепости гордится своей формой! Она пыталась проникнуться к нему симпатией, несмотря на эту его форму, несмотря на его белые до прозрачности колени с извилистыми голубыми жилками. Почему, в конце концов, Сидни не может ей пригодиться – почему Пэт должен думать, что прежде ни один мужчина не обращал на нее внимания? Она не отвечала, и он заговорил снова:

– Это ведь все для тебя впервые?

– Ну, – сказала она, тихонько засмеявшись, – вообще-то есть Сидни…

Он тут же поднял голову; его проницательные глаза изучали ее в темноте.

– Кто такой Сидни?

– Один молодой человек дома.

– Он тебе нравится?

– Ну… я… – Она умолкла и неловко хихикнула. В том, как требовательно он расспрашивал ее, было что-то почти пугающее.

– Нравится?

– Не очень… Она сидела, опустив голову. Он убил Сидни. Она уже представляла, как Сидни распластался на полу бесформенной массой. Как он, наверное, извивается в агонии у себя в комнате в Херн-Хилле, за много миль отсюда, не понимая, что происходит. Ее глаза были опущены тоже, и поэтому она не видела, как рука Пэта потянулась к ней и легла ей на плечо, почти не ощущала, как он привлек ее к себе и заключил в объятия. Она услышала тихий дрожащий голос у себя над ухом:

– Ну не прелесть ли ты! Прежде она думала, что жизнь начинается, когда человек этого еще не осознает, и спокойно продолжается, пока он не умрет; она никогда не представляла, что жизнь может кончиться – и начаться заново таким удивительным образом.

Глава XXIX

Если бы кто-то из членов семьи вдруг спросил миссис Стивенс, что в отпуске нравится ей больше всего, она бы ответила: “Конечно, мне все нравится – а как же!” Что еще она могла сказать? Отпуск существует для того, чтобы им наслаждаться, и точка. Она знала, что остальные дорожат каждым мгновением – начиная с того момента, как проснутся утром, вплоть до того момента, как лягут спать. Для них было немыслимо даже представить, что одна часть отпуска может оказаться лучше других, и миссис Стивенс считала своим долгом чувствовать то же самое – и радоваться каждой минуте.

Допустим, однако, что по какой-то причине ее вызвали на официальное судебное заседание и она поклялась не лгать. Разумеется, она бы испугалась и совершенно не захотела признаваться – вдруг ее неправильно поймут? – но все же сказала бы правду, и прозвучало бы это так: “Больше всего мне нравится тихий час после ужина, с девяти до десяти, когда Эрни в постели, все остальные ушли, а я сижу одна в гостиной, в уютном кресле, с рукоделием и рюмочкой портвейна”.

Эти слова показались бы страшной неблагодарностью, и все решили бы, что она угрюмая, нелюдимая старуха, любительница выпить тайком, ненавидящая собственную семью, – да бог знает кто еще. Однако такой портрет не имел с ней ничего общего: тех причин, по которым ей нравился этот тихий вечерний час, вовсе не стоило стыдиться.

Ужин всегда заканчивался без четверти девять; со стола убирали, мистер Стивенс набивал трубку, раскуривал ее, выходил из дома и бодро направлялся в “Герб Кларендонов”. Дик и Мэри вскоре уходили следом за ним, и с миссис Стивенс оставался один Эрни.

Правда, Эрни едва ли можно было брать в расчет после двенадцати суматошных часов, проведенных на берегу: он засыпал прямо на диване, и через десять минут миссис Стивенс отправляла его в постель.

Именно после того, как она укрывала сына одеялом и выключала в его спальне газ, наступало ее любимое время. Она заходила к себе в комнату, надевала старые, но очень удобные тапочки, брала вязание и спускалась в гостиную.

К сожалению, члены ее семьи не знали, что она на самом деле чувствует, оставаясь одна, и считали себя эгоистами, когда друг за другом уходили веселиться без нее; они думали, что ей тоскливо и одиноко сидеть в гостиной, а ее возражения – мол, она плохо видит в темноте, – объясняли всего-навсего желанием их успокоить.

В первую очередь, вернувшись в гостиную, она закрывала окно и задергивала шторы, потому что к девяти часам уже темнело, а ночи в сентябре были холодными. Потом пододвигала любимое кресло так, чтобы свет падал ей через плечо, когда она возьмется за вязание, – и тогда ей оставалось сделать еще одну вещь, прежде чем наконец устроиться в кресле…

Чувствуя себя немного виноватой, она с таинственным видом подходила к маленькому шкафчику у окна, открывала его и благоговейно доставала бутылку портвейна.

Дик всегда приклеивал на бутылку узкую полоску гербовой бумаги и тщательно проводил на ней карандашом двенадцать поперечных черточек на равном расстоянии друг от друга. В первый раз он сделал это в шутку, сказав, что портвейн – ее лекарство и что она должна каждый вечер принимать точную дозу. Но это оказалось намного лучше, чем просто шутка, – это оказалось очень хорошей идеей. Бутылки должно было хватить на двенадцать дней, а если наполнять рюмочку миссис Хаггетт до краев, то ее хватало только на десять раз. С одной стороны, нужно было следить за тем, чтобы бутылка не опустела раньше времени, с другой – за тем, чтобы не слишком урезать порцию каждый вечер, а то останется лишнее.

Она рассматривала бутылку на свет, тщательно отмеряла свою вечернюю дозу и садилась за работу, время от времени закрывая глаза, откидываясь на спинку кресла и ощущая ласковое, умиротворяющее тепло.

Дома, на Корунна-роуд, ничто не могло сравниться с этим восхитительным часом ничегонеделанья. По вечерам ее ждали посуда, которую надо было мыть, завтрак, который надо было готовить, и неожиданные мелкие хлопоты, которые, будто сговорившись, не давали ей даже присесть.

Но насколько иначе все было в “Прибрежном”! У нее уходило по крайней мере два-три вечера на то, чтобы осознать это и начать в полной мере наслаждаться отдыхом. Не надо мыть посуду! Не надо готовить завтрак! Не надо чистить обувь! Ничего не надо делать, сиди себе и отдыхай; даже думать ни о чем не надо, если не хочется. Эти чудесные часы были для нее самыми благотворными за весь отпуск. Когда она размышляла о чем-то, ее мысли едва ли можно было назвать мыслями в строгом смысле этого слова: на самом деле это были воспоминания, в которые вплетались приятные события прошедшего дня и иногда случайные проблески будущего.

В среду вечером, когда от отпуска оставалось всего два полных дня, в тот самый час, который миссис Стивенс проводила наедине с собой, случилось кое-что встревожившее ее. Вдруг ни с того ни с сего раздался легкий стук в дверь, и на пороге бесшумно появилась миссис Хаггетт.

За все годы, проведенные в “Прибрежном”, миссис Стивенс почти не могла припомнить, чтобы хозяйка приходила в такое позднее время. Миссис Хаггетт неукоснительно соблюдала этикет. Каждый вечер, как по часам, она встречала Стивенсов в прихожей, когда они возвращались на ужин, обменивалась с миссис Стивенс парой слов о завтраке и с улыбкой желала им спокойной ночи. После этого они никогда не видели ее до самого завтрака и часто гадали, что она делает. Выходя из дома, сквозь лавровую изгородь палисадника они замечали свет в одном из окон цокольного этажа и думали, что это ее комната и что она сидит там, пока не ляжет спать. И вот ни с того ни с сего в половине десятого она тихо переступила порог и остановилась в освещенной гостиной, несмело улыбаясь. Миссис Стивенс охватил необъяснимый страх. В этом году миссис Хаггетт вела себя непривычно и выглядела совсем неважно…

– Вы совсем одна, миссис Стивенс? Рука миссис Хаггетт нервно скользила вверх-вниз по двери. Странный вопрос: она должна была знать, что все остальные ушли и что Эрни в постели, и миссис Стивенс почувствовала сухость во рту. В чем дело? Чего она хочет?

