Лоран Гунель

Интуицио

Laurent Gounelle

INTUITIO

Copyright © Calmann-Lévy, 2021

© А. А. Лущанов, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство Иностранка®

* * *

Посвящается Алексису Шампьону

От автора

Эта книга – вымысел. Все персонажи, в том числе и публичные персоны, придуманы, так же как их поступки. Любое сходство с реальностью – чистая случайность.

Впрочем, когда речь идет об упомянутых в романе финансовых компаниях, существующих на самом деле, действительность зачастую превосходит любой вымысел…

Сцены, связанные с предвидением, хотя и могут показаться читателю странными, фантастическими и даже бредовыми, на самом деле вполне реалистичны. Я готов утверждать это по той простой причине, что лично пережил под руководством профессионала опыт, очень похожий на тот, что выпал персонажам настоящей истории…

Пролог

Интуиция – это священный дар, а рациональный ум – верный слуга. Мы создали общество, которое воздает почести слуге и забыло о даре.

Альберт Эйнштейн

Самого главного глазами не увидишь.

Антуан де Сент-Экзюпери

Я не скажу вам, как меня зовут: мою фамилию трудно произнести и вы забудете ее через пять минут. Предпочитаю использовать авторское имя, псевдоним, которым я подписываю детективные романы, источник моего существования, – Тимоти Фишер[1]. Оно хорошо звучит, Фишер, легко запоминается и, в конце концов, отлично передает суть моего ремесла, состоящего в том, чтобы пытаться поймать, как на рыбалке, интересные идеи.

Не стану также распространяться по поводу своей внешности. Я выгляжу так банально, что даже детальное описание моего среднего роста, обычной комплекции, каштановых волос или карих глаз ни к чему не приведет: вы все равно не узнаете меня, встретив на улице.

Мои умственные способности тоже не выходят за пределы заурядного. Впрочем, я достиг среднестатистических результатов в среднестатистическом учебном заведении, которое я окончил в среднестатистическом американском городе. И теперь романы, которые я пишу, пользуются среднестатистическим успехом, хотя я убежден в их качестве. Однако нет никаких сомнений в том, что для успеха требуется быть неординарной личностью: обладать очень красивой или незаурядной внешностью, такой, которая притягивает внимание и запоминается, или же красноречием, вызывающим желание вас слушать, или же чувством юмора, привлекающим тех, кто ищет приятную компанию.

Конечно, я не совсем лишен этих качеств, но все они выражены довольно посредственно. Как у многих-многих других.

А вот что во мне необычно – так это опыт, который я недавно пережил и которым намерен поделиться со всеми, кто – как прежде и я – считает, что ведет банальное, ничем не примечательное существование. На самом деле мир скрывает нечто такое, о чем даже не подозреваешь, нечто, способное внезапно возникнуть из повседневности, наподобие изображения на бумаге, опущенной фотографом в проявитель, нечто, что позволяет увидеть жизнь такой, как она есть, – необыкновенной.

1

Чикаго, штат Иллинойс

Ночной ветер свистел между небоскребами. Неуловимый и невидимый, он все же давал о себе знать немилосердным холодом за несколько дней до наступления весны. Немногочисленные посетители расположились за столиками на террасе бистро, большинство же предпочитало выпивать внутри в ожидании ужина. Бросить вызов прохладе отважились лишь самые убежденные курильщики, оккупировав, как обычно по вечерам, большую террасу заведения на набережной канала в самом центре города, прямо напротив леса освещенных небоскребов.

Накануне тысячи толпившихся на набережной людей радостно восхищались водами реки, которую власти каждый год окрашивали в ярко-зеленый цвет ко Дню святого Патрика в честь всех ирландцев города.

Человек, сидевший за столиком в одиночестве, не курил. Он даже не прикоснулся к напитку, который официант принес ему полчаса назад. Длинные волосы, забранные в хвост, коричневая бейсболка, надвинутая до бровей, взгляд, неразличимый за темными стеклами очков в бежевой оправе; с включенным ноутбуком на столике, он сосредоточился на том, что происходило на другом берегу. Полиция заблокировала прилегающие улицы, из мегафонов громко раздавались приказы об эвакуации, время от времени заглушаемые пронзительным воем сирен. Мощные прожекторы обшаривали стены башен из стекла и бетона, чтобы предупредить тех, кто мог не услышать сигналов тревоги и не обратил внимания на поднявшийся переполох. По опустевшим улицам бежали люди, затюканные офисные клерки. Таких оторвать от работы можно только истошными призывами полиции, особенно когда рабочий день давно закончен.

– Смотрите! Дым! – воскликнул один из сидевших на террасе.

– О боже! – прошептала женщина за соседним столиком.

Мужчина нажал на несколько кнопок на клавиатуре, секунду подождал, затем медленно закрыл ноутбук и положил его в сумку, по-прежнему не сводя глаз с вида напротив.

От одного из небоскребов, расположенного чуть левее, поднимался густой черный дым. Снаружи пламени пока видно не было. Длинные струи воды устремились к зданию с нескольких точек, выбранных пожарными для атаки.

Со всех сторон раздавались тревожные возгласы. Часть посетителей высыпала из ресторана на террасу, в то время как остальные призывали вернуться в тепло.

Мужчина все еще не двигался.

Внезапно послышался какой-то гул, сперва едва уловимый, но затем все более громкий и глухой, который, казалось, исходил из земных недр. Здание задрожало, сначала едва заметно, затем вибрация усилилась и побежала по этажам опасной волной.

Ночь разорвали отдаленные крики, их подхватывали тут и там, пока они не прозвучали где-то совсем близко. И вдруг сотни людей, вопя что было сил, бросились прочь из квартала у башни. Стоявшие на террасе замерли в молчании, через мгновение некоторые тоже закричали.

Небоскреб обрушился под собственным весом, словно его взорвали; почти беззвучно, будто его вдохнуло собственное основание, он покорно исчез с лица земли.

Чудовищное темное облако густой пыли взметнулось над кварталом, как огромный атомный гриб, поднялось к небу и заполонило все вокруг.

Посетители, сидевшие на террасе, все как один, с окаменевшими от ужаса лицами, повскакивали со своих мест.

Облако пыли с огромной скоростью неслось прямо на них, будто злая тень, которая нависла над городом, грозя ввергнуть его в кромешную тьму…

И тут началось бегство. Испуганные люди с криками кинулись врассыпную.

Выскочившая откуда-то гигантская крыса принялась метаться из стороны в сторону, словно обезглавленная курица.

Мужчина спокойно наблюдал за происходящим, и только когда густое пыльное облако навалилось на него плотной удушливой тяжестью, проникая в нос, горло и глаза, он вынул из кармана бумажник, не без труда отсчитал в полумраке четыре доллара пятнадцать центов и положил их на стол в уплату за напиток. А затем исчез в темных закоулках взбудораженного города.

2

Бернс-стрит, Квинс, Нью-Йорк

Я с грохотом катил чемодан на колесиках по выщербленному тротуару перед своим домом, когда Линн, соседка из квартиры напротив, рыжая малявка с лукавыми зелеными глазами, окликнула меня, выйдя босиком на улицу.

– Привет, Тимоти! Возвращаешься из поездки в понедельник утром?

– Небольшой уик-энд на Гавайях.

– Летал на Гавайи только на выходные? Ты ни в чем себе не отказываешь!

– Получил предложение в последний момент, вышло даже дешевле, чем в отеле на соседней улице.

– А мне казалось, что ты за экологию! – сказала она со смехом.

Я вдохнул, обреченно пожав плечами:

– Мне нужен был отпуск.

В сточной канаве я заметил мышь, которая шмыгнула в ливневку.

В мягком весеннем воздухе пахло дождем. Почти как во время грозы в горах.

Приподнявшись на цыпочки, Линн вернулась босиком в свой садик, пожелав мне доброго дня.

Она постоянно попадалась мне на глаза, словно специально меня поджидала, и всегда находила повод завязать разговор. Раньше она занималась журналистскими расследованиями, но была вынуждена поменять работу из-за кризиса прессы. Она была умна и, пожалуй, красива, и в других обстоятельствах я мог бы позволить ей себя соблазнить, но не сейчас. Я только что пережил болезненный разрыв, и Кристен, моя бывшая, все еще занимала в моем сердце достаточно много места. Я и предположить не мог, что такие короткие отношения способны выбить меня из колеи. Всего три месяца вместе, три месяца, в течение которых я не чувствовал себя любимым, в то время как сам был влюблен сильнее, чем когда-либо. Что ж, в любви нам не всегда отвечают взаимностью.

Я открыл калитку крошечного садика, отделявшего улицу от моего дома, старого здания из красного кирпича, с черепичной крышей того же оттенка и окнами в белых рамах. Точнее сказать, половины дома, поскольку прежний владелец разделил его на две квартиры, позаботившись о том, чтобы поставить довольно высокую ограду посередине сада, дабы разделить его, не изменяя фасада. Я купил эту квартиру год назад благодаря небольшому наследству, оставленному мне отцом, который погиб в дорожной аварии. Я до сих пор не оправился после его смерти, случившейся так неожиданно, что я совершенно не был к ней готов. Он ушел вот так вдруг, в один злосчастный день, будучи совершенно здоров, крепок и полон жизни.

Я выбрал Квинс за его расположение на полпути между большим городом и пригородами, всего в нескольких станциях метро от Манхэттена.

Этим утром, проходя через садик, я внимательно посмотрел на небольшую трещину на фасаде, появившуюся несколько недель назад. Трещина в стене – плохой знак. Поднявшись по трем ступенькам крыльца, я вошел в квартиру. В большом зеркале в коридоре показалось мое измученное отражение. С выходными всегда так: уезжаешь, чтобы отдохнуть, а возвращаешься еще более уставшим.

Аль-Капоне подошел меня поприветствовать, потеревшись головой о мою ногу. Такое нечасто случается с котами, способными отнестись к вам с презрением и заставить почувствовать свою вину за то, что вы бросили их в одиночестве на два дня. Правда, я оставил ему четыре полные миски корма, которого хватило бы, чтобы неделю кормить всех котов в квартале, и три миски воды, наполненные до краев, на тот случай, если он опрокинет две из них.

Поставив чемодан в угол, я буквально повалился на старый коричневой кожи диван «Честерфилд», настолько потрепанный временем, что вся его поверхность покрылась многочисленными трещинками.

Кот пошел за мной и принялся яростно запускать когти в обивку одного из двух клубных кресел, стоявших напротив дивана. Висевшие над ними на стене из красного кирпича черно-белые портреты Рона Макгинниса[2] явно осуждали меня за отсутствие реакции на такое поведение.

– Аль-Капоне!

Окрик был, конечно, лишь формальностью с моей стороны: мы оба знали, что это ни к чему не приведет.

Кот всегда атаковал одно и то же кресло, иногда глядя прямо мне в глаза, словно бросал вызов. Кожа на этом кресле была уже изорвана, тогда как второе оставалось совершенно нетронутым. Почему он выбрал именно его, а не другое? И не диван? Об этом знал только сам Аль-Капоне.

Я оставил свой ноутбук на виду, может быть, даже слишком на виду, на маленьком письменном столе у окна. Обычно я прятал его, когда уезжал на уик-энд. В ноутбуке был мой будущий роман, и я не мог позволить ему попасть не в те руки. А несколько жалких прутьев решетки на окнах первого этажа едва ли помешали бы вору проникнуть в квартиру.

Звонок мобильного телефона заставил Аль-Капоне подпрыгнуть на месте.

Номер абонента был скрыт.

– Привет, Тимоти, это Билл.

– Мм… Какой Билл?

Вздох на другом конце трубки.

– Билл Кримсон, литературный агент, который день за днем из кожи вон лезет, чтобы построить твою писательскую карьеру.

– Ладно, не дуйся, я знаю как минимум четверых или пятерых Биллов…

– Ты единственный в мире человек, который не узнает мой насквозь прокуренный голос!

– Хочешь, чтобы я попросил прощения?

– Когда ты услышишь, зачем я звоню, устыдишься навеки, что не узнал меня.

Я ничего не ответил, но в моей душе зажегся скромный лучик надежды.

– Я заполучил Опру, – гордо заявил он.

– Опру Уинфри?

– А ты знаешь еще какую-то?

Опра… Меня пригласили к Опре. Самая известная телепрограмма, пятнадцать или двадцать миллионов зрителей… Я почувствовал, что меня охватывает возбуждение.

– Но как это вышло? Она меня пригласила?

– Я тебе говорю…

– Невероятно… Не могу в это поверить…

– Уж поверь.

– Какая удача…

– Представь себе, это не удача, а работа. Я месяцами использовал все свое влияние, чтобы пробиться к ней и ее ассистентке. А еще наша пресс-атташе постаралась.

– Я представляю, представляю…

– То-то!

– И… когда же? Мне надо проверить ежедневник, нет ли у меня планов на этот день.

– У тебя нет никаких планов, поверь мне.

– Скажи мне дату, и я посмотрю прямо сейчас…

– Не утруждайся. Даже если у тебя намечена свадьба, ты все отменишь. Эта передача – событие, после которого твоя карьера взлетит вверх.

Естественно, он был прав. Конец годам каторжного труда на пути к долгожданному признанию. Ветер вот-вот переменится, подует в правильном направлении. Я с трудом в это верил.

– И все-таки назови мне дату, я хотя бы запишу.

– Воскресенье, тринадцать тридцать. Прямой эфир. И тебе повезло. В этот раз снимать будут в Нью-Йорке.

– Воскресенье… В это воскресенье?

– Да, в это воскресенье.

Меня буквально захлестнуло волной ужаса.

– Но я не готов…

– Да ладно, это всего лишь беседа о твоей книжке. Ее же написал ты, верно? Неужели ты не сможешь о ней поговорить?

– Да-да… Но Опра будет задавать мне вопросы… о моей жизни…

– Кто, как не ты, знает о ней лучше всех? Тебе не придется учить текст.

Я согласился.

Как я мог сказать ему, что меня ужасает сама мысль, что мне придется держать слово перед пятнадцатимиллионной аудиторией? Что я могу оцепенеть перед камерами, потерять дар речи, начать мямлить, путаться в словах…

Если я провалюсь, моя карьера будет уничтожена в прямом эфире. Больше никто и никогда не пригласит меня.

– Но… Но почему Опра вдруг пригласила малоизвестного писателя вроде меня?

– Я тебе уже сказал, пришлось потрудиться. Наша пресс-атташе – просто находка.

– И все же это странно…

– Мы убедили Опру, что ей не нужно приглашать звезду, потому что она сама звезда.

Меня вдруг охватило сомнение.

– Но почему она пригласила меня в последний момент? Ее передачи планируются на месяцы вперед…

Билл громко вздохнул:

– Тим, ты безнадежен! Вместо того чтобы принимать жизнь такой, как она есть, и радоваться, ты изводишь себя идиотскими вопросами.

– Прекрати называть меня Тимом. Ты знаешь, что я этого не выношу, стариковское имя!

– Вот именно, тебе очень подходит.

– Мило с твоей стороны.

– Когда тебе выписывали свидетельство о рождении, по всей видимости, допустили ошибку. Тебе не тридцать четыре, а все семьдесят, не меньше.

– И все же это странно, что меня пригласили в последний момент, согласись.

На этот раз он вышел из себя.

– Если ты уж так хочешь все знать, то да, вначале тебя даже не рассматривали, – взорвался он. – Опра должна была встречаться с Леонардо Ди Каприо, уж прости. Но он подхватил мерзкий вирус и вынужден проваляться две недели в постели, так что Опре нужен был другой гость, и срочно. Вот и все. И что теперь изменилось? Тебе-то какая разница? Важно, что ты попадешь на передачу, разве нет?

Конечно, он был прав, но я не люблю, когда меня держат за идиота.

– Сто процентов актеров, – продолжал он, – и сто процентов писателей убили бы родную мать с отцом, лишь бы их пригласили к Опре. И все же нам удалось убедить ее пригласить именно тебя, а не кого-нибудь другого в качестве замены Ди Каприо.

– Не стану с этим спорить, Билл.

Повисло тягостное молчание.

– Скажи мне правду. Ты дергаешься, потому что тебе страшно, я прав?

Этот тип нутром меня понимал. От него ничего не скрыть.

– Допустим…

– Я позвоню коучу, устроим медиатренинг. Наберу тебя.

Он повесил трубку, не дав мне ответить.

Шесть дней. У меня было шесть дней, чтобы успокоиться, собраться с мыслями, подготовиться. Билл найдет мне хорошего коуча. Шесть дней, чтобы научиться контролировать свой страх, найти внутренние силы поговорить о себе самом, чувствовать себя раскованно… У меня должно получиться. Я должен справиться с собой. Перестать думать о неудачном опыте на местном телеканале в Арканзасе два года назад. Позже, наблюдая, как я заикаюсь, блею, говорю каким-то утробным голосом, прикрывая при этом рот ладонью, словно от кого-то скрываюсь, я пересматривал ту запись, красный от стыда. Хвала небесам, Билл никогда ее не видел!

Запись чудом не попала в сеть. Я проверял, наверное, раз сто, в ужасе от одной мысли об этом. Но передача Опры там окажется несомненно. Достаточно будет набрать мое имя в «Гугле», чтобы она появилась на экране первой строкой. Провал станет преследовать меня всю мою жизнь, мне придется тащить его за собой, как ядро, свидетельствующее о моей ничтожности; я буду навсегда распят перед читателями, журналистами и издателями. Двадцать первый век не склонен к прощению.

Я встал и сделал несколько бесцельных шагов по комнате. Оставаться позитивным. Найти силы поверить в себя. Я должен с этим справиться. Все должно получиться. Все получится.

Я подошел к окну, выходящему на задний двор, и посмотрел сквозь прутья оконной решетки, скользя взглядом по пейзажу, но не видя его по-настоящему, погруженный в свои мысли.

Мне нужно будет сходить к парикмахеру. А кроме того, подобрать костюм. Такой, чтобы передавал образ, который я хочу транслировать…

Небо, потемневшее от тяжелых облачных масс, казалось, вот-вот разразится дождем. Возможно, надвигалась буря. Какая-то птица отчаянно призывала весну своим свистом. Улочка, тянувшаяся вдоль сада, была пуста: все на работе, лишь кое-кто из соседей оставался дома, в своем комфортабельном жилище, окруженном лужайкой и деревьями. Улица поворачивала как раз перед моими окнами, уводя куда-то вдаль. Я представил, как иду по ней без всякой цели и на каждом повороте выбираю новое направление, повинуясь сиюминутному порыву, и так без конца, просто для того чтобы увидеть, куда меня заведет дорога…

Опра.

Это было невероятно, как ни крути. И так неожиданно.

Вдруг я увидел себя на ВИП-парковке в воскресенье, на моей старой, совершенно раздолбанной «тойоте». Какой стыд… Если бы я только мог купить небольшой симпатичный полноприводный «рейнджровер», о котором мечтал с недавних пор. Не слишком экологичный, но такой классный. Это хоть как-то укрепило бы мою уверенность… Ладно, постараюсь взять машину напрокат или припаркуюсь подальше и приду на своих двоих.

Аль-Капоне запрыгнул на стол возле меня.

Чувствовалось, что на улице вот-вот грянет буря, но грома еще не было. Первые молнии уже расчерчивали небо, но пока совершенно беззвучно.

Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть.

Я никого не ждал. Возможно, какая-нибудь доставка.

Я открыл и с удивлением оказался лицом к лицу с двумя неизвестными.

Один из них был крупный и грузный, с большой головой и недружелюбным взглядом за очками в металлической оправе под косматыми бровями. Слегка взъерошенные седые волосы, темный мятый костюм. Второй, чернокожий, с брюшком, волосы с проседью, более интеллигентный на вид, был одет в куртку и джинсы. Обоим, очевидно, было за пятьдесят, выглядели они довольно уныло. От обоих сильно разило табаком.

Поздоровавшись, оба показали мне свои значки.

– Роберт Коллинз, – произнес хриплым голосом здоровяк с растрепанными волосами. – ФБР.

– Гленн Джексон, – назвался в свою очередь чернокожий, изобразив подобие улыбки.

Они совершенно не соответствовали моему представлению об агентах ФБР. Тех, кого я описывал в своих романах.

Я машинально кивнул, не проронив при этом ни слова и судорожно спрашивая себя, что от меня нужно службе внутренней безопасности.

– Вы Тимоти Фишер? – спросил первый, нахмурив косматые брови.

– Да. Мм… это мой авторский псевдоним.

У меня вдруг возникло чувство, что я внезапно очутился в одном из собственных детективов, и мое богатое воображение мгновенно принялось рисовать мне повороты сюжета, как это случалось всегда, когда я сталкивался с необычной ситуацией. Убийство на Гавайях, мои отпечатки пальцев, случайно оставленные в неудачный момент в неподходящем месте; и вот я уже ошибочно обвинен и заключен под стражу, передача с Опрой летит ко всем чертям… Я влезаю в долги, чтобы нанять адвоката, тщетно пытаюсь доказать свою невиновность, обвинен в…

– Нам необходима ваша помощь…

– Моя помощь?

– Да, – ответил здоровяк, которому, казалось, странным образом было не по себе, несмотря на его властную внешность.

– Что значит «моя помощь»?

– Мы хотели бы представить вам наш проект, – сказал чернокожий; у него был серьезный и мягкий, почти нежный голос.

Я едва удержался от смеха:

– Но я всего лишь писатель, вы же знаете!

– Да, безусловно.

Даже без этого странного предложения в их поведении сквозило что-то фальшивое, как будто они сами не верили в то, о чем меня просили.

Я помедлил секунду.

– Простите, но… я хотел бы еще раз увидеть ваши значки. К сожалению, я не успел их рассмотреть.

Они обменялись быстрыми недовольными взглядами, но подчинились, не произнеся ни слова.

Значки показались мне настоящими, но откуда я мог знать, как они на самом деле должны выглядеть?

– Вы не могли бы рассказать поподробнее?

– Это довольно сложно… Вы должны поехать с нами. Вам нужно встретиться с теми, кто отвечает за… это дело, там вам объяснят лучше нас, о чем идет речь.

Я почувствовал себя… польщенным. Мог ли я представить подобную историю в одном из своих романов? Чтобы ФБР вдруг обнаружило какую-то пользу от воображения романиста?

– Собственно говоря, почему бы и нет? Это можно будет осуществить в любое время, начиная с ближайшего понедельника.

Роберт Коллинз, здоровяк с всклокоченными волосами, мотнул головой:

– Нет, это срочно, надо ехать немедленно.

– Мм… прямо сейчас?

Тот кивнул.

– Вы застали меня врасплох.

– Это дело первостепенной важности, – сказал Гленн Джексон.

В отличие от своего коллеги с бегающими глазами, он выглядел спокойным и уверенным.

– А… это далеко отсюда.

– Будем на месте примерно через час.

Я замер на мгновение, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

Что мне было терять? Мой медиатренинг, без сомнений, начнется не раньше чем завтра… В конце концов, опыт есть опыт, возможно, мне даже удастся использовать его для следующего романа.

– О’кей.

Налив в миски Аль-Капоне свежей воды и заперев дом, я занял место на заднем сиденье «бьюика», провонявшего табачным дымом. Машина направилась к бульвару Квинс, пересекла его, затем поднялась по Сто восьмой улице, повернула на Джуэл-авеню, добралась по ней до озер, потом по объездной дороге выехала на Гранд-Сентрал-парквей, влилась в поток машин и устремилась на север.

Агенты не проронили ни слова. Роберт Коллинз безмолвно сидел за рулем. Мы проследовали мимо теннисных кортов Флашинг-Медоуз[3], затем вдоль пролива Ист-Ривер. Через несколько минут автомобиль въехал за ограждение аэропорта Ла Гуардия и остановился перед пропускным пунктом в стороне от общественных терминалов. Коллинз мельком показал свой значок постовому полицейскому, который явно сразу узнал его, и машина двинулась прямо к бетонированной площадке перед ангарами.

– Постойте, куда это мы едем?

– Не волнуйтесь, – ответил Гленн Джексон, обернувшись ко мне с доброжелательной улыбкой. – Мы будем там меньше чем через час, обещаю.

Мы проследовали мимо огромного открытого ангара, где стояло несколько небольших частных самолетов. Машина остановилась чуть дальше, в нескольких метрах от вертолета.

– Мы полетим на нем?

– Полет будет недолгим, не волнуйтесь, – успокоил меня Джексон.

– О нет… У меня бывают головокружения, я не переношу…

Мне никогда не удавалось контролировать свой безотчетный страх перед высотой, он всегда захлестывал меня с головой. Это была настоящая фобия. Однажды во время похода в Скалистые горы с друзьями меня просто парализовало на тропинке, идущей вдоль края пропасти. Мной овладело дикое желание лечь навзничь на землю и замереть, и при этом странное чувство подталкивало меня прямо в бездну. Просто помешательство какое-то.

– Когда нет контакта с землей, голова не кружится, – бросил Роберт Коллинз холодным презрительным голосом, даже не попытавшись поймать мой взгляд в зеркале заднего вида.

Я с трудом удержался, чтобы не добавить, что, помимо головокружения, перспектива полета на вертолете в пронизанном молниями небе кажется мне как минимум неосторожной.

Гленн Джексон обернулся ко мне с дружеской улыбкой:

– Доверьтесь нам.

Я глубоко вздохнул, стараясь расслабиться, и улыбнулся в ответ.

Странным образом в том, чтобы впервые полететь на вертолете, было что-то возбуждающее… Видимо, я полон парадоксов.

Мы вышли из машины.

Небо выглядело так, словно его выкрасили черной краской в разгар дня. В сухом, пропитанном электричеством воздухе ясно чувствовался запах керосина. Аромат приключений.

Вертолетный винт начал вращение с резким свистом. Шагая к нему в компании двух агентов ФБР, я вдруг испытал необычное ощущение собственной важности.

3

– Так куда же мы все-таки летим?

Вертолет с изрядной скоростью устремился в юго-западном направлении, оставляя океан слева. Панорамный обзор из остекленной кабины, куда ни глянь, завораживал, и на мое обычное головокружение и впрямь не было ни намека.

– В Форт-Мид, недалеко от Вашингтона, – сказал Джексон.

– В АНБ?

Форт-Мид – это бывший армейский лагерь, известный тем, что там находится штаб-квартира Агентства национальной безопасности. Он прославился после того, как бывший агент ЦРУ по имени Эдвард Сноуден, ставший осведомителем, поведал всему миру, что агентство шпионило почти за всеми, включая предприятия и частных лиц в странах – союзниках Соединенных Штатов.

– Не совсем, но поблизости, на той же базе.

Вертолет в самом деле обогнул на порядочном расстоянии узнаваемое здание АНБ, огромный блокгауз из черного стекла, мелькавший на всех экранах мира во время знаменитого расследования, и приземлился наконец на участке, больше похожем на засаженный деревьями парк, чем на военную базу. Пилот выключил двигатель, и на борту воцарилась тишина. Коллинз, так ни разу и не посмотревший в мою сторону за время полета, открыл дверь, и мы вышли.

Чуть дальше, на опушке леса, на внушительных размеров деревянном щите, покрытом лаком, было написано белыми буквами:

Армия Соединенных Штатов

Форт-Мид

Запретная зона

Что могло привести агентов ФБР на военную базу?

Я проследовал за ними к небольшому строению посреди деревьев, которое скорее напоминало деревянную армейскую казарму, выкрашенную белой краской, нежели правительственное здание.

У меня вдруг возникло странное чувство, похожее на дежавю. Эта деревянная постройка… Чуть выгоревшая белая краска… Посреди леса…

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, откуда всплыл этот образ: в одном из моих детективов, в седьмом моем романе, герой был биологом, укрывавшимся в лесном домике, чтобы как следует изучить бесчисленные детали расследования, которое он пытался вести.

У меня всегда была сильная визуальная связь с написанным. Истории приходили мне в голову в виде очень реалистичных сцен, кадры буквально вставали перед глазами. Здание, перед которым мы находились, до странности походило на то, что я изобразил в этом романе.

– Мы на месте, – сказал Гленн Джексон.

Над нами нависло низкое небо, подбитое большими белыми облаками, но воздух был нежен и пах лесом, природой. Окружающую тишину нарушал разве что свист вертолетных лопастей, которые продолжали вхолостую вращаться вокруг своей оси.

Дверь домика открылась при нашем приближении, и на пороге появилась молодая женщина. Лет тридцати невысокая брюнетка с матовой кожей и голубыми глазами; очевидно, итальянского происхождения. Сначала мне показалось, что она чем-то озабочена или, скорее, опечалена, но ее глаза заблестели, когда она улыбнулась, встречая нас.

– Я Анна Сондерс, – представилась она, – руководитель проекта. Добро пожаловать в Форт-Мид.

«Проекта»? Но что за «проект»?

– Рад знакомству.

Мы вошли и расселись за круглым столом, окрашенным белой краской, как и стены. Под ногами заскрипел деревянный пол естественного цвета. О том, что мы не в охотничьей хижине, напоминали лишь несколько шкафов из усиленной серой стали. Внутри пахло кофе. Мне предложили чашку, но я отказался.

Дневной свет проникал в комнату сквозь венецианскую штору. Ее небрежно раздвинули, и ламели висели, словно сломанный веер.

Гленн Джексон первым взял слово, заговорив своим серьезным глубоким голосом. Его коллега скрестил руки на груди.

– Предлагаю кратко прояснить ситуацию. Мистер Фишер, вы, конечно, слышали о пожаре, который разрушил один из небоскребов Чикаго?

– Я только что вернулся из путешествия, но да, читал новости в самолете.

Джексон кивнул:

– Может быть, вам также известно, что еще один пожар произошел вчера в одном из зданий в Балтиморе?

– Да, в статье упоминалось об этом.

– В обоих случаях речь идет о поджогах, явно связанных между собой. И совершил их один и тот же человек.

Пока мы беседовали, коллега Джексона хранил молчание, не сводя взгляда, жесткого и тупого, с какой-то точки на столе. Анна Сондерс смотрела на нас с напряженным видом.

– Это дело, – продолжал Джексон, – на контроле ФБР, мы с Робертом у руля. Есть все причины полагать, что эти поджоги – всего лишь начало целой серии, так что у нас серьезная проблема: расследования подобных дел требуют времени, много времени, поскольку здания в момент обрушения погребают под тоннами обломков все следы преступления и modus operandi[4] преступника.

– Сколько жертв?

– Мы узнаем об этом, только когда разберем завалы, – сказал Коллинз. – Риск того, что там могут оказаться люди, сильно замедляет работу. Мы не можем отправить туда бульдозеры…

– Очевидно, – добавил Джексон, – злой умысел поджигателя был направлен прежде всего на башни, а не на людей. Он взломал аудиосистему зданий и распространил приказ об эвакуации прежде, чем поджечь небоскребы… И потом еще эта музыка.

– Музыка? Преступник включил музыку перед пожаром?

– Да.

– Это странно, правда?

Коллинз пожал плечами.

– А… что за музыка? – спросил я.

Агенты ФБР обменялись взглядами.

– Ее пока не идентифицировали, но свидетели говорят, что это была какая-то тревожная старомодная мелодия.

– Воистину кругом одни ненормальные, – сказал я.

– Если бы не они, мы бы остались без работы, – произнес Коллинз отстраненным тоном.

Гленн Джексон улыбнулся. Анна Сондерс смерила его сумрачным взглядом. Я чувствовал, что она настороже.

– Кто-то выдвинул требования?

– Пока нет, но это обязательно случится, – ответил Коллинз. – Мерзавец, который это сделал, не спешит, само собой, для того чтобы усилить давление и шумиху.

– Кстати, – вмешался Джексон, – по поводу давления. Нам позвонил Барри Кантор. Знаете, кто это?

– Конечно.

Как я мог не знать? Советник президента, любимец СМИ. Тридцать пять лет, хорош собой, телегеничен до невозможности, красноречив и весьма харизматичен. Постоянно торчал в телевизоре, разъясняя политику Белого дома. Можно сколько угодно не соглашаться с линией, которую он проводил, одно несомненно: это была блестящая фигура на политической арене и все его уважали.

– Барри Кантор поделился с нами пожеланием президента: он хочет, чтобы параллельно расследованию…

– Погоди минуту, – перебил его Коллинз и повернулся ко мне, угрожающе сдвинув брови. – Мистер Фишер, – сказал он своим хриплым голосом, – мы намерены доверить вам конфиденциальную информацию. В обычное время ваша личность подверглась бы тщательному изучению в соответствии с протоколом, прежде чем мы посвятили бы вас в детали проекта. Но в связи с неотложностью дела и по требованию президента нам пришлось пренебречь процедурой. Однако предварительно мы вынуждены обязать вас сохранить в тайне все, что будет сказано или сделано в этой комнате. Ничего из того, что вы здесь услышите, не должно быть передано гласности, независимо от того, согласитесь вы участвовать в проекте или нет.

В его поведении я почувствовал некоторую агрессию, хотя еще ни о чем не просил и не спрашивал.

Все взгляды обратились на меня: суровый – Коллинза, ободряющий – Джексона и неоднозначный – Анны Сондерс, в котором, как мне показалось, сквозила тревога, но также, возможно, и надежда.

Что я терял, в конце концов? В любом случае мое любопытство было возбуждено до такой степени, что пути назад для меня просто не существовало.

– Я согласен.

Роберт Коллинз еще некоторое время не сводил с меня глаз, и у меня возникло неприятное чувство, что ему очень хотелось бы проверить мои слова. Затем он откинулся на спинку стула.

– Президент, – взял слово Джексон, – пристально следит за этим делом. Учитывая события, пережитые нашей страной в недавнем прошлом, история с рухнувшими небоскребами, очевидно, оказывает огромное эмоциональное воздействие на людей. Так что президент хочет, чтобы с этим делом было покончено в самые короткие сроки. Но, как уже было сказано, обычный подход здесь не годится, потому что сначала нужно расчистить завалы. Поэтому президент решил поручить Анне Сондерс миссию по установлению следующей цели преступника, для того чтобы помешать новым разрушениям. Она должна определить ее… своими методами, и для этого ей понадобитесь вы. Она сама объяснит вам, как именно.

Джексон замолчал, и наши взгляды обратились к молодой женщине.

Она замерла на несколько секунд, словно собираясь с мыслями. Тишина в комнате едва нарушалась легким шуршанием венецианской шторы, трепетавшей на сквозняке, и чириканьем птиц за окном.

Женщина выдержала паузу, затем медленно подняла голову и посмотрела на меня своими пронзительно-голубыми глазами; в ее взгляде, не лишенном некоторой беззащитности, в то же время чувствовался вызов. Анна воспользовалась тишиной как союзником: когда она начала говорить, все мое внимание было приковано к ее губам.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне выявить цель с помощью вашей интуиции.

Мне показалось, что я ослышался.

После того как я проделал всю эту дорогу в Форт-Мид в сопровождении агентов ФБР, я ожидал чего угодно, только не подобных нелепостей.

Я откашлялся:

– Моей интуиции?

Она продолжала смотреть на меня, не утруждая себя ни подтверждением сказанного, ни вообще каким бы то ни было ответом. Чего она добивалась? Хотела увидеть мою реакцию?

Я взглянул на Джексона, потом на Коллинза; те не сводили с меня глаз. Если бы мы не были на военной базе и если бы я был более знаменит, я решил бы, что это грандиозный телевизионный розыгрыш со скрытой камерой.

– Я не понимаю, чего вы от меня ждете… серьезно.

Она снова выдержала долгую паузу.

– Я посмотрела множество ваших телеинтервью, и ваши слова ясно дают понять, что вы человек, обладающий интуицией. Впрочем, вы сами об этом иногда говорите.

– Погодите… Да, мне случалось упомянуть, что у меня бывают верные предчувствия, но так все говорят, разве нет? Это просто фигура речи, художественный способ описать случайность.

Она продолжала молча изучать меня.

Я глубоко вздохнул:

– Я хочу сказать, что время от времени любому человеку может прийти в голову мысль, некое озарение, насчет того или иного события, и, если эта мысль подтверждается, люди говорят «я это предчувствовал». Но на самом деле всем понятно, что это чистое совпадение. Я, конечно, писатель, фантазер, но все же я твердо стою на ногах и как минимум рационален. В общем, все знают, что никаких предчувствий… не бывает.

Все трое по-прежнему смотрели на меня. Мне показалось, что во взгляде Коллинза мелькнуло нечто вроде уважения; Гленн Джексон едва заметно улыбался; Анна Сондерс сохраняла свой неизменно загадочный вид.

– Я не стану сейчас углубляться в детали, – сказала она, – замечу лишь, что предчувствие не только существует на самом деле, но мы еще и разработали методику, которая позволяет получить к нему доступ в любое время.

– Получить доступ к предчувствию?

Я снова спросил себя, не стал ли я жертвой розыгрыша.

– Вы все верно услышали.

Она выглядела более чем серьезно. Если все это была комедия, Анна Сондерс, несомненно, претендовала бы на «Оскар» за роль в ней.

– Но… объясните же, кто вы и где я?

– Мы представляем подразделение специальных исследований в этой области.

– И мы… на военной базе?

– Верно.

– Вы военнослужащая?

– Все детали – после того, как вы дадите согласие на сотрудничество с нами по этому делу.

– А у меня, наоборот, есть желание услышать больше подробностей от вас прямо сейчас, если вы хотите, чтобы я согласился…

Она снова уставилась на меня, затем обменялась взглядами с остальными:

– Вы должны понять, что эта лаборатория, как и само наше существование и существование нашего проекта, засекречены из соображений государственной безопасности, так что на данном этапе я не могу раскрыть вам всех карт. Спросите у меня, что вы хотите узнать, и я подумаю, можно ли поделиться с вами этой информацией.

«Из соображений государственной безопасности»? Как этот проект, связанный с предчувствиями, может иметь отношение к государственной безопасности?

– Хорошо… скажите мне в таком случае, что вы, именно вы, подразумеваете под «интуицией», чтобы я был совершенно уверен, что мы говорим об одном и том же.

Теперь игра пошла на ее площадке, и она ответила не раздумывая:

– Интуиция – это способность разума, позволяющая получать информацию, недоступную пяти человеческим чувствам: нечто такое, чего нельзя видеть, слышать, осязать, обонять и ощущать на вкус.

– «Недоступную пяти человеческим чувствам»?

– Именно так. Речь может идти о месте, объекте, человеке или даже событии. Это то, о чем ничего не известно, о чем нет никакой даже самой незначительной информации. Предчувствие позволяет нашему разуму собрать информацию такого рода.

Она замолчала, и вновь наступила пауза.

Я повторил про себя ее безумные слова, почти сомневаясь в том, что я сейчас слышал все это собственными ушами.

– «Собрать информацию»? Но каким образом? Щелкнув пальцами?

– Ну, некоторым образом…

– Но… это попросту невозможно.

Она явно не удивилась моему недоверию.

– У вас есть полное право так считать.

Ну да, за идиота меня держит.

Мне всегда казалось, что я человек достаточно открытый, с широкими взглядами, но я никогда не был наивным дурачком. Я не из тех, кто готов заглотить любую чушь.

– Что еще вы хотите узнать? – спросила она.

Я пожал плечами:

– Вы называете себя специалистами по предчувствиям… и вдруг просите о помощи неизвестно кого. Это выглядит не слишком логично.

На сей раз она явно смутилась. Ее взгляд на некоторое время расфокусировался, она едва заметно закусила губу, и мне показалось, что глаза женщины потемнели при воспоминаниях о какой-то пережитой ранее травме. Когда она снова посмотрела на меня, я прочитал в ее глазах едва сдерживаемый гнев.