Как только миссис Хаггетт вошла, миссис Стивенс отметила, что у нее очень жалкий вид. Лицо ужасно побледнело и осунулось, воcпаленный глаз выделялся на нем ярко-алым пятном, и миссис Стивенс осенила внезапная догадка – может, миссис Хаггетт тоже совсем одна? Может, это не приятное уединение, каким наслаждается она сама, а ужасное, невыносимое одиночество? Прежде ей и в голову не приходило, что миссис Хаггетт одинока. Радостно улыбаясь, она вскочила.

– Да, я тут совсем одна! Садитесь, миссис Хаггетт!

– Но… но я вам помешала!

– Ничуть! Ей-богу, вовсе не помешали! – Заметив, что глаза миссис Хаггетт заблестели благодарностью, она с непринужденным видом передвинула второе кресло так, чтобы оно оказалось напротив первого. – Садитесь, прошу вас. Приятно, что есть с кем поговорить, когда я одна.

Миссис Стивенс наблюдала, как миссис Хаггетт неловко опустилась в кресло и сцепила на коленях длинные морщинистые пальцы; она держалась по-прежнему напряженно и сидела очень прямо, а ее взгляд беспокойно блуждал по комнате. Поначалу, когда миссис Стивенс пододвигала второе кресло, ее тревога рассеялась, но теперь она снова чувствовала, как ей становится не по себе: в застывшем лице и бесцветном, ровном голосе миссис Хаггетт было что-то странное – она догадывалась, что за этим визитом кроется нечто ужасное, и ей очень хотелось услышать бодрые шаги кого-нибудь из членов семьи. С замиранием сердца она увидела, что сейчас только половина десятого – а раньше десяти никто не вернется…

Она лихорадочно заговорила о погоде, но после каждой обрывистой фразы наступала пугающая тишина. Если бы только миссис Хаггетт объяснила, в чем дело, – сказала бы хоть что-нибудь!.. Если бы только ее пальцы не подрагивали так странно!..

Прошло добрых десять минут, которые показались ужасным, нескончаемым часом, прежде чем миссис Хаггетт наконец заговорила. Она не смотрела на миссис Стивенс; ее глаза были прикованы к темной картине в углу – картине с горой фруктов. – Погода такая хорошая, – сказала она, – и я подумала, не захотите ли вы остаться еще на денек – и уехать в воскресенье?

Миссис Стивенс не сразу смогла ответить: предложение оказалось очень неожиданным, и то облегчение, которое она испытала было, узнав причину визита миссис Хаггетт, мгновенно испарилось. Еще один день… Но это же невозможно! В субботу, в двенадцать часов, их отпуск заканчивается – он всегда заканчивался в это время. Когда часы в субботу били двенадцать, в пансион заселялись другие постояльцы… – Но, миссис Хаггетт, а как же следующие гости?

Ни один мускул не дрогнул на лице миссис Хаггетт; ее глаза были по-прежнему прикованы к картине, и от ее слов по спине миссис Стивенс пробежал холодок тревоги.

– Следующие гости в этом году не приедут, – сказала она.

Пошарив в кармане блузки, она молча вытащила письмо и передала его своей сидящей у камина собеседнице. Конверт был неровно надорван в том месте, где его пытались вскрыть беспокойные пальцы, и миссис Стивенс извлекла письмо и прочитала:

“Дорогая миссис Хаггетт!

Я уверен, вы поймете, как мне жаль прерывать долгую череду отпусков, которые мы проводили в «Прибрежном». Я должен был написать раньше, но неопределенность нашего положения не давала мне это сделать. Моя дочь Изабель только что обручилась с молодым человеком, у родителей которого есть небольшой домик в Певенси, и они очень любезно предоставили этот домик в наше распоряжение.

Дочери убедили меня принять предложение, и я могу только сказать, что всегда буду с удовольствием вспоминать счастливые дни в «Прибрежном».

Искренне ваш,

Себастьян Джонс”.

– Преподобный Себастьян Джонс и пять его дочерей, – сказала миссис Хаггетт. Теперь она уже не смотрела на картину – ее взгляд блуждал по комнате, на мгновение останавливаясь на миссис Стивенс и скользя дальше. – Они всегда приезжали сразу после вас последние пятнадцать лет.

Миссис Стивенс никогда бы не смогла объяснить, что за странное чувство охватило ее, когда она прочла письмо. Словно бы одна из стен “Прибрежного” внезапно обрушилась. Отдых доставлял Стивенсам особенное удовольствие, когда они знали, что другим людям не терпится занять их место: именно мысль о тех, кто отдыхал здесь перед ними, и о тех, кто приедет после них, помогала выцедить из отпуска самые драгоценные соки. Так было с “Кадди”: больше всего они радовались ей потому, что другие купальни по обе стороны от нее были заняты – в каждой кто-нибудь да есть, – а еще потому, что некоторые люди хотели снять купальню, но не могли… Так было и с “Прибрежным” – до сих пор, – но теперь конец их отпуска как будто повис в воздухе.

Миссис Стивенс молча вернула письмо – и вдруг с изумлением услышала собственный голос, дрожащий от гнева: никогда в жизни она не говорила с такой яростью.

– Они должны вам заплатить! Неслыханно! Они обязаны заплатить!

Но в голосе миссис Хаггетт гнева не было.

– Мы не заключали договор, – сказала она. – Их приезд подразумевался сам собой каждый год. Они всегда писали в июне, сообщали, что приедут. Когда в этом году я не получила от них письма, то написала им сама, и это… это… – Она умолкла, а когда заговорила снова, ее голос не изменился – он просто звучал сухо и бесцветно. – Мне пришлось тяжело… После того, как не приехали августовские гости…

– Но вы же не хотите сказать… – начала миссис Стивенс почти шепотом. Миссис Хаггетт медленно кивнула.

– Они меня подвели. Мне пришлось тяжело в этом году…

Миссис Стивенс подумала, что хозяйка пансиона потянулась к лицу по старой привычке, чтобы вытереть воспаленный глаз, – и вдруг вся похолодела: она услышала сдавленный, страшный звук, нечто между вздохом и всхлипом.

Конечно, ей было нелегко видеть, как четверговая порция портвейна исчезает в среду, но легкий румянец, появившийся на щеках миссис Хаггетт, стоил тысячи благодарностей.

– В следующем году все наладится, миссис Хаггетт, все обязательно наладится – и у вас всегда есть мы; мы всегда будем приезжать – и будем рекомендовать вас другим, вот увидите…

В тот вечер она поведала обо всем мистеру Стивенсу, который, наполовину раздевшись, стоял у кровати и серьезно слушал. Она рассказала ему о несчастьях миссис Хаггетт, о том, как августовские гости подвели ее, и о преподобном Себастьяне Джонсе с пятью дочерями – она рассказала ему все, кроме того, что произошло в конце.

Он долго молчал, когда миссис Стивенс закончила, и даже не ответил, когда она прибавила:

– Думаю, ей будет приятно, если мы останемся еще на один день. Она хочет сделать нам подарок и не хочет, чтобы мы за него платили.

Мистер Стивенс прошелся по комнате и остановился у окна, погрузившись в раздумья.

– Мы поговорим с детьми утром, – сказал он. – Спору нет, было бы очень неплохо провести здесь лишний день…

Он снова надолго замолчал, одной рукой отводя в сторону выцветшую желтую занавеску. До них доносился тихий мерный шум моря. Наконец он повернулся и посмотрел на жену, которая уже легла. Казалось, он взывает к ней, просит помочь ему нащупать нечто ускользающее от него.

– Ты же знаешь, в чем дело, да? – сказал он. Она не ответила – она догадывалась, что он имеет в виду, и слегка повернула голову, не отрывая ее от подушки.

– Тем, кто не понимает, больше не нравится сюда приезжать. Надо посмотреть правде в глаза, Флосси. Эти старые стулья внизу – и эта кровать. Мы-то понимаем, но не все люди такие…

Он сел. Она наблюдала, как он очень медленно расшнуровывает свои парусиновые туфли.

Глава XXX

Эрни был вне себя от восторга, когда услышал великолепную новость, Дик и Мэри удивились и обрадовались. Лишний день! Конец отпуска откладывается! Предложение было встречено с одобрением и принято единогласно, а миссис Стивенс дали особое поручение – передать миссис Хаггетт горячую благодарность от всей семьи.

Мистер Стивенс не рассказывал им до обеда, потому что, прежде чем обсуждать этот вопрос со всеми, нужно было тщательно и всесторонне рассмотреть его. У него самого ни на мгновение не возникло желания отказаться от такой приятной и неожиданной возможности: идея остаться в Богноре до воскресенья была великолепной. Однако трудность заключалась в том, что они заранее подготовились возвращаться именно в субботу, и нужно было разобраться, можно ли внести в планы все необходимые изменения в столь сжатые сроки.

По этой причине он решил провести небольшое и очень тайное совещание, в котором приняли участие миссис Стивенс и он сам. Цель состояла в том, чтобы основательно изучить вопрос и убедиться, что все можно сделать вовремя. И только после этого – но не раньше – следовало сообщить новость детям.

– Если они узнают сейчас, – сказал мистер Стивенс, – придется уступить желанию большинства, и наши руки будут связаны; их уже не получится переубедить, даже если обнаружится, что мы не сможем вовремя изменить планы.

– Да, – отозвалась миссис Стивенс, – не будем говорить им ни слова, пока не выясним наверняка.

– Нельзя соглашаться, не подумав: если на обратном пути что-то пойдет не так, это испортит весь отпуск.

– Надо будет написать миссис Буллевант, чтобы она покормила Пушка в субботу, – выпалила миссис Стивенс, вдруг вспомнив о коте.

Но мистер Стивенс нетерпеливо отмахнулся.

– Это мелочь – а нам еще столько всего нужно продумать!

Они лежали в постели, наслаждаясь роскошной возможностью вставать на полчаса позже, чем дома. По привычке они всегда просыпались в половине восьмого, но ни один из них не шевелился, пока часы на улице не пробьют восемь.

Однако сегодня утром, после нескольких минут глубоких раздумий, мистер Стивенс выбрался из кровати и вернулся с блокнотом и карандашом.

– Мы составим подробный список, – сказал он. – Многое зависит от обратных билетов, поэтому первое, что тебе надо сделать, – это сходить на вокзал и узнать, будут ли они действительны в воскресенье. Если да, скажи им, чтобы не посылали носильщика за багажом в субботу. Больше никаких распоряжений пока не давай. Мы разберемся с этим позже – если выяснится, что все остальное можно устроить.

В течение десяти минут он усердно работал – то делал заметки в блокноте, то задумчиво глядел в потолок, зажав карандаш в зубах. Наконец он сел и посмотрел на жену поверх разделявшего их валика. – Скажи, если я что-нибудь забыл, – предупредил он и начал читать:

“Первое. Сообщить Райслипу, что не надо приходить за багажом на станцию в Далидже, как договаривались.

Второе. Написать миссис Хейкин насчет канарейки: пусть купит пакетик корма, если его мало.

Третье. Написать молочнику, чтобы еще раз принес молока для кота, как обычно.

Четвертое. Сказать миссис Буллевант: пусть в субботу даст Пушку рыбу.

Пятое. Написать булочнику, чтобы оставил хлеб на подоконнике кухни. Попросить миссис Буллевант занести его в дом.

Шестое. Подумать о расходах на дополнительный день.

Седьмое. Спросить, можно ли продлить аренду «Кадди» до полудня воскресенья.

Восьмое. Заказать полдюжины бутылок имбирного лимонада”.

– Что-нибудь еще? – спросил мистер Стивенс.

– По-моему, ты учел решительно все, – восхищенно ответила миссис Стивенс. – Просто удивительно, как ты это умеешь.

Он улыбнулся ей и торопливо выбрался из постели.

– В конце концов, это может оказаться не так уж и сложно. Все зависит от обратных билетов и от того, хватит ли денег. Я всегда беру с собой лишний фунт на всякий случай, но нам придется еще что-нибудь дать миссис Хаггетт. Скажем, пять шиллингов – как думаешь?

– Я думаю, она будет очень рада, – сказала миссис Стивенс.

– Вот и отлично, – отозвался он. – Пока ты сходишь на вокзал, я напишу письма, и мы отправим их сразу же, как только узнаем, действительны ли билеты в воскресенье. Еще мне нужно будет пересчитать деньги и посмотреть, как у нас с ними обстоят дела. Мне кажется, что десяти шиллингов должно хватить на все, – и нужно, чтобы дети ни о чем не догадались. Я просто притворюсь, что пишу о нашем возвращении в субботу, – понимаешь? – Он хитро подмигнул жене и отправился в ванную.

За завтраком им обоим было трудно вести себя естественно и беззаботно: изменение планов заставляло мистера Стивенса постоянно задумываться о новых и новых деталях, и Дик не раз бросал на отца вопросительный взгляд, когда тот отвечал на какой-нибудь вопрос рассеянно и озабоченно. Дети очень удивились, когда мистер Стивенс велел им идти на пляж, а сам собрался писать домой насчет их возвращения: обычно он ограничивался тем, что писал миссис Буллевант вечером.

Больше часа он сидел за столом в гостиной, положив перед собой блокнот. Первое письмо было адресовано начальнику станции в Далидже с пометкой “Срочно”.

“Уважаемый сэр!

Перед отъездом в отпуск мы дали носильщику Райслипу указание в следующую субботу встретить пятичасовой поезд со станции Клэпем-джанкшен, чтобы доставить наш багаж в дом номер двадцать два по Корунна-роуд. Поскольку мы решили отложить возвращение до следующего дня (до воскресенья), не будете ли вы столь любезны сообщить носильщику Райслипу, чтобы он встретил поезд, прибывающий с Клэпем-джанкшен в __?

Искренне ваш,

Эрнест Стивенс”

Время прибытия он не стал указывать до возвращения миссис Стивенс, потому что она должна была свериться с расписанием воскресных поездов из Богнора, и только после этого он мог составить план последнего этапа путешествия.