– Наша команда провидцев погибла в аварии. У меня больше никого нет.

Я совершенно онемел.

Женщина резко добавила:

– Они все мертвы, ясно?

Эти слова она произнесла очень жестко, и я заподозрил, что она намеренно хотела меня шокировать.

– В нынешней ситуации, чтобы выполнить просьбу Белого дома, – продолжала она, – мне понадобился кто-то вроде вас. Этот выбор был не случайным. Я уже говорила, что изучала ваши интервью и знаю, что вы подходите.

Я сглотнул слюну.

«Команда погибла… Все мертвы». О боже, куда меня занесло? Я постарался выглядеть расслабленно.

– Вы говорите, что у вас больше никого нет… а как же вы сами?

Ярость, которую я только что видел в ее глазах, вспыхнула вновь. Ее губы чуть заметно подергивались.

– Я больше не в состоянии пользоваться своими способностями, – бросила она таким тоном, что у меня разом пропало желание спрашивать почему. На это, по всей вероятности, она и рассчитывала.

Гленн Джексон, очевидно, почувствовал растущее в воздухе напряжение; он прочистил горло и заерзал.

– Анна Сондерс предлагает вам овладеть этой секретной методикой на продвинутом уровне, – сказал он, улыбаясь, чтобы меня успокоить. – Позволю себе уточнить, что на ее разработку потребовались годы и годы исследований.

Я ничего не ответил.

– Думаю, вы не осознаете… На самом деле многие мечтали бы оказаться на вашем месте… Некоторые, особенно за границей, пошли бы даже на смерть, чтобы получить доступ к этой методике.

Поскольку я по-прежнему молчал, он добавил:

– Думаю, вы еще будете гордиться тем, что внесли свой вклад в поимку преступника. Уничтожив офисные башни и, возможно, человеческие жизни, посягнув на нашу экономическую систему, он подрывает устои нашего общества.

Я чувствовал, как на меня давят их ожидание и надежда.

– Мы могли бы обратиться к кому-нибудь другому, – продолжал он, – но обучение пройдет гораздо быстрее у того, кто обладает некоторыми способностями. А в этом деле на счету каждый час…

Я вежливо кивнул.

Все взгляды по-прежнему были прикованы ко мне.

На стеклах очков у Роберта Коллинза виднелись следы пальцев, ясно различимые в свете солнечного света, проникшего в комнату сквозь ламели небрежно задернутой шторы.

– Я так понимаю, ответ вам нужен сейчас?

– Да, – сказал Коллинз. – Барри Кантор перезвонит с минуты на минуту.

Мяч был на моей половине поля. Их объяснения в конечном счете заслуживали доверия. Тем не менее у меня была проблема. Серьезная. Я не верил в предчувствия. Я не верил в них потому, что считал попросту невозможным получать информацию относительно неизвестного места или объекта таким способом. В противном случае об этом бы уже все давно знали. Кроме того, меня беспокоила явная связь с армией. Я ни на секунду не мог представить себе, что военные способны одобрить эти дурацкие паранормальные опыты. Но как в таком случае объяснить, что наш разговор сейчас происходил в Форт-Миде? Что-то не сходилось.

– Мистер Фишер, – произнес Джексон. – Вы готовы пойти к нам на службу?

«Пойти на службу». Если бы они знали, что одной этой фразы достаточно, чтобы заставить меня отступить… Конечно, мне льстил, и даже очень, тот факт, что о сотрудничестве меня упрашивало ФБР, но мне-то от этого какая выгода? Что это может мне дать?

Безусловно, меня разбирало любопытство, я сгорал от желания узнать больше. Но также я держал в голове предстоящую телепередачу. Это был шанс, выпадающий раз в жизни. Я годами ждал чуда, которое сдвинет мою карьеру с мертвой точки и выведет меня на свет божий. И этот день наконец пришел. Пусть сам факт участия в передаче меня ужасал, я должен был это сделать во что бы то ни стало. Но мне нужно подготовиться к передаче наилучшим образом, иначе меня ждет провал… Так за каким чертом я стану приносить в жертву свою карьеру ради сотрудничества с ФБР, овладевая методом, в который я даже не верил?

– Сожалею, но я вынужден отказаться.

4

Через полтора часа я вернулся домой. На обратном пути, сначала в вертолете, затем в машине, меня сопровождал только Гленн Джексон.

Я попрощался с ним и открыл дверцу машины. Он протянул мне визитку.

– Если передумаете, – сказал он, соблюдая формальность, поскольку отлично понимал, что я не изменю своего решения.

Из вежливости я взял карточку.

Автомобиль двинулся прочь по улице, и, когда я увидел, как удаляются красные огоньки задних фар, я вдруг осознал, что уже стемнело.

По противоположной стороне тротуара шел незнакомец, изысканно одетый, с сумкой «Луи Виттон» в руке. Он напомнил мне приятелей Кристен, и у меня защемило сердце. Ее всегда окружали невероятно шикарные мужчины, которые все как один великолепно выглядели и очень дорого одевались. Совершенно не мой стиль. В любом случае соперничать с ними мне было не по средствам. У меня даже развилось нечто вроде комплекса неполноценности. Я был очень влюблен в Кристен, но не чувствовал себя частью ее мира, недотягивал до нее. Наши отношения не могли продлиться долго, я всегда это знал.

Внезапно начался проливной дождь и забарабанил по асфальту. Я бросил взгляд на прохожего, ускорившего шаг в своем прекрасном костюме. У него не было зонтика, и на какой-то миг я ощутил злорадное удовлетворение, но почти в ту же секунду пожал плечами, подивившись своей прискорбной никчемности.

Я поспешил зайти в дом. В зеркале у входа отразилось мое осунувшееся лицо.

Усевшись на диван, я взял на руки Аль-Капоне, чтобы не чувствовать себя таким одиноким.

В этот вечер, как часто бывало, я заснул довольно рано.

Меня разбудил свет восходящего солнца, который пробивался через шторы и падал на стену из красного кирпича, которая была расчерчена тенью от оконных решеток. И мне вдруг показалось, что я лежу в огромной клетке.

На меня тут же навалился страх. Всего пять дней…

На телефоне высветилось сообщение от Билла Кримсона, моего литературного агента, с информацией о встрече в конце дня по поводу медиатренинга. Время до этой встречи я решил посвятить поискам гардероба для съемок. Что-то шикарное, но в то же время неброское, достаточно оригинальное, чтобы выглядеть «из ряда вон», но при этом в хорошем вкусе, чтобы не вызывать раздражения. И непременно темное: те, кто пишет романы в жанре нуар, не носят светлого.

Я позавтракал в компании развалившегося на столе Аль-Капоне, каждую секунду угрожавшего перевернуть чашку с дымящимся кофе. Коты любят действовать на нервы тем, кто о них заботится.

Вчерашние события не выходили у меня из головы. Я не переставал спрашивать себя, правильно ли я поступил. Способность принимать решения никогда не являлась моей сильной стороной. Впрочем, мне всегда было свойственно долго сомневаться, взвешивать все за и против, стараясь учесть как можно больше параметров. Но вчера ФБР потребовало немедленного ответа, так что отказ представлялся мне единственно возможным, чтобы не дать им себя завербовать вот так запросто. Кстати, каждый раз, когда в моей жизни возникала ситуация, требующая быстрого решения, я предпочитал ничего не менять. Я всегда остерегался легких возможностей, которые могли бы обернуться тяжелыми последствиями. Наверно, именно поэтому моя жизнь в конце концов стала слишком упорядоченной, если не сказать довольно унылой.

Многие люди воображали, будто я наслаждаюсь необычной свободой, просто потому что я писатель и волен по собственному разумению располагать своим временем, отправляться в путешествия, ведь я сам себе хозяин. Так оно и было: да, я писал где хотел и когда хотел, ни перед кем не отчитываясь. Но истинная свобода не имеет к этому никакого отношения: истинная свобода суть та, которую мы допускаем для себя сами; она существует независимо ни от чего, это лишь способ воспринимать свое существование, прожить свою жизнь. Ты или свободен, или нет. Если ты свободен, то останешься таковым в любой ситуации. Чтобы это понять, достаточно всего лишь понаблюдать за людьми. Встречаются сдвинутые на правилах индивиды, которые не допускают никакого отклонения от нормы; перфекционисты, подвергающие себя страшному давлению каждый день и час, это совершенно одинокие люди, предъявляющие к своей жизни такие требования, каких им никогда бы не выставил самый властный тиран. И наоборот, я знавал людей, которые путали свободу со вседозволенностью и попадали в рабство к собственной лени, превращаясь в зомби на диване перед телевизором, неспособные воплотить в жизнь ни одной своей идеи, теряя зачастую всякое стремление реализовать в жизни хоть что-нибудь. Иные пускались в погоню за удовольствиями, скользя по самой кромке преисподней, на грани зависимости от сахара, алкоголя или секса. Были ли они действительно свободны? Мне приходилось знавать и тех, кто становился рабом чужого мнения о своей персоне. Такие люди запрещали себе выходить из дому, не побрившись или не вымыв голову с шампунем, раздеваться на пляже из-за лишнего веса или плакать в кинотеатре из страха прослыть «девчонкой»… Что до меня, мне удалось совершить парадоксальный подвиг и аккумулировать понемногу все эти странности. Нет, нам, простым смертным, нелегко быть по-настоящему свободными, отбросить прочь наши страхи и предрассудки, чтобы иметь возможность каждую минуту совершать жизненный выбор с точки зрения того, кто мы есть на самом деле и что действительно важно для нас в самой глубине души.

Я был полностью поглощен этими мыслями, когда пронзительный звонок домашнего телефона заставил меня подскочить на месте.

Я машинально встал, и вдруг в моей голове со скоростью молнии мелькнула неожиданная мысль: «Моя двоюродная сестра Дебора».

Я шел к аппарату и спрашивал себя, какого черта телефон заставил меня о ней вспомнить: Дебора уехала жить в Индию год назад и с тех пор практически не давала о себе вестей. Не существовало решительно ни одной причины, чтобы она позвонила именно сегодня.

– Алло?

– Привет, Тимоти!

Услышав слегка гнусавый голос кузины, я застыл у телефона с открытым ртом, обескураженный мыслью о том, что заранее знал, кто мне звонит. Эта мысль посетила меня совершенно ясно, почти как очевидность…

– Тимоти, это Дебора, ты меня слышишь?

– Да-да…

Она с энтузиазмом принялась рассказывать мне о своей новой жизни в Индии.

Еще когда Дебора только собиралась уезжать, она предложила мне составить ей на полгода компанию, пока к ней не присоединится ее муж.

– Поехали, это будет отличный опыт! – уговаривала она меня.

Я мог бы себе это позволить, но меня удержала перспектива оказаться в очаге эпидемий тифа, лихорадки денге и прочей жути вроде вируса чикунгунья.

– Представь, что мысль о тебе пришла мне в голову именно в тот момент, когда ты позвонила…

– Ничего удивительного, дорогой братец, мы же связаны…

Я не знал, что и думать, и когда разговор закончился, я все еще был взволнован случившимся. Образ Деборы возник в моем сознании ровно в тот момент, когда раздался телефонный звонок. Я не ожидал, что она позвонит, и у меня не было никакой возможности угадать, что это именно она… Но в конечном счете, каким бы удивительным ни было данное совпадение, какой из всего этого можно сделать вывод?

Когда я вывел машину из гаража, собираясь повернуть от дома налево, Линн, моя симпатичная рыженькая соседка, будто случайно вышла из своей квартиры. Она помахала рукой и сделала к моему автомобилю несколько шагов, как обычно, босиком. Я опустил переднее стекло со стороны пассажирского сиденья.

– Ну что, восстановился уже после Гавайев? – спросила она с лукавой улыбкой.

– Да, все хорошо.

Она преспокойно оперлась обоими локтями на ребро стекла и наклонилась, чтобы продолжить разговор, продемонстрировав свое декольте. Глупо, конечно, но я не смог удержаться, чтобы не бросить беглый взгляд на ее грудь, на что она, разумеется, и рассчитывала.

– У тебя очень усталый вид, и это еще слабо сказано. Заходи вечерком, выпьем чего-нибудь бодрящего. У меня на сегодня нет никаких планов, это было бы мило.

– Занят, к сожалению, – солгал я.

Шопинг оказался делом непростым. Я обошел все бутики местного молла, но так и не смог найти ничего подходящего для великого дня. У меня не было никаких определенных мыслей насчет того, что именно мне нужно, так что все свелось к прочесыванию магазинов наудачу. Это могло занять немало времени.

– Поставьте подпись в защиту планеты!

Девушка, которая окликнула меня с широкой улыбкой, была частью группы протестующих, одетых в желтые, бросавшиеся в глаза посреди торгового центра футболки.

– Это петиция против методов текстильной промышленности, – заявила девушка. – Она на втором месте по степени загрязнения планеты после нефтяной индустрии. При производстве тканей вырабатывается больше углекислого газа, чем от всего воздушного и морского транспорта, вместе взятого.

На большом плакате протестующих было наглядно показано, как во всем мире люди покупают все больше и больше одежды, а промышленность, в свою очередь, производит все менее качественные, быстро изнашивающиеся ткани, при этом некоторые бренды, чтобы побудить покупателей чаще менять наряды, выпускают до двадцати четырех коллекций в год. Средний американец, согласно статистике, покупает шестнадцать килограммов одежды ежегодно – своеобразный рекорд.

– Для производства одной пары джинсов из хлопковой ткани требуется семь с половиной тысяч литров воды, – сказала мне девушка. – Это столько же, сколько человек выпивает за семь лет.

– Остается надеяться на синтетические ткани, – ответил я.

Она покачала головой:

– При каждой стирке синтетика выделяет микрочастицы пластика, которые смываются водой. Ежегодно пятьсот тысяч тонн микрочастиц пластика попадает в океан. Это эквивалент пятидесяти миллиардов пластиковых бутылок.

Кипя от возмущения, я подписал петицию.

Последние бутики, куда я зашел, к сожалению, не смогли предложить мне идеального костюма, и я покинул торговый центр ни с чем.

Едва я отъехал, как почувствовал, что машину повело в сторону с каким-то странным шумом. О нет, прошу, только не сейчас! У меня не было ни времени, ни средств, чтобы устранять поломку. Я включил сигнальные огни, припарковался ниже по улице, намереваясь посмотреть под капотом, в чем дело.

Но этого не потребовалось: переднее левое колесо оказалось спущено. Больше десяти лет за рулем без единого прокола, когда-нибудь это должно было случиться.

Конечно, у меня был где-то домкрат и запасное колесо… И я их нашел-таки в специальном углублении под ковриком в багажнике. По части сделать что-нибудь своими руками все мои навыки ограничивались тем, что я мог повесить на стену картину, при условии что она не слишком тяжелая, а стена при этом не особенно твердая. А тут мне предстояло решить задачку по механике…

Никакой инструкции по эксплуатации к домкрату не прилагалось. Хорошо, не будем суетиться и сконцентрируемся, это не должно быть слишком сложно.

Я опустился на колени возле колеса, переживая, что нахожусь со стороны дороги, и наклонился к асфальту в поисках надежной опоры, чтобы поставить домкрат. Как нарочно, начался дождь. Какого черта…

Кое-как установив домкрат, я принялся качать. О чудо! Машина поднялась. Когда колесо оказалось достаточно высоко, чтобы его можно было свободно вращать, я взял ключ и принялся откручивать болты.

Какой-то юный негодяй проехал мимо по луже, окатив меня ледяной водой.

Я вцепился в ключ, изо всех сил пытаясь открутить первый болт, однако он не поддавался. Я согнулся от напряжения, но тут ключ выскользнул из моей руки, и я растянулся на асфальте, больно ударившись при падении ребрами. В ту же секунду я вскочил на ноги, опасаясь, как бы меня не раздавили.

Я совершенно вымок, по лицу текли струи дождя. Я снова взялся за болт.

Ничего не выходило, он оставался неподвижен. Вот дьявол, ну не вызывать же мне аварийную службу из-за простого колеса…

– А ну-ка в сторону!

Я вздрогнул от неожиданности и обернулся.

– Дайте-ка я попробую, – сказал мужчина, наклонившись над моим колесом.

Я слышал о типах, которые кидаются вам на помощь, когда где-нибудь в городе случается авария, а потом требуют чудовищные суммы денег за оказанные услуги, запугивая и угрожая.

– Спасибо, я справлюсь без вашей помощи, – ответил я сухо.

Но мужчина не обратил внимания на мои слова и завладел гаечным ключом прежде, чем я успел отреагировать.

– Дайте сюда! – крикнул я.

Однако он продолжал орудовать ключом.

Я внутренне сжался.

Мужчина был совершенно седым, лет семидесяти пяти, не меньше, но это ничего не значило: мошенники не выходят на пенсию.

Незнакомец явно имел опыт в подобных делах. Он заменил колесо буквально в несколько минут и вернул мне гаечный ключ, успев насквозь промокнуть и перепачкать руки.

Я не без осторожности достал бумажник, чтобы отблагодарить своего спасителя, но с удивлением обнаружил, что тот уже развернулся и пошел прочь.

– Постойте…

– Все в порядке…

– Но я бы хотел отблагодарить вас…

– Абсолютно не за что, – ответил он, подходя к своей машине, которая стояла с включенной аварийкой сразу за моей.

– Вы промокли, простите…

– Небось не сахарный, – бросил мужчина, послав мне широкую улыбку и живой, искренний взгляд.

Его машина тронулась, а я застыл на месте под потоками воды, в изумлении глядя, как удаляются в ночи задние габаритные огни автомобиля моего спасителя.

Я проклинал себя за свою первую реакцию и был озадачен любезностью и мгновенной готовностью мужчины помочь незнакомцу, невзирая на дождь и грязь. Смог бы я поступить так же? Ну… не уверен… в его годы точно нет.

Я сел в машину и бросил домкрат и ключ на пол, у пассажирского сиденья.

Через несколько минут я уже сидел у обитой медью стойки кофейни с большой кружкой горячего кофе в руках, чтобы немного обсохнуть перед тем, как возобновить шопинг. В воздухе витал аромат пончиков. Декор кофейни вполне удачно воспроизводил интерьер лесной хижины с плохо прилаженными досками от пола до потолка и клеенчатыми скатертями в шотландскую клетку. Настоящий китч! Из колонок негромко доносилась бессмертная «The show must go on»[5].

Меня охватило чувство одиночества, и я постарался взять себя в руки, чтобы не впасть в тоску. Я стал наблюдать за сотрудниками кофейни. Я смотрел, как они работают, сосредоточенные на своих сиюминутных задачах. Они хотя бы были вместе, в одной команде, им есть что разделить…

Вдруг я подумал о Линн, своей соседке. Не напрасно ли я отвергаю ее попытки сблизиться? Безусловно, она симпатичная девушка, так почему я разрушаю возможные будущие отношения во имя прошлых? Кристен исчезла из моей жизни, я сам так захотел, эта страница перевернута. Невозможно оставаться с тем, с кем не чувствуешь себя любимым. Я страдал от этого каждый день в течение трех месяцев, пока длились наши отношения… а потом те последние ужины… Я пригласил ее к себе домой и полдня выбивался из сил, чтобы приготовить самые изощренные блюда, призвав на подмогу все свои кулинарные навыки. К назначенному часу все было готово, я ждал, сгорая от нетерпения, с шампанским, закусками, свечами и так далее. Я ждал долго, сначала с верой, затем с некоторым волнением и, наконец, с растущей тревогой, до тех пор, пока не получил вульгарное сообщение:

Сегодня вечером я не смогу. Прости. Целую.

Я проявил слабость и простил ее, изобразив равнодушие.

Ничего страшного, в другой раз.

И в самом деле, я повторил все это через неделю, на сей раз пригласив ее в ресторан, поскольку не отважился на еще один кулинарный подвиг.

Но там мне снова пришлось ждать.

– Не желаете ли чего-нибудь выпить? – дважды спросил у меня официант.

В конце концов мне пришлось согласиться. Я сидел за столиком в одиночестве, потягивая «Спритц»[6], пока вибрация мобильного телефона в очередной раз не заставила меня задрожать от дурного предчувствия, а затем и от отчаяния, когда я стал читать сообщение, очень похожее на предыдущее.

У меня не хватило смелости оставить ресторатора ни с чем, так что я поужинал один, в битком набитом зале, упиваясь своим горем и стыдом посреди счастливых, веселых и влюбленных людей. Радость других делает одиночество еще острее.

Тогда-то я и понял: надо уметь сказать «стоп»; нельзя позволять кому бы то ни было презирать тебя и играть твоими чувствами. Поэтому на следующий день я написал Кристен, дабы положить конец нашим отношениям…

Неожиданный звук бьющегося стекла заставил меня вздрогнуть, вернув в настоящее. Официант опрокинул полный поднос посуды; его коллеги со смехом зааплодировали. Я слушал их некоторое время, затем позволил телевизору, подвешенному на стене, завладеть моим вниманием, в надежде прогнать воспоминания о былом. Бесконечная информационная программа передавала обычный поток драм и скандалов, словно жизнь на планете сводилась исключительно к ним. Едва ли это могло рассеять мою меланхолию.

Вдруг я вспомнил об утреннем звонке двоюродной сестры. Мне до сих пор не давало покоя то, что я предугадал его. Это была она, интуиция? Но каким образом информация о ее звонке из самой Индии могла пересечь океан, чтобы добраться до моего мозга за доли секунды? Это было просто-напросто невозможно, противоречило всему, чему меня учили в школе, всему, что ученые сообщили нам об устройстве мира…

Но как тогда объяснить это совпадение? Случайность в качестве аргумента меня не удовлетворяла. Возможность того, что я по какой-то причине в первый раз за несколько месяцев подумал о Деборе именно в тот самый миг, когда она набирала мой номер, была такой слабой, что эта версия никуда не годилась.

Мне вспомнились слова Анны Сондерс, женщины из Форт-Мида: «…Предчувствие не только существует на самом деле, но мы еще и разработали методику, которая позволяет получить к нему доступ в любое время». Я сделал глоток кофе и глубоко вздохнул.

А что, если это правда?

В зале кофейни сидело всего несколько посетителей: семья с парочкой детей, словно приклеенных к экранам планшетов, молодая женщина, с сосредоточенным видом уткнувшаяся в свой ноутбук, и старый латиноамериканец, который читал газету, пережевывая маффин. Время от времени на его губах появлялась легкая улыбка как реакция на прочитанное.

Я снова подумал о том жизнерадостном пожилом мужчине, который помог мне поменять колесо. Я решил, что его сделала счастливым простая возможность оказаться полезным хотя бы кому-то.

На телеэкране появилась бегущая строка, сообщавшая о плохих новостях. Но очевидно, этого было недостаточно для того, чтобы обеспечить нам нашу ежедневную дозу негативных эмоций, потому что, закольцевавшись, новости снова перешли к изображениям недавно рухнувших зданий в Балтиморе и Чикаго. Горы непроходимых обломков, в которых копошились пожарные. Тревожные мигалки повсюду. Полиция, удерживающая толпу любопытных на расстоянии за черно-белой сигнальной лентой.

И вдруг на экране вслед за субтитрами «Любительское видео – эксклюзив» возникло изображение, немного размытое, с дрожащей картинкой. Я увидел чикагскую башню в огне, людей, с криками бежавших прочь. Камеру сильно трясло: скорее всего, человек, у которого она была в руках, находился среди бежавших, возможно, пятился. Стекла взорвались под воздействием пламени, выбросив осколки в пустоту. Затем в одно мгновение башня сложилась под собственным весом, исчезнув с горизонта почти естественным движением. В следующий момент перед зрителями на экране предстал взрыв коричневой пыли – и наступила полная темнота.

Затем на экране появился журналист с микрофоном в руке, стоявший у горы обломков.

Я отвел взгляд.

Все, кто сидел в кофейне, не сводили глаз с экрана, лица были искажены. У меня самого сжалось горло.

Я глотнул еще кофе, но он вдруг показался мне горьким. Поставив чашку на стойку, я вышел на улицу.

Я поехал домой, размышляя о своем отказе сотрудничать с ФБР. Безусловно, я думал только о собственных интересах. О своей ничтожной спокойной жизни. О карьере. О телепередаче. О том, чтобы купить подходящие шмотки.

Когда слишком много думаешь о себе, заканчиваешь жизнь в одиночестве.

Когда слишком печешься о своих интересах, получаешь только разочарования.

5

Форт-Мид, три часа спустя

Гленн Джексон и Роберт Коллинз встретили меня у трапа вертолета. Те же мятые костюмы, что накануне, будто они совсем не спали или легли одетыми. Несвежая рубашка Коллинза, кое-как заправленная в брюки, почти вываливалась наружу, как и его брюхо, вид у него был хмурый. Джексон выглядел приветливее, но быстро стушевался рядом со своим коллегой, который недовольно глядел на меня из-под насупленных бровей. Он злился за то, что они потеряли двадцать четыре часа? Или за то, что я вернулся?

Я позвонил Джексону, выйдя из кофейни, и тот мгновенно организовал мой перелет в Форт-Мид. Также я позвонил в контору по медиатренингам, чтобы перенести свой визит.

– Приду, как только разберусь с расписанием, – сообщил им я.

Агенты быстрым шагом проводили меня к небольшому зданию среди деревьев. Коллинз шел впереди, а Джексон – позади меня, замыкающим. Мы прошли через ту же комнату, где собирались накануне, и перед нами предстал длинный узкий и темный коридор. Когда дверь за нами закрылась с глухим звуком, мы оказались в душном полумраке, едва разбавленном сине-зеленым светом диодных ламп на потолке. Настоящий кошмар для страдающего клаустрофобией.

Когда мы остановились в конце коридора перед очередной дверью, Коллинз нажал на кнопку и подождал. В тишине стало слышно, как часто и с присвистом он дышит. Я почувствовал исходивший от него застарелый запах табачного дыма. На миниатюрном экране загорелась надпись «Входите», послышался резкий щелчок электрического замка, и дверь открылась. За ней обнаружилась небольшая комната, где ввиду полного отсутствия окон было ненамного светлее; комната была напичкана электронным оборудованием, кабелями, клавиатурами и усилителями и очень походила на студии звукооператоров тех немногих радиостанций, которые я посетил в свое время по приглашению на интервью. Одна из перегородок, полностью застекленная, граничила с другой комнатой, побольше, и тоже без окон. В нее мы и вошли.

Там стояла Анна Сондерс, руки за спиной, как на одном из портретов Наполеона. Она быстро улыбнулась мне в знак приветствия.

Мы расселись вокруг маленького круглого стола. Декор комнаты был весьма лаконичным: серое ковровое покрытие, стены и потолок полностью покрыты квадратными плитами звукоизоляции. Плотно законопаченная, звуконепроницаемая и лишенная видимого выхода наружу, комната была отрезана от всего мира.

– Скоро к нам прибудет с визитом Барри Кантор, – сообщила Анна Сондерс, не глядя на меня. – Думаю, он хочет с вами познакомиться и, конечно, подбодрить.

Я почувствовал, как раздуваюсь от гордости при мысли о том, что сам помощник президента едет, чтобы встретиться со мной.

– Вам приходилось когда-нибудь слышать о проекте «Звездные врата»? – спросила Анна.

Теперь она смотрела мне прямо в глаза.

Роберт Коллинз сидел на своем стуле, скрестив руки на груди. Гленн Джексон, расположившийся напротив него, выглядел погруженным в себя.

Проект «Звездные врата»… Да, это название было мне знакомо.

– Это что-то из времен холодной войны, верно?

– Да, действительно, все началось именно тогда.

– Смутно припоминаю о чем-то связанном с паранормальными явлениями и русскими. Так?

Анна кивнула.

И тут вдруг я все вспомнил.

– Это была попытка использовать паранормальные способности, чтобы попытаться обнаружить секретные советские базы.

– В некотором роде.

Коллинз положил на стол руку и нервно забарабанил по нему пальцами.

– Я как-то читал статью об этом, – продолжил я. – Но проект остановили, что-то там не сработало, разве нет?

Анна с минуту смотрела на меня, не говоря ни слова, затем обменялась красноречивым взглядом с агентами ФБР и снова повернулась ко мне.

– Это официальная версия.

Она сказала это, продолжая спокойно смотреть на меня. Этот простой ответ прозвучал далеко не так безобидно, если подумать о том, что могло за ним скрываться.

Теперь настал мой черед изучить каждого из них. Взгляд Анны был спокоен, Роберт Коллинз снова скрестил на груди руки, на лице Гленна Джексона, как мне показалось, читалось удовлетворение от испытанного мной удивления.

Неужели они говорили правду? Возможно ли, что этот престранный проект продолжал тайно существовать?

Анна Сондерс встала и предложила нам напитки. Роберт Коллинз отказался жестом, выражавшим крайнее нетерпение.

– Все началось в 1972 году, – сказала Анна, – в Стэнфордском научно-исследовательском институте в Калифорнии, это отделение Стэнфордского университета. Физик Гарольд Путхофф проводил там исследования паранормальных явлений, с трудом находя для них финансирование. Он особенно интересовался предвидением и телекинезом, способностью разума воздействовать на материю. Однажды ему нанесли визит агенты ЦРУ. Секретная служба узнала, что Советский Союз вложил сумму, эквивалентную нескольким миллионам долларов, в исследования психических феноменов с военными целями: если вы сможете использовать ваш разум, чтобы контролировать материю, вы сможете контролировать оружие противника. ЦРУ восприняло угрозу крайне серьезно, так что там началась чуть ли не паника. Нужно было найти возможность противостоять замыслам Советов. Именно с этой целью они вышли на Путхоффа и решили финансировать его исследовательскую программу. Вскоре команда Путхоффа уехала из Калифорнии и обосновалась на охраняемой территории здесь, в Форт-Миде. Но работы физика по телекинезу не привели к серьезным успехам. Зато исследования в области предвидения были очень плодотворными.

– Что вы имеете в виду?

– В то время Путхофф работал в основном со своим партнером по имени Инго Свонн, который в ходе многочисленных опытов оказался способен интуитивно получать доступ к скрытой информации. Например, ему удавалось идентифицировать предметы, спрятанные в коробке и даже в неизвестных ему местах.

– Идентифицировать… без предварительной информации?

– Абсолютно.

– В это трудно поверить…

Коллинз положил кулаки на стол:

– Послушайте, у нас тут есть псих, который в любую минуту может взорвать еще одну башню. Думается, нам есть чем заняться, нежели выслушивать исторический экскурс о проекте и терять время на то, чтобы развеять сомнения мистера Фишера. Время работает против нас, перейдем к действию, ради всего святого!

Анна Сондерс напряглась и исподлобья бросила взгляд на Коллинза.

Гленн Джексон, видимо почувствовав возникшее напряжения, постарался сгладить ситуацию.

– Миссис Сондерс всего лишь хотела…

– Я не с тобой сейчас говорю! – сухо отрезал Коллинз.

От его грубости в комнате повеяло холодом. Джексон поудобнее уселся на стуле, вынул из кармана бумажный пакетик и достал из него конфету, поднес ко рту. Видя, что я за ним наблюдаю, предложил конфету и мне:

– Это шоколадно-зефирные медвежата. Французские.

– Он ест пародии на самого себя, – бросил Коллинз.

Никто не отреагировал. Я поблагодарил Гленна Джексона и повернулся к Анне.

Она смерила Коллинза холодным взглядом.

– Вы сами желаете заняться подготовкой мистера Фишера? – спросила она высокомерно.

– Я просто хочу, чтобы мы уже начали двигаться к цели.

– Нельзя научиться управлять самолетом, пока у тебя есть сомнения в надежности аппарата.

Роберт Коллинз со вздохом заерзал на стуле, а Анна Сондерс невозмутимо продолжала свою историю, рассказав мне об успехах, равно как и о трудностях, с которыми столкнулись исследователи предвидения, когда отчитывались о своих разработках перед ЦРУ.

В какой-то момент нас прервала вибрация ее смартфона.

– Белый дом, – пояснила она, отвечая на звонок.

Вызов длился лишь несколько секунд.

– Барри Кантор задерживается на встрече, – сказала она, закончив разговор. – Мы поедем перекусить в ресторан недалеко от Вашингтона, он присоединится к нам, как только разберется с делами. Отправимся на двух машинах.

– Теперь нам надо переться в Вашингтон? – возмутился Коллинз. – Напрасная трата времени…

– Просто поспешим!

Прошло уже несколько часов с момента моего появления в Форт-Миде, чего я совершенно не осознавал, поскольку отсутствие окон не позволяло увидеть, что день начал клониться к закату.

Мы разошлись по машинам. Я сел вместе с Анной, и мы последовали за автомобилем агентов, на который они поставили мигалку на магните. Через полчаса мы оказались в большом ресторане роскошного отеля. Переполненный зал ресторана являл собой несколько разноуровневых площадок, отделенных друг от друга ступеньками. Уже при входе вас окружал декор в стиле «тропический шик» с пальмами и банановыми деревьями повсюду и стеклянным полом, под которым находился громадный аквариум с экзотическими рыбками. В зале звучали вариации на тему популярных песен, хотя исполнявшего их пианиста, сидевшего за большим белым роялем, никто не слушал.

Проходя через ресторанный зал, я заметил один из своих детективов в руках у девушки лет семнадцати-восемнадцати, которая читала книгу прямо за столом, явно не обращая внимания на разговор людей постарше вокруг нее. По обложке я узнал свой седьмой роман.

Мы добрались до нашего столика и быстро сделали заказ. Анна повернулась ко мне.

– Ну что, развеял ли мой рассказ о проекте ваш скептицизм? – спросила она, слегка понизив голос.

– Ну… скажем… это интересно и даже захватывающе, но я всегда с трудом воспринимал то, что я не совсем понимаю. Если вы объясните мне, как интуитивным образом какая-либо информация может попасть в чей-то мозг, у вас будет больше шансов убедить меня в существовании предвидения…

Она обхватила себя руками, собираясь с духом:

– Это будет непросто.

Коллинз начал барабанить пальцами по своему смартфону. Джексон внимательно нас слушал.

– Путхофф и Свонн сами были одержимы поисками объяснения, – сказала она. – Они стремились любой ценой понять, как работает предвидение, как информация появляется в сознании человека, проходя через пространство. Самым естественным рациональным объяснением им казалось то, что предвидение действует через магнитное поле. Путхофф был практически убежден в выдвинутой гипотезе. Пытаясь ее доказать, он со Свонном провел эксперименты с изоляцией подопытного в клетке Фарадея – металлическом сооружении, защищенном от электрических полей. Тем не менее подопытному удалось, прибегнув к собственной интуиции, получить доступ к искомой информации. И все же этого было недостаточно, чтобы отказаться от этой гипотезы, поскольку существуют частоты, которые клетка Фарадея не способна блокировать, – микроволны и с другой стороны спектра предельно низкие частоты. Прошло много лет, прежде чем Путхоффу представилась уникальная возможность – он получил на три дня в свое полное распоряжение подводную лодку. И не какую попало, а исследовательскую субмарину «Таурус», способную погружаться гораздо глубже любой подводной лодки во всем ВМФ. На борт субмарины поднялись два провидца, и она погрузилась на глубину, способную обеспечить максимальную защиту от предельно низких частот: в толще воды, в ста семидесяти метрах ниже уровня моря и в ста пятидесяти метрах над океанским дном. При таком положении «Тауруса» уровень волновых частот уменьшался примерно на сто пунктов, то есть сокращался практически до нуля. Далее в некое засекреченное место, в ста пятидесяти километрах от субмарины, был отправлен человек, чье местоположение попросили определить провидцев. И каждому из них это удалось, с той же легкостью и тем же уровнем точности, что и обычно. Так что физик ошибся: интуитивная информация передается не с помощью магнитных волн.

– В таком случае как же это происходит?

– В том-то и вопрос.

Женщина сделала глубокий вдох, словно не решаясь продолжить.

– Единственно возможное объяснение не поддается проверке в нынешнем состоянии науки. И я не думаю, что вы готовы услышать его сегодня.

– Почему?

– Скажем, оно, безусловно, не такого рода, чтобы вы немедленно его приняли. Так что я предпочла бы поговорить об этом позже.

Она повернулась к Джексону и Коллинзу, оставив меня наедине с моим разочарованием:

– После ужина мы с Тимоти возвращаемся в Форт-Мид. Нужно форсировать его обучение.

Едва покончив с едой, Анна отправила сообщение ассистентке Барри Кантора, от которого так и не было вестей. «Подъедет с минуты на минуту», – озвучила она полученное СМС-сообщение.

– Мы подождем его в баре отеля, – тут же произнесла Анна свой только что набранный ответ. – Там будет спокойнее, – добавила она.

Мы уселись вокруг низкого столика на пуфы, обитые зеленым английским бархатом. Уютная, теплая атмосфера, двери, обрамленные, как в театре, бархатными красными портьерами, и бар из красного дерева с медными деталями.

Барри Кантор не замедлил появиться в сопровождении телохранителя.

Очень красивый мужчина, стройный и элегантный зеленоглазый блондин с открытой улыбкой и прямым взглядом, Кантор выглядел великолепно. В своем светло-сером костюме и модном галстуке в девять вечера он казался свежее, чем некоторые по утрам после душа.

– Рад с вами познакомиться, Тимоти, – приветливо сказал он мне с искренними нотками в голосе.

– Тоже рад, – ответил я, пожимая протянутую руку.

– Поздравляю с последней книгой, она мне очень понравилась.

– В самом деле? – произнес я, не сумев скрыть своего удивления от того, что меня читают в столь высоких кругах.

– Да, – подтвердил он. – Какая интрига, сколько действующих лиц…

Я поблагодарил его, не осмелившись заметить, что события моей последней книги происходили в замкнутом пространстве, а персонажей в ней было ровно пять.

С той же теплотой он поприветствовал Анну, Гленна и Роберта, затем огляделся вокруг и улыбнулся бармену и нескольким посетителям. Кантор явно привык быть в центре всеобщего внимания.

Он присел к нам за столик и, понизив голос, напомнил о желании президента в самые короткие сроки приступить к делу при помощи провидца, прибегнув к методике, разработанной в лаборатории.

– Это наша единственная надежда, чтобы как можно скорее остановить преступника, – заявил он. – Президент знает, какие результаты были достигнуты с помощью вашего подхода, особенно в области военной разведки, и он убежден, что и в данном случае вы также добьетесь успеха.

Кантор посмотрел мне в глаза доверительным и проникновенным взглядом, отчего я ощутил, какую большую ответственность на меня возлагают.

– Страна будет вам признательна.

Я не нашелся с ответом и ограничился кивком, сделав вид, что все понимаю. От его слов страх неудачи только вырос. Я не знал, на что способен, и сомнения насчет моего дара соединились с теми, что были у меня относительно самого предвидения.

В то же время я понимал, как буду гордиться, если дело выгорит. Я уже видел, как меня поздравляет сам президент, какое внимание ожидает мои труды; мои книги наконец получат признание. Слава, одним словом.

– Вас уже должны были предупредить насчет конфиденциальности проекта. Со своей стороны я хотел бы подчеркнуть степень секретности проводимой вами операции. Никто, слышите, никто не должен знать, что мы рассчитываем остановить преступника, используя интуитивный подход. Можете себе вообразить, с каким рвением пресса извратит и высмеет наши действия? Так что никому ни слова. Главное – сохранить имидж президента.

Я, естественно, кивнул.

Затем Барри Кантор призвал нас выложиться на всю катушку, отдавшись душой и телом этой миссии, и действовать как можно быстрее, ибо «на счету каждая минута». Когда он встал из-за стола, готовый отбыть по своим делам, мы сделали то же самое.