Миссис Буллевант он написал подробное письмо, потому что с ней нужно было согласовать множество мелочей. Для миссис Хейкин было достаточно короткой записки, а для торговцев – открыток. Место для адреса на открытках пришлось оставить пустым, потому что мистер Стивенс, как ни странно, не мог в точности вспомнить название фирм, с которыми он имел дело; куда направлять просьбу к молочнику – в “Харрис и сын”, “Братья Харрис”, “Харрис и Ко” – или просто в “Харрис”? Удивительно: столько раз он видел на дороге тележку молочника и никогда не обращал внимания на название. Но жена-то должна знать. А если даже она не знает, придется адресовать открытку просто Харрисам.

Он отнес небольшую стопку писем наверх и оставил их на своем туалетном столике рядом с марками, которые он наклеит сразу же, как только узнает, что письма можно отправлять. К одиннадцати часам он уже спускался вниз, чтобы встретиться с детьми в “Кадди”, и пытался распутать странный клубок тревожных мыслей.

Разумеется, он был в восторге от перспективы провести на море лишний день и от великолепной возможности укрепить здоровье и набраться сил перед наступлением зимы; в субботу днем, вместо того чтобы тащиться на станцию и страдать от тесноты в душном вагоне, они опять с огромным удовольствием придут на пляж и будут нежиться на солнце и дышать свежим морским воздухом. И все же великолепие подобной перспективы не сразу позволило ему понять, что у нее есть и оборотная сторона: продление отпуска, конечно, означало, что он не сможет провести день перед выходом на работу дома и что трудовые будни от поездки на море будет отделять одна-единственная ночь.

Воскресенье – граница между возвращением домой из Богнора и возвращением в контору в понедельник – всегда было ценно тем, что смягчало резкий переход от отдыха к работе. Весь этот день мистер Стивенс возился в саду, приводя его в порядок; он косил газон, и сладкий запах свежескошенной травы успокаивал и придавал сил, чтобы наутро примириться с суровой действительностью. Но, в конце концов, нельзя же усидеть на двух стульях сразу!

Дело было не в трудностях, связанных с изменением планов; больше всего его беспокоило кое-что другое – кое-что связанное с “Прибрежным” и с миссис Хаггетт. Новость, которую жена сообщила ему прошлым вечером, потрясла его гораздо сильнее, чем он готов был признать. В некоторой степени их с женой чувства были схожими, но если она просто сочувствовала миссис Хаггетт, которую постигло жестокое и незаслуженное несчастье, то для него этот рассказ послужил подтверждением того, что он давно предвидел и чего боялся.

И тем не менее никакие предчувствия не смогли смягчить удар от постигшего его разочарования: удовольствие от отпуска было непосредственно связано с ощущением, что время, которое они проводят в “Прибрежном”, плотно втиснуто в череду других времен, за которые борются другие отдыхающие, тоже стремящиеся попасть в “Прибрежный”. Ему нравилось чувствовать сопротивление постояльцев, которые заселялись сюда до и после них; ему нравилось думать, что они, Стивенсы, своим приездом выгоняют из пансиона гостей, которые не хотят возвращаться домой, а когда уезжают сами, то уже следующим гостям не терпится занять их место.

И теперь это чувство внезапно угасло; никто не останавливался в “Прибрежном” до них, в августе, никто не поселится в их комнатах, когда они вернутся домой; они просто-напросто жили своей маленькой компанией в пансионе, куда больше никто не приезжает. Мистер Стивенс никак не мог справиться с досадой, которая то и дело застревала комком в горле: они ведь написали миссис Хаггетт еще в марте, чтобы та не поддалась искушению сдать их комнаты кому-нибудь другому.

Это как если бы Стивенсы взяли билеты в театр за несколько месяцев, а в итоге оказались в полупустом зале, из которого зрители тихонько уходили прямо во время представления. Уходили они потому, что сценарий был плохим, а сюжет – избитым, и в глубине души мистер Стивенс понимал: для театра настали плохие времена и смотреть этот спектакль больше не стоит, а он и его семья остаются в зале, аплодируют и пытаются подбодрить актеров только потому, что упрямо считают это своим долгом.

Он пытался заглушить подлый внутренний голос, который шептал: “Вам здесь тоже делать нечего! Люди уходят, потому что это никуда не годится, – так почему вы должны оставаться?”

Мистер Стивенс дошел до набережной и помедлил с минуту, глядя на море. Вдруг он ухватился за парапет, расправил плечи и стиснул зубы. Пусть остальные не приезжают, если им так угодно – угодно подводить миссис Хаггетт; пусть убираются, если не знают, что такое преданность, или забыли, что когда-то проводили здесь счастливые дни, – но его семья останется с миссис Хаггетт до конца.

Когда миссис Стивенс подошла к “Кадди”, все купались, но мистер Стивенс, как обычно, вернулся на берег чуть раньше остальных, и ей удалось спокойно поговорить с ним наедине. Она не успела еще ничего сказать, но он и так понял, что миссия увенчалась успехом, потому что, когда он вышел из купальни с полотенцем через плечо, она кивнула, улыбнулась и подала ему таинственный знак.

– Все в порядке! – зашептала она. – Билеты действуют в воскресенье! Я спросила дважды. Спросила у кассира и у начальника вокзала; они оба внимательно изучили билеты и сказали, что мы можем воспользоваться ими в воскресенье. Разве это не замечательно?

Мистер Стивенс уселся на ступеньках “Кадди” и начал растирать руки и ноги, подставляя их солнцу. – Ты записала время отправления поездов? – спросил он.

Она нырнула в сумочку и достала блокнот, в котором составляла списки покупок.

– Есть поезд в 10.45.

– Это слишком рано.

– Да. Я так и думала, просто записала на всякий случай. Потом в 13.30 и в 15.45.

– А во сколько тот, который отходит в 15.45, прибывает на Клэпем-джанкшен?

– В 18.08, – быстро ответила миссис Стивенс с гордым видом.

– Тогда он нам подходит, – сказал ее муж.

– Может, скажем им сейчас? – прошептала она.

– Нет, давай подождем до обеда – я хочу еще часок все обдумать. Все должно получиться, но лучше знать наверняка.

Они позволили себе еще разок подшутить над детьми, когда все собрались в кружок после купания и ели миндальные пирожные.

– Боже мой, – сказал мистер Стивенс с печальным вздохом, – остался всего один день… – И ему удалось незаметно для остальных подмигнуть жене.

Вдруг небо затянуло тучами, и ветер принес с моря мелкую морось – нечто вроде морского тумана, холодного и липкого. Мысли об окончании отпуска легли на плечи Дика, Мэри и Эрни тяжелым грузом, когда они возвращались по Сент-Мэтьюз-роуд в “Прибрежный” на обед.

Нельзя было придумать более подходящего момента, чтобы рассказать им, потому что, пока дети сидели за столом и с несчастным видом ели, за окном пошел тихий, беспросветный дождь. Казалось, он подвел под отпуском жирную черту, потому что, даже если завтра прояснится, это уже не поднимет им настроение. Завтра последний день, и чемодан будет стоять на лестничной площадке, раскрыв голодную пасть и готовясь проглотить их пляжную обувь, воздушного змея и все, что стало символом отпуска; даже солнце этим утром как будто собрало вещи и куда-то отправилось вместе со стайкой торопливых птиц, которую они видели в вышине, – эти птицы летели в сторону моря. Через приоткрытое окно, сквозь шум бесконечного дождя, до них долетал стон противотуманной сирены, скорбно возвещающий о конце очередного отпуска… И тут, отодвинув стул и закурив трубку, мистер Стивенс сообщил детям новость.