Мы уже хотели было попрощаться, когда я заметил девушку, которую раньше видел с моей книгой в руках за столом в ресторане. Она стояла у входа в бар и явно нервничала.

– Думаю, без автографа не обойдется, – сказала со смехом Анна.

Девушка приблизилась к нам в крайнем возбуждении.

– Вы же Барак Антор? – спросила она с блеском в глазах.

– Барри Кантор, – поправил тот.

– О да-а-а! Я видела вас по телевизору! Можно с вами сфотографироваться?

И, не дожидаясь ответа, она протянула мне телефон, не сводя глаз со своего героя.

– Пожалуйста, не могли бы вы снять нас? – попросила она.

Она встала рядом с Кантором, вся обратившись в улыбку.

– Сделайте несколько кадров! – велела девушка.

Я повиновался.

Потом она буквально вырвала телефон у меня из рук и устремила взгляд на меню устройства, чтобы посмотреть, что получилось.

– Супер! – сказала она. – Я просто счастлива.

Мы вышли из ресторана, и Барри Кантор вместе со своим телохранителем погрузился в большой черный седан, ожидавший его у входа. Хлопнули дверцы, и машина тотчас же тронулась.

Роберт Коллинз бросил взгляд на часы и покачал головой.

– И все ради этого? – бросил он.

На сей раз он был прав.

6

Обратный путь занял меньше времени, теперь автомобиль агентов следовал за нами. Получив свободу для маневров, Анна продемонстрировала откровенно спортивный стиль вождения, и мне стало интересно, уберегло ли ее сотрудничество с ЦРУ и ФБР от вездесущих радаров.

– Как вам кажется, мистер Фишер, насколько вы трусливы?

Я был обижен подобным вопросом. Неужели Коллинз и Джексон доложили ей о моей боязни высоты, о моей нерешительности перед тем, как сесть в вертолет?

– К чему этот вопрос?

Анна включила поворотник и обогнала впередиидущую машину.

– Потому что, если вы трусоваты, практика предвидения может отравить вам существование до конца ваших дней.

Я весь напрягся:

– Не знаю, насколько я труслив, но вы меня реально пугаете. Вы умеете продать ваши услуги…

Женщина спокойно улыбнулась.

Загорелся желтый сигнал светофора, и она надавила на газ, чтобы проскочить перекресток, заставив мотор взреветь.

– Боязливые люди склонны фантазировать, точнее, придумывать себе фильмы-катастрофы. Прежде чем сесть в самолет, они начинают воображать, что он рухнет; стоит им встретить подозрительного типа, как они уже видят, что он хватает их за горло, а когда им приходится выступать на публике, они заранее представляют, что их освистывают…

– А разве не всем нам это свойственно?

Она улыбнулась и бросила на меня лукавый взгляд:

– Вовсе нет.

– Ладно, и в чем тут проблема?

– Когда человек трусоват и обнаруживает у себя дар интуиции, когда он узнает, что в его голове может внезапно возникнуть достоверная информация, есть риск того, что он спутает свои внутренние страхи с картинами предвидения, примет за достоверную информацию фильмы-катастрофы, которые рождаются в его мозгу. И если таким образом вы будете убеждать себя, что ваш самолет действительно рухнет, встречный незнакомец действительно вас убьет или ваша аудитория действительно вас освищет, ваша жизнь может стать для вас адом.

– Это радует…

Она улыбнулась и снова прибавила газу, чтобы обогнать следующую машину.

– В таком случае следует научиться отличать свои страхи от предвидения, а это непросто.

Когда мы добрались до Форт-Мида, была уже глубокая непроглядная ночь.

Деревья в парке окутали подступы к маленькому зданию влажной прохладой с ароматами зелени. Слышалось уханье совы, невидимой во мраке.

Анна открыла дверь, и мы вошли. Пол заскрипел под ногами: запах древесной обшивки и полов усиливал ощущение того, что мы оказались в лесной хижине.

Анна быстро приготовила кофе, и мы вернулись в изолированную комнату в конце коридора, где устроились за тем же круглым столом. Она положила на стол пачку белой бумаги, включила перед собой ноутбук, дала мне черный маркер и попросила взять лист бумаги.

– Так на чем мы остановились перед ужином? – спросила она. – Ах да… на разработке методики.

Анна отпила кофе.

– Инго Свонн, – продолжила она, – провидец, который с самого начала участвовал во всех опытах вместе с Гарольдом Путхоффом; он считал собственный дар способностью, вообще свойственной человеку, полагал, что ее может развить каждый. Так что вместе с Путхоффом они поставили себе задачу обучить этому других. Много лет ученые работали над методикой, нацеленной на то, чтобы получать доступ к предчувствиям по команде. Эту методику назвали «Remote Viewing»[7]. Именно ей я и начну вас обучать. Но поскольку времени у нас нет, мы будем делать это в ускоренном режиме. Вам нужно постараться ухватить суть…

– О’кей.

– Мне придется быть очень требовательной, а вам – не отставать от меня.

– Сделаю все, что смогу.

– Начнем с быстрого теста на восприятие.

– Теста на экстрасенсорное восприятие?

– Просто на восприятие.

Любопытно, какое отношение это имеет к делу…

Анна открыла папку, лежавшую на столе, и вынула из нее несколько листков.

– Я буду показывать вам изображения или воспроизводить звуки, а вы должны записать ваши ощущения.

– Хорошо.

Она протянула мне первую картинку.

На ней мужчина с женщиной сидели за столиком в ресторане. У мужчины блестели глаза, а рука женщины зависла прямо над его рукой. Он явно был влюблен, но она? Она собиралась взять его за руку или, наоборот, хотела убрать свою?

– Запишите то, что вы ощущаете.

Я взял маркер и написал:

«Влюбленная парочка».

Анна нажала на несколько клавиш в ноутбуке, и я услышал запись вопля, леденящего кровь. Как будто тот, кто кричал, только что увидел ожившего мертвеца или серийного убийцу, который собирался на него напасть. Но я сомневался… Это был крик ужаса… или боли? В конце концов я выбрал страх.

«Крик ужаса».

Новая запись.

Стоны, страдание. Это был женский голос. Роды? Пытка? Затем стоны стали громче и чаще и завершились серией вскриков. Тут не могло быть сомнений… Я почувствовал, что краснею. Анна хранила невозмутимость.

«Женский оргазм».

У меня возникло подспудное ощущение, будто я попал к ненормальным. Что я здесь делаю?

Затем было еще одно изображение и еще одна запись, и наконец Анна решила устроить разбор.

– Изображение номер один: что вы почувствовали?

– Влюбленная пара.

– Что навело вас на эту мысль?

– Ну… взгляд, положение руки… Это кажется мне достаточно очевидным, разве нет?

– Аудио, которое последовало за картинкой, что вы услышали?

– Крик ужаса.

– Откуда вы знаете, что это был крик ужаса, а не радости или, например, боли?

– По интонации.

– А что с ней?

– Она заставила думать скорее о страхе, чем о чем-то другом.

– «Заставила думать»… Но вы смогли почувствовать страх кричавшего в этом звуке?

– Нет, конечно не почувствовал. Я внимательно прослушал запись и сказал себе, что, возможно, подобный звук характерен для страха, ужаса.

– О’кей. Запись номер два, что с ней?

Я сделал глубокий вдох:

– Если вам действительно хочется, чтобы я произнес это вслух, пожалуйста. Это женский оргазм.

– Почему вы решили, что речь идет об оргазме?

К моим щекам вновь прилила кровь. Глупо, но я не мог этого контролировать.

– Это кажется очевидным, нет?

– Что заставило вас так подумать?

Мне стало по-настоящему жарко… до удушья. И вдруг я разозлился на Анну за то, что мне приходится все это терпеть. Ситуация приводила меня в ярость. В какие игры она вздумала играть, в конце-то концов?

Я через силу взглянул ей прямо в глаза:

– «Что заставило меня так подумать?» Опыт. Когда мужчине удается добиться чего-то подобного от женщины, он этого не забудет, поверьте мне.

Она откинулась на спинку кресла и спокойно посмотрела на меня:

– Откуда вы знаете, что она не притворялась?

Это что, диалог сумасшедших? Я нервно запустил пальцы в волосы.

– Ну это же очевидно, по-моему…

– Как вы можете быть в этом уверены?

Я начал что-то бормотать, обливаясь потом, и она, видимо почувствовав наконец, что перешла черту, включила новую запись, а потом показала мне еще одно изображение.

Затем она собрала свои бумаги, лежавшие на столе, скрестила руки и посмотрела мне в глаза:

– Тест окончен.

Самое время.

– Ладно, так по каким пунктам я оказался прав? – спросил я в некотором раздражении.

Молчание, ее взгляд по-прежнему был прикован ко мне.

– Ни по одному. Ноль.

Я был раздавлен.

– Вы уверены? Все же…

– Это были не ощущения.

– Что?

– Ваша цель заключалась в том, чтобы записывать ощущения.

– Да…

– Ну вот, а все, что вы записали, – это не ощущения.

– Как это?

– Это интерпретации.

– Я вас не понимаю.

– Возьмем первое изображение. Ваше ощущение – это взгляд мужчины и движение руки женщины.

– Ну да!

– И вы сразу же интерпретировали этот взгляд и этот жест в определенном смысле: любовные отношения. Но смысл предоставил вам ваш разум, это не имеет отношения к чистому ощущению.

– Возможно, но признайте, что такая интерпретация вполне допустима…

– Вопрос не в этом…

Я глотнул кофе и откинулся на спинку стула. Вероятно, в абсолютном смысле она не ошибалась, но все же я не мог избавиться от чувства, что она играет словами.

Анна не сводила с меня глаз, как будто пытаясь уловить малейшие нюансы моей реакции.

– Когда мы обратимся к вашей интуиции, вам предстоит ощущать вещи. То, к чему интуиция приведет ваш разум, – это и есть чистая информация. Если вы станете ее интерпретировать, вы ошибетесь в девяноста пяти процентах случаев.

С этой точки зрения, все, конечно, выглядело иначе…

Ладно, хорошо, мне нужно будет об этом помнить и не дать себе попасться в ловушку вполне естественного стремления придать определенный смысл полученной информации.

– Теперь вернемся к существу дела, – продолжила Анна. – Я прошу вас точно и полно записать все, что я вам сейчас скажу.

– О’кей.

– Вчера я говорила вам, что предчувствие – это способность разума получить доступ к информации, недосягаемой обычным путем. Но термин «предчувствие» также означает и саму информацию. Отсюда широко распространенная фраза: «У меня было предчувствие…» Это ясно?

– Да, вполне.

– «Удаленное видение», разработанное Свонном и Путхоффом, – очень структурированный метод, позволяющий интуитивно войти в контакт с требуемой информацией. Эту информацию мы с вами станем называть целью. Согласны?

– Согласен.

– Например, ФБР требует от вас идентифицировать башню, которую наметил поджигатель для следующего теракта. Таким образом, в этом случае башня и будет целью.

– Очень хорошо.

Можно подумать, что это действительно возможно…

– Гипотеза, на которой базируется метод, заключается в том, что во Вселенной есть своего рода Матрица и она содержит всю информацию нашего мира. В своем обычном состоянии, то есть бодрствуя и в сознании, человек не имеет доступа к этой Матрице.

– Подождите… Я не очень понимаю, что за Матрица?

Анна на минутку задумалась и сделала глоток кофе.

– Я знаю, что разочарую вас, но, к сожалению, не могу дать ответ, который бы по-настоящему удовлетворил вас, по той простой причине, что Матрица не имеет физического воплощения и ни с чем вам известным не сопоставима. Я могу, конечно, провести определенные аналогии, но в таком случае я помещу в ваш мозг образы, которые отдалят вас от реальности. Например, если я скажу вам, что это нечто вроде огромного банка данных, в вашем мозгу появится образ компьютера. Если я скажу об универсальном архиве, вы представите старое здание, набитое пыльными документами. Естественно, Матрица не имеет ничего общего со всем этим, потому что ее не существует в физическом смысле, она не выражена материально как некий объект.

Ну-ну.

– Ваш ответ меня не удовлетворил, – сказал я. – Если Матрица физически не существует, то… где же она?

Анна улыбнулась:

– Тут я ничем не могу вам помочь. Она не находится в каком-то конкретном месте. Скажем, она присутствует в другом измерении, в другом пространстве; по сути, она состоит из всей этой информации, которая существует или когда-либо существовала во Вселенной. И может быть, она и есть сама Вселенная.

Я поморщился:

– Не стану скрывать, что с трудом готов поверить в подобные вещи. У меня есть склонность верить лишь в то, что я вижу.

Она рассмеялась:

– Но при этом то, что вы видите, не обязательно существует.

– О чем вы?

– Когда вы восхищаетесь светом ночных звезд, вы же знаете, что некоторых из них уже не существует.

– Да, это правда.

– Образ звезды приближается к вам со скоростью света, но при этом должны пройти годы, прежде чем он достигнет сетчатки вашего глаза. За это время звезда легко может взорваться и погаснуть, но вы продолжаете видеть ее каждую ночь, хотя ее не существует бог знает сколько времени…

– Точно.

Я налил нам обоим еще кофе.

– Возвращаясь к Матрице, – сказала Анна, – вам лучше не пытаться найти какой-то ее образ или воплощение в чем-то конкретном. Если вам так будет удобнее, можете просто сказать себе, что речь идет о способе указать некий объем информации относительно предметов, мест, людей, субъектов, отношений, видов деятельности, чувств, истории… Всего.

– О’кей.

Я положил кусок сахара в чашку с кофе и медленно вращал ложку, растворяя его. Мы молча пили кофе. Мало-помалу я привыкал к мысли, которую сначала отверг.

– Как я уже говорила прежде, – продолжила Анна, – человек не имеет доступа к Матрице в состоянии бодрствования и будучи в сознании. Но по-видимому, с Матрицей и со всем, что существует во Вселенной вне зависимости от наших знаний об этом, связано наше бессознательное, хотя эта область человеческого разума для нас также недосягаема. Оно как бездонный океан, однако определенная доля информации находится почти на поверхности этого океана, в той его части, которую называют подсознанием. Нам представляется, что именно подсознание и соотносится напрямую с Матрицей, чем объясняется тот факт, что некоторая информация всплывает из глубин в форме предчувствия.

– Понимаю.

– Есть люди, у которых это происходит легко, даже спонтанно. Это экстрасенсы. И я думаю, что вы один из них.

– Позвольте в этом усомниться.

– В любом случае метод «Удаленного видения» ставит перед собой цель добиться свободного извлечения искомой информации, открывая доступ к нашему подсознанию. Вот почему вы будете часто слышать от меня о раскрытии. Раскрытие – это проход между подсознанием и сознанием, проход, через который информация попадает в наш мозг. Метод состоит из нескольких фаз, следующих друг за другом и позволяющих постепенно расширить это раскрытие, таким образом всякий раз вы продвигаетесь все дальше к цели. Напоминаю, цель – это то, что мы хотим найти с помощью предвидения. Это может быть место, объект или что-то другое.

– А как, собственно, этот метод приводит к раскрытию, позволяющему извлечь информацию из подсознания?

– Все началось с одного наблюдения. Гарольд Путхофф и Инго Свонн обнаружили, что восприятие интуитивной информации вызывает у человека непроизвольные микродвижения тела. Кроме того, ученые обнаружили связь этого открытия с открытием, сделанным несколькими годами ранее другими исследователями, которые доказали, что работа подсознания вызывает у человека эмоциональный отклик.

– То есть?

– Эти исследователи демонстрировали группе волонтеров фильм с внедренными в него подсознательными образами, то есть такими, которые задерживались на экране столь короткое время, что увидеть их осознанно волонтеры не имели возможности. Никто из них не мог сказать, что он видел. Так исследователям удалось установить, что, если воздействующие на подсознание образы были эмоционально заряжены, например обладали сексуальным или насильственным характером, это отражалось на волонтерах, в том числе проявляясь у них в потоотделении, поскольку оно тесно связано с эмоциональным фоном. Если обратиться к медицинским терминам, можно сказать, что вегетативная нервная система испытуемых реагировала на образы, которые сознание не в состоянии регистрировать. Отсюда вывод: определенная информация, отправляемая в подсознание, может вызывать эмоции и физические реакции. Точно так же в «Удаленном видении», когда человека просят интуитивно вступить в контакт с целью, это вызывает микродвижения в его теле.

– Удивительно!

– В первой фазе мы стараемся спровоцировать и записать эти микродвижения, усадив испытуемого за стол с листком бумаги и ручкой и попросив его позволить ручке бездумно и свободно скользить по бумаге, но при этом он должен концентрироваться на искомой цели.

– Это что-то вроде автоматического письма?

– Да, только при этом нужно писать не слова, а лишь позволить своей руке чиркать, что она хочет.

– А это не будут… бессмысленные каракули?

Анна рассмеялась:

– В каком-то смысле да, будут! Мы называем их идеограммами: это графические символы, которые несут первоначальную информацию о природе цели.

– Значит, вы умеете расшифровывать полученные каракули?

– Да, по крайней мере частично. Свонну и Путхоффу понадобились годы, чтобы установить связь между формой идеограмм и элементами, составляющими цель.

– С ума сойти…

– Я понимаю.

– То есть… выходит, что тот, кто думает о цели, которую он должен найти… вступает с ней в контакт, не очень понятно каким образом, и при этом совершает движения рукой, собственно раскрывающие информацию об этой цели.

– Совершенно верно.

– Это кажется невозможным.

– Ну, вам надо попробовать.

– Жду не дождусь…

Анна бросила взгляд на часы и вздернула брови:

– Уже почти два. Сейчас нам надо поспать, а утром продолжим.

– О’кей.

Она отвезла меня на своей машине в мотель, где ФБР зарезервировало для меня номер.

– Вас устроит, если я заеду в половине седьмого? Обычно четырех часов сна достаточно, чтобы отдохнуть…

– Согласен.

Я вышел из машины и окунулся в холодный и влажный ночной воздух. Анна Сондерс сразу же уехала.

В тот же миг на меня навалилась усталость. Я чувствовал себя совершенно измотанным; мне нужно было срочно лечь спать.

Застекленная дверь мотеля была заперта на ключ, стойка администратора тонула в полумраке, едва подсвеченном зелеными диодами сигнализации у аварийных выходов.

Я нажал на кнопку домофона, но ответа не последовало и никто не появился. Я нажал еще раз, с тем же успехом.

Черт возьми, мне осталось спать четыре часа, я не собираюсь провести их на этом холоде…

Я начал стучать в стеклянную дверь, сначала негромко, затем сильнее, и наконец в комнате позади стойки зажегся свет.

Оттуда вышел невысокий пузатый мужчина в рубашке и жилете, в черном галстуке, съехавшем на сторону, с опухшими веками, помятым лицом и тревожным взглядом. Он крайне неохотно приблизился к входной двери.

– Меня зовут Тимоти Фишер, у вас зарезервирована комната на мое имя!

Жестом он велел мне подождать, пошел проверить регистрационные записи и в конце концов открыл дверь и дал мне ключ от комнаты.

– Номер триста семь на втором этаже, – сказал он с сильным мексиканским акцентом.

Я поспешно добрался до комнаты, залитой резким холодным светом, который я сразу же погасил, предварительно включив ночник у изголовья кровати. Оранжевые стены в стиле семидесятых, на полу коричневый ламинат. Сильный запах дезинфекции из ванной комнаты.

Это напомнило мне сцену в одном из моих романов: герой, художник-миллионер, согласился помочь полиции в расследовании дела, в котором он невольно оказался замешан. Он был вынужден отправиться в путь, и ему пришлось останавливаться в захудалых мотелях, которые для него снимала полиция, в то время как он привык к роскоши самых знаменитых отелей мира.

У меня хватило сил лишь поставить будильник на телефоне и снять обувь; и я рухнул на кровать, не снимая одежды, спеша отключить сознание, чтобы скользнуть в бездонные и таинственные пучины собственной души.

7

– Возможно, у меня есть зацепка!

Гленн Джексон подскочил на месте и поднял взгляд на Роберта Коллинза, который ворвался в кабинет, распространяя вокруг атмосферу стресса.

Солнце едва просачивалось сквозь тучи, собравшиеся над штаб-квартирой ФБР в Вашингтоне, и плохо выспавшийся Гленн не был готов воспринимать такой напор с самого утра.

Коллинз сел на стол напротив него и скрестил руки на груди.

– Ниточка слабая, но ухватиться можно, – сказал он. – И есть надежда размотать весь клубок.

– Не садись так, Роберт. Ты забыл, что уже сломал один стол?

– Я нашел связь между двумя башнями.

Гленн поднял бровь и откинулся назад в своем кресле:

– Ладно, убери свой зад со стола и рассказывай.

Как обычно, Роберт проигнорировал его просьбу. Гленн часто спрашивал себя, почему его заставили работать с коллегой, который совсем не уважал его мнения.

– В обеих башнях размещались большие финансовые конторы, инвестиционные фонды. В обеих, ты слышишь меня? Не удивлюсь, если мы имеем дело с революционером-антикапиталистом. Типа, готов на все, чтобы разрушить систему.

Гленн поморщился:

– Не чувствую…

– От нас требуется не чувствовать, а думать.

Задетый за живое, Гленн не ответил и постарался глубоко дышать, чтобы сбросить напряжение. Он запустил руку в пакетик с шоколадно-зефирными мишками и отправил одного в рот. Тающий сахар немедленно принес ему чувство облегчения. Не очень-то хотелось нервничать с самого утра.

– Если ты в этом убежден, – сказал он, – тебе надо лишь установить наблюдение за всеми финансовыми фирмами.

– Я, разумеется, подумал об этом, но есть небольшая проблема.

– И какая же?

– В этой стране столько же финансовых контор, сколько пиццерий в Италии.

– Хреново.

– Ну да. Во всяком случае, я позвонил Барри Кантору и попросил его призвать директоров таких фирм к бдительности, но он отказал.

– Вот как? Почему?

– Не нужно пугать людей, так он сказал. И особенно трейдеров, я полагаю… Не хотелось бы, чтобы биржа рухнула за восемь месяцев до президентских выборов.

Гленн вовсе не испытывал любви к инвестиционным фондам. Не по политическим причинам: безусловно, эти конторы были необходимы, и уж конечно, там работало немало хороших людей, как и в любых других местах. Но трагедия, пережитая его отцом, когда Гленн был еще ребенком, оставила у него горькое послевкусие. Смелый и трудолюбивый, его отец создал клининговую компанию, которая со временем выросла до восьмидесяти сотрудников. Но банки упорно не желали финансировать ее развитие, так что в конце концов отец принял предложение молодого инвестиционного фонда, готового вложить в его бизнес приличную сумму. Его убедили в том, что куда лучше владеть восемью процентами будущего национального гиганта клининга, которым он станет, чем ста процентами местного малого бизнеса. Как только контракт был подписан, финансисты отстранили прежнего владельца от управления, чтобы взять власть в свои руки, реструктурировать предприятие с убытками и другими проблемами, поставить его в ситуацию прекращения платежей, а потом, прежде чем возобновить деятельность, выкупить долю основателя за бесценок и в финале взвинтить стоимость предприятия до небес. Отец Гленна, обманутый и лишенный своего детища, заработал депрессию и язву желудка. Последняя из-за несвоевременного лечения переросла в рак, который и свел его в могилу.

Маленький Гленн так никогда и не понял, почему полиция не посадила в тюрьму людей, которые отобрали у отца его предприятие. Из этой ситуации он вынес глубокое чувство несправедливости, крайнее отвращение к деловому миру и пообещал себе, что когда вырастет, то станет полицейским и заставит всех уважать закон.

– Ты слышал? – спросил Гленн.

– Что?

– Треск.

– Какой треск?

– Стол, он, похоже, закряхтел.

– Не мели чушь!

– Дерево стонет, перед тем как сломаться.

Роберт пожал плечами, но все же встал со стола.

– Кроме того, – сказал он, – я попросил наших инженеров тщательно изучить, как именно происходила передача аудиосообщения от поджигателя в башни. Он должен был оставить хоть какой-то след, взламывая их системы безопасности. Нужно понять, как он это сделал, и быть начеку в следующий раз: быть готовым анализировать доступ к компьютерам в режиме реального времени, непосредственно в момент атаки на башню, чтобы засечь IP-адрес этого типа сразу после отправки сообщения. Так мы его и возьмем.

– Возможно. Я же, со своей стороны, делаю ставку на музыку… – заметил Гленн.

– Музыку, которую он транслировал при падении башен?

– Да. Я опросил всех свидетелей, кто ее слышал, чтобы установить, какая это была мелодия.

– Не понимаю, что это даст.

– Ее описали как странную и старомодную. Такую мелодию случайно не выберешь. Несомненно, тут есть какой-то тайный смысл. Я чувствую, это важно.

Роберт скорчил недоверчивую мину и повернулся к двери.

– Заруби себе на носу, – сказал он, стоя уже в дверях, – нам платят за то, чтобы мы думали, а не чувствовали.

8

Безжалостная серия звуковых сигналов телефона вырвала меня из объятий сна с жестокостью тюремщика, который выволакивает брыкающегося заключенного из камеры, чтобы отвести на эшафот.

Шесть часов утра.

Темень, хоть глаз коли.

Я отключил сработавший будильник. На экране высветился значок голосового сообщения, оставленного для меня кем-то накануне. Я хотел было проигнорировать сообщение, но случайно нажал на «Прослушать».

– Мистер Фишер, я Энтони Бузмен из Института медиатренингов. Звоню вам, потому что вы должны были назначить дату нашей встречи. Ваш агент, Билл Кримсон, предупредил меня о срочности вашего обучения, так что я удивлен, что вы до сих пор не вышли на связь. Буду благодарен, если вы свяжетесь со мной, как только получите это сообщение.

Я зажег ночник, стащил с себя одежду и доковылял до ванной комнаты. Ее освещение было ослепительно-ярким, и я немедленно выключил его, оставив дверь открытой и довольствуясь рассеянным светом ночника.

Теплая вода понемногу возвращала меня к жизни.

Я поспешно оделся и спустился к стойке регистрации. Ночной портье был все в том же разобранном состоянии. Он сообщил, что завтрак подают начиная с половины седьмого.

– Неужели у вас нечего съесть прямо сейчас, чтобы не дожидаться начала завтрака?

Он проводил меня к ужасному автомату с продуктами в полиэтилене по два доллара. Чипсы со вкусом барбекю, «Принглз» со сметаной и луком, чересчур сладкие шоколадные батончики…

– Может быть, на кухне найдется кусок хлеба?

– Еда будет готова к шести тридцати, сеньор.

Я капитулировал.

Подождал Анну за застекленной дверью первого этажа. Она прибыла вовремя, разорвав светом фар ночной мрак на парковке мотеля.

В машине приятно пахло маффинами.

– Я разогрела их дома перед выездом, – сказала она. – Так и думала, что в это время в мотеле не найдется ничего съестного.

Вскоре мы добрались до военной базы и припарковались под секвойей перед зданием лаборатории. Мы вышли в ночь, залитую туманом, густым туманом, который поглотил лес и окутал небольшое строение белой вуалью, пропитанной влажным запахом деревьев.

Пять минут спустя мы наслаждались еще теплыми маффинами, пока в кофеварке закипал свежий кофе, наполняя комнату своим ароматом.

– Есть вопросы по поводу вчерашнего? – спросила меня Анна с набитым ртом.

Какие могут быть вопросы? Скорее, сомнения…

– Думаю, мы можем продолжить.

Она встала, чтобы разлить кофе по чашкам.

– С сегодняшнего дня переходим к действию. Вы будете знакомиться с методом на практике.

– Очень хорошо, – ответил я, в то же мгновение ощутив внутри себя сгусток страха.

– Вчера я вам рассказывала, что во время первой фазы вы будете концентрировать внимание на цели, позволяя руке свободно рисовать и таким образом воспроизводить то, что называется идеограммой, которая предоставит нам первоначальную элементарную информацию о природе цели. Эта фаза подготовит вас к раскрытию и даст нам возможность перейти ко второй фазе, и тогда вы будете определять чувственные элементы цели…

– Если у меня получится, – заметил я.

Она проигнорировала мою ремарку и продолжила:

– Раскрытие усилится, и в третьей фазе вы сможете сделать несколько общих набросков цели, которую начнете улавливать в пространстве. Априори на данном этапе мы уже должны будем собрать достаточно информации, чтобы помочь ФБР локализовать небоскреб, на который сейчас нацелился поджигатель, без необходимости идти дальше.

– А что, можно пойти дальше?

– Да, есть и другие фазы. В идеале вы можете собрать всю существующую информацию. На практике же чем дальше мы продвигаемся к абстрактным вещам, тем труднее становится.

– Ладно.

– Вы допили кофе? Тогда приступим.

– Вперед.

Она встала:

– Сначала потренируемся с описанием выбранного мной места.

Она вошла в аппаратную, порылась в ящике стола и вернулась с конвертом из крафтовой бумаги.

– Я положила сюда фотографию места, которое вы должны будете описать.

Она опустила конверт на середину стола прямо передо мной.

Я принялся разглядывать его, не в силах отвести глаз…

И вдруг я осознал абсурдность ситуации.

В этом конверте было спрятано фото места, которое меня просили описать…

Полный бред. Это совершенно невозможно.

– Я не провидец. Никто не способен угадать, что находится в этом конверте.

– Речь идет не о догадках. Все, что вам нужно сделать, – это связаться с целью.

В этот момент хлопанье двери заставило меня подскочить на месте. В комнату вошли Джексон и Коллинз.

Только их здесь не хватало.

Анна сделала им знак молча сесть в угол.

Она положила передо мной стопку белых листов бумаги и протянула черный маркер:

– Ограничьтесь тем, что будете следовать методике, которую я опишу вам этап за этапом. Предупреждаю, все жестко структурировано. На разработку этой методики ушли годы, и все детали здесь не случайны.

Она объяснила мне, что каждую страницу, которую я буду использовать, нужно разделить на три колонки. Только в средней колонке будет записана собранная интуитивным путем информация. Две другие понадобятся для того, чтобы записывать различные изменения, которые могут произойти в моем сознании. Здесь тоже все кодифицировано, она поведет меня шаг за шагом.

– Сначала укажите в правом верхнем углу ваше имя, место и дату, а также время начала сеанса. Это нужно для архива, но также для того, чтобы сфокусировать вашу мысль на настоящем моменте.

Я повиновался.

– Теперь в левой колонке сформулируйте все, что вас сейчас волнует.

– Все, что меня волнует?

– Да, все, что вы чувствуете, будучи стесненным в физическом или моральном плане. В «Удаленном видении» это называется «неблагоприятные помехи». Таким образом вы освободите ваше сознание.

Я взял маркер и записал.

Мне немного жарко

В комнате без окон у меня начинается клаустрофобия

Присутствие Коллинза и Джексона

Большие сомнения насчет существования предвидения

В ярости оттого, что теряю время

Боюсь, что у меня не получится

– Очень хорошо, – сказала она. – Теперь я дам вам серию цифр, нечто вроде координат, которые я прямо сейчас присвою задуманному мной месту.

– Координаты, которые вы «прямо сейчас присвоите»?..

– Именно так.

– Но как вы можете «присвоить» координаты?!

– Я просто называю цифры, пришедшие мне в голову.

– Но… если эти координаты «пришли вам в голову», то они ни к чему не относятся… в них нет никакого смысла… Я имею в виду, что если они не соответствуют реальности, значениям долготы или широты, то не соответствуют… чему бы то ни было вообще.

– Я присваиваю цели серию цифр, которые приходят мне в голову, чтобы материализовать это место в вашем сознании.

– Ладно…

– Вы их запишете, повторяя вслух и концентрируясь на том месте, которое вам нужно найти.

– Как я могу концентрироваться на нем?.. Я ничего не знаю об этом месте.

– Вам достаточно сказать себе, что вы с ним связаны, и спроецировать ваше сознание в его направлении.

Полная ахинея…

– Если вы не можете в это поверить, – продолжила она, заметив сомнение на моем лице, – то притворитесь, что верите, сделайте вид, будто это возможно. Вот все, о чем я вас прошу.

– Хорошо.

– Итак, я дам вам координаты, вы повторите их вслух, записывая при этом на листе бумаги и концентрируясь на искомом месте, затем, не отрывая кончика маркера, сразу же позволите вашей руке чиркать, как ей заблагорассудится, не думая об этом и даже не глядя. Вы готовы? Начнем?

– Ок.

– 2, 0, 2, 0, 0, 9, 1, 6, 3, 5, 8.

Я повторил и скрупулезно записал каждую цифру, воображая, что связываюсь с указанным таким образом местом, затем позволил моей руке скользить наугад по бумаге.

Все это заняло едва ли секунды три. Мой рисунок походил… ни на что. Во всяком случае, не на какое-то место.

– Очень хорошо, – сказала Анна. – Теперь мы его проанализируем.

Я спросил себя, как, черт подери, можно анализировать что бы то ни было в этих бессмысленных каракулях.

– Мы разделим идеограмму на сегменты, чтобы обозначить различные структуры, которые можно идентифицировать.

И она нанесла на мою линию две маленькие черточки, разделившие ее на три части, которые она пронумеровала.

– Смотрите, – пояснила она, – первый сегмент представляет собой изогнутую закругленную линию.

– Да.

– Это указывает нам на присутствие в месте цели природных элементов, то есть пейзажа.

– Как скажете.

– Во втором сегменте ваша линия становится рубленой, появляются острые углы. Это знак объекта, созданного человеком.

– Неужели?

– А здесь, в третьем, появляется синусоида, будто вы нарисовали волну. Это сообщает нам о том, что в искомом месте есть вода.

Я молчал.

– Вы понимаете, что я говорю? – спросила она.

Я глубоко вздохнул:

– Вчера вы объяснили мне, что информация о цели, поступающая в подсознание, проявляется в виде микродвижений тела. Допустим. Предположим, рука дернется – почему бы нет? Но то, что полученные таким образом линии могут информировать нас о той или иной составляющей природы цели, это все-таки притянуто за уши, разве нет?

– Потребовались годы исследований, чтобы расшифровать их и установить связь между видом идеограммы, возникшей как результат этих микродвижений, и характеристиками места.

– И что, работает?

Она кивнула:

– Продолжим, не теряя времени. В первой фазе раскрытие невелико, а информация, полученная сознанием, мимолетна: она появляется и исчезает почти мгновенно. Теперь я попрошу вас уловить ощущения, которые вы испытываете на каждом сегменте идеограммы. Чтобы вам было проще, постукивайте кончиком маркера в разных местах вдоль нарисованной линии и записывайте по мере продвижения все, что вы чувствуете.

И вот я принялся постукивать вдоль первого отрезка, как будто хотел изобразить пунктирную линию вдоль сплошной.

– Здесь… твердое. Но каким еще оно может быть, не понимаю: бумага лежит на твердом столе, разве это не очевидно…

– Очень хорошо, запишите свои ощущения в центральной колонке, – сказала она, игнорируя мой сарказм.

Я повиновался.

Твердое

– А теперь сделайте то же самое в двух других отрезках линии.

– Но… не думаю, что что-то измениться… Я стучу по листку бумаги, который лежит на совершенно гладком столе: у меня, несомненно, будет одно и то же ощущение в любой точке листа!

– В чисто физическом плане – конечно, но не забывайте, что, производя эти действия, вы открываетесь цели, вы соединяетесь с ней, а микродвижения вашего тела позволяют вам идти ей навстречу, войти в контакт с ощущениями, которые она может у вас вызвать.

Если бы я находился не на официальной базе армии США в компании двух агентов ФБР, я взял бы ноги в руки, чтобы немедленно бежать оттуда прочь. Моя нынешняя компания очень уж походила на секту одержимых, еще более чокнутых, чем те несчастные, которых держат в обитых мягкими матами комнатах в психиатрической клинике «Пилгрим» на Лонг-Айленде…

– Ну же, – сказала она, – хватит задавать вопросы, действуйте.

Я взял маркер и начал постукивать, как было велено, вдоль другого отрезка кривой и… засомневался. Я переместил маркер к новому сегменту и…

– Дичь какая-то!

– Запишите то, что вы почувствовали, и в том порядке, как это случилось.

Невероятно, но я мог бы поклясться, что мои ощущения варьировались в зависимости от сегмента кривой. Я постукивал тем же самым маркером в разных местах одного и того же листка бумаги на том же самом чертовом безупречно плоском столе, но мои чувства разнились… Не кардинально, но они все же отличались друг от друга, вне всяких сомнений.

Прочное, но эластичное

Губчатое

После того как я проделал все то же самое с каждым сегментом моей идеограммы, мы перешли к следующему этапу.

– Теперь, когда раскрытие цели более выражено, мы можем приступить ко второй фазе. Она заключается в том, чтобы оставаться на связи с целью и записывать в центральной колонке все прилагательные, которые определяют ваши ощущения. Постоянно задавайте себе вопрос: «Какое оно?» – и записывайте абсолютно все, что придет вам в голову, и как можно быстрее.

Первой мелькнула мысль: «Большое» – и я поспешил ее записать.

Большое

– Мне кажется, что я вижу цвета, но решительно не могу понять, связаны они с целью или я просто их выдумал.

– Перестаньте задавать вопросы. Отключите сознание и записывайте все, что приходит вам на ум, не спрашивая, откуда это берется.

– Ладно.

Какое оно?

Большое.

Зеленое.

Освещенное.

Ощущения продолжали прибывать. Я почувствовал себя увереннее.

Освещенное солнцем

Желтое

Бежевое

Зеленое

Заросшее

Голубое

Плавучее

Вдруг передо мной появился четкий образ.

– Я вижу остров! Тропический остров, залитый солнцем и окруженный пляжами под кокосовыми пальмами. Это точно! Он прямо стоит у меня перед глазами!

Я был восхищен, чувствовал себя увлеченным и возбужденным.

– На этой стадии, – сказала Анна, – вы не можете получить настолько точную картинку. Это просто ментальная конструкция, интерпретация, которую ваш мозг производит из тех элементов, которые вы ощущаете.

– Вы уверены? Я очень ясно вижу этот остров. Странно, но я убежден, что цель – это именно…

– Запишите это в колонке справа.

Я нехотя сделал это.

Интерпретация: тропический остров

– Теперь, – попросила Анна, – проведите по бумаге рукой так, словно сметаете этот образ, символически изгоняя его из вашего сознания.

Я подчинился.

– Продолжайте, – сказала она. – И все время спрашивайте себя: «Какое оно?»

Какое оно?

Мне показалось, будто повеял ветерок.

Ветреное

Свежее

Звенящее

Серое

Ярко-голубое

Холодное

Вертикальное

Скалистое

Высокое

Головокружительное

– Я вижу, что это… Вижу очень четко вершину высокой горы, увенчанную отвесной серо-зеленой скалой, очень обрывистой, которая указывает в бескрайнее синее небо.

– Запишите это в интерпретации в правой колонке.

– Но я ясно вижу ее!

– Это снова ментальная конструкция. Запишите ее и гоните прочь из своей головы.

И в очередной раз я подчинился и продолжил.

Какое оно?

Несколько секунд пустоты, затем образ скалистого пика вновь возник в моей голове.

– Я прогнал его, но он вернулся.

– Запишите его еще раз.

Я сделал это и снова смахнул его рукой с бумаги.

Какое оно?

Зернистое

Основательное

Серое

Поросшее травой

Влажное

– У меня такое впечатление, что ощущения, которые меня сейчас посещают, – не предвидение, а всего лишь описание последнего образа, который у меня был.

– Хватит! Отключите мозг, вам нужно только чувствовать и записывать.

Я продолжил.

Водянистое

Глубокое

Спокойное

Плотное

Глухое

Голубое

Серое

– Я вижу огромный аквариум с серой акулой.

– Интерпретация.

Я покорно записал ее и снова взялся за дело. Насобирав таким образом еще штук пятьдесят прилагательных, в какой-то момент я застопорился. Чувства и ощущения кружились вихрем, но ничего нового не появлялось.

– Перечитайте все ваши заметки из первой и второй фазы, посмотрите, что встречается часто, обратите внимание на повторы, синонимы, а затем составьте описательное резюме обнаруженного места. И обратите внимание: в будущем от вас потребуют именно такое резюме, так что не забывайте ничего, но ничего и не добавляйте, сохраняйте верность тому, что вы уловили и записали.

Я выждал паузу, перечитал свои записи и написал:

В искомом месте есть рукотворная конструкция и природный элемент, присутствует вода. Есть серое, голубое, бежевое, желтое, это очень освещенное место, высокое, скалистое и вертикальное.

– Вы закончили? – спросила Анна.

– Думаю, да.

– Хорошо, напишите на листке время окончания.

Мой первый сеанс был завершен, он занял около сорока пяти минут, и я не знал, что обо всем этом думать.

– Ну что, откроете конверт? – предложила мне Анна.

Ее взгляд бы совершенно бесстрастен. Она знала, какое место загадала, знала, провалился я или преуспел, но ее лицо не выражало решительно ничего.

– О’кей.

Сгусток страха.

Джексон и Коллинз не сводили с меня глаз. Напряжение буквально висело в воздухе. Каждый понимал, что в это мгновение решалось все. Через секунду они узнают, можно ли на меня рассчитывать.

Дрожащими пальцами я схватил конверт, открыл его, подняв клапан… и достал фотографию статуи Свободы под дождем, сделанную с воздуха.

Какое разочарование…

Это никак не соответствовало тому, что мне удалось визуализировать.

Статуя из позеленевшей меди возвышалась на своем постаменте из розового гранита, окруженная травой, деревьями и темной водой.

– Ладно… это провал… мне жаль.

Гленн Джексон, с вытянувшимся лицом и безвольно повисшими руками, выглядел остолбеневшим, подобно статуе Свободы.

Я почувствовал смесь разочарования, унижения и досады оттого, что мне навязали участие в опыте, в который я никогда не верил.

– Подождите, – сказала Анна, – прочитайте ваше резюме вслух.

– Чего ради?

– Прочитайте, пожалуйста.

Я не смог удержаться от вздоха, беря в руки лист бумаги, чтобы прочитать во всеуслышание:

– «В искомом месте есть рукотворная конструкция и природный элемент, присутствует вода. Есть серое, голубое, бежевое, желтое, это очень освещенное место, высокое, скалистое и вертикальное».

– Вы слишком к себе суровы, – заметила Анна. – Напротив, у вас довольно хорошо описано искомое место.

Роберт Коллинз покачал головой и откашлялся.

– Описание мистера Фишера довольно неплохо подходит… к восьмидесяти процентам конструкций, – сказал он саркастическим тоном.

Анна буквально пригвоздила его взглядом, и он заткнулся.

Гленн Джексон запустил руку в карман, вынул из него медвежонка и сунул конфету в рот.

– Роберт прав, – заговорил я снова. – Кроме того, я видел яркое солнце, тогда как на фото льет как из ведра.

Либо этот метод никуда не годился, либо я полный ноль. В обоих случаях мне здесь было нечего делать, я только терял время.

Анна повернулась к Джексону:

– Выясните, пожалуйста, какая сейчас погода в Нью-Йорке.

Гленн достал из кармана смартфон и принялся нажимать на клавиши.

– Прекрасная безоблачная погода, – ответил он через несколько секунд.

Коллинз нахмурился.

– Напоминаю, – обратилась ко мне Анна, – что вы устанавливали связь не с фотографией, а с тем местом, которое на ней изображено. Статуя Свободы в настоящий момент залита солнцем.

Комната погрузилась в молчание, как будто каждому понадобилось время, чтобы переварить услышанное.

От мысли о том, что я по-настоящему смог установить связь с местом цели, у меня на секунду закружилась голова.

Уж не знаю почему, но тот факт, что я оказался в состоянии угадать нечто, изображенное на фотографии, лежавшей в конверте передо мной, представлялся мне более рациональным, нежели тот, что я сумел войти в контакт с местом, расположенным в трехстах километрах…

Я смотрел на Анну, взволнованный, сбитый с толку.

Затем разум взял верх.

– Это ничего не доказывает, – сказал я, – и не может быть принято в расчет. Сейчас конец марта, в Нью-Йорке солнечно через день. Так что это просто совпадение.

– Вот именно, – добавил Коллинз.

Я едва не поддался искушению восстановить свое доброе имя, но нужно было признать правду.

– Это провал, – настаивал я, возвращая маркер на стол. – А еще я думаю, что вы мне помогали: по правде говоря, вы не были нейтральны… Вы знали место, поскольку сами его выбрали, и если вы отвергали образы, которые приходили мне в голову во время сессии, то только потому, что вам было отлично известно, что они ложные. Любопытно, как бы вы реагировали, если бы они оказались верными.

Анна выдержала удар, явно уязвленная моим замечанием, и я осознал, что только что невольно обвинил ее в интеллектуальной нечестности.

– Когда проводишь научные эксперименты, – попыталась оправдаться Анна, – нужно работать вслепую: проводник не должен знать о цели, как и провидец. Но сегодня, с учетом срочности ситуации и того факта, что это всего лишь один из этапов обучения, я решила пренебречь этим правилом…

Я покивал головой в знак согласия, желая, чтобы меня простили.

Возникло неловкое молчание.

– Позволю напомнить, что в нашем деле, – нарушил тишину Коллинз, – необходимо получить достаточно точную информацию, которая позволила бы нам идентифицировать один из нескольких тысяч небоскребов во всей стране…

Он был прав, и все это понимали. У меня не было никаких шансов сделать это.

В конце концов Анна неохотно признала мое поражение.

– Я думаю, – сказала она, – вы слишком много размышляете. Ваш разум стремится контролировать ваши действия, вы задаете очень много вопросов, вы спрашиваете себя, все ли вы правильно делаете, но главное… главное – вы интерпретируете. Вам не нужно размышлять, нужно только воспринимать то, что приходит в голову. Ощущать и записывать – вот и все. Я предупреждала вас вчера: интерпретация – злейший враг интуиции. Предвидение поставляет вам сырую чувственную информацию. Ее нужно только уловить, принять и записать, не пытаясь расшифровать, не стараясь идентифицировать полученные сведения и придать им какой-то смысл. Это можно будет сделать позже, после того как вы их проанализируете. А пока нужно просто принимать то, что приходит, сохраняя полную нейтральность.

Возможно, она была права, я, конечно, слишком много думал…

– Это вовсе не очевидно, тем более что я запрограммирован действовать именно так. Все мое детство родители и учителя без конца повторяли мне, что нужно думать, прежде чем говорить, думать, прежде чем сделать выбор, думать, прежде чем действовать…

Она с понимающим видом кивнула:

– В предвидении все с точностью до наоборот. – И добавила: – От вас требуется не думать, а чувствовать.

9

Час спустя

Штаб-квартира ФБР, Вашингтон, округ Колумбия

Гленн едва успел выйти из лифта на пятом этаже, когда услышал звонок телефона в своем кабинете, в другом конце коридора. У него сразу же появилось ощущение, что это важно.

Он ускорил шаг, вошел в кабинет и снял трубку.

– Гленн, это Сандра из сорок восьмой коммутаторной. У меня звонок от мужчины, который говорит, что узнал мелодию, которая звучала в чикагской башне. Я вас соединю?

– Конечно, я отвечу.

Пара секунд ожидания.

– Алло?

– Добрый день, сэр. Я звоню относительно вашего опроса свидетелей. Услышал о нем по радио сегодня утром, – сказал невидимый собеседник с заметным среднезападным акцентом, от которого бизоны, наверное, в обморок падали. – В общем-то, я курьер, я находился в холле башни, когда раздалось сообщение об эвакуации. Я, конечно, тут же слинял, но все-таки слышал музыку. Ну, то есть музыка звучала до сообщения. Ага, точно, прямо перед ним. И я ее, конечно, узнал.

– И что это за мелодия?

– Знаете, я ее никогда не забуду, потому что мне было восемь лет, когда я услышал ее впервые, и в тот день умер мой пес. Я очень горевал тогда, прямо сильно…

– Так что это была за музыка?

– Из титров. Я смотрел фильм, и там была собака, которая умерла. То есть это был наполовину волк, но я все равно плакал, ведь только что потерял собственного пса. И там в конце фильма как раз и звучала эта музыка, очень грустная, вот, короче, она и зацепила меня.

– А как назывался фильм?

– Ну, то есть это была серия фильмов, в смысле не сериал, как сейчас, с кучей серий, но, как бы сказать, фильм с продолжением, что ли. Это было лет тридцать или сорок назад, вот. Ага, наверное, сорок, раз мне уже почти сорок шесть и…

– Вы помните название этого фильма или сериала?

– Понимаете, я бы, наверное, не вспомнил об этом, если бы не смерть моего пса в тот день, вот…

– Как фильм назывался?..

– Ну, это был фильм Джека Лондона, то есть я не знаю, снял он фильм или просто книжку написал, тут не разберешь…

– А название?

– «Зов предков».

Повесив трубку, Гленн медленно откинулся назад в своем кресле.

Его затошнило при мысли о том, что эти отвратительные преступления могут быть делом рук борца за экологию… Почему всяким психам всегда надо брать на вооружение самые благородные идеи?

«Зов предков»… В то же время какая связь могла быть между экологией и поджогами небоскребов, в которых размещались финансовые конторы? Финансовые фирмы не вредят окружающей среде… Если поджигатель действительно борец за экологию, тогда, по всей вероятности, Роберт Коллинз что-то упустил. В этих башнях сидело множество компаний, там наверняка располагались офисы нефтяников или еще кого-то в этом роде, кто загрязняет природу…

Гленн взял сигарету из пачки, лежавшей на столе, приготовился закурить, но передумал и посмотрел сквозь стекло на длинную череду зданий в нескольких кварталах от Белого дома.

Надо было действовать немедленно.

Однако Тимоти Фишер явно не подходил для того, чтобы им помочь. В этом смысле все складывалось неважно.

Гленн снял трубку и набрал номер коллеги, который осуществлял надзор за операцией по разбору завалов после взрыва в Чикаго.

– Есть что-нибудь новое? – спросил он.

– По-прежнему ничего, – ответил тот.

У коллеги, занимавшегося башней в Балтиморе, успехов было не больше.

Гленн вздохнул, потом позвонил Роберту Коллинзу.

– Как насчет пообедать?

– Ок.

– Увидимся внизу?

– Через пять минут.

– Годится.

Гленн повесил трубку, застыл на мгновение, затем набрал в поисковой строке браузера «Зов предков».

Он увидел десятки ссылок на фильм, но это была последняя версия 2020 года с Харрисоном Фордом. Он с трудом нашел еще одну, 1935 года, с Кларком Гейблом, а потом и еще одну, 1972 года, с Чарлтоном Хестоном. «Она», – мелькнуло в голове.

Он поставил запись и увеличил громкость на компьютере. Кабинет наполнила музыка.

«Старомодная и тревожная» – так описал ее кто-то из свидетелей. Отлично подмечено.

Две минуты спустя Гленн курил сигарету на тротуаре Пенсильвания-авеню, когда к нему присоединился Роберт.

– Где ты хочешь перекусить? – спросил Гленн.

– В соседнем ресторанчике, там будет побыстрей.

– В том, что на углу?

– Именно.

Мужчины пересекли Десятую улицу, и Гленн выбросил сигарету в решетку водостока, перед тем как войти в ресторан.

Они с Робертом наполнили тарелки в салат-баре и сели за столик в глубине зала, в некотором отдалении от остальных. Было еще рано, но посетителей хватало.

– Мне удалось немного продвинуться, – сказал Гленн.

Роберт бросил на него взгляд исподлобья, и Гленн с удивлением прочел в нем тень разочарования. Возможно, это зависть? Ставки в этом деле столь высоки, что его разрешение позволяло надеяться на щедрое вознаграждение. Или даже на повышение. Тот факт, что они находились в прямом контакте с Белым домом, еще больше увеличивал эту вероятность. Роберт был амбициозен. Надежен, безусловно, и очень амбициозен.

– Мне удалось идентифицировать мелодию, – продолжил Гленн.

Роберт, казалось, вздохнул с облегчением. Он вонзил вилку в свой огромный стейк, отрезал от него большой кусок и отправил его в рот.

– И что? – спросил он насмешливым тоном. – У нашего приятеля такой редкий музыкальный вкус, что его можно установить по этому отрывку?

– Это саундтрек к «Зову предков». Музыка фигурировала в титрах к фильму семидесятых годов по Джеку Лондону.

Роберт нахмурился.

– Только не говори об этом Тимоти Фишеру, – сказал он.

– Почему?

– Не стоит рисковать и пробуждать в нем симпатию к поджигателю.

– Что ты такое говоришь?

– Напоминаю тебе, что наш дружок из экологичных, судя по тому, что мы о нем знаем.

– Точно, я буду начеку.

– Ну… во всяком случае, он так думает, – произнес Роберт, ухмыльнувшись. – На свете столько людей, которые считают себя борцами за экологию, при этом загрязняя мир не меньше, чем все остальные…

Он пихнул в рот огромную порцию салата, и соус забрызгал его галстук.

Заметив это, Роберт взял бумажную салфетку и заправил ее за заношенный воротник своей рубашки.

«Если Роберт хочет продвижения, – подумал Гленн, – ему стоит начать следить за собой».

Аккуратность никогда не была сильной стороной Коллинза, но после развода он совсем расслабился, просто махнул на себя рукой. Глядя на него, никто бы не подумал, что он занимает высокий пост в бюро.

– Ты, к примеру, – сказал Роберт, улыбаясь, – тоже за сохранение природы, ведь так?

– Мм… да, пожалуй.

– Ну вот, а твой окурок, который ты выбросил только что в водосток, – это пятьсот литров загрязненной воды.

– Ну, может быть, не так много все-таки…

– Я читал об этом на прошлой неделе.

Гленн сделал глоток пива.

– Тим Фишер скоро об этом узнает, о музыке.

– Каким образом?

– Я говорил со свидетелем по телефону. Тот еще болтун. Не удивлюсь, если он растрезвонит обо всем прессе.

Роберт пожал плечами:

– Фишеру сейчас есть чем заняться, кроме как смотреть телевизор.

* * *

Я вышел в парк перед зданием лаборатории. Мне нужно было подышать свежим воздухом, пройтись немного в одиночестве под деревьями, размять ноги. Эта комната без окон давила на меня до невозможности. Не считая того, что попытки получить доступ к предвидению оказались весьма изматывающими. Все это опустошало и лишало жизненных сил.

Парк по-прежнему был окутан туманом, и слабый солнечный свет едва прокладывал себе путь сквозь белые клубы, завладевшие ландшафтом.

Тропинок не наблюдалось, но подлесок был, видимо, вычищен, так что я пошел наугад, наслаждаясь каждым глотком воздуха с ароматами лишайников, мхов и влажного дерева. Запоздалая весна не помешала юным побегам проклюнуться здесь и там, выставив свою нежную зелень посреди темного океана опавших листьев, шелестевших у меня под ногами.

Второй сеанс «Удаленного видения» оказался таким же разочарованием, что и предыдущий. Все та же проблема, если верить Анне: интерпретация. Когда формы, цвета, звуки и ощущения появлялись в моем сознании, я не мог запретить мозгу собирать их воедино, чтобы создавать из разрозненных кусочков единые реалистичные ментальные образы. Это раздражало, даже бесило, и я начинал осознавать, что склонность к интерпретации есть свойство человеческой природы. В этом все мы суть похожи, не можем удержаться, чтобы не интерпретировать то, что нас окружает: слова других людей, выражения лиц, взгляды, тональность голоса. Все, что мы замечаем, немедленно декодируется, пересматривается, ассоциируется, компилируется и таким образом интерпретируется, что позволяет нам сообщать определенный смысл произошедшему. Но каков уровень ошибки? Какова пропорция между правотой и заблуждением? В сущности, человек так нуждается в смысле, что выдумывает то, что от него ускользает, легко воображает недостающую информацию и оказывается кругом не прав, будучи совершенно убежденным в том, что он все понял.

Прямо передо мной по стволу секвойи с быстротой молнии взлетела белка. Я побеспокоил ее, и она поспешила в безопасное место.

Ну вот, опять… да что я об этом знаю? Единственное, в чем можно быть уверенным, так это то, что она вскарабкалась по стволу, все остальное – интерпретация!

Я прокрутил в голове все, что пережил за эти двадцать четыре часа. Старик, который подошел, чтобы поменять колесо на моей машине… Я был уверен, что он хотел заработать. Девчушка в ресторане… Я был готов поклясться, что она хотела получить мой автограф! Я мог бы неделю за неделей просмотреть весь свой ежедневник и каждый день находил бы там вагон ложных интерпретаций, не считая тех, о которых я никогда не узнаю…

Анна тоже вышла из лаборатории. Я издали видел, как она ходит взад-вперед перед дверью с мобильным телефоном, прижатым к уху. Мне надо было возвращаться, не стоило медлить с продолжением.

Я глубоко вдохнул, наполнив легкие лесным кислородом, вернулся к лаборатории и присоединился к Анне.

Она закончила разговор, и я увидел, как она выключила телефон. Всегда так делала. Она никогда не переводила его в беззвучный режим или в режим «в самолете», нет, она отключалась. Какого черта? Я не собирался ничего интерпретировать, но очень хотелось узнать, что стало причиной такой странной привычки…

10

Темное небо, рассеченное большими черными тучами.

Большое асфальтированное пространство у подножия высотного здания, чуть поодаль тщательно подстриженный газон и несколько деревьев.

Был конец рабочего дня, и служащие постепенно покидали офисы, чтобы вернуться домой.

Перед газоном под углом припарковано несколько автомобилей. Среди них – черный минивэн с затемненными стеклами.

Мужчина, сидевший внутри, был одет в синюю робу, очки с темными стеклами в бежевой оправе и коричневую бейсболку с длинным козырьком, скрывавшую верхнюю часть лица. Его волосы были забраны в хвост, на руках – перчатки из темной кожи.

Он не сводил глаз с входа в здание чуть дальше, наискосок, и внимательно осматривал каждого появляющегося на улице служащего.

Место слева от минивэна было занято спортивным мотоциклом. Мотоциклист в шлеме с опущенным зеркальным стеклом следовал инструкции: опустившись на одно колено, он делал вид, что копается в двигателе, но был готов начать действовать, как только поступит приказ.

Мужчина в минивэне ждал, собранный и бесстрастный.

На его коленях лежала цветная распечатка интернет-страницы с портретами всего административного состава.

Время тянулось медленно.

Из здания вышла полная женщина с большой картонной коробкой в руках и направилась в их сторону. Мужчина не шелохнулся.

Она протиснулась между минивэном и машиной, припаркованной с правой стороны, задев коробкой кузов микроавтобуса. Мужчина никак не отреагировал. Женщина открыла заднюю дверцу машины и наклонилась внутрь, чтобы засунуть туда свою коробку. Отступив назад, она толкнула ягодицами дверцу, которая сильно ударила по крылу минивэна.

– Черт! – выругалась она, выпрямляясь.

Затем, опустив подбородок, она осторожно огляделась, явно пытаясь понять, видел ли ее кто-нибудь.

Мужчина за темными стеклами минивэна оставался совершенно неподвижен. Он продолжал внимательно наблюдать за дверью здания.

Женщина села в машину, завела ее и быстро уехала.

Через несколько секунд из здания вышел высокий лысый мужчина и еще трое служащих. Он шагал, не сводя глаз с экрана смартфона, как добрая половина тех, кто появился на улице раньше него.

Человек в минивэне бросил последний взгляд на фотографии у себя на коленях – это был тот, кто ему нужен, представленный как директор технической службы, некий Дик Меркли, – и опустил стекло.

– Вот он, – бросил человек мотоциклисту. – Лысый здоровяк. Твоя очередь.

Его напарник выглядел нерешительно.

– Слишком рискованно, – сказал он. – Тут много народу… И все это за паршивые двести долларов.

Сидевший в минивэне спокойным движением снял очки и посмотрел на него, смерив пронизывающим жестким взглядом.

– Ладно-ладно, – неуверенно проговорил мотоциклист.

Он завел мотоцикл сильным ударом ноги по стартеру и сразу же бросил свой болид в направлении лысого, который удалялся от них.

Все произошло молниеносно. Поравнявшись с мужчиной, мотоциклист вырвал у него из рук смартфон и прибавил газу.

– Эй, ты!

Лысый крикнул и всплеснул руками.

Чуть поодаль эту сцену наблюдал еще один служащий, высокий крепыш. Он бросился наперерез, чтобы блокировать мотоцикл, и встал на его пути, согнув ноги, подавшись вперед, готовый прыгнуть.

Мотоциклист крутанул руль, чтобы избежать столкновения, задел на маневре краешек газона, затем выжал газ до отказа, заставив мотор буквально взреветь.

Лысый некоторое время смотрел вслед мотоциклисту, исчезнувшему вдали с оглушительным ревом, потом с огорченным видом медленно покачал головой. Геройский крепыш разочарованно ударил кулаком по воздуху. Лысый в знак признательности махнул ему рукой и продолжил свой путь.

Мужчина в минивэне не сводил с него глаз, пока тот не уехал.

Потом он открыл большую сумку ремонтника, лежавшую на пассажирском сиденье. Достал из нее провода и несколько инструментов и поднял мембрану, под которой скрывалось второе дно. Проверил содержимое. Взрыватель был на месте, полный комплект.

Он осторожно снова запаковал сумку, затем вышел из минивэна и направился к входу в здание.

В вестибюле он двинулся прямо к стойке администратора и поприветствовал хостес легким кивком без всякого намека на улыбку.

– На каком лифте можно попасть к электрическому распределителю в подвале? – спросил он намеренно ворчливым тоном.

– У вас есть разрешение? – ответила девушка вопросом на вопрос, профессионально улыбаясь.

Он поднял глаза к небу в знак раздражения.

– Меня вызвал директор технической службы, – буркнул он нетерпеливо.

Улыбка хостес несколько потускнела.

– У вас есть бланк заказа?

– Он не успел его подготовить. Я был на стройке, когда он позвонил мне сегодня во второй половине дня. Он сказал, что это срочно, и настоял, чтобы я приехал.

– Я не могу пропустить вас без разрешения.

– Послушайте, дамочка, в принципе, в это время я уже закачиваю свою работу и сижу дома перед теликом. Но ваш технический директор так настаивал, что я согласился приехать, вот только не надо мне морочить голову вашими бумажками, которых у меня все равно нет.

Улыбка окончательно исчезла с лица хостес. Девушке пришлось сделать над собой усилие, чтобы не потерять самообладания.

– Сожалею, но у нас есть правила…

– Он сказал мне, что будет на месте и встретит меня. Вам только надо ему позвонить.

– Не могли бы назвать его имя?

– Дик Меркли, – произнес он раздраженным голосом.

Девушка, явно чувствовавшая себя не в своей тарелке, сняла трубку и назвала номер своего поста. В ожидании соединения она нервно кусала губы.

– Он не отвечает.

Мужчина шумно вздохнул:

– Можно подумать, мне больше делать нечего.

Теперь хостес уже волновалась не на шутку.

– Я позвоню ему на мобильный.

– Сделайте это побыстрее, иначе я вернусь домой, но предупреждаю: завтра он будет в ярости и вам придется самой с ним разбираться, потому что больше я сюда не поеду. Мне есть чем заняться, нежели терять тут время с вашими идиотскими правилами.

У хостес задрожали руки.

На вызов по мобильной связи… никто не ответил.

Она повесила трубку, закусила губу и замерла в нерешительности.

– Я спешу, дамочка.

Покрасневшее лицо хостес выражало всю ее тревогу.

– Хорошо, я пропущу вас, – сказала она почти шепотом. – Идите ко второму лифту. Электрический распределитель на минус первом уровне, прямо напротив лифта.

11

– Нам лучше остановиться, остановиться прямо сейчас, – сказал я. – Из-за меня вы только теряете время, да и я тоже понапрасну трачу свое; у нас нет оснований давать ФБР и Белому дому какую бы то ни было надежду на то, что мы что-то найдем.

Анна, занятая приготовлением новой порции кофе, замерла на месте.

Очередная, третья сессия «Удаленного видения» тоже не принесла значимых результатов, но Анна явно отказывалась признавать, что мы зашли в тупик. Она упрямо настаивала, чтобы я продолжал.

– У меня не получится, – добавил я. – Напрасный труд. Мне лучше вернуться домой.

Она уставилась на меня и несколько секунд ничего не говорила, затем положила на стол пачку кофе, которую держала в руках, скрестила их на груди и прислонилась к стене.

– У вас не получится, потому что вы в это не верите. Вы все время сомневаетесь. Не только в своих способностях, но и в самом методе, так же как и в существовании предвидения.

Я даже не пытался это отрицать.

– Я не могу с этим бороться, – сказала она. – Я не могу заставить вас поверить. Но без веры в жизни ни в чем нельзя преуспеть.

– Как я могу поверить, если результатов нет?

– Все дело в вашем скептицизме. Это следствие.

– Может быть. С другой стороны, мы ведь не выбираем, во что нам верить…

Она снова задумчиво задержала на мне взгляд.

Нам было не по себе, как паре влюбленных накануне разрыва, которым неловко признать, что между ними больше нет любви.

– Проблема заключается в вашем разуме, – пробормотала она, словно разговаривая сама с собой. – В вашем гиперактивном разуме, бесконечном потоке мыслей… Когда слишком много думаешь, просто тонешь в мыслях… Конечно, разум позволяет нам осознавать действительность, но он также блокирует доступ к другой форме интеллекта, к той форме, которую мы уже почти утратили, за исключением некоторых художников и нескольких ныне еще здравствующих шаманов, затерянных в разных уголках мира. Наш разум приговаривает нас жить в сверхкартезианском мире, пренебрегая другой реальностью, нам недоступной. Чтобы получить доступ к предвидению, нужно заранее погрузить себя в состояние принятия, допустить, что оно существует, даже если на самом деле вам трудно заставить себя поверить в это, а потом отпустить, отпустить вечное стремление все контролировать. Стать рецептором, а не мыслителем. Пока вы пребываете в ментальном мире, экстрасенсорное восприятие купируется. Мышление убивает предчувствие…

Наверное, она была права, но я ничего не мог с собой поделать… Возможно, мне требовалось попрактиковаться в медитации, чтобы научиться освобождаться от своих мыслей, но сейчас было уже слишком поздно.

Анна нахмурилась:

– Но… скажите, разве, когда вы пишете свои книги, вы не отключаете разум, хоть ненадолго? Никогда не поверю, что роман можно написать, опираясь только на мышление. Наверняка случаются моменты, когда вдохновение берет верх. И кстати, вы сами об этом рассказывали в одном из своих интервью, я слышала это собственными ушами… Вдохновение и предвидение очень близки, потому-то я вас и выбрала. Помните, я говорила об этом?

– Да, так и есть.

– В таком случае что вы делаете, чтобы обрести вдохновение?

– Ничего особенного… оно просто приходит, и все…

– Но что вы делаете, чтобы оказаться в состоянии, которое позволяет ему прийти?

– Ох… Ну, прежде всего, я не сижу за столом, это уж точно. Я выхожу, отправляюсь на природу.

– Тогда идем!

– Куда?

– На природу! Чего проще, здесь она кругом. Там немного свежо, но плевать, если мы простудимся – это ради благого дела.

Я схватил пачку бумаги и маркер, натянул куртку и пошел за Анной по длинному темному коридору, не испытывая ни малейшего сожаления от того, что мы наконец выходим из этой мрачной комнаты, где мне все время было не по себе.

Снаружи меня сразу же охватила влажная свежесть деревьев, я был счастлив снова оказаться на открытом воздухе и вдыхать ароматы леса. Если бы мне пришлось сменить профессию, я бы точно выбрал работу лесника: сидеть целый день в кабинете – это не для меня.

– Там, чуть дальше, есть стол, – сказала Анна, взрывая ногами ковер опавших листьев. – Мы иногда обедаем там, когда погода позволяет.

Я пошел вслед за ней среди дубов, сосен и тюльпановых деревьев. Лес казался пленником тумана, который поглотил кроны деревьев и спускался белыми клочьями до самых нижних ветвей.

Мы устроились за деревянным столом под гигантскими ясенями с мощными и гладкими серыми стволами, замершими, словно часовые над кладбищем листвы у наших ног.

– Тимоти, я знаю, вы не чувствуете себя готовым, да и результаты пока не обнадеживают, тем не менее мы должны перейти к реальному делу. День подходит к концу, а значит, нам во что бы то ни стало надо постараться идентифицировать цель.

Я ощутил нарастающую волну страха, но промолчал.

– Я присвою некие координаты месту, на которое нацелился поджигатель, – продолжила она. – Расслабьтесь, не давите на себя, пусть все придет само, просто будьте внимательны к тому, что приходит, хорошо?

– Договорились.

Я, как и прежде, записал свое имя, имя Анны, место, дату и время в правом верхнем углу первого листа из моей стопки белой бумаги. Затем в левой колонке я начал перечислять, предварительно формулируя, чтобы извлечь на свет божий, пресловутые «неблагоприятные помехи»: мои мысли-паразиты и другие чувства, которые обуревали меня в начале сессии.

Мне страшно

Боюсь не справиться

Чувствую, что мне будет стыдно, если опять провалюсь

– Погодите секунду, – вмешалась Анна.

Я поднял глаза:

– Да?

Она уставилась на меня своими голубыми глазами, которые выглядели нереально ярко на фоне коричневатой палитры леса.

– Если вам стыдно потерпеть неудачу, значит вы будете гордиться собой, когда все получится?

– Ну… это же нормально, разве нет?

Она улыбнулась и окинула взглядом окружающий ландшафт.

– Вы видите цветок, вон там, он едва выглядывает из опавших листьев? – спросила она, указывая пальцем на лесной цветок, немного похожий на нарцисс.

– Да.

– Вам удалось разглядеть, какого он цвета?

– Конечно.

– Вы гордитесь этим?

Я пожал плечами:

– С чего бы?

– А если, подойдя поближе, вы бы поняли, что цветок вовсе не того цвета, как вам показалось, вам стало бы стыдно?

– Куда вы клоните?

– В предвидении все происходит примерно так же: нельзя гордиться тем, что получилось, как и стыдиться провала. Это просто естественная способность, сродни зрению или обонянию. У вас возникли трудности, поскольку вы пока не умеете ею пользоваться. Но предвидение работает точно так же, как и все остальное: если вы будете делать гимнастику для глаз, то разовьете остроту зрения, ведь так?

Я нехотя согласился, чувствуя себя несколько униженным. Мое самолюбие пострадало, но в то же время слова Анны освободили меня от тяжкой ноши, которую я сам на себя неосознанно взвалил.

Мы начали сеанс. Анна сообщила мне координаты, я нарисовал идеограмму, изучил ее, простучал кончиком маркера, затем приступил ко второй фазе и дал словесное описание того, что пришло мне в голову.

В какой-то момент предо мной предстал четкий образ.

– Я очень ясно вижу Эмпайр-стейт-билдинг.

– И это…

– Знаю, моя интерпретация… – буркнул я.

Я сделал пометку о ней на листе и двинулся дальше.

Сорок минут спустя я написал резюме и пометил время окончания сеанса.

Цель включает в себя пейзаж, сооружение розового и серого цвета, и я постоянно вижу цифру четыре и справа от нее единицу, а еще там есть зеленое.

Анна молча посмотрела на меня, затем схватила свой телефон и включила его.

– Гленн, это Анна. Возможно, у нас что-то есть…

Через три минуты разговор закончился.

– Они начнут поиски, – сказала она, – среди всех финансовых компаний страны и попробуют найти розово-серое здание, адрес которого включает сорок один.

– Финансовые компании?

– Команда Роберта обнаружила, что в обеих атакованных башнях размещались финансовые конторы, тогда как другие компании в этих зданиях не имели ничего общего друг с другом.

– Понятно.

– Теперь нам остается только ждать.

Мы решили вернуться в лабораторию, чтобы поскучать в тепле. Погода разъяснилась. Голубое небо мелькало тут и там среди белых лохмотьев тумана в верхушках деревьев.

Вдруг я заметил сарыча, сидевшего высоко на ветке. Мне почудилось, будто он смотрит на меня, удивленный тем, что из-за рассеявшегося тумана оказался у всех на виду. В этот миг я испытал чувство дежавю, от которого мне стало не по себе.

Я порылся в памяти, пытаясь обнаружить, в каком месте и при каких обстоятельствах я мог встретить эту хищную птицу, наблюдавшую за мной с верхушки дерева. И ясно осознал: со мной не было ничего подобного. Я просто это придумал, визуализировал, когда писал один из моих романов, шестой или седьмой. Визуализировал образ точно такой же птицы и точно такого же дерева. Только в моей книге их увидел сыщик, который зашел в тупик в ходе расследования преступления. В какой-то момент он оказался в лесу, окутанном туманом, как вдруг, стоило только ему обнаружить ниточку, ведущую к решению дела, туман рассеялся и он заметил сарыча на вершине дерева.

Вернувшись в лабораторию, мы снова заварили кофе.

Я был словно в лихорадке, то и дело спрашивая себя, совпали ли сведения, переданные Анной ФБР, с каким-нибудь реальным местом. Я продолжал сомневаться, но все же надеялся, что произойдет чудо. Сказать по правде, я только этого и ждал!

Время тянулось медленно немилосердно.

Мы расслабились, немного отдохнули, поболтали о том о сем, затем вернулись к теме, которую Анна затронула ранее: к гордости, которую мы испытываем в результате наших действий.

– Согласитесь, – сказал я ей, – нет ничего плохого в том, чтобы гордиться тем, что ты сделал. Гордость также помогает обрести уверенность в себе. В этом нуждаются очень многие…

– Да, конечно. Но, видите ли, если взглянуть на данный вопрос отвлеченно, действительно ли правильно гордиться тем, что тебе удалось что-то сделать? Когда у тебя что-то получается, это значит, что все работает как надо. Это нормально, когда получается то, для чего ты создан. Это, скорее, должно делать тебя счастливым, нежели гордым.

– Вы правда считаете, будто мы созданы для того, чтобы осуществить в жизни то или иное предназначение?

– У меня есть склонность думать, что мы приходим в этот мир с некой миссией, определенной ролью. Каждый из нас. И что в каждом из нас есть талант, позволяющий исполнить эту роль.

– Если посмотреть по сторонам, это не бросается в глаза.

– Потому что большинство людей не осознают в себе ничего подобного. У них есть таланты, о которых они даже не подозревают. Их разум находится в тумане коловращения мира, СМИ, рекламы… Если бы они хорошенько прислушались к тому, что идет из самой глубины их существа, они осознали бы собственное призвание и обнаружили бы, что обладают всеми необходимыми ресурсами, чтобы осуществить его.

– Не уверен, что все способны реализовать свои мечты…

– Но никто не мечтает об одном и том же! Мы все разные! Одни сильнее физически, другие – более чувствительны, третьи умнее, четвертые общительнее… У каждого из нас своя сила и свои слабости.

– Все же у некоторых больше таланта, чем у остальных… Они выбиваются из ряда вон. Когда я читаю тексты Хемингуэя или Стейнбека, я говорю себе, что мне никогда не получить Нобелевскую премию за мои детективы…

Анна поморщилась:

– Те, кто особенно одарен в одной области, могут никуда не годиться в другой, но вы об этом не знаете либо не обращаете на это внимания. Из-за плохой памяти Эйнштейн был неспособен выучить ни один иностранный язык. Великий физик Исаак Ньютон не справился, когда ему доверили управление семейной фермой. Есть и другие блестящие личности, которые, например, совершенно не умеют любить и даже просто испытывать какие бы то ни было теплые чувства по отношению к собственным детям… Стоит ли им завидовать? И это не говоря уже о том, что часть из них «выбивается из ряда вон», если пользоваться вашими словами, потому что нарциссическая травма заставляет их предпринимать нечеловеческие усилия ради того, чтобы блистать и таким образом залечить свою рану, но это тщетная и бесконечная гонка, которая делает их несчастными… Нет, я вас уверяю, тут решительно нечему завидовать.

– Я имел в виду, что…

Меня прервала вибрация телефона Анны.

– Это Гленн, – сказала она.

Я почувствовал, как сильно вдруг забилось мое сердце.

– Гленн, я включу громкую связь, чтобы Тимоти тоже мог вас слышать.

– Хорошо. Добрый вечер, Тимоти.

– Добрый вечер, Гленн. Где вы? У вас очень шумно…

– Я в вертолете. У меня есть новости…

Я затаил дыхание.

– Команда нашла финансовую компанию, которая отвечает вашему описанию. Это «Хантингтон инвестмент компани». Адрес штаб-квартиры – дом номер сорок один по Саут-Хай-стрит в Колумбусе, штат Огайо. Розово-серый небоскреб. Серая надпись с зеленым логотипом.

Мне вдруг почудилось, будто я сплю… Все в точности совпадало с моим резюме из последней сессии. Я был так взволнован, что ничего не ответил.

– Начало, кажется, неплохое, – сказала Анна.

– В самом деле, – ответил Гленн. – Либо это удивительное и досадное совпадение, либо мы попали в точку. Пожарные уже на месте, чтобы организовать эвакуацию и обыскать здание. Наши коллеги из местного отделения ФБР сейчас в пути. Они будут там через несколько секунд. Команда саперов едет издалека, их нужно будет подождать. Я сам будут там примерно через полтора часа.

– Держите нас в курсе, – попросила Анна.

– Я позвоню вам, как только будут новости.

И он повесил трубку.

Я был в двойственном состоянии: одновременно крайне возбужден и потрясен тем, что обещало стать доказательством существования предвидения и таким образом подтвердить эффективность метода. Кроме того, я чувствовал гордость за свой успех…

Анна заметила мою реакцию и не смогла удержаться от улыбки.

– В этом нет ничего необычного, – произнесла она притворно скучающим тоном, чтобы меня поддразнить. – Уметь предвидеть – это нормально…

– Я только что открыл в себе дар, а вы хотите убедить меня, будто это самое обычное дело?!!

Анна вздохнула, покачав головой, но на ее очаровательных губах играла радостная улыбка. Я вдруг ощутил желание поцеловать ее.

12

Полет на вертолете показался Гленну бесконечным. Он просто дрожал от нетерпения на своем сиденье. Что-то подсказывало ему: организатор всех этих поджогов каждый раз оставался неподалеку от очередного выбранного им небоскреба. На безопасном расстоянии, но неподалеку. Разрушение подобного строения представлялось делом настолько феноменальным, что поджигатель наверняка захотел бы полюбоваться своим шедевром. Гленн чувствовал, что если он поспеет вовремя, то инстинкт приведет его к преступнику. Он уже видел, как арестовывает злодея, покончив с серией ужасных терактов, потрясших Америку, и восстановив торжество закона. Гленн был убежден, что закон, установленный лучшими представителями народа, есть самое чистое выражение демократии, он является оплотом общества и гарантом справедливости и равенства. Блюсти уважение к закону – значит сохранять драгоценное благо, которым является демократия.