Сначала они не поверили и решили, что это одна из его шуточек, к тому же довольно глупая, да и время выбрано неудачно. Но он вытащил из кармана пачку писем и зачитал вслух указания, которые собирался отправить начальнику станции в Далидже.

Это подействовало на детей магически – мистер и миссис Стивенс даже вспомнили, как те вели себя много лет назад, когда были маленькими, – а тут еще и к чаю неожиданно подали великолепный пирог со смородиной. Эрни вскочил и закружился по комнате в танце, чуть ли не крича от радости. Потом вернулся к столу и потребовал еще рисового пудинга. Дик тоже взял себе добавки; его глаза снова сияли, и тучи в гостиной рассеялись, хотя за окном они никуда не делись.

Но какое теперь имел значение этот дождь? Пусть себе льет! Пусть хоть град пойдет! Впереди еще один день – два ясных дня – пятница – суббота! “Красота!” – выкрикнул Эрни.

Они оделись и поспешили к пирсу, и там началась одна из тех восхитительных, рождающихся без подготовки интерлюдий, которые почему-то остаются в памяти, затмевая тщательно продуманные события. Они с головой нырнули в разноцветное море автоматов; на одном из них Дик провел с мистером Стивенсом потрясающий футбольный матч, а остальные, стоя у них за спиной и вытягивая шеи, подзадоривали их и смеялись. Посмотреть, в чем дело, собралась целая толпа, и, когда матч закончился, семейству пришлось едва ли не расталкивать людей локтями, чтобы отойти от автомата.

– А как насчет вот этого? – воскликнул мистер Стивенс, указывая на большое заманчивое объявление.

АВТОМАТ-ТОЛКАТЕЛЬ

ВЫИГРАТЬ МОЖЕТ ЛЮБОЙ

ИДЕАЛЬНАЯ ИГРА НА ЛОВКОСТЬ

Это утверждение показалось мистеру Стивенсу несколько противоречивым.

– Что же это за идеальная игра на ловкость, – сказал он, – если любой может выиграть?

После минутного раздумья остальные поняли, в чем дело, и рассмеялись.

Они заплатили пенни и посмотрели на “Дом с привидениями”, а потом Дик с первого удара вывел из игры Уильяма Грейса[11] на автомате для игры в крикет. Дождь загнал под крышу большую толпу – веселую, благодушно настроенную толпу, которая твердо решила по мере сил насладиться испорченным днем: здесь стоял теплый запах промокших макинтошей, повсюду звучали взрывы смеха, тяжелое и размеренное дыхание тех, кто сражался с автоматами, глухой стук каблуков по голым доскам – но что это был за день! Иногда Стивенсы садились отдохнуть и смотрели, как другие люди пробуют свои силы, а потом снова вступали в игру – иногда им удавалось одержать победу, и они получали свои монетки обратно, а иногда нет, – но какое это имело значение, когда их ждали еще два великолепных полных дня!

– Сюда! Мам! – крикнул Дик. – Иди сюда, будем определять твой характер.

Он стоял рядом с автоматом, который сулил еще больше тайн, чем те, которые его окружали. Волшебник в высокой шляпе, похожей на сахарную голову, и длинной мантии, украшенной знаками зодиака, с сосредоточенным видом указывал палочкой на узкую прорезь, в которую нужно было вставить пенни. Взамен он обещал вознаградить вас подробным и беспощадным описанием вашего характера.

При виде автомата миссис Стивенс слегка побледнела и отпрянула.

– Нет! Только не я! – сказала она и нервно хихикнула. Смех должен был скрыть ее страх, которого она втайне стыдилась: конечно, глупо бояться автомата, но она всегда внутренне съеживалась от ужаса перед людьми и предметами, которые предлагали раскрыть тайну ее характера, или ее будущего, или даже прошлого. А вдруг эта штука расскажет ей, что она попадет под колеса? Или что она свалится в колодец и утонет? Правда это или нет, но страх омрачил бы ей всю оставшуюся жизнь… – Нет, не надо, – взмолилась она.

– Да ладно тебе! – засмеялся Дик. – Это же просто шутка!

Но она решительно шагнула назад, и Дик схватил за руку отца.

– Смотри, пап! Он определит твой характер – за пенни. Давай узнаем о тебе все, пап!

Мистер Стивенс был об этой затее того же мнения, что и его жена: он испытывал такой же необоснованный страх и питал такое же отвращение к этим маленьким автоматам. Кто знает – вдруг ему предскажут что-нибудь ужасное и зловещее? Но не мог же он позволить себе предстать перед всей семьей суеверным трусом. С нервным смешком он вытащил пенни и храбро вставил его в прорезь.

Снизу с обнадеживающим щелчком выдвинулся ящичек – там лежала злосчастная маленькая карточка, испещренная таинственными буквами. Мистер Стивенс вытащил ее и стал было искать пенсне, но Дик отобрал у него карточку и начал читать вслух:

“У вас миролюбивый нрав, вы скромны и говорите сдержанно. Вы цените свободу от условностей, вам нравится бывать на открытом воздухе и жить за городом. Вы обладаете большой силой воли, слушаетесь голоса разума и умеете давать хорошие советы. Вам нелегко заводить новых друзей, но вы преданы тем, с кем уже дружите. Вы довольно чувствительны к мнению окружающих”.

Несколько раз Дику приходилось замолкать, чтобы все перестали смеяться; мистер Стивенс смеялся вместе с ними – но его изумление все росло, и ему становилось не по себе. Конечно, бояться нелепо: это всего лишь автомат, всего лишь странная прихоть случая – но ведь описание оказалось необычайно точным! Что ни говори, а оно действительно подходило к нему – вплоть до лукавого намека на его чувствительность…

А вдруг в этой нелепой машине действительно скрывается какая-то таинственная сила? Смешно было даже думать об этом, и все же – описание и вправду было пугающе правдивым. Мистер Стивенс молчал, когда они шли по пирсу; он тихонько сунул карточку в карман жилета, чтобы перечитать ее более внимательно, когда останется один.

Внезапно взгляд Дика упал на еще один такой же автомат.

– Давай, мам! – воскликнул он. – Теперь твоя очередь – это совсем не страшно!

Но миссис Стивенс, задыхаясь, снова отпрянула. – Нет! Ей-бо-огу, не надо, Дик. Я не хочу… Ты же знаешь, что я не хочу!

Но Дик и Эрни увлекли ее к автомату и чуть ли не силой заставили опустить пенни в прорезь. Они, конечно, ничего не понимали; они бы никогда не стали так поступать с ней, если бы знали, что она чувствует, – они-то просто думали, что виной всему ее застенчивость, ее нежелание тратить деньги на себя…

Опять с деловитым щелчком выскочил ящичек, в котором лежала карточка с описанием характера миссис Стивенс.

– Я прочту? – со смехом спросил Дик.

– Давай! – сказал мистер Стивенс, поворачиваясь к жене с ободряющей улыбкой.

Дик вытащил карточку, и миссис Стивенс почувствовала, как ее внезапно охватывает дрожь, – почувствовала внезапную слабость в коленях…

– “У вас миролюбивый нрав, вы скромны и говорите сдержанно”, – начал Дик. – “Вы цените…” – Вдруг он запнулся. – Ой! Да это то же самое, что и у папы!