Гленн укрепился в этом убеждении несколько лет назад, когда побывал в Африке, на земле далеких предков. Он пришел в ужас от презрения к законам и тотальной коррупции, заразивших континент, мешавших его развитию и делавших всех несчастными. Когда закон не соблюдается, единственным действующим правом становится право сильного.

Арестовать поджигателя…

И может быть, после этого дела его заслуги наконец признают. А что, если, с учетом масштабов расследования, его наградит сам президент?..

«Ладно, пора спуститься на землю», – подумал он, бросив взгляд в пустоту за бортом вертолета.

В вертолете он был один, если не считать пилота. Роберт отказался его сопровождать. «Слишком много случайного», – сказал он. Роберт почти не верил в возможности интуиции. Он обратился к Анне Сондерс лишь потому, что этого потребовал президент. Гленн также чувствовал презрение своего напарника к молодому писателю, терзаемому сомнениями. «Этот парень не знает, чего хочет. Как можно на него рассчитывать?» – заявил Коллинз. У Гленна тоже были некоторые сомнения на этот счет. Но сейчас факты говорили о том, что они ошибались, и это не могло не радовать.

Гленну довелось поработать с прежней командой провидцев из Форт-Мида, с теми, кто погиб в катастрофе. Он провел с ними много времени, их вмешательство помогло раскрыть дело о похищении: им удалось довольно точно указать место, где держали жертву. Но Роберт в то время так и не признал этого. «Их описание близко к реальности, – сказал он тогда, – но его можно применить к такому количеству других мест, что это ничего не доказывает». Тем не менее полученные данные все же помогли Гленну задержать подозреваемого. Сопоставив имеющуюся информацию со сведениями провидцев, Гленн сумел напасть на его след.

Вертолет неожиданно тряхнуло, и Гленн ухватился за ручку над головой.

Анна была достойным человеком, он это точно знал. Он сочувствовал ей, ведь она оказалась одна в лаборатории после гибели команды. Учитывая тот факт, что она утратила свои способности к предвидению, это вряд ли было легко. Год за годом она надрывалась, чтобы утвердить бюджеты, необходимые для найма новых провидцев. Почему, когда обращаешься в администрацию, все всегда тянется так долго?

Настоящее чудо, что она находилась в отпуске в момент аварии, иначе она неизбежно погибла бы с остальными. Но оказаться единственной выжившей, должно быть, тоже нелегко. И конечно, это стало источником ужасного чувства вины, как часто случается в подобных обстоятельствах. Гленн злился на себя за то, что даже не соизволил позвонить Анне в то время, чтобы ее поддержать. Следует упомянуть, что сам он был тогда в шоке после смерти матери, унесенной пневмонией. Вторым браком она вышла замуж за испанца и переехала вместе с ним в Севилью, очарованная красотой города и местным стилем жизни. Когда много лет спустя ее муж умер, она осталась жить там же, в стране, которую полюбила с первого взгляда и навеки. Но вскоре здание, где она снимала квартиру, было выкуплено одной крупной компанией. Началось с того, что матери Гленна выставили огромный счет, целое состояние, за незначительный ремонт в квартире. Потом последовал штраф в сто евро за то, что она задержала арендную плату на один час. Всего час… Затем они отравили ей жизнь, затеяв у нее серьезный ремонт, чтобы в конце концов взвинтить плату за квартиру под предлогом того, что эти работы повысили арендную ценность недвижимости. Она была не в состоянии платить больше, поэтому ее выставили на улицу. Пожилая женщина, одна, без пенсии, она ничего не могла снять, несмотря на свои сбережения. Одна подруга в Мадриде приютила ее в комнате для прислуги до лучших времен, пока что-нибудь не подвернется. Это было актом милосердия с ее стороны, но комната не отапливалась, и мать Гленна заболела. В ее годы простуда дала осложнения, и она умерла от пневмонии.

Гленн часто говорил себе, что ее убил не только микроб, но еще и стресс и огорчения от неурядиц с недвижимостью, которые подтачивали ее месяцами. Гленн навел справки и понял, что выдворение матери из квартиры было незаконным. Он хотел подать иск, но, поскольку находился далеко от Испании, это вышло бы слишком сложно и слишком дорого. Невозможность потребовать правосудия долго не давала ему покоя.

– Мы на месте, – сказал пилот.

Вертолет приземлился на поросшую травой лужайку прямо напротив здания, все этажи которого были освещены. Гленн поспешно вышел из кабины и бросился к двоим коллегам, которые встречали его под моросившим дождем. Они кратко, но тепло поприветствовали друг друга. ФБР – это большая семья, и все ее члены, даже не будучи знакомы, разделяют чувство общей принадлежности, которое связывает и сближает их.

– Башня эвакуирована, – сказал один из них.

– Квартал блокирован, – добавил второй.

Гленн окинул взглядом пространство между башней и лужайкой, поросшей травой: все улицы перегорожены предупреждающими лентами.

Где он?

По его телу пробежала дрожь возбуждения при мысли о том, что самый разыскиваемый человек в стране находился совсем рядом, в пределах видимости…

Он внимательно огляделся, прислушиваясь к своему внутреннему голосу. Его взгляд ощупывал каждый тротуар, каждое здание, каждую крышу, каждый автомобиль, каждого зеваку…

Полицейские были практически повсюду, а по ту сторону заграждений – журналисты, фотографы, операторы с видеокамерами и неизбежная толпа зевак со смартфонами в руках, снимавших сцену, на которой пока еще ничего не произошло. Ряды многочисленных полицейских и пожарных машин стояли недалеко от площади. Большие прожекторы направляли мощные потоки света на башню, выделив ее из леса небоскребов делового центра города.

Три команды пожарных держались на разумной дистанции от каждой из видимых сторон башни, с брандспойтами в руках, готовые в любую секунду вмешаться.

Гленн еще раз оглядел театр действий, впитывая атмосферу места и образы участников.

Его здесь больше нет, я это чувствую.

Несомненно, здесь слишком много полиции, слишком много спецслужб… Должно быть, ему пришлось убраться.

Прискорбно…

– Как продвигается обыск? – спросил он.

– Еще не закончился. Если бы наши небоскребы строились из бетона, как в Европе, мы бы сразу начали поиски с подвала. Но поскольку каркас здания из металла, то он расплавится в любом случае, не важно, на каком этаже начнется пожар. А значит, мы должны осмотреть все уровни. Поэтому так долго.

– Вы обыскиваете все этажи одновременно?

Его коллега покачал головой:

– Это слишком рискованно. Если парни окажутся выше уровня возгорания, им конец. Мы двигаемся из подвала и поднимаемся этаж за этажом.

– Приходится прикрывать свой зад, – добавил второй агент.

Гленн согласился, медленно кивнув.

Он больше не сводил глаз с освещенной башни.

Толпа зевак в отдалении безмолвствовала. Только треск полицейских раций прерывал почти благоговейное ожидание развязки.

Гленн закусил губу.

Если мы не арестуем этого мерзавца сегодня вечером, то хотя бы вовремя найдем его чертов взрыватель!

Дождь усилился, вода стекала по лицу агента.

– Как продвигаются поиски? – спросил он.

Полицейский вызвал своего коллегу в башне и переадресовал вопрос ему.

– Мы на восьмом этаже, – ответил он.

– В подвале ничего не нашли?

– Нет.

Гленн огорченно кивнул.

Худший из возможных сценариев. Если придется обыскать все тридцать или даже тридцать пять этажей здания, нам ни за что не успеть до того, как сработает детонатор…

Вдруг его телефон завибрировал.

Коллинз.

– Да, Роберт?

– Ты в Колумбусе?

– Только что прибыл.

– Можешь возвращаться.

Сердце Гленна замерло.

– Что случилось?

– Пожар в здании в Вэлли-Фордж, в Пенсильвании. Штаб-квартира «Вэнгард».

После короткой паузы Роберт спокойно добавил, будто поворачивая нож в ране:

– Финансовая контора…

Гленну показалось, что почва уходит у него из-под ног.

Сокрушительное поражение…

Жестокое разочарование.

Смущение из-за того, что придется объявить, что квартал оцепили напрасно…

Какой стыд…

Пожарные, полицейские, минеры, журналисты…

До свидания, дамы и господа, всем спасибо, все свободны…

* * *

– Очень жаль.

Анна говорила искренне, но к чему мне было ее сочувствие. Я ощущал такое же разочарование и обиду, какие испытывает ребенок, когда у него отбирают все его игрушки сразу после того, как он развернул их рождественским утром. Черт возьми! А я-то радовался, что наконец-то что-то нашел…

– А в адресе здания не было цифры сорок один? – попытался я уточнить.

– Нет.

– Или хотя бы четверки или единицы?

Она покачала головой.

– И даже в индексе?

– Нет, – прошептала она. – Было лишь обычное серое и розовое. Но, как вы и говорили…

– Таких зданий много.

Она кивнула.

Я был раздавлен.

Разозлен.

Сокрушен при мысли о том, что могли быть новые жертвы.

Чувствовал себя ничтожеством.

– Не знаю, что вам сказать, – выдохнула Анна.

– Тут не о чем говорить.

– Я понимаю ваше огорчение…

Я ничего не ответил.

– Что ж, – сказала она, – это провал, я этого не отрицаю. Возможно, я ошиблась, заставив вас перейти к реальной цели до того, как вы преуспели в тренировках, но в то же время нужно было срочно попытаться что-то сделать…

– Я на вас не сержусь, вам не в чем себя упрекать.

Молчание.

– Практика предвидения, – вновь продолжила Анна после долгой паузы, – требует умения отпускать, а это очень непривычно в нашем обществе, где разум стремится все контролировать. Я хочу сказать, что… в этой ситуации нормально потерпеть поражение в самом начале. В любом случае провал – это часть обучения… неудачи составляют часть жизни. Нельзя совершить что-то великое с первой попытки. Секрет успеха в том, чтобы уделять больше внимания нашим действиям, а не их результату. Когда думаешь о том, чтобы сделать все правильно, результат в конце концов всегда оправдывает первоначальные ожидания, но при условии, что фокус будет не на нем. Черчилль любил повторять: успех – это умение двигаться от неудачи к неудаче, не теряя энтузиазма.

Я посмотрел на нее:

– Спасибо, Анна. Все, что вы говорите, справедливо, но сейчас совершенно особые обстоятельства. Всем, кто участвует в этом деле, нужны результаты, и результаты немедленные. Это гонка на опережение, и ставки в ней очень высоки. На кону жизни людей. Нельзя позволить себе собирать команды, посылая их по ложным адресам. Это просто… непродуктивно. Неприемлемо. Я не знаю, существует ли интуиция, не знаю, работает ли «Удаленное видение», но вот что для меня несомненно: произошла ошибка с действующим лицом.

Анна из деликатности ничего не ответила и не предприняла, чтобы меня удержать.

Она отвезла меня в отель.

На следующее утро, на заре, я сел в первый самолет до Нью-Йорка.

Парой часов позже я вышел из такси на Бернс-стрит и в самом скверном настроении поволок свой чемодан на колесиках по выщербленному тротуару в сторону дома. Разумеется, большего и не требовалось, чтобы встревожить мою симпатичную рыжую соседку, которая явилась с очередной попыткой соблазнить меня еще до того, как я успел толкнуть калитку своего садика.

– Наш защитник экологии снова мотался на Гавайи? – спросила она со смехом.

– Нет, в Вашингтон, округ Колумбия. Не очень веселая поездка выдалась.

– Надо думать. И погода, наверное, была поганая.

– Ты даже не представляешь!

– Как раз наоборот. Моя любимая вчера ездила в Вашингтон. Вы даже могли встретиться.

– Твоя любимая?

Она кивнула. Я был так удивлен, что, по всей вероятности, не сумел этого скрыть.

– Слушай, ну у тебя и видок, – сказала она с лукавой улыбкой на губах.

– Я не знал, что ты… ну… би.

– Что ты такое говоришь! Я не би! Я всегда была только с женщинами.

– О… Прости… я… я этого не ожидал. То есть я хочу сказать… это не проблема…

Заметив мое замешательство, она засмеялась. Она даже представить себе не могла, что мое смущение не имело никакого отношения к ее ориентации, но происходило исключительно из-за моего страшного многомесячного заблуждения. Как мог я так ошибаться насчет ее чувств ко мне? И только потому, что она заговаривала со мной всякий раз, как я появлялся перед ее окнами…

Зайдя в квартиру, я бросил презрительный взгляд на свое отражение в большом зеркале в прихожей и заварил себе чашку чая.

Сколько раз в моей жизни ошибочная интерпретация фактов и поступков других людей уводила меня по ложному следу? Сколько раз она подталкивала меня к тому, чтобы принять неверные решения, проявить предвзятость в той или иной ситуации? Как это повлияло на мой жизненный путь?

Я подумал о Кристен, моей бывшей девушке. То, что толкнуло меня расстаться с ней, имело ли оно какую-то связь с реальностью… или это лишь неверная интерпретация наших отношений, которые заставляли меня страдать? Разве можно теперь об этом узнать…

Я попытался выбросить все это из головы.

Я позвонил коучу по медиатренингу и назначил срочную встречу. Мы договорились на пять часов вечера прямо сегодня.

Я попытался подготовиться к рассказу о моей последней книге в передаче Опры. В голову пришла идея составить список каверзных вопросов, которые она могла бы мне задать, и придумать к ним меткие ответы. Но мысли все время возвращались к Кристен.

К полудню я не выдержал. Мне надо было знать.

Она ответила после первого же гудка, явно удивленная моим звонком, тем не менее в хорошем настроении и расположенная поболтать. Мы обменялись несколькими взаимными комплиментами, потом я прощупал почву.

– У тебя сейчас кто-то есть?

Короткая пауза.

– Да. И ты его знаешь, это Кристофер.

– Кристофер Рубин?!

– Он самый.

Нонсенс! Кристофер Рубин – сосед Кристен, расслабленный до невозможности тип, всегда в кроссовках, джинсах и растянутых свитшотах. Этот парень был полной противоположностью мужчинам, среди которых она обычно вращалась, одетым с иголочки красавчикам, увивавшимся вокруг нее, как осы над вареньем во время летнего завтрака в саду.

– Мне казалось, тебе нравятся только типы, которые по уик-эндам щеголяют в костюмах от «Армани».

– Конечно нет. Я всегда предпочитала тех мужчин, кто не относится к себе слишком серьезно.

Я не мог в это поверить.

В любом случае мне нужно было обратиться к истинному мотиву моего звонка.

– Я вот о чем хотел с тобой поговорить. Это покажется тебе странным, но я хочу, чтобы ты знала: я звоню не для того, чтобы упрекнуть тебя в чем бы то ни было, вовсе нет. Я с некоторого времени задаю себе вопрос и…

– Что тебя интересует?

– Ладно, как раз перед тем, как мы расстались, я…

– Перед тем, как ты меня бросил. Признай это.

– Гм… да, так и есть. Перед тем как я тебя бросил, ты отменила, один за другим, два ужина, два свидания, одно – у меня, другое – в ресторане. И оба раза ты сделала это, отправив на мой номер короткое сообщение. Типа, их написали в спешке. Не знаю, помнишь ли ты об этом…

– Конечно помню.

– Хорошо, так вот я никогда не спрашивал тебя, почему ты отменила свидания… В тот момент я пытался объяснить себе случившееся тем, что тебя все достало, что ты не хотела продолжения, что я вовсе не твой тип, в конце концов, и что таким образом ты решила дать мне понять, что между нами все кончено…

– Какая чушь! Ты спроецировал на меня свой образ действий, мой дорогой! Это было бы трусостью. Мы, женщины, так не делаем. Если мы хотим положить конец отношениям, то просто говорим об этом.

Я выдержал удар.

– А сообщения…

– Все очень просто: в первый раз меня задержала срочная работа. Нужно было досконально пересмотреть дело клиента и подготовить его уже к следующему утру. Я помню об этом, потому что отправила тебе сообщение прямо с планерки. На следующий день, поспав всего четыре часа, я примчалась в контору, чтобы все закончить. Так что, как видишь, у меня просто не было времени, чтобы подумать о тебе. Во второй раз все было еще хлеще. Моего отца срочно госпитализировали. Пока его оперировали, я оставалась в его палате. Пользоваться мобильными там запрещено, но я все-таки включила свой, чтобы быстренько отправить тебе эсэмэску. Такое сложно забыть. После операции прогноз отца был неопределенным целых три дня. Он выкарабкался, но я за это время вся извелась. В такие моменты понимаешь, что наша жизнь висит на волоске… Вот почему не стоит относиться к ней всерьез.

13

Уолл-стрит падал. Чикаго падал. Лондон падал. Токио падал. Париж падал. Франкфурт падал…

Барри Кантор сложил номер «Уолл-стрит джорнел» и оттолкнул стопку свежих газет, лежавших на столе.

Вся пресса трубила о том, что поджигатель атаковал финансовые компании, составлявшие значительную часть мировой экономики… Подвергнуть их нападению означало играть с опорами карточного домика.

Барри Кантор снял трубку телефона и набрал номер президента. Он должен был воспользоваться очевидным провалом лаборатории в Форт-Миде, чтобы убедить его наконец закрыть этот дорогостоящий проект.

* * *

Штаб-квартира ФБР, Вашингтон, округ Колумбия

Роберт Коллинз едва вышел из туалета, когда увидел, что на его служебном телефоне мигает красная лампочка. В тот же момент завибрировал его мобильный.

– Коллинз.

– Джессика, из центральной. Я только что оставила вам сообщение на офисном номере.

– В чем дело?

– Тревога в одном из небоскребов Бостона: только что было передано сообщение об эвакуации, и продолжает играть музыка из «Зова предков». Там сейчас разгар рабочего дня, в башне полно народу. Началась давка. Много пострадавших.

– Название и адрес здания.

– «Тур-Стейт-стрит», дом номер один по Линкольн-стрит, Бостон, Массачусетс.

Коллинз мгновенно отключился и набрал номер инженера, которому было поручено отслеживать информацию о взломе аудиосистем башен.

– Стэн?

– Да.

– Это Коллинз. Началось, у нас новое нападение. Срочно пиши адрес: «Тур-Стейт-стрит», дом номер один по Линкольн-стрит, в Бостоне, Массачусетс. Музыку все еще передают. Вычисли этого гада и локализуй его как можно скорее.

– Уже занимаюсь, – сказал Стэн и повесил трубку.

Роберт стукнул кулаком по столу.

– Попался! – воскликнул он, сжав челюсти.

Дело о поджогах башен было как раз для него. Роберт знал это с самого начала. Только он его раскроет, и никто другой. Ни дурацкие «удаленные провидцы», ни Гленн с его идиотскими предчувствиями. Здесь решали только логика и разум.

Когда Роберт представил, как Гленн накануне переполошил всех попусту в Колумбусе, в то время как загорелась башня в Вэлли-Фордж, он поздравил себя с тем, что отказался ехать с ним. Фиаско в Колумбусе принесло ему некоторое удовлетворение. Он не гордился этим, но так оно и было.

Поджигатель сейчас находился в Бостоне…. Вчера вечером в Вэлли-Фордж, а на следующее утро уже в пятистах километрах оттуда? Едва ли он действовал один, если только не организовал все тщательнейшим образом за несколько месяцев до первого поджога. Маловероятно.

Ищи, Стэн, ищи.

Роберт нервно забарабанил пальцами по столу, потом встал, подошел к окну, начал ходить туда-сюда по кабинету. Сейчас он не мог ничего сделать, ему оставалось только ждать, а он ненавидел это больше всего на свете.

Давай, Стэн, ищи.

Он чувствовал себя словно в клетке, как танцор хип-хопа, которого заставили два часа медитировать в позе лотоса.

Наконец телефон на столе зазвонил – и он метнулся к нему.

– Да, Стэн!

– Есть, я его вычислил.

– Ну же, говори адрес.

– Это в Массачусетсе, город Соммервиль, дом номер два по Сентрал-стрит. Последний этаж, квартира двадцать три. Это в десяти минутах от Бостона.

– Принято, отправляю кавалерию.

* * *

Четырнадцать минут спустя пятеро бойцов SWAT[8], элитного подразделения ФБР, бесшумно проникли в невзрачное трехэтажное здание в пригороде Бостона, в то время как семеро других незаметно заняли позиции снаружи. Командир отряда ловко продвигался вверх по лестнице, за ним по пятам шли его люди, все в масках и шлемах, одетые в черное с ног до головы, в полной боевой выкладке, бронежилетах и с пистолетами-пулеметами МП-10 в руках.

Поднявшись на последний этаж, стараясь не производить ни малейшего шума, он выждал паузу, затем медленно проник в темный коридор, напрягая все органы чувств, и оказался перед дверью с номером двадцать три. Он прислушался, тщетно попытался разглядеть хоть что-нибудь через замочную скважину, затем сделал знак штатному подрывнику. Тот бесшумно подошел и аккуратно приладил заряд взрывчатки на дверь. Бойцы отступили, сгруппировались в позицию для атаки и навели оружие на дверь в ожидании сигнала.

Командир сделал глубокий вдох. Этот решающий момент всегда был самым волнующим в таких операциях. И самым опасным. Он готовился подать сигнал, который станет точкой невозврата, после него все будет происходить очень быстро. Необходимо было мгновенно мобилизовать всю свою энергию в предельной концентрации, чтобы одним взглядом охватить место действия, всех его участников, оценить опасность и принять правильное решение за долю секунды, чтобы нейтрализовать злоумышленников, по возможности сохранив им жизнь. А если получится, то и собственные…

Он посмотрел на своих людей. Все были готовы.

Командир сделал знак – и подрывник привел механизм в действие.

Раздался страшный грохот, дверь разлетелась на куски с оглушительным шумом, который предположительно должен был ошеломить злодея до беспамятства. В этот момент командир почувствовал такой выброс адреналина, какого ему не могло дать никакое другое занятие на свете. Он бросился внутрь первым, бойцы за ним, под душераздирающие крики, несущиеся из квартиры.

Полумрак.

Задернутые шторы.

Звериный запах.

Две человеческие фигуры справа на кровати. Рук не видно. Худший из сценариев.

– Руки вверх! – выкрикнул он, целясь из автомата.

Мысленно он дал им секунду, перед тем как выстрелить. Из-под одеяла немедленно появились голые руки.

– Не шевелиться!

Он держал этих двоих на мушке, пока ребята из его отряда рассредоточивались по другим комнатам.

– Здесь чисто! – крикнул один из них.

– Чисто! – крикнул второй.

– В других комнатах никого нет! – подытожил третий.

Через мгновение все пятеро снова собрались вместе, и каждый навел оружие на кровать.

– Встаньте о-о-очень медленно, держа руки над головой!

К своему изумлению, командир отряда увидел, как из-под одеяла выбрались двое молодых людей, голые и дрожащие, парень и девушка, которым не было и двадцати. Они медленно попятились, пока не уперлись в стену. У девушки подергивались губы и в глазах стояли слезы. Тщетно пытаясь прикрыть обнаженное тело, она неловко скрещивала ноги и выставляла локти перед грудью, все еще продолжая держать руки вверх.

Паренек был в ужасе. Он дрожал всем телом.

Контраст между их хрупкой наготой и здоровенными полицейскими, вооруженными до зубов, был слишком очевиден и нелеп. Командир отряда даже спросил себя, не ошиблись ли они дверью, но он был в себе уверен. Неужели в таком случае ошибку допустили коллеги из Вашингтона?

Он взял халат, валявшийся на стуле, и бросил его девушке:

– Прикройтесь.

Девушка не заставила себя упрашивать и мгновенно закуталась в него, все еще продолжая всхлипывать.

Парень начал бормотать что-то неразборчивое, едва не плача, слова застревали у него в горле.

– Повторите громче!

Перепуганный, умоляюще выпучив глаза, юнец наконец выдавил из себя:

– Я… я… Мне жаль… я не хотел… ничего плохого… клянусь… это… была… просто шутка.

14

Оставшись в лаборатории Форт-Мида в одиночестве, Анна испытывала крайнюю озабоченность. Провал Тимоти Фишера и его отъезд все усложнили. Если лаборатория не сумеет выполнить просьбу президента, ему будет трудно обосновать ее бюджет на будущий год в сенате, который и так был вечно недоволен этой статьей расходов. Если, конечно, президент и вовсе не откажется поддерживать исследования. Поиски финансирования с самого начала были предметом сложных переговоров. Проект всегда оказывался под прицелом двух противостоящих групп сената: ультрарелигиозной, для которой искатели из «Звездных врат» были нарушителями замысла Божьего, и ультрарационалистов, которым вся эта затея с провидцами представлялась просто чушью собачьей.

И вот впервые возник риск оказаться в по-настоящему тупиковой ситуации.

Теперь, когда Анна утратила способность к предвидению, ее провал в попытке обучить нового «удаленного провидца» угрожал непосредственно ей самой, а кроме того, компрометировал весь проект в целом. Она могла оказаться в роли обвиняемой.

Анна медленно откинулась на спинку кресла и глубоко вздохнула.

Тимоти ее разочаровал. Она верила в его потенциал и считала, что он сможет довольно быстро овладеть методикой и затем применить ее на деле. Почему он все время проваливался? В его последней визуализации не подтвердилось ничего, и это доставило явное удовольствие Роберту Коллинзу, который и без того не скрывал своего скептицизма.

В отчаянии она в очередной раз взяла документы, где записала все, что касалось последнего разрушенного здания, и снова внимательно перечитала их в надежде обнаружить хоть какую-то связь, пусть даже и косвенную, с заключением Тимоти по этому объекту.

Где, черт возьми, могла скрываться эта несчастная цифра «сорок один»? А что, если главное управление предприятия находилось на сорок первом этаже? Нет, не то: Коллинз сказал, что это был не небоскреб, а комплекс зданий, выстроенных скорее вширь, чем ввысь. Быть может, в таком случае это количество их офисов в мире? Они должны быть почти повсюду. Анна набрала в «Гугле» запрос: «Вэнгард» – и запустила поиск. В первой строчке выскочил официальный веб-сайт компании. Она кликнула на него и перешла на страницу с отделениями компании. Как и ожидалось, она увидела список офисов. Сердце Анны забилось сильнее, когда она обнаружила четыре отделения в Соединенных Штатах. За границей она насчитала пятнадцать, что в сумме составило девятнадцать. Никаких «сорока одного».

Она вернулась на страницу с результатами поиска, и ей пришла в голову мысль открыть вкладку «Видео». Десятки результатов, связанных с «Вэнгард», появились на экране. По большей части это были интервью с первыми лицами компании, с финансистами, экономистами. Видео, размещенное Си-эн-эн, называлось «Пожар в „Вэнгард” с высоты птичьего полета». Она кликнула на него.

Съемки производились с дрона или с вертолета. Сначала здание было видно издалека. Языки пламени разрывали ночную мглу посреди темной зоны, по всей вероятности лесного массива за пределами города. Затем камера приблизилась и медленно сделала круг, облетев весь комплекс на расстоянии. Стало ясно, что он состоял из небольшой группы строений, пяти или шести, связанных между собой и теперь охваченных огнем. Камера медленно набрала высоту, чтобы снять всю картину пожара. Анна подумала о перепуганных служащих, которые наверняка эвакуировались в панике, разбежавшись по окрестным лесам. А сколько из них, оказавшись в окружении пламени, так и остались на месте? Огонь во все времена был одной из самых пугающих стихий для человека.

Анна не могла отвести взгляд от экрана, словно очарованная этим мрачным зрелищем. Но вдруг ее сердце сжалось, когда на нем появился очередной общий вид комплекса. Она окаменела, и ей стало трудно дышать.

Расположение зданий было довольно своеобразным. На кадрах, сделанных сверху, Анна обнаружила, что они составляли охваченную огнем цифру «четыре» посреди леса. Построенная рядом с ними бетонированная парковка, освещенная разогнавшим мрак огнем, походила на цифру «один».

15

Большой красивый кабинет Барри Кантора в Белом доме был залит солнцем. Через высокие стекла можно было любоваться деревьями в нарядном, ухоженном саду. Этот высокий потолок с лепниной и элегантным карнизом, эти дверные проемы, украшенные резными пилястрами с небольшими капителями, кремовые стены с белыми деревянными панелями напоминали жилище великого Гэтсби. Гленн уже несколько раз бывал здесь, но каждый раз испытывал одинаковое волнение оттого, что находился в нескольких шагах от Овального кабинета президента.

Толстый ковер поглощал звуки, согласуясь с общей вневременной атмосферой покоя и контрастируя с динамичностью советника президента.

– Не радуйтесь раньше времени, – сказал Роберт Коллинз своим хриплым голосом, – метеорологи обещают, что сегодня вечером снова будет туман.

Гленн подавил улыбку. Роберт впал в мрачное настроение с того момента, как его великолепная идея выследить преступника при помощи компьютера, с которого тот взламывал системы безопасности сгоревших зданий, привела к аресту банального шутника. Что касалось поджигателя штаб-квартиры «Вэнгард», то он был очень осторожен и не оставил после себя никаких следов в сети.

Барри Кантор сел за небольшой стол из красного дерева и взял слово:

– Цель нашего собрания – решить, что делать дальше. Миссис Сондерс, вы говорите, что ваш провидец все-таки был прав в своем описании цели…

– Это так, – подтвердила Анна. – В его заключении указывалось серо-розовое строение и наличие поблизости от него цифр «четыре» и «один». Вот фотография с воздуха комплекса зданий «Вэнгард» в Вэлли-Фордж. Все строения на самом деле розовые и серые и своим расположением формируют четверку, а парковка рядом с ними выглядит как единица.

Кантор взял фотографию и посмотрел на нее.

– Это кажется мне неоспоримым, – сказал он. – В таком случае почему вы взяли ложный след?

– Мы неправильно интерпретировали описание Тимоти Фишера, – ответил Гленн. – Мы приняли за очевидный факт то, что «сорок один» означает адрес, к тому же выяснилось, что такая финансовая компания в розово-сером здании и цифрой «сорок один» в адресе существует. Это, безусловно, и привело к ошибке.

– В этом вся проблема «Удаленного видения», – поспешил вмешаться Роберт. – Оно дает сырую информацию, с которой непонятно, что делать.

Барри Кантор задумчиво покачал головой:

– Именно в этом ЦРУ часто упрекало провидцев из проекта «Звездные врата»: много верных предвидений, но неясно, как их использовать…

Анна никак не отреагировала на эти слова.

– У нас все равно нет никаких других следов, – сказал Гленн. – Уж лучше информация, которую следует расшифровать, чем совсем никакой.

– Соглашусь. По-моему, это очевидно, – поддержал Гленна Барри Кантор. – Надо вызвать Фишера и продолжать.

– Я попробую убедить его вернуться, – предложила Анна.

Кантор нахмурился:

– Убедить его?

– Он считает, что провалился; неудача совершенно выбила его из колеи. И потом, он должен готовиться к телепередаче. Его пригласили к Опре Уинфри, съемки должны состояться через несколько дней. Короче, он хлопнул дверью. Ничего не гарантирую, но попытаюсь заставить его изменить свое решение.

– Разумеется, он уехал, считая, что потерпел поражение, – резюмировал Кантор. – А значит, когда вы расскажете ему об успехе, он не устоит перед искушением возобновить работу.

Роберт пожал плечами:

– Мы теряем время, гоняясь за строптивым провидцем.

– Вы тоже несете за это ответственность, – с укором произнесла Анна. – Вы были настроены против него с самого начала.

– Надо убедить его вернуться, – согласился Гленн, поворачиваясь к своему коллеге. – У нас нет выбора: мы оба знаем, что на разборку завалов уйдет не меньше недели, а потом еще несколько недель, прежде чем эксперты смогут начать работу. Но сколько зданий за это время сожжет этот псих? Сколько людей погибнет?

– На сегодняшний день, – буркнул Роберт, – нет никакой информации о погибших.

– Мы узнаем об этом, только когда разберем завалы. Ты готов рискнуть и подождать?

На некоторое время повисло молчание, которое нарушил Роберт. Опустив глаза, он нехотя произнес:

– Что ж, продолжим с Фишером. Но в таком случае не будем терять времени, дадим ему ЛСД.

Гленн посмотрел на Анну, лицо которой сразу омрачилось.

– Мы уже говорили об этом, – сказала она ледяным тоном. – Я не отступлюсь от своих слов.

– Этого требует ситуация, – возразил Роберт.

– Это совершенно исключено, – заявила она.

– Здесь всем известно, что ЛСД многократно усиливает интуицию.

– А также что из-за этого наркотика жизнь у людей летит ко всем чертям, – ответила она.

– Это не тяжелый наркотик, – вмешался Барри Кантор. – С нескольких доз не формируется зависимость.

– Вот именно, – поддакнул Роберт.

– Дело совсем в другом, и вы отлично это знаете. Вы знаете, какие совершенно особенные последствия ждут Фишера в случае употребления ЛСД. Вы, как и я, знаете, что это положит конец его карьере писателя.

Снова возникла неловкая пауза.

– Ситуация серьезная, – вдруг произнес Кантор. – Уолл-стрит на грани катастрофы, это может повлечь обвал рынков во всем мире. Президенту звонили премьер-министр Японии, французский президент, немецкий канцлер и множество руководителей других стран. Мы должны сделать все, чтобы остановить этого ненормального как можно скорее.

– Да, но это не повод причинять вред кому бы то ни было, – возразила Анна. – Я решительно протестую.

– На кону интересы государства, миссис Сондерс, – призвал ее к здравомыслию Кантор. – Этот поджигатель угрожает равновесию нашего общества.

Анна посмотрела ему прямо в глаза:

– У нас тут не диктатура. В этой стране уважение к частной жизни превалирует над интересами государства.

Она замолчала, и в комнате снова воцарилась тишина. Гленн сказал себе, что Анна отлично выступила: вряд ли советник президента станет подвергать сомнению один из постулатов демократии, тем более в стенах Белого дома.

– В любом случае, – произнес Кантор, – надо, чтобы Фишер вернулся.

– Если он решил сделать перерыв, чтобы подготовиться к передаче Опры, – заявил Роберт, – нам придется попотеть, чтобы он захотел вернуться…

– Так некстати эта программа… – произнес Гленн.

– Думайте сами, каким образом вы решите эту проблему, – приказал Кантор.

– Мы постараемся, – ответил Коллинз.

– Мне нужны не старания, а результат.

* * *

Сидя за столом перед окном своей маленькой квартиры, я не мог отвести глаз от экрана компьютера. Мне позвонила Анна и сообщила новость, так что я захотел лично убедиться, увидеть собственными глазами место, разрозненные детали которого мне, судя по всему, удалось ухватить.

Но спутниковое изображение штаб-квартиры «Вэнгард» в «Гугле», пусть даже оно в самом деле неплохо подходило к моему заключению, не вызвало у меня никаких ассоциаций, оно никак не соответствовало внутренним образам, которые я смог составить во время сеанса «Удаленного видения». Я ничего здесь не узнавал, не визуализировал его таким, каким оно было в реальности. Я просто идентифицировал отдельные элементы, которые его составляли, фрагменты, лишенные какого бы то ни было значения.

Я спросил «Гугл» о расстоянии, разделявшем Форт-Мид и Вэлли-Фордж. Сто восемьдесят километров! Хорошо, пусть по прямой будет сто пятьдесят. Я должен был признать, что предварительные объяснения Анны по поводу того, как предположительно работает интуиция, оказались недостаточными для того, чтобы удовлетворить мое любопытство и восполнить пробелы в моих познаниях об этом предмете. Каким образом мой разум может получить доступ к объекту, расположенному на расстоянии в сто пятьдесят километров от того места, где я нахожусь?

Да и был ли это мой разум? В какой-то момент информация об этом объекте оказалась в моей голове, стало быть, мое сознание имело к ней доступ. Но как? Я снова и снова задавал себе этот вопрос, пытаясь рассмотреть разные возможности, но чем дольше я пытался найти рациональные объяснения, тем больше мной овладевало смущение оттого, что я не способен их найти.

Единственно возможный ответ ставил под сомнение все, что, как мне казалось, я знал о себе, своей жизни, собственном понимании мира и Вселенной. До сих пор я представлял свое сознание как плод мозговой активности: оно было результатом деятельности моего мозга. Но если это так, каким образом оно получило доступ к объектам, расположенным в ста пятидесяти километрах от моего мозга? Ответ мог быть только один, ответ, который грозил пошатнуть все, в чем я доселе был уверен: мое сознание переместилось в искомое место, чтобы собрать о нем информацию.

Все вдруг закружилось вокруг меня, словно я оказался в эпицентре циклона, пока я осознавал возможные последствия своего открытия: если мое сознание могло перемещаться в другое место, то действительно ли оно находится в моей черепной коробке? А что, если оно существует независимо от моего тела, что тогда в действительности представляет собой мое сознание?

16

Никаких новостей из всех трех мест происшествий. И что совсем уж необычно, по-прежнему никаких требований от поджигателя. Как это можно объяснить?

Роберт Коллинз не переносил, когда ему приходилось сидеть на месте. Он кипел от злости, как «феррари», застрявший в бесконечной пробке.

В кабинет, неслышно ступая, вошел Гленн. Как ему удавалось сохранять спокойствие в подобных обстоятельствах? Гленн был из тех людей, которые, начнись в их доме пожар, пропылесосят гостиную, прежде чем вызвать пожарных.

– У меня хорошая новость, – сказал он.

– Ты решил досрочно выйти в отставку?

– Я уговорил Тимоти Фишера вернуться еще на один день.

Роберт поднял бровь:

– Только на один?

– Да.

– То есть вот так – он ненадолго заедет, а потом снова отчалит?

– Увы, да.

– Нам тут не до его разъездов.

– Ему нужно готовиться к передаче.

– Ну конечно, это же гораздо важнее, чем арестовать врага общества номер один.

– Роберт…

– У тебя все?

Гленн прислонился к подоконнику:

– Я изучил продолжительность музыкальной трансляции перед началом каждого поджога.

– Ты опять про эту музыку?

– Время трансляции значительно отличается от здания к зданию.

– Случайность.

Гленн покачал головой:

– Такой профи, как этот поджигатель, ничего не оставляет на волю случая.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Похоже, он ждет столько, сколько потребуется, чтобы все сотрудники эвакуировались… Этот парень не хочет убивать, ему нужно разрушить компании и дестабилизировать нашу экономическую модель. Это означает, что он присутствует на местах поджогов, устраиваясь так, чтобы наблюдать за эвакуацией зданий. Если нам удастся оказаться на месте сразу же после того, как поступит сигнал тревоги, я уверен, что мы сможем его схватить.

Роберт пожал плечами:

– Есть тысячи мест, откуда видно вход в любой деловой центр.

– Само собой, но получить доступ в каждое из них невозможно. Так что он должен находиться в общественном месте: в баре, в ресторане, на площади или просто на улице.

– И что с того, хитроумный ты наш? Думаешь, ты сможешь идентифицировать его среди тысяч бегущих из здания и сотен зевак, которые за этим наблюдают?

Вместо ответа Гленн сунул в рот зефирно-шоколадного мишку.

* * *

Я снова оказался в Форт-Миде. Два часа назад по электронной почте я предупредил коуча из Института медиатренингов о том, что должен перенести нашу встречу. Мне не хватило смелости сказать ему об этом по телефону.

День клонился к вечеру, в парке возле лаборатории было очень хорошо; как и в прошлый мой приезд, по земле опять стелился туман, но на сей раз менее густой. Мы устроились за тем же деревянным столом под большими ясенями. Я снова ощутил приятный запах подлеска и услышал птичий щебет.

Анна попросила Гленна и Роберта дать нам спокойно провести сеанс, они подчинились, хотя Роберт и выказал свое нетерпение раздраженным жестом. И все же они ушли и унесли с собой свое беспокойство. С нами осталось лишь мое – поскольку я чувствовал прежнее давление ответственности, а успех моей предыдущей сессии многократно увеличивал ожидания, связанные со мной.

– Мы попробуем перейти к третьей фазе, – сказала Анна.

– Что это значит?

– Как вам известно, первая фаза подразумевает открытие природы цели посредством рисования идеограммы. Во второй фазе вы входите в контакт с целью посредством ощущений и образов, которые начинаете улавливать. В третьей фазе вы установите форму цели в трех измерениях и набросаете изображения, чтобы воспроизвести ее.

– На всякий случай хочу предупредить: как художник, я полный ноль.

– Это не имеет никакого значения, за вас будет рисовать маркер.

– Как скажете…

– Третья фаза начнется, когда вы будете готовы, когда ваше раскрытие цели будет достаточным.

– И… как я об этом узнаю?

– В определенный момент у вас появится основное ОМ – основное определяющее мнение. По сути, это четкое представление о цели, которое возникает у вас, когда вы собираете его чувственные характеристики. Это знак того, что вы достаточно открыты по отношению к цели, чтобы суметь установить ее форму.

– Хорошо, принято…

– Вы готовы?

Передо мной лежала стопка листов белой бумаги, в руке я держал маркер. Я глубоко вдохнул свежий лесной воздух, чтобы расслабиться и прогнать прочь все, что меня тревожило. До моего слуха донеслось тихое щебетание птиц в ветвях больших деревьев, окутанных легкой дымкой тумана, который мягко стелился по лесу.

– Можно приступать, – произнес я.

– Вперед.

Как обычно, я записал наши с Анной имена, место и время начала сеанса в верхнем правом углу листка, затем обозначил в левой колонке мысли и эмоции, которые меня смущали.

– Цель, – сказала Анна, – это новое здание, нападение на которое сейчас разрабатывает поджигатель.

Она дала мне координаты, только что присвоенные данному объекту, и я позволил своей руке начать действовать…

Мне понадобилось добрых полчаса, чтобы пройти две первых фазы и установить, что целью являлась некая конструкция, исключительно рукотворное сооружение, твердое, холодное, металлическое, остекленное, большое, высокое, и что в ней было голубое и прозрачное. В какой-то момент я начал ходить по кругу и выдавал в основном синонимы. И странным образом мне стало не по себе. Как будто что-то во мне отталкивало эту цель.

– Мне не нравится это место. Оно… какое-то гнилое…

– Вы хотите сказать, что конструкция в плохом состоянии?

– Нет, оно плохое из-за того, чем занимаются те, кто там работает. Или занимались. Я чувствую множество разных эмоций: тревогу, тоску, печаль. Это место словно пропитано ими. У меня такое впечатление, что с нашей целью связано много злобы и даже ненависти. Я ощущаю их так, как будто сам нахожусь там сейчас, среди них…

– В какой-то степени так и есть… В «Удаленном видении» это называется чувством присутствия цели и указывает на очень большое раскрытие. Это чувство и есть основное ОМ. Запишите его в центре листа.

Я сделал то, о чем она меня попросила.

– Теперь, – сказала Анна, – представьте, что вы находитесь напротив цели.

– Ок. Представляю… Я уже там…

– На каком вы расстоянии?

– Я бы сказал, метрах в пятидесяти.

– На что здание похоже?

– Ну…

– Пусть ваша рука чиркает то, что вы заметили…

– Вы будете разочарованы, я правда рисую как осел.

– Все в порядке, это не важно.

Я принялся воспроизводить обрывки образа, который возник в моем сознании, но одна мысль о том, что мне нужно перевести их в рисунок, меня затормаживала, настолько бездарным я был в этом отношении. Просто какой-то изобразительный инвалид.

– Хорошо, – сказала Анна в какой-то момент, чтобы прекратить мои мучения. – Вот что надо сделать: поставьте кончик маркера в центр листка, затем закройте глаза и позвольте вашей руке рисовать маленькие спирали. Да, вот так… Теперь, когда ваша рука в движении, пусть она продолжает вычерчивать эти спиральки, а вы тем временем сконцентрируйтесь на восприятии цели и дайте возможность вашей руке руководствоваться тем, что вы видите, не задавая вопросов. Вот так… очень хорошо…

Ее техника работала: импульсивные движения разблокировали мою руку, и, когда я наконец открыл глаза, я увидел набросок, который все же более или менее походил на то, что я визуализировал.

– Отлично, – похвалила меня Анна. – Теперь вам нужно представить, что вы переместились к другой стороне здания, и начать все заново. Но я попрошу вас отойти подальше, может быть метров на сто, и записать то, что вы видите вокруг.

– Согласен.

Мне показалось, что на этот раз доступ к цели дался мне гораздо проще, а сделать набросок вышло куда легче.

Боковое изображение башни «Барклайс» в окружении других зданий

– Хорошо, – сказала Анна. – Представьте себе, что вы великан, затем закройте глаза и вытяните руку перед собой, чтобы дотронуться до цели и посмотреть, какую информацию вы сможете получить.

Тогда я вообразил себя стоящим напротив здания такой же высоты, что и я сам, в непосредственной близости от него; я вытянул руку, чтобы коснуться его, ощупать, почувствовать.

– В некоторых местах оно шершавое, – проговорил я, – в других – гладкое, и… я вижу голубую птицу и… только что откуда-то возникло слово «АДМИРАЛ»… а еще я вижу мужчину… с голым торсом, в красных плавках… он поднимается по лестнице. Думаете, это все интерпретации?

Анна покачала головой:

– Нет, я так не думаю. Не в этой фазе. Раскрытие явно очень велико, вы узнали о цели очень много… Но вернемся к зданию. Опишите, что еще вы заметили.

Как ни странно, но тот факт, что я протянул перед собой руку, ощупывая цель, – это было всего лишь ментальной проекцией – помог мне получить доступ к дополнительным образам.

– Оно высокое: узкое и высокое. В сущности, это башня, огромная башня, но к основанию она расширяется, словно стоит на постаменте.

– Что еще вы видите?

– Синее, много синего.

– Башня синяя?

Я засомневался. Я вытянул вперед обе руки и ощупал виртуальную башню перед собой, как делают слепые, чтобы понять, что за предмет перед ними находится.

– Не думаю, что вся башня синяя… нет… но синий цвет там точно есть, я уверен.

– Отлично. Что-то еще?

Я попытался собрать побольше информации… но тщетно.

– Полагаю, вряд ли получится узнать что-нибудь еще…

Анна задумалась на несколько секунд, а затем сказала:

– Очень хорошо. На этом и остановимся. Я оставлю вас, чтобы вы написали резюме и указали время окончания сеанса. Схожу за нашими друзьями.

Через несколько минут они вернулись втроем. Анна прислонилась к стволу ясеня, агенты подошли к столу: Гленн сунул руки в карманы, Роберт скрестил их на груди, остановившись чуть дальше.

– Должен вам сказать, что я не знаю, насколько полезна моя информация, – признался я.

Они смотрели на меня, никак не реагируя.

Я откашлялся:

– Так вот. По-моему, здание представляет собой небоскреб в окружении плотной городской застройки, возможно, вокруг него стоят другие башни. Никаких природных элементов, никакой воды. Там есть что-то синее, а характерные приметы здания таковы: твердое, холодное, металлическое, остекленное, большое, высокое и есть некоторая прозрачность. Не знаю, чем занимаются его работники, но там полно тревоги, печали, злобы и напряжения. Может быть, даже ненависти. Внутри цели или вокруг нее.

Я бросил быстрый взгляд на Гленна и Коллинза. Они сохраняли неподвижность.

– Еще я увидел голубую птицу, слово «АДМИРАЛ» и человека в красных плавках, который поднимался по лестнице.

Я снова посмотрел на них. Лица обоих не выражали решительно ничего.

– Ну вот, – сказал я. – Это все.

Гробовое молчание.

Анна показала им мои каракули:

– Возможно, это поможет идентифицировать башню среди деловых центров страны…

Роберт закатил глаза, но не произнес ни слова. Мне пришла в голову мысль, не заставила ли его Анна поклясться, что он будет молчать. Однако выражение его лица объяснило мне все весьма красноречиво.

Гленн, в свою очередь, довольно непринужденно заговорил, явно стараясь казаться любезным, так что его слова прозвучали с каким-то отечески-покровительственным оттенком, что раздражало куда больше, нежели формальная вежливость. Ему тоже пришлось быть кратким, чтобы не обидеть меня.

– Я не совсем уверен, что эти детали могут нам пригодиться в том виде, в каком вы их представили… Может быть, есть что-то еще?

Я отрицательно мотнул головой.

– Ввиду того, – сказал он, – что в каждом американском городе есть деловой центр, состоящий из небоскребов, а ваш набросок похож примерно на все, что можно увидеть… где угодно, это будет… хм, нелегко.

– Я плохо рисую, – ответил я, – но образ башни у меня в голове выглядит довольно четко. Думаю, что я мог бы ее узнать, если бы увидел.

Гленн покачал головой с расстроенным видом:

– Если нам придется раздобыть и показать вам фотографии тысяч небоскребов, чтобы вы смогли опознать один из них, это займет вечность…

– А что насчет «Адмирала», – вмешался Роберт, – в каком он был мундире? В белом?

– Не могу сказать. В сущности, я уловил только слово, но не форму.

– Адмирал и много синего – это наводит на мысль о море, конечно же. Прибрежный город?

– Трудно сказать: я не обнаружил никакой воды рядом с целью. Конечно, это не означает, что город не может быть прибрежным, но в таком случае башня расположена не рядом с водой.

Вновь воцарилось молчание.

– А еще была голубая птица и человек в красных плавках? – уточнил Гленн.

– Да.

– Зимой? – спросил Роберт. – В таком случае цель находится на Багамах, а не у нас!

– Это же налоговый рай, – проговорил Гленн со смехом, – там должно быть немало финансовых контор!

– На самом деле, – вмешался я, – птица больше похожа на хищную, чем на райскую.

Роберт поморщился.

– Ладно, – сказал он с довольно бодрым видом, – будем работать с тем, что есть.

Он взял свой смартфон и позвонил.

– Составьте мне список всех финансовых компаний, расположенных на улицах, названных в честь адмиралов, или с названиями, похожими на фамилии известных адмиралов. Срочно!

– Или, – вмешался Гленн, – на логотипе компании может быть адмирал?..

– Адмирал на логотипе? – недоверчиво спросил Роберт.

– Да, например, адмирал Родни или адмирал Нельсон.

Роберт в отчаянии посмотрел на него.

– Мы ищем контору трейдеров, которые рубят бабки, а не компашку винокуров, которые гонят светлый ром.

Гленн улыбнулся:

– Точно, этих парней больше интересуют акции, а не плантации.

Вдруг Анна воскликнула:

– Смотрите, бабочка!

Все подняли глаза. Анна показывала на бабочку, порхавшую вокруг нас.

– И что с того?

– Есть бабочка, которая называется белым адмиралом! Место может иметь связь с бабочкой!

После некоторого колебания Роберт снова взялся за телефон.

– Добавьте к поискам финансовые конторы с логотипами в виде бабочек, а также те, чье название или адрес имеют к этому отношение…

– Не стоит, – прервал я его. – Думаю, я знаю, где это.

Все повернулись ко мне.

– Бабочка белый адмирал – символ Нью-Йорка.

Поначалу никто не отреагировал.

– Бабочка? – наконец произнес Роберт с гримасой недоверия. – Символ Нью-Йорка – бабочка?

Я кивнул:

– Более того, это официальный символ, но да, об этом знают только ньюйоркцы, а еще… на флаге города изображен голубой орел.

* * *

Через полтора часа мы летели на вертолете над Манхэттеном в лучах заходящего солнца. Гленн и Роберт попытались показать мне фотографии башен Нью-Йорка из интернета, но ни одна из них не была похожа на ту, что я визуализировал, снимки были сделаны с других ракурсов.

– Не надоело еще летать между Нью-Йорком и Форт-Мидом? – крикнул Роберт, пытаясь перекричать шум винтов. – Вам надо бы достать проездной!

Силы правопорядка и городские пожарные были предупреждены, все находились начеку и ждали наших инструкций. Пилот потребовал, чтобы мы выключили мобильные телефоны, и передавал наши указания по бортовому радио.

– Ищите, – вдруг сказал он мне. – Поднимается туман, это опасно, мы не можем болтаться здесь вечно.

Ищу я, ищу… Как, по его мнению, я должен был искать? Я не сводил глаз с леса небоскребов у нас под ногами. Я осматривал его со всех сторон, рыская взглядом по нагромождению башен в поисках образа, который запечатлел в своей памяти. Это было нелегко, потому что я видел его при дневном свете, а сейчас город погружался в вечерние сумерки. Повсюду загорались тысячи огней, так что это не имело ничего общего…

В обычное время я, конечно, был бы в восторге от ночного полета над Манхэттеном. Но сейчас я был предельно напряжен, чтобы вовремя засечь цель, и переживал при мысли о провале. Все на борту вертолета испытывали напряжение, я прямо чувствовал это, так же как ощущал эффект этого напряжения всем своим телом: мою грудную клетку сдавило, горло сжалось, а мощная вибрация винтов неприятно отзывалась в черепной коробке.

Вертолет методично прочесывал небо над городом, с востока на запад и обратно, медленно поднимаясь к северу и ложась набок при каждом повороте. Но я был слишком поглощен своей миссией, чтобы испугаться.

Эти бесчисленные башни очень походили друг на друга, безликие все как одна, скучные до невозможности и, таким образом, не поддающиеся опознанию. Лишь некоторые из них выбивались из общего ряда, выглядя очень знакомыми. Прежде всего, первая башня Всемирного торгового центра по левую руку, затем, чуть выше к северу, Эмпайр-стейт-билдинг, а еще выше – Крайслер-билдинг. Я опознал местонахождение Вашингтон-Сквер-парка, который появился как разверстая темная дыра. Я узнал жилую башню в доме номер 432 по Парк-авеню, похожую на ванильную вафельную трубочку, узкую и высокую, затем мы оказались над Центральным парком.

– Поднимемся к восточной части парка, – предложил пилот.

Чем дольше мы прочесывали кварталы, тем больше я осознавал бесполезность этой затеи. Башни перепутались в своем несказанном уродстве. По мере того как они сменялись перед моими глазами, тревога все сильнее сжимала мне горло и я все отчетливее осознавал реальность: каким бы точным ни казалось мне мое представление о цели, я никогда не опознаю ее в этих бетонных джунглях.

В северной части Центрального парка небоскребов стало меньше.

– Сделаем полукруг, – обратился я к пилоту, – и опустимся в западной части парка. Вы не могли бы лететь помедленнее? Из-за скорости мне не удается все хорошенько рассмотреть…

– Конечно.

Вертолет заложил вираж до Гудзона, затем двинулся, снижаясь, в южном направлении.

Я снова всматривался в каждое здание, но безуспешно.

Долетев до южной границы парка, вертолет вновь принялся барражировать парк с запада на восток и с востока на запад.

Едва завидев ее, я понял, что это она.

– Вот! – крикнул я, показывая на свою находку пальцем. – Вот эта башня, вот она…

И в тот момент, когда на самой ее вершине я прочел ярко освещенное название – «Барклайс»! – в глаза мне бросился логотип.

Голубой орел.

– Это она! Я уверен!

Мое сердце билось со скоростью сто пятьдесят ударов в минуту. Я находился в крайнем возбуждении, тело сотрясала нервная дрожь.

Башня со всех сторон была окружена себе подобными, поэтому я и не заметил ее раньше.

– Срочно вызывай базу, – крикнул Роберт пилоту.

Все затаили дыхание, однако в вертолете чувствовалось сильнейшее возбуждение каждого из членов команды.

Выполняя приказ, пилот включил громкоговоритель, в нем что-то затрещало, и затем раздался голос:

– Принято. Передаю информацию. Оставайтесь на связи.

Вертолет подлетел поближе к башне «Барклайс», сохраняя высоту. Над крышей здания плавало облако тумана, окружая его белой вуалью.

Нам пришлось подождать секунд тридцать-сорок, прежде чем на линии снова раздался треск.

– Они уже знают, – произнес скрипучий голос. – Мне сообщили, что сигнал тревоги поступил тридцать восемь минут назад. Башня уже эвакуирована.

– Черт! – выругался Роберт, стукнув кулаком по ладони левой руки.

Я был одновременно разочарован, но и рад, что людей из башни успели эвакуировать, и счастлив оттого, что мое предвидение подтвердилось. И все же разочарование доминировало…

– Смотрите, – вдруг крикнула Анна. – На крыше человек!

Туманное покрывало немного раздвинулось, и в самом деле на вершине небоскреба возник силуэт человека. Это был мужчина в странном одеянии, напоминавший римлянина в тоге. Он вытянул руки в нашем направлении и замахал ими.

– О боже! – воскликнула Анна. – Пожар уже начался…

Клубы дыма, смешиваясь с туманом, медленно поднимались над башней.

Я был потрясен.

– Ему не спастись, – сказал ошеломленный Гленн.

Роберт покачал головой:

– Для него это конец.

– Нужно подобрать его! Садитесь на крышу! – велела Анна пилоту.

– Это невозможно.

– Конечно возможно! Смотрите, сколько там места!

– Слишком опасно!

– И что, теперь мы позволим ему погибнуть у нас на глазах! Не тратьте время зря, спускайтесь!

Пилот помотал головой:

– Поглядите сами: из лифтовых шахт уже идет дым. Это затрудняет видимость, и так низкую из-за тумана. Маневр слишком сложен, я не смогу сесть.

– Тогда спустите ему веревку, – попросила Анна, – или как там эта штука у вас называется. Должен же быть какой-то способ забрать его на борт.

– Вертолет оборудован веревочной лестницей, но она находится снаружи. Этот человек не сможет подняться на борт. Трос, удерживающий лестницу, закреплен на днище вертолета и никак не связан с дверью. Данная конструкция используется исключительно для перемещения военных по воздуху на небольшие расстояния и не предназначена для того, чтобы с ее помощью проникали в кабину.

– Он мог бы забраться хотя бы на лестницу, – сказал я, – и затем мы отвезли бы его куда-нибудь.

– Это сумасшествие – перемещать его вот так, по воздуху, – возразил пилот. – Его будет болтать во все стороны. Он же не тренированный военный, он сорвется.

– Лучше попытаться, чем обрекать его на верную смерть! – вышла из себя Анна.

Ее голос прозвучал в кабине так громко, что с ним мог бы сравниться лишь рев винтов вертолета.

Анна была права. Мы не могли просто улететь, ничего не сделав. Это было невозможно…

– Дым сгущается, – снова произнес пилот. – Это очень опасно. Даже если не брать в расчет жар, который поднимается из лифтовых шахт, и огонь, который может вырваться из них в любой момент. В одиночку я не возьму на себя ответственность подвергнуть каждого из нас такой опасности.

Возникло минутное колебание, пока все мы осознавали, что речь идет о наших собственных жизнях…

– Я… я готова рискнуть, – проговорила Анна довольно неуверенно.

Гленн с совершенно несчастным видом покачал головой и сжал губы. Его явно раздирали жестокие внутренние противоречия. И все же спустя несколько мгновений он медленно опустил подбородок.

– Я тоже, – сказал он.

Что до меня, то мне было страшно, очень страшно. Но готов ли я на самом деле принять тот факт, что невинный человек погибнет из-за моего нежелания идти на риск? Смогу ли я нормально жить, имея такое на совести?

– Я тоже, – произнес я, едва шевеля губами.

По правде говоря, в этот миг больше всего на свете я мечтал лишь о том, чтобы как можно скорее убраться подальше от чертовой башни и почувствовать под ногами земную твердь.

Все взгляды обратились к Коллинзу.

Его лицо было напряжено и серьезно. Он смотрел прямо перед собой, молчаливый и непроницаемый.

– Сейчас или никогда, – требовал ответа пилот. – Дым стал еще гуще.

Все члены команды не сводили глаз с Коллинза.

– Роберт? – окликнула его Анна.

Он даже не пошевелился.

Все мы словно приклеились к его губам.

Тогда я осознал, что втайне надеялся на его отказ, надеялся, что он возьмет на себя ответственность за гибель приговоренного, одновременно избавив меня от мук совести. Мне тут же стало стыдно за собственный эгоизм, и я изо всех сил пожелал, чтобы Роберт тоже согласился.

– Хорошо, – наконец выдавил он.

– Я попытаюсь, – сказал пилот. – Если вы не умеете молиться, у вас тридцать секунд, чтобы научиться.

Гленн перекрестился.

Анна закусила нижнюю губу.

Вертолет медленно приблизился к крыше башни, одновременно снижаясь. Черный дым, окружая нас со всех сторон, лизал стекла кабины.

Внутри стояла мертвая тишина.

Вертолет завис на месте в добром десятке метров над крышей.

Пилот потянул рукоятку, и я увидел сквозь частично остекленное дно кабины, как под нами разворачивается веревочная лестница.

Теперь я мог получше рассмотреть мужчину. Ему было лет сорок, он закутался в кусок ткани, как в шаль.

Пилот взял в руку микрофон. Его голос раздался над крышей.

– Поднимитесь на первую ступеньку лестницы, затем хватайтесь покрепче, – приказал он. – Не пытайтесь подниматься выше. Я повторяю: не поднимайтесь по ступенькам. Просто держитесь, мы перенесем вас в безопасное место.

Мужчина не заставил себя упрашивать. Он вцепился в одну из ступенек лестницы и поставил ноги на нижнюю перекладину, что немедленно вызвало эффект маятника.

Больше он не мог удерживать ткань, в которую был завернут, и та соскользнула на крышу.

На нем были плавки.

Красные.

17

Все, кто находился на борту вертолета, затаили дыхание. Машина поднялась немного выше, затем медленно, очень медленно переместилась вбок. Мы тонули в клубах дыма, и я спрашивал себя, как пилоту удается вести вертолет. Когда мы отклонились от края башни, человек повис над бездной. Мысленно представив себя на его месте, я немедленно почувствовал страшное головокружение. Не в состоянии оторвать взгляда от спасенного, я пришел в ужас от одной мысли, что тот может не удержаться. Вертолет медленно поднялся, чтобы облететь соседние башни, нависавшие над нами. Клубы черного дыма уступили место туману, словно нарочно обернувшему нас белой ватой, чтобы не дать нам разглядеть опасные места.

В кабине стояла звенящая тишина. Все побледнели.

Гленн, как и я, смотрел на спасенного через небольшое стекло в днище вертолета. Анна закрыла лицо руками. Роберт уставился куда-то вдаль.

Туман был настолько густым, что мне даже не удавалось разглядеть конец веревочной лестницы. Я опасался, что мы можем налететь на какую-нибудь из башен. Пилот управлял вертолетом почти вслепую, уповая на то, что хорошо запомнил расположение соседних небоскребов, более высоких, чем «Барклайс». С комом в горле я начинал сожалеть о помощи, которую мы решили оказать. Мы все поплатимся за это собственной жизнью, неизбежно…

Я снова посмотрел под ноги, но веревочная лестница скрылась в тумане, исчезнув из виду…

– Это нормально, что так сильно запахло керосином? – поинтересовался я.

Мне ответил лишь рев винтов. Пилот явно был занят другими делами.

– Причина в том, что мы поднимаемся слишком медленно, – сказал он наконец отсутствующим тоном.

– Как часто происходят крушения вертолетов? – спросил Гленн.

– Заткнись, – ответил ему Роберт.

От того, что я вдруг увидел, у меня кровь застыла в жилах.

Анна испустила душераздирающий крик.

Веревочная лестница снова показалась из тумана. Но на ней никого не было, она просто вяло болталась из стороны в сторону.

– Что случилось? – крикнул пилот.

Я ощущал себя словно парализованным, неспособным передать весь ужас ситуации.

Анна зарыдала в тишине, закрыв лицо руками. Гленн выглядел совершенно подавленным.

– Что случилось? – повторил пилот громким голосом.

– Они плачут, потому что этот тип упал, – спокойно сказал Роберт.

Бесчувственность Роберта вызвала в моей груди волну возмущения.

– И потому что они болваны, – добавил он.

Все взгляды обратились на него.

– Этот тип упал с метра или двух, – сказал Роберт, – ну, может, с трех. Если он сломал себе лодыжку, значит он растяпа. Не стоит так переживать…

– Смотрите! – крикнул я. – Там, слева!

Сквозь небольшой просвет в тумане мы увидели мужчину в красных плавках на крыше одной из соседних башен.

– Вы знали, что он отцепился? – спросил я пилота.

– Ответ отрицательный. Я планировал опустить его на одну из башен второй линии. Те, что расположены ближе к «Барклайс», могут пострадать во время обрушения. Я вызвал базу, чтобы ему открыли выход с крыши.

Анна вытерла слезы, стекавшие по ее щекам.

– Черт… – сказал Гленн, выдохнув весь воздух, скопившийся в его легких. – Не могу прийти в себя…

– У меня тоже все еще нехорошо в желудке, – заявил я следом за ним.

– Я все спрашиваю себя, что этот тип делал на крыше «Барклайс» в плавках? – заявил Гленн.

Роберт пожал плечами:

– Там, наверное, есть сауна или бассейн на последнем этаже. Такое часто бывает в офисных зданиях.

– И теперь, – предположил Гленн, – ему придется спуститься через всю башню почти голышом, и это как раз во время закрытия офисов. Представляете, каково ему?.. Не хотел бы я оказаться на его месте.

Роберт улыбнулся:

– Он может сказать, что банк оставил его без штанов.

Взрыв общего смеха стал желанным выходом для накопившихся эмоций.

Но мои мысли витали где-то очень далеко.

Я был совершенно сбит с толку тем, что только что осознал: во время сеанса предвидения, часом или двумя ранее, человек в красных плавках еще не поднимался по лестнице… Мое сознание не только переместилось в пространстве, чтобы визуализировать событие на расстоянии, оно также переместилось во времени, позволив мне получить информацию о будущем.

18

Час на ужин. Пилот отказался лететь в Форт-Мид ночью, да еще в таком тумане. Анна была вынуждена ночевать в Нью-Йорке и решила, что останется здесь на весь следующий день, чтобы поработать со мной. Поскольку я предполагал, что попрощаюсь с ними в конце дня, стоило использовать это время максимально эффективно, а не тратить его на бесполезные перелеты. Гленн попросил местное отделение ФБР выделить нам помещение на двадцать четыре часа. Мы отправились туда после ужина, чтобы возобновить сеанс «Удаленного видения», продвигаясь все дальше в освоении методики. На следующее утро, на рассвете, мы должны были встретиться с Гленном и Робертом, чтобы предоставить им результаты сеанса.

Я изнывал от любопытства перед следующим этапом и был воодушевлен близким реваншем. Бесполезность моего последнего сеанса, впрочем весьма удачного, сильно меня удручала. Однако разочарование подталкивало к тому, чтобы продолжить. Я хотел закончить на волне успеха.

Помимо помещения для занятий, ФБР забронировало нам с Анной еще две комнаты в отеле на Манхэттене, недалеко от местного отделения бюро, чтобы мне не пришлось мотаться в Квинс и обратно не в самое подходящее время. Ночевать в отеле, хотя мой собственный дом находился не так уж далеко, мне показалось довольно странным решением, но в этой гонке на счету была каждая минута.

Гленн и Роберт отправились на встречу с коллегами к месту пожара. Мы с Анной решили быстро поужинать, прежде чем заняться работой.

Когда ко мне в Нью-Йорк приезжали друзья, я обычно водил их в свой любимый мексиканский ресторан, из которого открывался невероятный вид на огни Манхэттена. Но в тот вечер мы хотели забыть о небоскребах во время еды. Так что мы нашли убежище в маленьком очень уютном ресторанчике с дружелюбной атмосферой, полосатыми кремово-коричневыми обоями на стенах и созвездием небольших ламп в медно-красных абажурах, источавших золотистый свет. Нас усадили в удобные кресла современного дизайна из венге, обитые серым бархатом.

– Я крайне огорчен тем, что мои предвидения ни к чему не привели.

– Я тоже. Мы опоздали совсем чуть-чуть, – сказала Анна с бокалом мерло из долины Напа в руке.

Мы чокнулись за успех пожарных Нью-Йорка: башня «Барклайс» была выжжена огнем, но все же не рухнула. Несколько человек, правда, пострадали в чудовищной давке, возникшей во время эвакуации.

– Пролетая сейчас над городом, я осознал, насколько сильно выражена его мужская идентичность, – заметил я. – Все эти вертикально торчащие небоскребы, выстроенные и расположенные до ужаса рационально, без всякого чувства красоты и гармонии. Только бетон и металл, это грубо, холодно… да еще их так много…

Анна улыбнулась.

Я сделал глоток красного вина. Яркая фруктовая нотка во вкусе с нюансами подлеска.

– И все же, – сказала Анна, – изначально Нью-Йорк был довольно женственным местом. Скотт Фицджеральд называл его «зеленой грудью Нового Света»…

– А теперь это самая большая городская агломерация Соединенных Штатов, сеть забитых уличных магистралей, небоскребы, насколько хватает глаз, Уолл-стрит…

– Мужские качества всегда ценятся, в соревновании без них не обойтись. Но женщины выигрывают в смысле вечности. Мать-природа еще возьмет свое…

Нам принесли еду. Тушеную говядину – для меня, лазанью с овощами – для Анны.

Ресторан был полон, но атмосфера по-прежнему оставалась интимной.

– Кстати, вот еще… – сказал я. – Я совершенно сбит с толку тем, что смог предвидеть будущее событие. Если честно… это лишено смысла, это попросту невозможно, потому что будущего в настоящий момент не существует. Ерунда какая-то…

Анна адресовала мне легкую улыбку; ее сияющие глаза, казалось, освещали матовую кожу лица.

– Да, поначалу это может сбить с толку. Но вы разберетесь, вот увидите…

Она взяла приборы и приступила к лазанье.

Я вопросительно посмотрел на нее:

– С вами такое бывало?

– Да, сотни раз в лаборатории.

– Я не могу в это поверить, уж простите. С чего вдруг мне привиделся этот тип в красных плавках? Ведь как-то он попал ко мне в голову. Либо это совпадение, либо я брежу… не знаю, что еще сказать.

Она не ответила.

– Но вы же понимаете, что это невозможно, – продолжал я.

– В лаборатории, – ответила она, – предсказывали даже исторические события, например нападение на фрегат ВМС США «Старк» в мае 1987 года, детально описанное в Форт-Миде… за два дня до того, как это случилось.

Я покачал головой:

– Не могу в это поверить. Это просто невозможно…

Она не отреагировала на мои слова и, не глядя на меня, продолжала жевать свою лазанью. Мое неверие решительно ее не беспокоило.

– …Согласно вашему видению Вселенной и времени.

Я положил вилку на стол.

– Вы это о чем?

– Вы считаете, что живете в понятном стабильном мире, в котором происходят события, разворачивающиеся из прошлого в будущее.

– Ну да… по-моему, это очевидно.

Она ничего не ответила, и я добавил:

– Я, конечно, не утверждаю, что прямо все стабильно. В мире есть инертные вещи, камни, например, и другие объекты, а также живые существа, они движутся, действуют, стареют с течением времени и в конце концов умирают.

– То есть вы рассматриваете время как продолжительное линейное течение событий, которые следуют одно за другим в неизменном мире, основанном на неподвижных вещах вроде материальных объектов.

– Да, в каком-то смысле.

– Все же это не совсем то, что происходит в реальности…

– Но…

– В сущности, все это не точно.

Если есть на свете что-то, что меня действительно бесит, так это отрицание очевидного. Это как если бы она с жаром убеждала меня, что ее черный пуловер на самом деле желтого цвета.

– Есть вещи, которые трудно признать, – сказала она, – и тем не менее они истинны. Случается, что наши чувства нас обманывают, наше восприятие оказывается ложным, а наши представления о тех или иных вещах не имеют ничего общего с реальностью.

– В какой-то мере, да, я с этим сталкивался…

– Достаточно посмотреть на небо, чтобы увидеть, что солнце явно вращается вокруг нас. Когда Коперник в шестнадцатом веке заявил, что это не так, но никто ему не поверил, его теория даже вызвала всеобщее возмущение. А примерно сто лет спустя Галилея приговорили к тюремному заключению за то, что он доказал, что Коперник был прав. Целого века оказалось недостаточно, чтобы изменить устоявшееся мнение… Судьи Святой инквизиции даже обязали Галилея отречься от собственных слов, заставив его признать, что Земля неподвижна. Но очевидцы сообщали, что украдкой он все же буркнул в бороду: «И все-таки она вертится!»

– Да, но сегодня, к счастью, церковь уже не контролирует науку.

– Для ошибочных предрассудков не нужна церковь. Хотя бы потому, что видимость иногда обманчива. Когда мы летели на вертолете из Форт-Мида, небо было светло-голубым, а под нами оказалось море облаков, белых облаков, сформировавших плотную массу, сквозь которую было невозможно разглядеть землю. Когда я была ребенком, я думала, что могла бы прыгать на них, как на толстом матрасе.

– Я тоже!

– Но когда мы спускались над Манхэттеном, мы пролетели сквозь эти облака, которые в тот момент выглядели как очень тонкая и легкая дымка с торчащими из нее башнями. Эта дымка, похожая на пар, не имеет ничего общего со слоями белой материи: на самом деле она представляет собой облако микроскопических капель воды, находящихся во взвешенном состоянии в воздухе, легких и прозрачных. То, что казалось нам плотным веществом, когда мы были детьми, в действительности есть не что иное, как пустота, заполненная частицами воды.

Анна легонько стукнула ладонью по столу, послышался глухой хлопок.

– Вы думаете, – сказала она, – что этот стол представляет собой твердый инертный объект…

– С этим трудно поспорить.

– И все же это не так.

Я снова почувствовал растущее во мне раздражение.

– Материя состоит из атомов, собранных в молекулы. Так что стол, определенно, твердый.

– Но если бы ваш взгляд был достаточно острым, чтобы различить все эти атомы и то, что их составляет, вы бы также увидели еще кое-что, очень похожее на дымку: девяносто девять целых девяносто девять сотых процента объема атома состоит из пустоты, в которой плавают довольно отдаленные друг от друга элементарные частицы и облако электронов… А в мире частиц все состоит из вибраций и волн. В нем нет ничего неподвижного. Даже пустота между частицами в высшей степени заряжена энергией: там нет места ничему инертному. Все эти частицы находятся в постоянном взаимодействии друг с другом. Самый твердый камень в действительности представляет собой вибрацию полей, взаимодействие сил, которые дают нам иллюзию стабильности, но по природе своей они эфемерны, и этот камень снова станет пылью.

Она ненадолго замолчала, а потом добавила:

– Мир – не скопление предметов, это сеть событий.

И она пристально посмотрела на меня своими голубыми глазами, словно хотела придать своим словам больше веса.

Мир – не скопление предметов, это сеть событий.

Ясное дело, это никак не соответствовало моему образу мыслей об устройстве мира… события! Кроме того, осознавать, что в основе Вселенной находятся твердые вещества… это как-то успокаивает.

Очевидно, Анна прочла мои мысли, потому что она снова взялась за свое:

– Ничто не пребывает в покое, все непостоянно, как говорят буддисты.

Я неуверенно кивнул.

В ресторане было полно народу, официантки летали от стола к столу, принимая заказы и подавая блюда.

– Тем не менее это не объясняет, как можно визуализировать будущее, – сказал я.

– Понять это непросто.

– И все-таки давайте попробуем, – предложил я ей со смехом.

Она с наслаждением отпила вина и сделала глубокий вдох.

– В девятнадцатом веке физики полагали, что в общих чертах поняли, как устроен мир. Их вычисления оказывались верными, с некоторыми допущениями, и они предлагали нам холодное механистичное видение Вселенной: материя состояла из атомов, которые собирались в молекулы, как кубики в детской игре, их положение и скорость можно было точно вычислить, гравитация объяснялась законами Ньютона, а газ подчинялся законам термодинамики. Время текло постоянно и непрерывно, Вселенная представлялась чем-то вроде гигантского механизма, где одно цепляется за другое и может быть объяснено чередованием причин и следствий, в высшей степени предсказуемых. Это видение мира было настолько скучным, что породило движение романтизма в литературе, музыке и живописи: художники хотели вернуть себе свою жизнь, свои чувства и не знать заранее, когда они влюбятся! Затем, в самом начале двадцатого века, такие физики, как Макс Планк и Луи де Бройль, заинтересовались бесконечно малым миром и открыли, что атомы в действительности состоят из куда более мелких частиц… которые не подчиняются законам классической физики! Так родилась квантовая физика. Механистическое видение мира рухнуло, увлекая за собой в небытие уверенность классических физиков.

– Но какое отношение это имеет ко времени?

– Прежде классическая физика принимала понимание времени, унаследованное от Исаака Ньютона, времени, текущего размеренно и постоянно в любой точке Вселенной. Но вслед за Планком и де Бройлем, в 1905 году, Эйнштейн доказал, что на время влияет масса тела и его скорость. Это было совершенно невероятное открытие, которое ставило под вопрос решительно все, тем не менее оно никак не повлияло на нашу жизнь. Все осталось по-прежнему, будто бы ничего не произошло…

– А… почему открытие Эйнштейна ставило все под вопрос?

– Потому что теперь мы знаем: если взять два сверхточных часовых механизма, поместить один на равнине, а другой на вершине горы и немного подождать, то можно констатировать, что они показывают разные значения – в горах время течет быстрее.

– Правда?

– Правда.

– Но… в таком случае какие же часы показывают правильное время?

– В этом-то и вопрос! А ответ заключается в том, что не существует правильного времени, потому что бывает разное время.

– Но это бред! Не может быть нескольких времен… в одно и то же время!

– Тем не менее таковы измерения. Впрочем, об этом известно тем, кто занимается разработкой системы GPS. Спутники, которые они запускают, находятся на приличном расстоянии от Земли, так что время там течет медленнее. Инженерам приходится закладывать в свои программы постоянную коррекцию времени на часах GPS, чтобы иметь возможность нивелировать разницу во времени, иначе спутник будет отклоняться от курса минимум на десять метров в минуту!

– Я никогда об этом не слышал.

– Приведу еще один пример. Представьте себе, что во время завтрака вы желаете своей семье приятного аппетита и тут же улетаете на космическом корабле. Если бы существовал корабль, способный лететь со скоростью, близкой к скорости света, вы бы вернулись домой после завтрака, чтобы обнаружить… что все ваши близкие умерли миллионы лет назад.

Я ничего не ответил.

Анна спокойно ела свою лазанью.

Я же так и не притронулся к тушеной говядине.

– Но это немыслимо, – сказал я. – С трудом все это себе представляю. Едва ли я в состоянии осознать, что это значит на самом деле. Потому что если абсолютного, универсального времени не существует, то кто мы в таком случае? И кстати, сколько нам лет?

– Верно, это открытие настолько ошеломляющее, что по большому счету почти не повлияло на нас, как я уже говорила. До Эйнштейна научные открытия вели человечество к тому, чтобы пересматривать старое и адаптироваться к новому мировоззрению. Но не в этот раз. Уж слишком невероятной казалась теория Эйнштейна. В результате мы вроде бы продолжали жить как прежде, словно существовало абсолютное время. От науки отвернулись даже философы. Раньше они питались ею, опираясь на научные открытия, чтобы рождать новые учения, новые споры. Но тут физика стала слишком абстрактной, слишком сложной. Бергсон, великий философ, все же попытался устранить этот разрыв: он встретился с Эйнштейном в надежде обсудить с ним значение времени. Это был диалог немого с глухим… И тогда философы предпочли просто-напросто устраниться… Что же касается ученых, они сами почувствовали себя неуверенно, испытав головокружение от сделанных ими открытий. Поэтому сегодня подавляющее большинство из них вообще предпочитает об этом не думать. Физики сосредоточены на своих математических вычислениях и стараются не погружаться в размышления о метафизических следствиях собственных исследований.