Дети так и зашлись от хохота. Им редко попадались настолько забавные совпадения. К тому же этот ответ дал другой автомат! Миссис Стивенс испытала безмерное облегчение и смеялась, пока не заболели бока; одному мистеру Стивенсу было трудно заставить себя даже улыбнуться. Это оказался всего-навсего дешевый трюк. Он злился в том числе и на самого себя за то, что поведение жены его возмутило – над чем она так смеется?

Но вскоре его гнев остыл, потому что он сбил все пять мишеней в тире “Кошечка”, и когда они наконец вышли на улицу, собираясь возвращаться к чаю, то обнаружили, что дождь прекратился, а в небе появилась большая белая сияющая проталина, через которую пробивалось солнце.

Они шли по Сент-Мэтьюз-роуд в ряд, держась за руки.

– Давайте еще раз сходим на пирс, – сказал Дик, – в субботу вечером!

Да, в субботу вечером это вполне возможно – в субботу вечером они все еще будут здесь!

– Весь завтрашний день, потом еще один день, а потом все утро, – пробормотал Дик, когда они друг за дружкой входили в дом.

Глава XXXI

Мэри знала, что Пэт стоит на дороге и наблюдает за ней, пока она не войдет в калитку. Он стоял там каждый вечер. Она не разрешала ему подходить к самому дому, чтобы мать, чья комната располагалась как раз над дверью, не услышала его голос и не поинтересовалась, в чем дело.

Было ужасно осознавать, что он все еще стоит там, что, хотя все кончено, хотя она, наверное, никогда больше не встретит его и не заговорит с ним, она еще может увидеть его в последний раз, если оглянется. Она без труда разглядела бы его в круге света на углу набережной, а вот он уже не сумел бы разглядеть ее. Он говорил, что не уйдет, пока не услышит скрип калитки и не поймет, что она благополучно добралась до дома и уже в палисаднике. Она боролась с отчаянным желанием броситься по улице бегом и распахнуть калитку, чтобы все это поскорее кончилось.

Расставание оказалось не таким уж и болезненным: его смягчила мучительная неопределенность, которая преследовала Мэри на протяжении этих трех дней. В последний момент она испытала нечто до странности похожее на облегчение.

Она не чувствовала ни горечи, ни злости на Пэта – она злилась только на себя. Он ни единым словом не пытался ввести ее в заблуждение; он вел себя именно так, как могла бы ожидать любая разумная девушка. Это было всего лишь развлечение. Билли ясно дала это понять еще в самый первый вечер их авантюры: это всего лишь развлечение, способ приятно провести время в отпуске. Билли, наверное, сейчас в театре, прощается с темноволосым Томми. Билли не станет плакать из-за него. Билли все понимает.

Изменилось бы что-нибудь, если бы Мэри больше знала о том, что происходит в мире, если бы ее крошечный запас тем для разговоров не иссяк к концу вечера, вынуждая ее умолкнуть? Она надоела Пэту, потому что повторяла одно и то же, – потому что столько всего не знала и не понимала. Наверное, она слишком заметно старалась показаться интересной и умной. Может, все пошло бы иначе, если бы в тот вечер она не надела свой старый и никуда не годный коричневый плащ. Он взял с нее честное слово, что она придет в плаще, но потом она увидела, как он смотрит на эти узкие, чересчур короткие рукава…

До “Прибрежного” оставалось совсем немного. Скоро она вернется в свою спальню на третьем этаже – маленькую обшарпанную комнатку с кроватью и свистящим газовым рожком. Через некоторое время она заберется под тонкое одеяло и ляжет на туго натянутую простыню. На Корунна-роуд у нее другая комната. Окно выходит на стену соседнего дома, и кровать там тоже другая – Мэри будет спать в ней через два дня. А дальше ее ждет ателье на Кингс-роуд: огромное узкое окно, выходящее на рифленую железную стену гаража, и небо, которое сияет ярким белым светом и режет глаза, хотя солнце на нем никогда не появляется…

– Я не смогу прийти завтра вечером, Мэри. У нас последний спектакль, и после него надо будет собирать вещи. Было очень приятно с тобой познакомиться. Может, мы еще встретимся – если ты как-нибудь приедешь, когда я буду здесь.

Его слова все еще звенели у нее в ушах. Вдруг все пошло бы иначе, будь у нее красивый плащ? Умей она поддержать интересную беседу?

Еще несколько шагов, и она будет в “Прибрежном”. Вся семья в доме. Эрни спит; мать ждет, когда скрипнет калитка, а потом устроится в постели поудобнее и закроет глаза; Дик тихо раздевается наверху, чтобы не разбудить Эрни; отец докуривает трубку, прежде чем пойти спать.

Завтра, в последний день отпуска, она присоединится к ним, присоединится к общему заговору, цель которого – не поддаваться грусти; как и они, она сыграет свою роль. А все остальное, если получится, она постарается забыть – хотя ничего подобного больше не повторится.

Щеколда калитки была покрыта холодной росой, петли жалобно заскрипели. Прежде чем подняться по ступенькам, она на секунду оглянулась и увидела, что он стоит на дороге в круге света. Он сделал шаг вперед и помахал ей на прощание.

Глава XXXII

– Ну что ж, до свидания, Рози. До свидания, Джо. До свидания, мистер Бейкер. Смотрите, приезжайте в следующем году.

– Уж я-то приеду, не сомневайся, – отозвался Джо, – если только не выиграю Кубок Калькутты[12] и не отправлюсь в кругосветное путешествие. Что ж, до свидания, Стивенс, старина. Бывай!

Прощаться было нелегко, и мистер Стивенс вздохнул с облегчением, когда все закончилось. Створки дверей “Герба Кларендонов” захлопнулись за ним, и на него пахнуло холодом осеннего вечера.

В этот день в баре впервые разожгли камин, и они уже не сидели в своем уголке у окна, откинувшись на спинки кресел, а придвинулись к огню. Неудивительно, что, выйдя на улицу, мистер Стивенс застегнул спортивную куртку и пожалел, что не догадался надеть пальто. В воздухе висел туман: вокруг фонарей мерцали призрачные радужные круги.

Он зашагал по переулку вдоль отеля и, проходя мимо окна бара, в последний раз заглянул туда. В этом году они неплохо повеселились. Досадно, что адвокат мистер Монтегю не приехал, но зато старина Джо был тут – жизнерадостный, как всегда. Мистер Бейкер тоже составил им отличную компанию – и Рози ничуть не изменилась… Жаль, что с ними надо прощаться еще на целый год.

На набережной и близко не было таких толп, как прежде: холод загнал легко одетых людей в кафе и в разные другие места, где можно развлечься, и большинство из тех, кто встретился ему по дороге, были в пальто. Ощущение, что отпуск подошел к концу, не просто присутствовало в мыслях мистера Стивенса – этим вечером оно проникало повсюду, витало в ледяном воздухе. Теплые ночи остались позади, и наступила осень.

Отдых в сентябре был хорош тем, что все остальные тоже уезжали или должны были уехать очень скоро; возвращаться в июле было бы гораздо тяжелее – пришлось бы встретиться с оживленной толпой, приехавшей тем самым поездом, который должен везти вас домой.