Она замолчала и улыбнулась.

– Я не планировала разговаривать с вами об этом и даже боялась того, что вы начнете задавать мне подобные вопросы…

– Но почему, черт возьми?

Она пожала плечами и снова запустила вилку в лазанью.

– Я боялась, что у вас тоже закружится голова и вы пошлете все к черту. Я бы предпочла, чтобы мы сконцентрировались на сеансах «Удаленного видения», поскольку нам надо арестовать поджигателя. Ставки очень высоки… Кстати, нам не стоит тут засиживаться.

В этот момент я вспомнил о своей говядине.

– Ну вот, – добавила Анна, – с учетом всего вышесказанного, в этом вопросе остается еще масса неясностей, в конце концов, даже у физиков нет единого мнения о том, что такое время. И что особенно странно, так это то, что законы, управляющие миром бесконечно малых величин в квантовой физике, в корне отличаются от тех, которым подчиняется мир, доступный нашему зрению, в классической физике. Никто не может найти этому причину, но в разных мирах все происходит по-разному.

– Если это лишь вопрос размеров, то я не понимаю, откуда разница…

– На самом деле все выглядит так, словно на квантовом уровне не существует ни времени, ни даже пространства. У меня есть два поразительных примера. В начале восьмидесятых французский физик по имени Ален Аспе сумел провести опыт, показавший, что две частицы, разделенные большим расстоянием, могут влиять друг на друга. И влиять мгновенно. Когда с одной из них что-то происходило, вторая реагировала на это незамедлительно, хотя они и были очень далеко друг от друга. Опыт демонстрировал те же результаты, даже если между частицами оказывались десятки тысяч километров. Как будто на квантовом уровне, то есть на уровне бесконечно малых величин, пространства вовсе не существует…

– Это поистине удивительно. Но можете быть спокойны: я пока что не спасаюсь бегством!

Анна улыбнулась и продолжила:

– Еще более поразительным выглядит опыт со временем, предложенный физиком Джоном Уилером, отцом водородной бомбы. Данный опыт показывает, что определенное воздействие на фотон (элементарную частицу) в состоянии изменить его… прошлую траекторию.

– Но это невероятно! Нельзя изменить прошлое!

– Теперь, кажется, можно, – сказала она. – Другой великий физик, Тибо Дамур, французский ученый, недавно награжденный золотой медалью Национального центра научных исследований, а также получивший Гран-при Французской академии наук, утверждает, что существуют далекие вселенные, где время течет… совсем не так, как у нас!

– От этого в самом деле можно рехнуться…

– За месяц до смерти Альберт Эйнштейн написал письмо, которое закончил словами: «Различие между прошлым, настоящим и будущим – всего лишь иллюзия, хотя и стойкая».

– Тем не менее моя говядина остыла, хотя была горячей, когда ее принесли. Она остыла с течением времени… И это никакая не иллюзия. А когда я смотрю на себя в зеркало, я отлично вижу, что выгляжу не так, как на фотографиях, сделанных десять лет назад.

– Но ваше лицо, как и ваша говядина, принадлежат к видимому, макроскопическому, а не микроскопическому миру.

– Спасибо за сравнение.

– По всей вероятности, в этих двух мирах время течет по-разному.

– Мне жаль, но это не для меня. Я не понимаю, как может быть несколько времен.

Анна сделала знак официантке принести нам счет.

– Пока что могу ответить только кратко, нам действительно надо идти, не повезло вашей говядине: последние исследования доказали, что квантовый мир состоит из потенциалов, неопределенных и изменчивых событий, которые сменяют друг друга во времени не обычным способом, когда причина порождает следствие. Похоже, в мире бесконечно малых величин возможно решительно все, в том числе и его противоположность. Есть нечто, способное сделать эти события ощутимыми, придав им смысл или направление, которые они сохранят в неизменности.

– И что же это?

Она посмотрела мне в глаза, и у меня внезапно возникло ощущение, будто она глядит мне прямо в душу.

– Ваше сознание.

– Мое сознание?

– Да, сознание человеческого существа, которое наблюдает за этими событиями. Было доказано, что с того момента, как начинается наблюдение за тем, что происходит в мире бесконечно малых величин, наблюдаемая реальность фиксируется в том виде, в котором она пребывала в это мгновение, как будто этот мир стабилизируется и становится реальным только с того момента, когда вступает во взаимодействие с сознанием.

– Поразительно…

– Да.

– И наводит на мысль о дальневосточных философах, согласно которым чистое сознание предшествовало материальному миру.

Анна задумчиво кивнула.

– Так что же со временем? – спросил я. – По вашим словам, времени вроде как не существует на квантовом уровне. Но как насчет нашего сознания, того самого, что закрепляет реальность, за которой наблюдает, куда вы его поместите? На какой уровень?

Она снова улыбнулась:

– Кто может ответить? В любом случае, и это всего лишь мое личное мнение, я думаю, что, если материя подчинена времени, дух не находится в его власти. Тело стареет и умирает, а сознание нет.

Внезапно ее слова напомнили мне о моем друге, пострадавшем в серьезной автокатастрофе. Он рассказывал о том, что пережил случившееся в замедленном темпе, что видел все сверху, словно сознание покинуло его тело и он стал лишь наблюдателем, не чувствуя ни страха, ни боли.

– Сознание находится вне времени, – продолжила Анна. – Несомненно, именно поэтому оно может с помощью предвидения получить доступ к прошлому, настоящему… или будущему.

Слова Анны будто повисли в воздухе, время, казалось, замедлилось, чтобы закрепить их навечно в моей памяти. Я не мог оторвать глаз от ее лица.

Официантка принесла счет в маленькой коробочке, которую она поставила на стол с глухим стуком, прозвучавшим как щелчок хлопушки на киносъемках. Время вернулось в прежнюю колею.

Анна протянула руку к коробке, но я не хотел позволить ей платить, так что сделал быстрое движение, чтобы взять счет первым. Анна оказалась проворнее меня на долю секунды, и в последний момент моя рука опустилась поверх ее руки.

Анна выглядела столь же удивленной, как и я, и собиралась было отдернуть руку, но… все же оставила ее в прежнем положении…

Мы обменялись долгим красноречивым взглядом, не проронив ни слова.

– Нам нужно идти, – сказала она наконец.

19

Отделение ФБР, Нью-Йорк, дом номер 26 по Федерал-Плаза, 23-й этаж

– Будьте как дома, – сказал агент, который привел нас в большой конференц-зал. – Сегодня здесь свободно, так что располагайтесь.

«Еще бы он был занят, – подумал я. – Уже почти десять вечера…»

– Спасибо за ваше гостеприимство, – поблагодарила его Анна.

– Пожалуйста, – ответил агент, мужчина лет сорока, в сером костюме и голубом галстуке. – И кстати, к слову сказать, раз уж вчера вы занимались пожаром в банке «Барклайс», вам, наверное, будет интересно узнать, что именно в нашем отделении ФБР больше ста лет назад, в сентябре 1920 года, вели расследование о нападении на здание банка «Джей Пи Морган» на Уолл-стрит[9].

– Удивительная история, – заметил я.

Агент показал нам, где найти стаканы для воды, и удалился.

Анна подошла к большим окнам, откуда открывался панорамный вид на освещенные небоскребы Манхэттена.

– Какая она зловещая, эта башня без окон! – воскликнула Анна.

Прямо напротив, на второй линии, в окружении других небоскребов, возвышалось здание этажей в тридцать, без единого окна, напоминавшее гигантский блокгауз. О нем писали в местной прессе, когда актер Том Хэнкс выложил его фотографию в «Твиттере», назвав «самой ужасной башней, которую он когда-либо видел».

– Официально оно принадлежит «Эй-ти-энд-ти»[10], но есть серьезные подозрения, что в нем размещается шпионское оборудование Агентства национальной безопасности. Гигантская станция прослушки, спрятанная в крепости в самом центре Нью-Йорка.

– Согласен, выглядит оно странно, этакий мрачный монолит.

– Да еще построено с тем расчетом, чтобы выдержать ядерный взрыв…

– Просто невероятно.

– Ваши методы менее требовательны в смысле материальной базы, – произнес я со смехом.

Анна улыбнулась и положила на стол свою сумку.

– А теперь, – сказала она, – приступим. Четвертая фаза!

– Я готов.

Она достала из сумки папку и открыла ее.

– Напоминаю, что в первой фазе мы раскрываем природу цели, анализируя рисунок идеограммы. Во второй фазе мы входим в контакт с целью посредством ощущений и образов. В третьей фазе мы определяем ее форму в трех измерениях и делаем наброски, которые ее изображают. Цель четвертой фазы – получить более концептуальную информацию: для чего служит цель, что за деятельность там происходит, если она там есть, что за люди там, возможно, находятся, чем они занимаются, что чувствуют. В этой фазе полученные вами образы редко подвергаются интерпретации, поскольку ваше раскрытие цели уже очень велико, так что большинство из них принимается в расчет.

– Все это действительно можно уловить?

– О да. Эту информацию записывают в отдельных колонках, я вам сейчас покажу, как это делается. Вы уже знаете, что в методике все кодифицировано, и это имеет свое значение главным образом потому, что позволяет вам поочередно использовать оба полушария мозга, а это крайне благоприятствует предвидению.

– А как совершается переход от третьей фазы к четвертой?

– Опять же совершенно естественно: после того как вы сделаете три или четыре страницы набросков в третьей фазе, поступающая вам по ходу дела информация постепенно станет носить менее сенсорный и более концептуальный характер. Это знак того, что раскрытие еще больше увеличивается и вы переходите к четвертой фазе.

– Ясно.

– В любом случае я буду здесь, чтобы вести вас и помогать поддерживать нужный рабочий ритм, поскольку очень важно продвигаться вперед размеренно, плавно, оставаться в потоке.

– Очень хорошо. Что у нас за цель?

– Гленн Джексон хотел бы, чтобы мы исследовали намерение, которым руководствуется поджигатель в своих действиях, и попытались понять его побуждения.

– Такие тонкости в самом деле реально определить?

– Совершенно верно.

– А знаете… вы никогда не говорили мне о границах информации, получаемой нами с помощью предвидения… Что еще таким образом можно узнать?

Она посмотрела мне прямо в глаза с легкой улыбкой на губах:

– Все. С помощью предвидения можно узнать все.

– Что ж, вы еще хуже АНБ!

* * *

Сеанс оказался для меня довольно трудным. Возможно, накопилась усталость. Либо дело было в месте, где мы сейчас находились, таком далеком от природы, а ведь последнее удачное предвидение было у меня в парке Форт-Мида.

Единственным ощутимым достижением стало то, что мы сумели нащупать мотивацию поджигателя, которая была связана с экологией и охраной природы, что стало сюрпризом для нас с Анной: в этом отношении есть куда более вредные предприятия, чем финансовые компании…

Но Анна заметила, что это очень хороший знак: нелогичность поведения преступника говорила в пользу того, что это не является творением моего ума; человеческие размышления дали бы более очевидную мотивацию.

Стояла глубокая ночь, когда мы добрались до наших комнат в отеле.

Встреча с Гленном и Робертом была назначена на половину восьмого утра в местном отделении ФБР, но я слишком нервничал, чтобы спать. Я подумывал включить телевизор, но решил, что, если я буду пялиться в экран, это вряд ли поможет мне заснуть.

Телевизор…

Лицо Опры встало у меня перед глазами, и меня окатило волной стресса. Я позвоню коучу сразу после утреннего собрания. Мне во что бы то ни стало необходимо увидеть его в конце рабочего дня и провести первое занятие сразу же после того, как я освобожусь от моих нынешних обязательств. Я обещал вернуться через двадцать четыре часа. И не стану превышать этот срок.

Стресс, видимо, усугубил нервное напряжение, потому что спать мне теперь хотелось еще меньше.

И тут мне пришла в голову мысль, которая вспыхнула в мозгу, словно лампочка: я решил попробовать добиться результата, прибегнув к «Удаленному видению» в одиночку. Я хотел найти какую-то зацепку или подсказку, чтобы продвинуться в деле, поискать что-то другое, не место и не намерение.

Анна всегда подчеркивала: чтобы спроецировать сознание в нужном направлении, важно правильно сформулировать целевую информацию, прежде чем начинать сеанс. Так что же я должен сказать, что спросить?..

Хорошо, посмотрим… что сейчас было бы полезно узнать? Что могло бы продвинуть поиски?

Напрасно я снова и снова прокручивал эти вопросы в голове, ничего не выходило… Я не понимал, что искать. И тогда я сформулировал свой запрос так: «Я хочу найти информацию, которая позволит мне раскрыть это дело».

Конечно, это было несколько надуманно и у меня отсутствовало даже самое малейшее представление о верности подобной формулировки. Возможно, Анна сочла бы ее слишком размытой или чересчур концептуальной, но я хотел попытаться.

Сеанс продлился сорок пять минут.

То, что я в конце концов визуализировал, показалось мне настолько нелепым, что я тут же решил забыть об этом.

20

«Я проспал» – это единственное, что я смог сказать в свое оправдание следующим утром в нью-йоркском офисе управления ФБР. Я прибыл на место, опоздав на десять минут. Все уже были там: Анна, Гленн, Роберт и даже Барри Кантор в режиме видеоконференции. Его изображение на гигантском экране выглядело более впечатляющим, чем вживую, во всяком случае куда крупнее.

Я шепотом извинился, поприветствовал собравшихся и проскользнул в единственное свободное кресло за большим круглым столом рядом с Анной. Толстое серое ковровое покрытие, несколько потертое от времени, и мебель из красного дерева, которая, должно быть, выглядела шикарно лет пятьдесят назад, создавали в помещении довольно старомодную атмосферу, ее нарушал лишь неуместный гигантский экран.

Я улыбнулся про себя от мысли, что этот ультрасовременный экран превосходно соответствовал лощеному советнику президента, тогда как Гленн и Роберт просто идеально вписывались в обстановку предложенного нам кабинета.

Я умирал от желания выпить кофе, но не осмелился попросить: собрание началось, Барри Кантор комментировал биржевые сводки.

– Тревога в «Барклайс» началась как раз перед закрытием Уолл-стрит. Информация распространилась очень быстро, вызвав новое падение цен на нью-йоркской бирже. Через час обрушился Токио. Сегодня все европейские биржевые площадки последовали за ними. К нам приковано внимание всего мира. Премьер-министр Британии звонил в Белый дом, встревоженный тем, что в нынешних обстоятельствах может пострадать один из крупнейших английских банков.

Слово взял Гленн Джексон, который доложил о ходе поисков. Кантор похвалил меня за мою интуицию, которая едва не позволила спасти здание и, возможно, даже задержать преступника.

– Теперь Тимоти Фишер способен получать доступ к информации о будущем, – добавила Анна. – Это очень многообещающе.

Барри Кантор удовлетворенно кивнул.

– Только толку от этого никакого, – отрезал Роберт, – ведь он вот-вот нас покинет.

Я понял, что он явно пытался вызвать у меня чувство вины, но у меня не было желания снова оправдываться. Так что я ограничился тем, что отчитался о нашем последнем сеансе предвидения, проведенном накануне вечером.

– Думаю, мне удалось установить мотивацию поджигателя, – сказал я, оглядывая их всех по очереди.

Я сделал короткую паузу для пущего эффекта, прежде чем продолжить.

– По-моему, за этими нападениями стоит… экологический мотив. Даже если он выглядит не связанным с преступлениями, я считаю, что поджигателя волнует именно охрана природы и окружающей среды.

Мое заявление было встречено всеобщим молчанием. Собравшиеся явно не ожидали подобного откровения, которое, по-видимому, спутало им карты, но в любом случае обнаруживало новые возможности в расследовании.

– Это все? – спросил вдруг Барри Кантор, к моему великому удивлению. – Что ж… да. Я думаю, что это все же небесполезно…

Я не успел обидеться, потому что заметил смущение Гленна и Роберта.

– Мистер Фишер, – поспешил вмешаться Гленн, – возможно, еще не в курсе последних обстоятельств расследования…

– Вы о чем? – спросил я.

– Дело в том, – ответил Гленн, явно пытаясь сгладить возникшую неловкость, – что мы действительно установили связь мотивации преступника с природой, хотя и довольно смутную пока.

Моя интуиция решительно ни на что не годилась: я все время опаздывал. Пора было остановиться.

– Но это значит, – сказала Анна, – что факты лишний раз подтверждают точность предвидений Тимоти.

– Совершенно верно, – признал Кантор.

У меня возникло ощущение, что все ко мне относятся как к маленькому хрупкому созданию, самолюбие которого не должно пострадать от их слов. Смешно. Но что еще им оставалось делать, они прекрасно знали, что я в любом случае собирался откланяться в конце дня. И все же их отношение начинало меня бесить.

– И еще одна вещь, – сказал я.

Я не собирался говорить им об этом, но, раз уж мои предыдущие предвидения оказались верными, я решил рискнуть. Кроме того, раздражение толкало меня отступить от моей обычной сдержанности.

Я повернулся к Анне:

– Сегодня ночью я провел одиночную сессию.

– Вот как… очень хорошо.

– Я увидел нечто странное. Совсем несуразное. Вам решать, что вы будете с этим делать.

– Ясно, – ответил Кантор.

– Так вот: я визуализировал мужчину лет сорока, без левого уха; оно как будто начисто отрезано. Мужчина управлял чем-то похожим на игрушку. Машинкой с дистанционным пультом…

Никто не отреагировал на мои слова, кроме Роберта, который явно с трудом сдержал улыбку.

– Мне сразу подумалось, – добавил я, – что это могло быть связано со способом, которым он привел в действие взрыватель, но тут я не силен. Возможно, позже я смогу сказать больше.

После собрания я потребовал получасовый перерыв, чтобы посмотреть почту, позвонить коучу по медиатренингам, но главное, чтобы выпить двойной кофе и окончательно проснуться.

Мне разрешили устроиться в конференц-зале, где мы с Анной работали накануне, и дали пароль от находившегося здесь компьютера.

Я уже собирался достать из кармана телефон, чтобы позвонить коучу, когда услышал сигнал, оповестивший меня о полученном сообщении. Оно было от моего агента.

Передачу у Опры отменили. Не переживай, найдем что-нибудь еще.

До скорого.

Билл

Этого я не ожидал…

Какое разочарование…

Я совершенно растерялся…

Это был жестокий удар. Конец всем надеждам на взлет, моя карьера… снова подождет. Но сколько времени? Некоторые писатели всю жизнь ждут понапрасну и в конце концов озлобляются, чувствуя себя непонятыми и несчастными. Другие сдаются после нескольких лет борьбы и устраиваются на какую-нибудь бессмысленную работу, вымарав из своих резюме прекрасные литературные дипломы, чтобы не показаться чересчур образованными для этих жалких должностей.

В дверь постучали.

Молодая сотрудница принесла мне кофе, и я поблагодарил ее. Я смотрел ей вслед, спрашивая себя, не пришлось ли и ей довольствоваться работой, не соответствующей ее квалификации.

Что ж, все же нельзя поддаваться отчаянию. Я слишком хорошо знал, насколько разрушительной может быть депрессия. Погрузиться в нее легко, а вот выбраться – куда сложнее. И потом, вдруг Билл и в самом деле договорится, чтобы меня пригласили на еще какое-нибудь шоу? Главное – в это верить. Просто верить.

Я сел за компьютер и вошел в свой почтовый ящик. Ничего срочного. Я закрыл окно.

Мне нужно было отвлечься… Я начал просматривать в Интернете новостные ленты. Неудивительно, что повсюду пестрели заголовки о серии поджогов вместе с будоражащими воображение фотографиями горящей башни «Барклайс». В некоторых статьях описывали преступника как активиста в борьбе за окружающую среду.

Большинство организаций, связанных с защитой природы, опубликовали заявления, направленные против поджогов и осуждающие любые насильственные действия во имя спасения окружающей среды.

Один из журналистов задавался вопросом, почему расследование до сих пор не сдвинулось с мертвой точки, ведь «Зов предков» некоторым образом внес в дело известную ясность.

«Зов предков»? Это еще что такое?

Мне пришлось углубиться во вчерашние статьи, чтобы узнать об истории мелодии, которая транслировалась вместе с сообщением об эвакуации.

Вчера… Но почему ФБР мне ничего об этом не сообщило?

Я вдруг подумал, что они, конечно, знали о моих взглядах на вопросы экологии. Не проходило и недели, чтобы я не подписал какой-нибудь онлайн-петиции в поддержку бесчисленных акций, которые организовывали защитники природы. В ФБР, должно быть, опасались, что у меня может возникнуть затруднение с данным делом, если сообщить мне о его экологической подоплеке. Тем не менее я никогда не оправдывал насилие, не важно, во имя какой цели. Никогда.

Я сделал глоток кофе.

Чтобы не впасть в отчаяние, я собирался с головой погрузиться в расследование. Это было лучшее, что я мог сделать. Работать, чтобы забыть, чтобы справиться с этим ударом и снова почувствовать себя полезным. Помочь арестовать преступника и гордиться собой.

Внезапно я ощутил острое желание устроить еще одну самостоятельную сессию. Чтобы ускорить процесс. И на этот раз я точно знал, что спрашивать, какую цель искать.

Связь между атакованными компаниями и защитой природы.

Я незамедлительно преступил к делу, понимая, что меня в любой момент может прервать Анна, которая должна была вот-вот ко мне присоединиться. И я сразу же записал это опасение в колонку «неблагоприятных помех».

Все происходило очень быстро, гораздо быстрее, чем ночью в моей комнате в отеле.

Очень скоро я пришел к заключению, что искомый ответ был связан с неким природным элементом, в котором присутствовала вода. Я видел зеленое, много зеленого, а посередине две линии, которые сначала петляли, а затем сливались воедино. Одна была черной, а другая – охристого цвета. Прежде чем слиться в одну коричневую линию, они некоторое время шли параллельно, черная и охристая, бок о бок.

Если бы на моем месте был кто-то другой, он обязательно наткнулся бы на глухую стену. Но я достаточно хорошо знал географию, чтобы моментально определить местность.

Линии были реками. Одна черная, другая желто-охристая, они танцевали свой речной танец километр за километром, прежде чем слиться в одном потоке, чтобы стать самой полноводной рекой в мире, более могучей, чем восемь других величайших рек, вместе взятых.

Связь между компаниями, атакованными поджигателем, и защитой природы была найдена. Это Амазонка.

Возбужденный своим открытием, я вскочил и принялся расхаживать перед окнами конференц-зала туда и обратно. Ужасная башня без единого окна напротив как будто издевалась надо мной, грозя вторжением в мою частную жизнь.

Амазонка. Что ж, это было не лишено смысла: несомненно, пострадавшие финансовые конторы могли иметь то или иное отношение к экологической драме, которая там разворачивалась. Но какое именно? Мне нужно было знать больше, если я хотел предотвратить последствия и, возможно, выяснить, какой будет следующая цель или цели.

Я достал телефон. Я пока не понимал, что делать, но знал, кто сможет мне помочь.

– Привет, Тимоти! – услышал я знакомый веселый голос.

– Привет, Линн! Как поживает моя прелестная соседка?

– Ага, если ты мне льстишь, значит тебе что-то нужно…

– Угадала. Это срочно, Линн. Я знаю, что ты занималась проблемой вырубки амазонских лесов, когда была журналисткой. Мне необходимо понять, есть ли какая-нибудь связь между сгоревшими на днях финансовыми фирмами и Амазонией. У тебя могут быть такие сведения?

– Под рукой нет, но я могу поискать.

– Ты просто ангел.

– Когда тебе это нужно?

– Мм… вчера.

– А тебе никогда не говорили, что время, вообще-то, течет из прошлого в будущее?

– Я как раз только что узнал, что в некоторых местах Вселенной все происходит совсем наоборот.

– Только не в Нью-Йорке, мой дорогой.

– А жаль.

– Но я запомню твои слова: когда-нибудь, когда у меня появится слишком много морщин, ты дашь мне адрес, чтобы я туда смоталась.

– Не хватало еще, чтобы твою подругу потом обвинили в совращении малолетней.

– Что это ты выдумал? Она поедет со мной!

– Да, чуть не забыл… Все это совершенно секретно.

– Я расскажу обо всем Аль-Капоне, когда он в следующий раз придет ко мне клянчить еду…

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошли Роберт с Гленном. Последний плотно закрыл за собой дверь.

Я поблагодарил Линн и отключился.

– А где Анна? – спросил я.

– Она сейчас будет, – заверил меня Гленн.

– Располагайтесь, – предложил я, указывая на стулья. – Будьте как дома.

Усаживаясь, оба агента улыбнулись.

– У меня для вас хорошие новости, – объявил я, с трудом скрывая собственное огорчение.

– Неужели?

– Мою телепередачу отменили. Я смогу продолжить работу над делом.

– Это действительно отличная новость, – сказал Роберт.

– Надеюсь, для вас это не будет иметь последствий, – добавил Гленн.

– Я переживу.

– В таком случае, – заметил Роберт, – не будем терять времени, мне нужно с вами поговорить.

– Я весь внимание.

– Вы доказали, что ваш дар предвидения не вызывает сомнений, но дело в том, что вы все время запаздываете. Это тем более печально, что ваши предвидения верны и могли бы помочь предотвратить два последних происшествия.

– Я делаю все, что могу, – ответил я сухо.

– Ничуть не сомневаюсь в этом, – сказал Роберт с ободряющей, но столь нехарактерной для него улыбкой.

Доброжелательность ему совсем не шла.

Откинувшись на спинку кресла, Гленн в свою очередь кивнул с сочувствующим видом.

Какие они оба трудные…

– Мистер Фишер, вы когда-нибудь принимали ЛСД? – спросил Роберт.

Я совсем не ожидал такого нелепого вопроса.

– Даже если и так, неужели вы думаете, что я стану рассказывать об этом копам?

На лице Роберта снова появилась натянутая, притворно успокаивающая улыбка.

– Мы с Гленном не из полиции и не из отдела по борьбе с наркотиками.

– Тогда зачем вы меня об этом спрашиваете?

Он достал из кармана маленький прозрачный пакетик и положил его передо мной на стол. В пакетике находились крошечные пластинки в виде облаток, украшенных фигурками ангелов.

– Дозу контролирует лаборатория, никакого риска.

– Погодите… вы, наверное, бредите… Я в отделении ФБР, и его сотрудник предлагает мне наркотики?

Он улыбнулся:

– Бывает, что даже доктора их прописывают, вы же знаете…

– Но что вы хотите от меня?

– Возьмите одну пластинку и положите ее на язык.

Я ошеломленно посмотрел на него:

– И за каким чертом мне это делать?

– Потому что это ускорит и усилит вашу интуицию, – сказал он с блеском в глазах. – Вы сами будете поражены результатом.

Ясно. Теперь все становилось на свои места…

Меня одолевали противоречивые мысли. Перспектива многократно усилить собственную интуицию выглядела, конечно, заманчиво, но я никогда в жизни не пробовал никаких наркотиков. Если я устоял перед ними в годы учебы, то уж, разумеется, не для того, чтобы начать сейчас, в этом возрасте.

Кроме того, предложение исходило от Роберта. Почему от него, а не от Анны? И где она, вообще? Что Роберт знал о предвидении и связанной с ним интуиции? Я посмотрел на Гленна. Тот безвольно откинулся в кресле, наклонив голову и не глядя на меня. Казалось, ему было не по себе.

– Я не уверен, что мне хочется принимать подобные вещества… – произнес я после непродолжительной паузы.

– Это безопасно, – заверил меня Роберт. – Привыкания не случится. Во всяком случае, однократный прием точно не сделает вас зависимым. Никакого риска.

Я сомневался.

Внутренний голос настаивал, чтобы я отказался. Но что это было, интуиция или просто страх? Как отличить одно от другого? Анна говорила, что страх – это ментальное состояние, которое возникает в голове, а интуиция, когда она включается, ощущается во всем теле. Но откуда исходит завладевшее мной недоверие? Трудно разобраться… Что именно я почувствовал, услышав предложение Роберта? Что побудило меня сказать себе: не надо пробовать эти наркотики?

– Время не ждет, мистер Фишер.

Никогда не принимать поспешных решений под любым давлением извне.

Эта мысль молнией пронеслась у меня в голове, и я решил, что отныне она станет моей линией поведения. Невозможно прислушиваться к сигналам собственного тела под давлением извне.

– Я подумаю.

В этот момент в дверь постучали.

Роберт схватил пакетик ЛСД и сунул его в карман.

В комнату вошла Анна.

– Думайте быстрее, – тихо велел он.

И пока Анна приближалась к столу, я внезапно получил ответ на свой вопрос: у меня в животе возникло некое ощущение, похожее на легкий спазм.

– Тимоти продолжит работать с нами, – сказал Гленн. – Его передачу отменили.

– О…

– Ну, не будем вам мешать, – проговорил Роберт, поднимаясь.

Гленн тоже встал со своего кресла, и агенты вышли, оставив нас с Анной наедине.

Анна подошла к пристенной консоли, чтобы налить нам по стакану воды.

– Простите за опоздание. Роберт отправил меня к секретарю, чтобы уладить вопрос с моим возвращением в Форт-Мид сегодня вечером. Я думала, все уже устроено.

– В таком случае мне нужно будет сделать то же самое.

– Если только вы не захотите остаться в Нью-Йорке, и тогда мне придется снять номер в отеле.

– Как пожелаете.

Я ответил машинально, потому что мои мысли были заняты другим.

– Мне нужно с вами поговорить, – сказал я.

– Я вас слушаю, – ответила она, наливая воду в стаканы.

– Я хотел бы узнать ваше мнение вот о чем. Роберт Коллинз предложил мне принять некое вещество, чтобы усилить действие моей интуиции во время сеансов предвидения. ЛСД.

От меня не ускользнуло изумление, мелькнувшее в глазах Анны.

– Нет, – резко произнесла она. – Не надо его принимать!

Я отлично видел, какого труда ей стоило продолжать улыбаться, стараясь выглядеть беззаботно. И все же от нее исходило внутреннее напряжение.

– А в чем дело?

– Вам этого не нужно, так что нет смысла принимать подобные вещества.

– Я вижу, как вы напряжены.

– Вовсе нет. Так, давайте-ка начнем новую сессию. Вы готовы?

– Мне кажется… вы от меня что-то скрываете. И я хотел бы знать, что именно.

Она покачала головой, с ее лица не сходила улыбка, но я чувствовал, что ее просто трясет.

– Анна, что это за история с ЛСД?

– Вам должны были об этом сказать. ЛСД благоприятствует предвидению, но вам он не нужен. Приступим?

Я покачал головой:

– Мне необходимо доверять вам. Но если вы будете что-то скрывать, то у нас ничего не выйдет.

Она замерла, чуть понурила голову, поморщилась и закусила губу.

Повисла довольно долгая пауза, затем она подняла на меня глаза:

– Я вам ничего не говорила, хорошо?

– Конечно.

Она обернулась, проверяя, тщательно ли закрыта дверь, затем медленно откинулась в кресле и глубоко вдохнула.

– Когда я вернулась после очередного отпуска, вдруг выяснилось, что я осталась в конторе одна: вся команда погибла. ЦРУ и ФБР настойчиво просили меня подумать о поиске новых кандидатов для проекта, зная, что готовить восстановление команды мне придется параллельно с проведением сеансов «Удаленного видения». Я была совершенно вымотана, особенно с учетом давления, связанного с национальными и международными делами, в связи с которыми я была вынуждена проводить сеансы предвидения. Я оказалась на грани выгорания. Когда Гленн Джексон пришел за мной, чтобы пригласить принять участие в идентификации серийного убийцы, разыскиваемого полицией всех штатов, я поняла, что ничего не могу… силы мои на исходе.

– Это понятно.

– Я прочитала доклад об исследовании влияния ЛСД на интуицию и решила попробовать, предварительно проконсультировавшись с начальством. Я не хотела, чтобы это обернулось против меня. Кроме того, я просила, чтобы во время опыта я была не одна, дабы избежать рисков, связанных с побочными эффектами, которые могут возникнуть при приеме наркотиков: потеря ощущений и ориентиров порой приводит к тому, что некоторые получают травмы или даже выпрыгивают из окна, будучи уверенными в том, что умеют летать, не говоря уже о риске параноидального бреда… В общем, я хотела, чтобы за мной присмотрели, если что-то пойдет не так. Мне дали зеленый свет…

Она сделала паузу. Я весь обратился в слух.

– Я приняла этот наркотик…

Снова молчание. Она избегала встречаться со мной глазами, устремив взгляд в пустоту перед собой.

– Я приняла наркотик и…

– Это сработало?

Она медленно кивнула:

– Сверх всяких ожиданий. Эффект длился в течение четырех часов; это было просто невероятно. Я неукоснительно следовала протоколу «Удаленного видения», и на меня будто хлынул поток… Вся информация стала словно прозрачной. Я получила доступ буквально ко всему. Достаточно было лишь правильно формулировать вопросы – и перед моими глазами вставали удивительно чистые образы, все, абсолютно все звуки, запахи и ощущения поражали своей реалистичностью… Эти четыре часа позволили мне найти ответы на все вопросы… и на мои личные вопросы в том числе. Внезапно я узнала все о моих друзьях, семье, прошлых возлюбленных… Это восторгало, дурманило, пьянило… Мир открылся передо мной. Я стала всеведущей: стоило мне задать вопрос, как ответ немедленно являлся. Первый раз в жизни я испытала чувство безграничного, невиданного могущества…

Она замолчала. Я прекрасно понимал, что воспоминания об этом опыте некоторым образом заставляют ее снова пережить его, как будто вернуться в прошлое.

Ее лицо вдруг потемнело.

– А потом все усложнилось…

– Побочные эффекты?

– О… не стану рассказывать вам о последовавшей за этим тошноте и беспрерывной рвоте в течение нескольких часов подряд… тогда они показались мне бесконечными, но я выжила. Нет, настоящая трагедия случилась три дня спустя.

Она снова ненадолго замолчала. А затем продолжила:

– Гленн Джексон снова пришел по мою душу, но на этот раз в сопровождении коллеги, Роберта Коллинза. Я была в их распоряжении, мое расписание оказалось совершенно свободным благодаря тому, что я решила все вопросы за четыре часа под действием наркотика. Прощай, стресс, на горизонте больше никакого выгорания. Так что я решила провести обычный сеанс «Удаленного видения», без всяких наркотиков. Для меня все было предельно ясно: второго раза не будет. Я не собиралась подвергать себя риску впасть в зависимость. Я даже близко не наркоманка.

Она снова глубоко вздохнула:

– Я не смогла. Ничего. Больше ничего. Ко мне не пришло ни одного образа, звука или ощущения. Полное отсутствие информации. Мой дар предвидения был уничтожен. Исчез. Я отдала все за эти четыре часа. И источник иссяк. Навсегда. – Она закусила губу и добавила: – С тех пор у меня ни разу не получилось.

Комнату наполнило тяжелое молчание.

– Мне очень жаль, – пробормотал я.

И это действительно было так.

Затем вдруг на смену сочувствию пришел гнев.

– Роберт знал об этом?

– Да.

– То есть он знал, что, если я приму наркотик, я…

Анна повернулась ко мне и кивнула:

– Лишить вас интуиции – значит лишить писательского вдохновения.

Ярость бросилась мне в голову, как вихрь, вырвавшийся из подземной пещеры.

– Это мерзко, отвратительно, я…

Тут я вспомнил о своем обещании сохранить в тайне исповедь Анны.

Я оказался в ловушке.

– Я ничего не скажу, – заявил я, – но не смогу и дальше работать на этого типа. Это просто невозможно!

Анна медленно покачала головой:

– Не думаю, что вы и раньше работали на него. Мне кажется, что для вас важно помочь арестовать преступника…

– Возможно, тем не менее я не хочу больше его видеть. С меня хватит. Не волнуйтесь, я найду оправдание, причину отказа работать с ним, которая вас не скомпрометирует.

Анна вздохнула.

– Что бы ни случилось, – прошептала она, – это мне навредит…

– Я не очень понимаю, каким образом?

– У меня нет под рукой других провидцев, как вы знаете. Я просто одинокая женщина, которая руководит лабораторией предвидения, будучи лишенной собственного дара, лишенной и интуиции, и команды. Моя шкура недорого стоит.

– Вы в этом не виноваты.

– Да, но начальству нужны результаты, а не извинения.

– Вы же федеральная служащая, правда? Вас в любом случае нельзя просто уволить.

Она пожала плечами:

– Так многие ошибочно думают: американский чиновник может потерять свое место в любой момент, особенно при отсутствии результатов.

– Я этого не знал, – признался я.

Снова пустота, мгновение неловкого молчания, которое Анна в конце концов нарушила.

– Посмотрите на Гленна. Он хороший парень. Я ему доверяю, и ему нелегко каждый день терпеть такого коллегу. Но он любит свою работу, умеет быть полезным… Он философ и способен мириться с мелочами. Я не раз слышала, как Роберт очень нелестно отзывается о нем в его присутствии, но Гленна это не волнует, он сосредоточен на деле, на том, что для него важно…

– Анна, я отлично понимаю, что вы стараетесь на меня повлиять, но поймите, моя ситуация отличается от положения Гленна: Роберт – не мой сослуживец, у меня нет никаких обязательств, которые я должен выполнять. Я тут, вообще-то, по доброй воле, черт возьми! Это недопустимо – получить в качестве компенсации пожизненное лишение возможности заниматься своим ремеслом! Вы понимаете?

Она спокойно кивнула:

– Конечно, но вы, как и я, знаете: независимо от того, что мы решаем делать в жизни, на нашей дороге всегда встречаются несносные типы, которые вызывают у нас желание все бросить. Но разве этого достаточно, чтобы заставить нас свернуть с избранного пути? Нет, я так не думаю, в противном случае вы вверите свою судьбу в руки этих субъектов, и когда в старости обернетесь назад, то осознаете, что это они диктовали вам направление и управляли вашей жизнью. И это вы сами дали им власть, которой они не заслуживали.

Она смотрела на меня, явно ожидая моей реакции.

Нечего сказать, попал я в переделку…

Я выпил глоток воды.

– Я подумаю.

– Быть свободным – значит действовать по собственному выбору, а не на основании того, что говорят или делают другие.

Она замолчала, и я задумчиво покачал головой.

Я вспомнил об обещании, которое дал себе сегодня утром: не принимать поспешных решений, когда на меня давят извне.

Я встал и начал расхаживать вдоль оконных проемов; мне нужно было прислушаться к сигналам моего тела.

Что я ощутил при мысли о том, чтобы все прекратить?

Не слишком очевидно… Нечто вроде пустоты в животе. Было ли это приятно?.. Едва ли.

Я сделал глубокий вдох, чтобы изменить внутреннее состояние.

Что я почувствовал, когда задумался о продолжении работы?..

Моя грудная клетка и живот словно напряглись в этот момент, но напряжение не было нервным, как при стрессе или волнении, нет, скорее, оно напоминало подготовку мускул к действию.

Мое тело знало, что я должен делать.

Я повернулся к Анне.

– Хорошо… – сказал я ей.