Этим вечером море отступило назад и простиралось за густой чернотой берега – темное, сланцево-зеленое, тихое и враждебное. Справа лежала ровная полоса песка, где они играли в крикет и в полудреме проводили долгие часы на солнце; в темноте мистер Стивенс мог разглядеть только два столба и верхнюю часть волнореза, о которую ударялся мяч, когда они ставили калитки неподалеку. Как прекрасно пролетело время! В общем-то они почти ничего не делали – просто купались и бездельничали, – и все же отпуск прошел великолепно. Приятно было осознавать, что они по-прежнему умеют наслаждаться отдыхом, как и раньше. Конечно, временами шел дождь, но далеко не такой сильный, как в июле и августе; ни один день не пропал целиком, потому что всегда или к полудню уже прояснялось, или погода портилась только после обеда. Небольшой дождик на самом деле был даже полезен: благодаря ему они гораздо больше ценили те чудесные часы, когда припекавшее солнце прогревало до самых костей. Первая неделя оказалась лучшей: отпуск начался с трех великолепных дней подряд. Не только солнце окрасило их кожу в бронзовый цвет – ветер и даже морской туман тоже сыграли свою роль. Он посмотрел на собственные руки, лежащие на парапете и почти невидимые во мраке: они так загорели, что теперь он мог разглядеть только блестящие ногти. А две недели назад он бы явственно различил в темноте бледные пальцы. Он сделал глубокий вдох, глотнув холодного вечернего воздуха, и отвернулся. Отпуск, несомненно, пошел им на пользу.

Он пока еще не прощался с морем, когда свернул с набережной и пошел по Сент-Мэтьюз-роуд; впереди у него было целое утро, и они даже собирались еще раз искупаться, потому что, к счастью, им удалось оставить “Кадди” за собой вплоть до самого отъезда.

Сидя в кресле и докуривая трубку перед сном, он отчетливо вспомнил первый вечер в Богноре. Тогда он знал, как быстро пролетит отпуск, и представлял, как будет сидеть в гостиной в последний вечер, с удовольствием и в то же время с грустью вспоминая прошедшие дни. Как похожи были все их отпуска! Разве что приглашение на чай к Монтгомери стало для них неожиданностью, и в этом было отличие от прошлых лет. Он много думал об этом чаепитии и все еще сомневался, удачно ли оно прошло. В целом, как ему казалось, ничего плохого не случилось. Даже высказав неверную догадку о стоимости дома мистера Монтгомери, он, по-видимому, ошибся в нужную сторону и польстил хозяину. С любопытством и волнением он думал о том, что произойдет, когда мистер Монтгомери в следующий раз заглянет к ним в контору. Он обязательно захочет поговорить с мистером Стивенсом об отпуске, и это будет эффектное зрелище: другие клерки уставятся на них, вытягивая шеи, чтобы услышать, что они обсуждают, – а может, даже один из директоров будет стоять поодаль и ждать, пока мистер Монтгомери закончит…

Часы пробили одиннадцать, но он по-прежнему неподвижно сидел в кресле и размышлял. Может, все-таки лучше было бы вернуться этим утром, как они делали раньше? Это беспокойство злило его: оно было совершенно бессмысленным. И все же удивительно, что он начал скучать по дому сегодня вечером – как раз в то время, когда они обычно отпирали кухонную дверь и входили внутрь.

Сейчас он сидел бы в гостиной, перед камином, который они всегда растапливали, чтобы отпраздновать свое возвращение; усталость с дороги и тоска от расставания с морем уже прошли бы, и его мысли были бы заняты предстоящей работой в саду…

Он встал, выбил трубку и положил ее на каминную полку. Хорошо иметь дом, по которому скучаешь; дом, мысли о котором вызывают легкую грусть, когда засыпаешь не в своей постели в первый вечер после отъезда; дом, который отступает на задний план во время отпуска, а потом зовет тебя обратно, когда приходит пора возвращаться.

Чемодан стоял открытым на лестничной площадке: все было уже уложено, за исключением нескольких вещей, которые понадобятся завтра утром, потому что Стивенсы упрямо отказывались снимать удобную одежду и парусиновую обувь до последней минуты. Сегодня днем они взяли с собой воздушного змея, и сильный северо-западный ветер поднял его высоко над морем. Они запускали его в последний раз, потому что ему предстояло распластаться на дне чемодана, и другие вещи нельзя было сложить туда, пока воздушный змей не займет свое место.

Он на цыпочках поднялся в спальню и тихо разделся в темноте.

Глава XXXIII

Был ровно час дня, когда мистер Стивенс в последний раз окинул “Кадди” взглядом, закрыл дверь и повернул ключ. После купания с них капала вода, и когда во время этого прощального осмотра он увидел на полу мокрые пятнышки, у него внезапно сжалось горло. “Кадди” стала им отличным другом: отпуск с ней был намного лучше.

– А теперь пора возвращаться к обеду, – сказал он. Они взяли купальные костюмы и полотенца и двинулись обратно; миссис Стивенс захватила коврик, который они всегда оставляли в “Кадди”, а Эрни нес под мышкой яхту.

Отпуск подходил к концу. Они оставили ключ у клерка в бюро аренды купален и весело попрощались с ним.

– Думаю, что в следующем году нам опять понадобится купальня, – сказал мистер Стивенс. – На этот раз я напишу и договорюсь заранее, – прибавил он с улыбкой. – Надеюсь, что нам снова достанется “Кадди”.

Зонтики и трости, связанные вместе, стояли у вешалки в прихожей и ждали тележку носильщика. Рюкзак мистера Стивенса висел на крючке, и Эрни поставил под ним свою яхту. Они завернули мокрые полотенца и купальные костюмы в плотную коричневую бумагу, чтобы одежда в чемодане не намокла, и разошлись по комнатам переодеваться в дорогу. Снова они достали тугие воротнички, жилеты, ботинки из плотной кожи; Эрни натянул на загорелые ноги чулки.

Жаль, что сразу после обеда поезда до Лондона не ходили – иначе можно было бы собрать багаж и отправиться на вокзал прямо из-за стола. Отпуск кончился, и от жалкой попытки еще час притворяться, что это не так, не будет никакого толку: если пойти на пляж, они только промочат кожаные ботинки и вспотеют перед поездкой. Они тянули время за столом как могли, но к концу обеда окончательно притихли и пали духом. Через дорогу, в “Платанах”, играл граммофон, и они видели, как две девушки вышли оттуда и направились к морю с журналами и ковриками. Какой же долгий у них отпуск! Они уже жили в “Платанах”, когда приехали Стивенсы, и вот пожалуйста – снова идут на море, когда Стивенсы собираются домой.

Был уже третий час, когда все семейство встало из-за стола. Они поднялись наверх и сложили рубашки для крикета, фланелевые брюки и парусиновые туфли. Они закрыли чемодан и затянули его ремнями, а потом, в последний раз оглядывая свою комнату, мистер Стивенс увидел в углу под кроватью один из толстых серых носков, в которых он ходил на прогулку. Забавно: нечто подобное повторялось чуть ли не каждый год. Потянувшись за носком, он почувствовал, как воротник сдавил шею, и лицо у него побагровело. Носок был весь в комках пыли, и мистеру Стивенсу пришлось энергично хлестнуть им по спинке стула и отряхнуть его, прежде чем сунуть в карман макинтоша.

Когда он вернулся, остальные собрались в гостиной, молча листая старые журналы, и он подумал, что дорожная одежда особенно подчеркивает их загар.

– Ну и хороши же мы! – воскликнул он. – Вот это лица! Как у индейцев!

Была только половина третьего; если они так и будут понуро сидеть и следить за часами, пока не пробьет три, это испортит впечатление от отпуска, и мистер Стивенс предложил немного прогуляться – просто спуститься к берегу, чтобы в последний раз подышать морским воздухом.

Миссис Стивенс хотела поберечь силы перед поездкой, но остальные охотно присоединились к мистеру Стивенсу, чтобы на прощание взглянуть на море.

Они знали, что на этой последней прогулке очень легко впасть в уныние и сентиментальность, и поэтому стояли, оглядываясь по сторонам с нарочитой беспечностью. День был пасмурный, дул ветер, и море, все ближе подбиравшееся к бетонной стене, казалось очень мрачным; через час прилив достигнет высшей точки, и фонтаны брызг будут взлетать то тут, то там у самой набережной. Уезжать в такой день, когда пляж скрылся под водой, было не так уж трудно; куда труднее было, когда блестящий песок манил их к себе.

– А мы так ни разу и не дошли по берегу до Фелпема, – засмеялся Дик. – Всегда только говорим, что сходим!

– В следующем году мы пройдем пешком до самого Литтлхэмптона и вернемся на автобусе, – сказал мистер Стивенс.

– И давайте в следующем году прокатимся на быстроходном катере, – вставил Эрни, которому было немного обидно, что он просит об этом уже не раз и все без толку.

Мистер Стивенс снял шляпу, подставляя голову ветру; он уже убрал щетку и расческу, но бриллиантин не даст волосам растрепаться, и в поезде они не будут выглядеть неопрятно. Он видел край старого пирса, который в этот день казался темным и неприступным, ряд белых купален и длинную полосу побережья, тянувшуюся до мыса Селси-Билл. На самом деле год не такой уж и большой срок. Скоро они вернутся. Вот дождаться Рождества было действительно нелегко, а уже потом ночи становились короче, и отпуск приближался с каждым днем. Тяжело было только в октябре, ноябре и декабре – даже не во всем декабре, а в его первой половине, потому что подготовка к Рождеству начиналась с середины месяца, – а после Рождества дни все удлинялись и удлинялись, пока однажды в конце марта он не обнаруживал, что после возвращения с работы у него остается еще полчаса драгоценного дневного света. Его грела мысль о весенних вечерах, когда будет время поработать в саду. Потом наступала Пасха – а там и до отпуска недалеко. На Пасху они писали миссис Хаггетт и заказывали комнаты. А потом все лето с нетерпением ждали…

Он нащупал часы: очень непривычно было снова надеть жилет после стольких дней в свитере, и пальцы с трудом пролезали в крошечный кармашек.

– Уже почти три, – сказал он. – Нам лучше поторопиться.

Они в последний раз окинули взглядом набережную, по которой гулял ветер, в последний раз посмотрели на море и двинулись обратно.

Когда они вернулись, носильщик уже подошел, и они как раз успели помочь ему отнести чемодан вниз.

– Наклейте на него бирку “Клэпем-джанкшен”, – сказал мистер Стивенс. – Трости и зонтики мы возьмем с собой в купе.

Снова войдя в дом, он увидел Молли, которая стояла на верхних ступеньках лестницы, ведущей на цокольный этаж, и, когда остальные ушли в гостиную, он задержался и поманил ее. Она подошла, и он сунул ей пять шиллингов.

– Возьми, Молли. Спасибо за все.

– Большое вам спасибо, мистер Стивенс. Вы уже уходите? Сказать миссис Хаггетт?

– Да. Я думаю, нам пора. Молли сбежала вниз по лестнице, и миссис Хаггетт появилась мгновенно: судя по всему, она ждала внизу, прислушиваясь и выбирая удобный момент, чтобы попрощаться. На ней было нарядное воскресное платье из черного шелка с кружевным воротником и манжетами. Она приблизилась к мистеру Стивенсу с веселой улыбкой.

– Значит, уезжаете? – спросила она.

– Да, боюсь, что так, – ответил мистер Стивенс с печальным смешком. Он услышал, как часы в гостиной застрекотали, а потом раздалось тонкое одинокое “дзинь”, означавшее, что уже пятнадцать минут четвертого и пора уходить.

– Очень надеюсь, что вы остались довольны, – сказала миссис Хаггетт.

– Да, спасибо, – сказал мистер Стивенс. – В “Прибрежном” всегда все как надо.

Миссис Хаггетт слегка отвернулась, а когда снова посмотрела на него, он увидел ее порозовевшие щеки.

– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Стивенс. Конечно, я всегда делаю все, что в моих силах. Приятно знать, что это ценят.

– И с погодой нам тоже повезло – учитывая, какой она была в июле и августе. – Он протянул руку, и миссис Хаггетт пришлось отвернуть белую кружевную манжету, чтобы пожать ее.

– Ну, до свидания, миссис Хаггетт. Один за другим члены семьи пожимали ей руку и протискивались мимо друг друга в узком коридоре. – Ну, до свидания!

– До свидания, миссис Хаггетт.

– До свидания, миссис Стивенс.

– До свидания!

– До свидания! Издалека кружевная манжета походила на развевающийся в воздухе носовой платок. Воспаленного глаза на расстоянии уже не было видно, и миссис Хаггетт, стоявшая у ворот в черном шелковом платье, держалась с достоинством и казалась выше ростом.

Примечания

1

Менестрели – загримированные под чернокожих белые артисты, которые играли на музыкальных инструментах, пели и танцевали. В 1930-х годах такие представления были очень популярны в Англии и часто проходили на открытых площадках на морских курортах. Иногда члены труппы выступали в клоунских костюмах Пьеро с огромными воротниками и в академических шапочках с кисточками. – Здесь и далее прим. перев.

2

Фирма “Маппин и Уэбб” знаменита своими столовыми приборами, которые отличались особенно высокой прочностью, поскольку на них наносилось три слоя серебра и дополнительный защитный слой, предохраняющий края от сколов.

3

Помидоры, фаршированные яйцами. Крем-суп из фазана. Тарталетки с яблоками. Сыр (фр.).

4

Смысл игры в боулз заключается в том, что две команды по очереди пытаются подкатить большие шары со смещенным центром тяжести к маленькому белому шарику, и выигрывает та, которая подкатит ближе.

5

Армия Спасения – благотворительная христианская организация, основанная в 1865 году и специализирующаяся на оказании гуманитарной помощи нуждающимся.

6

Грейс Дарлинг (1815–1842) – национальная героиня Великобритании, дочь смотрителя маяка, которая помогла своему отцу спасти пассажиров с тонущего корабля.

7

Салки-пересекалки – разновидность игры в салки. Когда ведущий гонится за игроком, другой игрок может перебежать ему дорогу, и тогда ведущий должен изменить направление и погнаться за ним, пока следующий игрок не перебежит дорогу и не отвлечет ведущего на себя.

8

Победитель игр (лат.) – почетный титул, присуждаемый победителю спортивных состязаний в британских школах.

9

Раундерс – игра с мячом и битой, напоминающая бейсбол.

10

Джамбо – кличка самого знаменитого в мире слона, который сначала жил в Лондонском зоопарке, а потом был куплен владельцем американского цирка и ездил с гастролями по всей Северной Америке. К концу XIX века он прочно вошел в популярную культуру: его изображения встречаются на открытках, обложках журналов и афишах, а само его имя стало нарицательным.

11

Уильям Грейс (1848–1915) – один из лучших игроков в истории крикета.

12

Кубок Калькутты – регбийный трофей, который разыгрывается в матчах между сборными Англии и Шотландии.

Content

Р. С. Шеррифф
Две недели в сентябре

Из автобиографической книги “Без женской роли” (1968)

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Примечания