Зазвонил телефон, на этот раз мой.

Это был Билл Кримсон.

– Секунду, – извинился я перед Анной, – это мой агент. Мне надо ответить, это важно.

– Без проблем.

– Алло, Билл?

– Тим, я постараюсь быть предельно ясным, – начал он своим хриплым голосом. – Я устроил тебе интервью у Опры, и, раз уж ты ни разу не был на телевидении, я расшибся в лепешку, чтобы срочно организовать для тебя медиатренинг с лучшим коучем в Нью-Йорке. А ты что творишь?! «Абонент не доступен»! Ты договариваешься о встрече, потом отменяешь ее, потом снова договариваешься… при этом оставаясь все время «вне зоны действия» и…

– Но…

– Заткнись! И тут Опра отзывает приглашение. Я выворачиваюсь наизнанку, звоню черт знает сколько раз, пока наконец мне не удается поговорить с режиссером, чтобы выяснить, что случилось, и договориться по новой, и что же я узнаю? Вмешалось ФБР, дав понять, что не стоит тебя приглашать… Что это еще за бред?! Короче, я не знаю, чем ты занимаешься в свободное от романов время, и не хочу этого знать, я не знаю, что ты натворил, почему тебя преследует ФБР, но я точно знаю, что больше не хочу о тебе слышать. Никогда! Ты понял меня? Никогда! Все кончено!

И он повесил трубку, кипя от гнева.

Я просто остолбенел от изумления.

21

Анна толкнула дверь кабинета, где должны были ждать Гленн и Роберт. Та со скрипом открылась.

В кабинете находился только Гленн; в этой маленькой комнатушке без единого окна стоял затхлый воздух и невыносимая жара. Гленн сидел на офисном стуле перед компьютером с пожелтевшей от въевшейся грязи клавиатурой.

– Вы видели Тимоти? – спросила Анна.

Гленн повернулся на стуле и посмотрел на нее:

– Да, и слышал тоже. Как и все по крайней мере на шести этажах.

Анна закрыла за собой дверь и прислонилась к стене.

– Его можно понять. Если позволите, то, что вы сделали, не просто возмутительно, но вдобавок не слишком умно. Нет, честно, чего вы ожидали? Что он поблагодарит вас за то, что вы опорочили его перед Опрой?

Гленн откинулся назад, и спинка стула накренилась.

– Думаю, это инициатива Роберта, я вообще был не в курсе. Но не стоит преувеличивать, передачу отменили не потому, что пострадала его репутация…

– Все гораздо серьезнее. Когда его агенту стало известно, что инициатива разрыва договоренности о приглашении Тимоти на передачу исходила от ФБР, тот отказался работать с Фишером. Вы представляете последствия? Кажется, этот агент весьма влиятелен в литературных кругах… Тимоти просто раздавлен. Под угрозой оказалась вся его писательская карьера. Даже издатель может от него отказаться…

Гленн покачал головой:

– Я не понимаю, каким образом это стало ему известно и почему Роберт не был более сдержан с помощниками Опры. Обычно нам удается добиться желаемого, не слишком вдаваясь в подробности. Но Роберт, видимо, решил, что действует правильно и что при таком раскладе Тимоти непременно продолжит работу над делом…

– Ну что же, он преуспел. Тимоти больше не хочет вас видеть. Что он вам только что сказал?

– Здесь был только я. Он орал, что мы должны придумать, как вернуть его в передачу, иначе, цитирую, он «расскажет прессе о наших шпионских делишках».

Анна поморщилась:

– Вы собираетесь что-то предпринимать?

– Это будет нелегко…

Анна выпрямилась и громко вздохнула:

– Хорошо. Я тоже ухожу. Я больше ничем не могу вам помочь. Пока.

Анна направилась к двери.

– У вас нет другого провидца, чтобы тот продолжил начатое? – спросил ее Гленн, подняв бровь.

– Ответ отрицательный.

– А если подготовить нового?

– К тому времени, как он сможет приступить к работе, – сказала она, выходя из кабинета, – в этой стране не останется ни одной финансовой компании.

* * *

На Федерал-плаза я вышел из управления ФБР, кипя от возмущения и злости.

Эти люди прямо сейчас губили мою карьеру, разрушали мою жизнь.

Что мне оставалось? Ничего! Разве что просить, чтобы они по возможности исправили все, что натворили. Я прямо задыхался от ярости. Как можно служить общественному благу, используя бандитские методы?

Мне нужно было выпустить пар, но как? Не придумав, что делать дальше, я решил вернуться домой.

Я обогнул здание на Уорт-стрит и вышел на Бродвей. Небо было еще темнее, чем мое настроение. На тротуарах туда-сюда сновало множество людей: кто-то спешил по делам, кто просто слонялся. Движение на проезжей части показалось мне довольно плотным для полудня.

Добравшись до Сити-Холл-парка, где бродило несколько туристов, я спустился в метро и сел на прямой поезд до Квинса. На дорогу должно было уйти примерно сорок пять минут.

Поезд тронулся. Я занял свободное место, закрыл лицо руками и глубоко вздохнул. Мне нужно было успокоиться, перегруппироваться, вернуться к позитивному настрою. Убедить себя, что плохое – это не навсегда. Что Билл Кримсон не собирается уничтожить меня напоказ всему свету, что в его интересах просто поскорее перевернуть страницу и идти дальше… Я должен был расслабиться, выбросить из своей головы дурные мысли, отрешиться от всего лишнего. Я начал медитировать, закрыв глаза и погрузившись в океан собственного сознания…

– Как ты думаешь, на пароме найдется для нас место?

Детский голос.

– Конечно, мой хороший, – раздался голос пожилой дамы. – Вот смотри, мы приехали, давай-ка, пора на выход!

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать смысл слов, которые я только что услышал. Я открыл глаза: в этот момент поезд остановился на станции «Саут-Ферри»! Я сел на линию, идущую в противоположном направлении, на юг! Я вскочил с места и едва успел выбежать из вагона в тот момент, когда двери уже закрывались.

Оказавшись на платформе, я снова увидел бабушку и внука.

– А далеко до Стейтен-Айленда? – спросил мальчик.

– Нет, минут тридцать.

– Мы увидим статую Свободы?

– Да, будем проходить мимо.

– Честно, бабуля? Честно? – В голосе ребенка звучал трогательный энтузиазм.

Едва я их обогнал, как у меня вдруг возникло желание тоже отправиться на Стейтен-Айленд, покинуть бетонный город, вдохнуть свежего воздуха и погулять по пляжу, ни о чем не думая… У меня больше не было никаких обязательств, я мог свободно следовать своим желаниям…

Ждать парома не пришлось: он уже стоял у пристани. Во время переправы я перекусил прямо на палубе, опершись на ограждение и вдыхая полной грудью ветер и соленую водяную пыль. Уже будучи на острове, я воспользовался железнодорожной линией, чтобы добраться до Донган-Хиллз, затем прошел пешком по Сивью-авеню, приятной улице с прекрасными просторными домами. После Манхэттена я чувствовал себя здесь как на другой планете. Через двадцать минут я уже был на Мидленд-бич.

Огромный местный пляж протянулся под неспокойным небом до самого горизонта. Вокруг не было ни души, никто не отваживался прогуливаться здесь, пока зима все еще не желала сдавать свои позиции. Лишь несколько чаек приветствовали меня пронзительными криками. Ветер приятно пах океаном и свободой.

Я разулся, бросил ботинки в траву, закатал брюки и пошел босиком по белому прохладному песку.

Я шагал километр за километром по краю воды, забыв о времени, забыв обо всем на свете, позволив пахнувшим йодом брызгам хлестать меня по лицу, а небольшим волнам – умирать у моих ног, оставляя на песке следы пены.

Когда изнутри терзают сомнения, самое мудрое – поверить. Поверить в жизнь, в самого себя, в собственную звезду… Тревоги служат лишь для того, чтобы преградить доступ к нашим ресурсам, разрушить здоровье и сделать нас самих невыносимыми для других людей. Вера в себя является краеугольным камнем нашего равновесия, наших сил и способности воспрянуть духом. Даже тогда, когда все кажется беспросветным, когда не видно выхода, а будущее представляется таким же мрачным, как ноябрьское небо.

Я был погружен в свои мысли, когда зазвонил телефон. На долю секунды у меня промелькнула надежда, что мои позитивные мысли подкрепит хорошая новость, но нет, звонок был от Линн.

– У меня куча инфы, – поспешила сообщить она вместо приветствия.

– Замечательно.

Я не собирался говорить Линн сейчас, что ее информация мне больше не нужна. И, кроме того, мне было любопытно узнать, чем закончится эта история.

– Скажи мне, что тебе известно о проблемах Амазонии, чтобы я просто дополнила твои сведения теми, что смогла найти?

– Что мне известно? Ну… как всем, что там назревает катастрофа. Амазонские леса уничтожают с огромной скоростью главным образом для того, чтобы заниматься на освободившихся землях сельским хозяйством, разведением скота и выращиванием сои; исчезновение деревьев влечет сокращение количества осадков, а это, в свою очередь, убивает другие деревья, и поэтому юг Амазонии постепенно превращается в саванну. По мнению ученых, достаточно уничтожить двадцать процентов леса, чтобы потерять и оставшуюся часть. Что еще? Что это будет катастрофа, потому что деревья содержат углерод, который они выбрасывают в атмосферу в виде углекислого газа при сжигании их после вырубки или даже просто при гниении. И что по сценарию, который разворачивается у нас на глазах, миллиарды тонн углекислого газа могут изменить климат всей планеты.

– Отлично сказано. А теперь вопрос, который позволил мне продвинуться в моих поисках: кому это выгодно?

– Это же очевидно. Насколько я знаю, прежде всего, бразильским фермерам, которых поддерживает их правительство, отказывающееся прислушаться к опыту других стран. Известно, что соя, выращенная в Амазонии, продается европейцам и китайцам, которые кормят ею свой скот. Короче, все крутится вокруг говядины.

– Все это так, но есть еще кое-что, о чем никогда не говорят. Чтобы понять, какие силы поддерживают вырубку лесов, надо проследить всю цепочку от начала до конца и узнать, кому это выгодно. И тут я кое-что обнаружила: за ниточки в Амазонии дергают иностранные инвесторы. Это… большие финансовые компании и крупные западные банки.

– Эти компании находились в небоскребах, которые подожгли?

– Ну, если честно, не все.

– А подробнее можешь?

– Если говорить по порядку, то первой в Балтиморе нападению подверглась башня «Ти-Роу-Прайс».

– Верно.

– «Ти-Роу-Прайс» – одна из американских финансовых компаний; вложила в сумме девять миллиардов долларов в два гиганта бразильского агробизнеса, которым принадлежит большая часть рынка сои и которые активно участвуют в вырубке лесов.

– Понял.

– В Велли-Фордж сгорело здание «Вэнгард». Та же история.

– А «Барклайс» в Нью-Йорке?

– «Барклайс», которому «Гринпис» присудил Премию позора в 2012 году, – это один из трех банков, профинансировавших на сумму в один миллиард двести миллионов долларов «Джей-Би-Эс», бразильскую корпорацию по производству говядины.

– В Чикаго, если я правильно помню, в небоскребе располагалась финансовая фирма «Кэпитал Ван».

– Да, но там я ничего не нашла. «Кэпитал Ван», кажется, единственная компания, которая, похоже, никак не связана с тем, что происходит в Амазонии.

– Ну вот. Достаточно одного исключения, чтобы похоронить всю теорию…

– Мне жаль… Но этой конторе вроде бы не за что упрекнуть себя в смысле экологии.

– В любом случае огромное спасибо за помощь. Это правда очень мило с твоей стороны.

– Ты скоро вернешься? Твой котик скучает…

– Да, я скоро приеду. Увидимся!

На обратном пути я окончательно освободился от стресса. Я решил смотреть на все позитивно: это не так уж плохо – избавиться от старого ворчуна Билла Кримсона, рядом с которым я никогда не чувствовал себя в своей тарелке; я найду другого агента, получше, более уважаемого и эффективного, такого, который будет в меня верить. В конце концов, это куда важнее.

Солнце уже садилось, когда я оказался на пароме. Я устроился на палубе в передней части судна, где, держась за поручни и слушая ветер, свистевший у меня в ушах, я отдался качке и захватывающим ощущениям от погружения в темную океанскую воду при каждом движении судна вниз.

Далеко в ночи один за другим зажигались огни Манхэттена, как свет надежды, обещаний и возможностей, которые жизнь уготовила мне в будущем.

Мой телефон завибрировал в тот момент, когда судно причаливало к терминалу «Уайт-холл».

Здравствуйте! Это Джоанна, я ассистентка Опры. Сожалею из-за возникшего недоразумения, передача состоится. Встреча, как и оговорено ранее, в студии в воскресенье в 13:00.

Внимание: это будет прямой эфир, передача начнется в 13:30.

Yes!!!

Я не без удовлетворения отметил в этом сообщении эффект моей обретенной веры в себя, словно Вселенная подстроилась к ритму моего внутреннего состояния.

Оказавшись на набережной, я позвонил в офис Института медиатренингов, чтобы договориться о визите, но мне ответили, что договоренность аннулирована. Разочарование – это первое, что я почувствовал, но тут же взял негативные эмоции под контроль. Отчаянию больше не будет места в моей жизни. Тем хуже для них. Сам разберусь.

В любом случае вопрос заключался не в том, чтобы научиться технике ответов во время интервью, а в том, чтобы в первую очередь избавиться от страха, когда я окажусь перед телекамерами. И еще… от страха перед чужим мнением… А что такое страх перед чужим мнением, как не необходимость быть оцененным по достоинству, получить признание?

Я вспомнил слова Анны о моем стремлении к признанию, которое мешало мне в самом начале нашего обучения технике предвидения. Это чертово стремление к признанию управляет жизнью, влияя на наш выбор, блокируя наши глубинные желания и мешая нам быть самими собой. Это заставляет нас жить и поступать не так, как нам хочется, делает нас рабами, притом что мы даже не отдаем себе в этом отчета. С тех самых пор, как мне впервые пришлось делать что-то на публике – исполнять музыкальное произведение, заниматься спортом или произносить речь, – присутствие других всегда меня смущало.

Как было бы здорово позволить себе просто оставаться собой, не заботясь о том, что подумают окружающие!

Во второй раз за день я принял решение верить – верить в себя и двигаться вперед, сохраняя это чувство. Порой самое эффективное, что можно сделать, – это просто принять решение.

Спустя час я добрался до дома в довольно безмятежном настроении.

Я с трудом открыл входную дверь, мой ключ почему-то застрял в замочной скважине, и едва я включил свет, как мной овладел ужас, навалившийся на меня, словно хищник на жертву, сдавив мне грудь. Вся мебель была опрокинута, вещи валялись на полу в полном беспорядке. Рынок в Марракеше после урагана – не иначе.

Я замер как вкопанный на пороге, прямо перед большим зеркалом, отражавшим мое перепуганное лицо.

Я всегда опасался квартирных воров и вот только что стал их жертвой.

С пересохшим горлом я медленно сделал шаг вперед. Моя одежда, вещи, сувениры… вся моя личная жизнь была выложена напоказ и осквернена. Даже стенные шкафы в коридоре были полностью выпотрошены, и их содержимое печально валялось на полу. Я заметил свои детские фотографии, разбросанные вперемешку с брюками, рубашками, папками с документами, носками, налоговыми декларациями. Меня едва не стошнило.

Растерянный, я сделал несколько шагов по гостиной, не зная, за что взяться. Нужно было вызвать полицию, конечно, а затем уже наводить порядок, на что явно уйдет не один час. Надо было также составить список украденного и сообщить о случившемся в страховую компанию. Ничего не забыть. Я подумал о том, что вор мог стащить семейные ценности, вещи, принадлежавшие отцу, и у меня заныло в груди.

Мне тут же захотелось вымыть и продезинфицировать все свои вещи. Если бы я мог пройтись по всему дому сильной струей воды, я бы так и сделал, чтобы смыть с него следы вторжения.

Я вошел в спальню, все еще с трудом дыша, готовясь к тому, что сейчас увижу, например, выпотрошенный матрас. Но когда я оказался внутри, в глаза мне бросилось нечто совершенно иное.

Прямо посередине девственно белой стены над изголовьем кровати красной краской было написано одно только слово – но меня словно кипятком обдало.

Конец

Сюжет был взят из моей последней книги, события которой разворачивались в Нью-Йорке в двадцатые годы. Когда мафиози в романе начинали преследовать очередную жертву, выдвигая какие-либо требования, они подсылали к этому человеку наемного убийцу, который для начала писал слово «Конец» кровью на стене в спальне несчастного. Если же бедняга не желал повиноваться, очень скоро его находили подвешенным за ноги и истекшим кровью.

Стало быть, кража здесь была ни при чем. Все обстояло гораздо хуже. Мишенью был я сам. Так что мне пришлось признаться себе в очевидном: поджигатель узнал, что я иду по его следу, выследил меня и теперь угрожал.

Буквы на стене блестели, как если бы краска была еще свежей. Мне стало страшно.

А что, если он все еще здесь?

Я мгновенно схватил телефон, чтобы позвонить в полицию, но потом передумал. Моя роль в деле была засекречена. Так что, несмотря на внутреннее сопротивление, у меня не было другого выбора, кроме как позвонить Гленну или Роберту…

Гленн взял трубку, и я все ему рассказал.

– Оставайтесь на месте, – велел тот, – я вернулся в Вашингтон, но немедленно пошлю к вам команду.

Ирония судьбы заключалась в том, что поджигатель хотел, чтобы я остановил свои поиски, тогда как я сам уже прекратил их…

Но как, черт возьми, он узнал о моей роли в этом деле? Как это было возможно, я же действовал на закрытой военной базе в Форт-Миде? Это просто немыслимо…

Я подошел к стене. Краска казалась влажной. У меня вдруг зародилось сомнение, и я провел пальцем по нижней горизонтальной линии последней буквы. Палец окрасился красным, и я поднес его к носу. Это было именно то, чего я боялся.

Боже, надеюсь, это не кровь…

– Аль-Капоне! Аль-Капоне!

Я обежал всю квартиру, не переставая звать кота. В отчаянии я осознал, что он не вышел меня встречать, когда я вернулся домой, как это бывало обычно. Я обыскал все, но не нашел его. Я был потрясен. Его нигде не было. В конце концов я взобрался по деревянной лестнице на чердак, ни на что особенно не надеясь: он никогда туда не лазал.

Незваный гость тоже туда не добрался, все было на своих местах, то есть в беспорядке, но в моем беспорядке, узнаваемом, знакомом.

– Аль-Капоне!

Никаких следов… Я готов был заплакать.

Мой бедный котик…

Я уже собирался спуститься по лестнице, как вдруг мое внимание привлекла одна из коробок, обычная картонная коробка, одна из многих. Я подошел к ней.

Аль-Капоне был внутри этой коробки, перепуганный, но живой, он забился в самый угол. Я взял его на руки и дал волю слезам, прижимая кота к себе. Я целовал его в лоб, баюкая на руках. Ему всегда это нравилось, но на этот раз он упорно молчал. Бедный кот был явно в шоковом состоянии.

Я глубоко вздохнул.

Все вернулось на свои места.

Я все еще гладил кота, когда мой взгляд упал на другую коробку, гораздо меньших размеров.

Пистолет моего отца.

Когда Аль-Капоне немного пришел в себя, я опустил его на пол и взял коробку, в которой лежало оружие. Открыв ее, я прикоснулся к холодному металлу пистолета. После секундного колебания я сунул тяжелое оружие в карман, а обойму – в другой.

Через десять минут на место происшествия прибыли сотрудники ФБР с командой экспертов и всем прочим. Новое вторжение в мою частную жизнь, но на этот раз успокаивающее.

Я предполагал, что мне зададут вопрос о смысле послания, оставленного на стене, но, видимо, команду проинструктировали, так что следователи меня об этом не спрашивали.

Было уже почти два часа ночи, когда я отправился в постель после того, как постарался навести порядок в квартире и, как мог, оттер стену в спальне. Я был вымотан, но все же решил как можно скорее избавиться от следов вторжения. В каком-то смысле мне нужно было перелистнуть эту страницу и вернуть себе свой дом. Но угроза на стене не выходила у меня из головы, наполняла меня тревогой, как прооперированная опухоль, насчет которой все время спрашиваешь себя, а не вырастет ли она снова.

Я взял в руку пистолет, довольно старую полуавтоматическую «беретту». Оттянул затвор, чтобы дослать патрон в патронник, и положил оружие на ночной столик. Никогда не думал, что однажды мне придется спать с пистолетом возле подушки.

Я сказал себе, что поставлю усиленную входную дверь и решетки на окна, которых там никогда не было. Неужели я собирался жить теперь заточенным в тюремной камере?

В конце концов мне удалось уснуть: разум даже в состоянии тревоги все же уступает требованиям тела. Если только это не душа взывала о нескольких часах отдыха…

Посреди ночи я вдруг открыл глаза.

Тишину погруженной во мрак комнаты едва нарушал легкий свист ветра в дымоходе камина.

Я знал.

Поджигатель не следил за мной до дома. В последний раз я приезжал домой еще до того, как мне удалось предоставить ФБР полезную информацию, так что у меня не было никаких причин заподозрить поджигателя в слежке.

Он узнал, где я живу, совершенно иным способом.

22

Гленн озабоченно и раздраженно покачал головой и бросил на стол несколько утренних газет.

– Поджигатель передал во все СМИ один и тот же ультиматум. Он обещает устраивать новый пожар всякий раз, когда в амазонских лесах будет вырубаться участок, по площади равный Центральному парку.

Обозленный Роберт тяжело дышал, расхаживая по кабинету взад и вперед.

– По крайней мере, – в конце концов бросил он, – у нас есть несколько дней.

Гленн пожал плечами:

– Я так не думаю. По-моему, все происходит гораздо быстрее.

Он наклонился к компьютеру и запустил поиск.

– Вот послушай-ка: «Амазонские леса вырубают со скоростью сто сорок восемь гектаров в час. Только в Бразилии за год площадь уничтоженного леса оказалась равной миллиону футбольных полей…»

– Вот как, неужели? Черт, эти бразильцы серьезный народ…

Гленн поморщился:

– Если верить тому, что пишут в газетах, бразильцы почти не трогали свой лес, пока там не появились наши банки и инвестиционные компании со своими миллиардами.

Роберт вздохнул:

– Сто сорок восемь гектаров в час… Площадь Центрального парка около трехсот сорока гектаров, то есть нам обещают пожары каждые два или три часа. Черт, это пугает.

Гленн задумчиво кивнул.

– Хорошая новость состоит в том, что теперь мы уверены в его экологической мотивации, так что можно серьезно сузить поиски. Но он не ограничится финансовыми компаниями – и это плохая новость.

– Почему ты так думаешь?

– Небоскреб в Чикаго. Там сидела одна финансовая компания, но она никак не скомпрометировала себя в Амазонии, я проверил. В этом здании целью, несомненно, была фирма «АДМ», даже если они и отрицают всякую связь с вырубкой лесов. Так что это расширяет список возможных целей. Если нам придется защищать все конторы, которые наносят вред природе, проще будет закрыть весь Манхэттен и все деловые центры страны.

– Что это еще за «АДМ»?

– «Арчер Дэниелс Мидленд» – гигант агробизнеса.

– А, ну да, конечно, – сказал Роберт, глубокомысленно кивнув. – И все-таки странно, что этот тип так долго ждал, чтобы сделать признание и взять на себя ответственность за свои деяния…

– Это чтобы напугать нас посильнее… Чем меньше ты знаешь, тем тебе страшнее, разве нет? Взять хотя бы детей.

– У меня их нет.

– Представь, что есть. Если ты говоришь ребенку: «Убери в своей комнате, иначе останешься без сладкого» – то он понимает, о чем идет речь, и это его не пугает. Но если ты скажешь: «Убери в своей комнате, а не то тебя ждет такое, что тебе точно не понравится» – тут ему придется призадуматься.

– Слушай, а ты гораздо коварнее, чем кажешься. Эта твоя притворная любезность…

– Я ничего не придумывал, прочитал об этом сегодня утром, – ответил Гленн, разворачивая газету. – Вот тут пишет один психолог: «Человеку необходимо знать и понимать, что происходит: нет ничего более тревожного, чем отсутствие информации. Для него в тысячу раз спокойнее знать, кто его враг и в чем заключается угроза, какой бы страшной она ни была, чем пребывать в неуверенности, которая является источником всех кошмаров и всевозможных интерпретаций, порождающих еще более ужасные страхи…»

* * *

Я позвонил Анне сразу, как проснулся.

– Поджигатель – это суперпровидец, – заявил я.

– Что?

Я рассказал ей о том, что случилось накануне.

– Он никоим образом не мог знать мой адрес, если только, конечно, он сам не из ФБР. Так что он раздобыл его с помощью предвидения, без вариантов.

Ответом стала долгая пауза.

– Это значит, – продолжил я, – что он, вне всяких сомнений, один из ваших бывших коллег, в прошлом он сотрудник Форт-Мида. Чтобы суметь настолько точно определить местоположение нужного объекта, он должен был пройти обучение по системе «Удаленного видения».

– Тимоти, вы же знаете, что все они мертвы.

– Действующие сотрудники – да, но лаборатория существует больше сорока лет, наверняка остались те, кто вышел в отставку.

Снова молчание.

– Да, действительно.

– Вот почему он взялся за меня: он знает, что я ищу его с помощью предвидения, его собственного оружия, эффективность которого ему известна, как никому другому. Он знает, что я представляю для него серьезную угрозу.

– Это возможно, Тимоти.

– Это значит, что теперь я нигде не буду в безопасности. Даже если я поеду на другой конец города с друзьями или похороню себя в какой-нибудь глуши, он легко сможет меня выследить.

И снова ответом стало тягостное молчание Анны.

– И раз уж предвидение позволяет получить доступ к будущему, – сказал я, – он может узнать заранее, что я собираюсь делать! Меня обложили со всех сторон, как оленя на охоте с гончими. Единственное решение – это во всеуслышание заявить, что я вышел из игры, что я больше не занимаюсь поисками поджигателя, которые, вообще говоря, меня не касаются. Жить своей жизнью и дать знать ему об этом – вот моя единственная надежда на безопасное существование!

Снова долгая пауза, затем Анна неуверенно произнесла:

– Я… я сожалею, что мы втянули вас в эту историю.

Не сбавляя напора, я передал свои соображения Гленну, который отнесся к ним крайне серьезно и заявил, что немедленно займется бывшими сотрудниками лаборатории Форт-Мида.

– Я отряжу на это дело целую команду, – сказал он тоном, в котором явно звучало желание меня успокоить и стремление добраться наконец до преступника. – Форт-Мид – государственное учреждение, так что мы легко получим доступ к информации, на это не понадобится много времени.

Он сообщил мне об ультиматуме поджигателя, подтверждающем мое предвидение относительно экологической подоплеки его преступлений.

– И все-таки жаль, – сказал я, – что столь благородное дело испорчено такими отвратительными преступлениями.

– Согласен. Но мы скоро возьмем его. Барри Кантор объявил сегодня утром, что после вашего ухода дело передали экспертам. Поскольку башня «Барклайс» в Нью-Йорке не обрушилась, удалось найти то, что осталось от взрывателя. Обнаруженные элементы сейчас на экспертизе, Роберт там за старшего. Так что будем надеяться на лучшее.

* * *

Гленн велел подготовить список всех «удаленных провидцев», когда-либо работавших в проекте «Звездные врата». Большинство из тех, кто был еще жив, наслаждались отдыхом на пенсии, и лишь несколько человек работали в других областях, в частном секторе.

Гленн сравнил этот список со списком всех известных экологических активистов в стране.

Безрезультатно.

Он расширил поиск по базе всех активистов, членов и добровольцев экологических организаций.

Безрезультатно.

Тогда он перелистал одно за другим персональные досье бывших «удаленных провидцев», чтобы найти хоть какую-то связь каждого из них с проблемами экологии.

Среди бывших провидцев их было трое.

Первый уже умер.

Второй жил в Аргентине и находился там неотлучно все предшествующие пожарам дни, что сразу же подтвердила аргентинская полиция.

Третий оказался представителем коренных народов Америки, совсем недавно он вышел на пенсию.

Гленн почувствовал, что его сердце забилось чаще.

– Я хочу знать о нем все, о нем и его семье, – сказал он. – Все, что может хотя бы намекнуть на их отношение к вопросам защиты природы.

Полчаса спустя Гленн уже получил первые сведения.

Младший сын этого мужчины семь лет назад присоединился к племени яномами[11] на севере Бразилии, по собственной воле решив вести образ жизни своих далеких предков, в полном погружении в природу в глубине амазонских лесов. Он создал там семью и прожил много лет до того момента, как племени пришлось покинуть родные места из-за огромного пожара, профинансированного сельскохозяйственной фирмой, купившей за бесценок тысячи гектаров земель в окрестностях. Тогда он начал войну против захватчиков, чтобы вернуть племени право остаться в родном лесу. Он был единственным, кто учился в университете, и, таким образом, мог лучше остальных провести переговоры с непримиримыми бизнесменами. Но попытки прийти к компромиссному решению ни к чему не привели, и однажды произошло столкновение между членами племени и рабочими на бульдозерах, которые прибыли для расчистки земель. Конфликт закончился плохо – трое индейцев погибли, раздавленные тяжелой техникой. Среди них и сын подозреваемого. В ходе полицейского расследования было установлено, что смерть индейцев наступила в результате несчастного случая.

– Попался, – сказал себе Гленн.

Час спустя бойцы элитного подразделения ФБР ворвались в скромный дом в небольшом городке Флемингтон в штате Нью-Джерси и задержали подозреваемого в тот момент, когда он собирался позавтракать. Мужчина отрицал свою причастность, но не смог предоставить алиби в те вечера, когда произошли поджоги. Его дом подвергли обыску и нашли газетные статьи о каждом из четырех поджогов, аккуратно вырезанные и сложенные в отдельную папку. В истории поиска на его компьютере обнаружились многочисленные запросы по поводу атакованных предприятий. Он неловко оправдывался тем, что действия поджигателя вызывали у него сочувствие, но не переставал категорически отрицать собственную причастность к ним. Он был арестован, и Барри Кантор отдал распоряжение, чтобы его заключили под стражу.

* * *

Все эти перипетии почти заставили меня позабыть о предстоящей передаче.

Завтра…

«Все пройдет хорошо, – говорил я себе со спазмом в желудке, – при условии, что я смогу вернуть то состояние уверенности в собственных силах, которого достиг накануне, когда прогуливался по пляжу».

У меня не осталось сил бегать по магазинам в поисках подходящего костюма, так что я решил обойтись тем, что имелось в наличии: чистыми джинсами, хорошей серой рубашкой и темным пиджаком. Неброско, но симпатично. Этого будет достаточно.

Неожиданно ко мне зашла Линн. Она была свидетельницей вчерашнего визита полиции, но не посмела и носа высунуть накануне. Я рассказал ей, что стал жертвой взлома, и больше ничего. Линн очень расстроилась из-за того, что ничего не заметила. Это и правда было удивительно, потому что она целыми днями торчала у окна в своем кабинете, располагавшемся прямо напротив моей квартиры.

Она пустилась в объяснения относительно того, какую систему безопасности мне надо установить, и к концу ее рассказа я мог бы стать экспертом в этой области, настолько детально она расписала основные характеристики и главные преимущества различных предложений на этом рынке. Отныне, если ни один литературный агент не захочет со мной возиться, у меня есть план Б.

Меня спас звонок Анны, которая предоставила мне отличный предлог, чтобы прервать доклад Линн.

– Извини, это важно, – сказал я соседке с притворным сожалением, – и думаю, что это надолго.

Она вернулась к себе после того, как я еще раз поблагодарил ее за бесценную информацию по Амазонии.

– Да, Анна, добрый день.

– Я вам не помешала?

– Вовсе нет.

– Мы сможем пообедать?

– Сегодня? Но… разве вы не вернулись в Форт-Мид?

– Нет, я совершенно свободна. Меня там больше не ждут.

– Как? Я не понимаю…

– Меня уволили.

Я был ошарашен, затем меня охватило чувство вины.

– Это связано с тем, что я отказался работать с вами?

– Это всего лишь ускорило процесс.

– Но все-таки… как это возможно так быстро?

– Все к тому шло. Если бы не вы, они нашли бы другой предлог. В Конгрессе меня закрепили за представителем группировки ультрарелигиозных, который с самого начала хотел закрыть наш проект. Тут могло помочь только чудо…

– Чудо вроде ареста поджигателя благодаря усилиям лаборатории?

– Вроде того.

– Мне очень жаль.

– Давайте закроем эту тему… Если у вас есть время сегодня днем, мы могли бы пообедать вместе и поговорить о чем-нибудь другом, нас ведь больше не связывают отношения учителя и ученика.

Она сказала это со смехом, и я почувствовал признательность за то, что она таким образом разрядила ситуацию.

– Что ж… хорошо, почему бы нет…

Я сел в машину и отправился на Манхэттен. Теперь, когда надо мной нависла угроза, мне казалось слишком неосмотрительным ехать на метро.

Мы встретились в Гринвич-Виллидже, самом романтичном районе Нью-Йорка, где устремленные ввысь здания уступают место небольшим кирпичным домам с крылечками, напоминающими об Англии, где узкие улочки противостоят строгой нью-йоркской квадратной сетке, изгибаясь как придется. Мы шли рядом, шагая под сенью растущих вдоль тротуара деревьев. Первые белые цветы японских вишен предвещали скорое наступление весны.

К сожалению, профессиональные отношения способны сделать любое знакомство формальным, в котором каждый играет определенную роль в соответствии со своим положением. Анна, которую я видел сейчас, не имела ничего общего с той, которую я знал прежде. Она была более естественной, и наши отношения сразу же перешли на другой уровень и стали более доверительными, чем прежде. Теперь мы уже были не профессионалами, работающими над решением определенной проблемы, а почти друзьями, которым вместе довелось пережить несколько трудных моментов. Она показалась мне также более расслабленной, как будто ее увольнение парадоксальным образом освободило ее от тяжкой ноши. Иногда страх падения хуже, чем падение само по себе.

– Я месяцами жила в ожидании того, что это случится, – сказала она. – Теперь дело сделано, у меня больше нет причин бояться.

– Это очень мудрая позиция.

– Ну, с будущим у меня все же есть проблемы. Проект «Звездные врата» был засекречен, так что по контракту я связана обязательством о неразглашении информации о нем: я не имею права говорить, чем занималась все эти годы в Форт-Миде. Так что мне будет сложновато написать резюме, которое не вызвало бы вопросов…

– Очень жаль…

– Не бери в голову, я найду способ выкрутиться. Так куда мы пойдем? Я умираю с голоду.

– Мм… ничего не могу придумать…

Она улыбнулась:

– Остается только предвидеть ресторан.

– Как это?

– Цель – это ресторан, где мы будем сегодня обедать, согласен? Он уже существует, так что тебе нужно только войти с ним в контакт.

– Но… я же не буду рисовать идеограмму прямо на улице!

– Обойдемся без нее. Ты провел кучу сеансов за последние несколько дней и, по-моему, уже способен спонтанно открываться цели. Надо попробовать.

– Хорошо.

– Закрой глаза.

Я подчинился.

– А теперь, – продолжила она, – ответь на вопрос: какое оно?

Перед моими глазами появилось нечто желтое. Я сказал Анне об этом.

– Очень хорошо, что еще?

– Еще есть… коричневое и немного зеленого, то есть не совсем зеленое, а скорее бирюзовое.

– Так. Что еще?

Я рассмеялся.

– Почему ты смеешься?

– Я только что увидел, ну, то есть… это был не совсем образ, это… как будто я получил информацию о том, что Тарзан пролетел на своей лиане.

– И как ты об этом узнал?

– Думаю, я слышал что-то похожее на его крик… а потом возник образ…

– Хорошо… Что-то еще?

– Ну… у меня приятное ощущение… тепло… и хорошо пахнет…

– А какой вкус у того, что ты ешь? Какая текстура?

– Ну… это что-то мягкое… и соленое, похоже на пасту… если только это не пюре… что-то такое, что тает во рту.

– Ладно, нам остается только отправиться в путь.

Я открыл глаза:

– И… что нам теперь делать?

– Мы пойдем дальше и посмотрим, подойдет ли какой-то из местных ресторанов к твоему описанию, возможно, там будут официантки в образе Читы![12]

Я сомневался в этом, но мне было весело. Мы обошли несколько улиц, заглядывая внутрь всевозможных заведений. Ничего похожего. Когда мы вышли на Хьюстон-стрит на границе Сохо, то оказались наконец перед деревянным фасадом, выкрашенным белой краской, с синими маркизами. Внутри ресторанчика были желтые стены и барная стойка лазурного цвета.

– Ну вот, – сказала Анна, – это здесь!

– Угу… Только я не видел белого фасада и синих маркиз.

– Да, но посмотри на вывеску, – сказала она, задыхаясь от смеха.

Я поднял глаза: «Джейн»[13].

– Умираю со смеху.

Сказав это, я все же почувствовал небольшое волнение…

Мы устроились за столиком лакированного дерева в отдалении от остальных. В ресторане было просто, но уютно. На экране, расположенном на стене напротив, беспрерывно транслировали последние новости.

Официант принес нам меню.

– Я буду овощное карри, – сказала Анна.

– Ну, раз уж здесь есть ньокки с рикоттой, думаю, у меня нет выбора…

– Наоборот! Предвидение будущего не мешает менять его. Обратное действие иногда возможно.

– Но… в таком случае это уже будет не будущее.

– Вспомни, что говорят квантовые физики: на уровне бесконечно малых величин мир представляет собой только потенциалы, а время в нем течет не так, как мы привыкли. И похоже, что именно проекция человеческого сознания на потенциальное событие стабилизирует его. Но это не обязательно делает его окончательным. Осознавая будущее, к которому ты готовишься, ты можешь принять решение прожить его по-другому. В этом случае ты проецируешь свое сознание на будущее, которое выбрал, и если ты искренне в него веришь, то у выбранного тобой будущего есть все шансы стать реальностью.

– Значит, достаточно просто чего-то захотеть и это обязательно случится? Существует довольно много людей, супермотивированных в разных своих начинаниях… но они терпят поражение за поражением…

– Все гораздо сложнее. Недостаточно только решить или захотеть, нужно действительно в это поверить. Не врать самому себе, не делать вид, что уверовал, иначе не сработает. Трудность в самой вере. Так что суть вопроса заключается скорее в том, что́ заставляет тебя верить или не верить в возможность реализации чего-либо. Рождается ли эта вера в нас, или она всего лишь плод восприятия уже предначертанного будущего? У меня нет на это готового ответа…

– Понимаю… И все же это довольно туманно…

– Если это то, что ты видишь, именно так и будет.

– У тебя на все есть ответ, да?

– И все-таки какое блюдо ты закажешь? – сказала она с улыбкой.

Я изучил меню от начала до конца.

– Ладно… я, пожалуй, выберу ньокки, больше меня ничего не привлекает.

Кроме того, мы также заказали два бокала красного вина, которое нам сразу же принесли.

– Ну что ж, – сказал я, – выпьем за безработных, которыми мы оба стали за последние двадцать четыре часа.

– За безработных! – подхватила Анна, чокаясь со мной. – Заметь, ты не настоящий безработный, потому что не получал зарплату.

– Конечно нет. Кстати, моя телепередача все-таки состоится, хотя у меня больше нет агента.

– Вот как?

– Да, завтра днем, в половине второго, в прямом эфире. Не рассказал тебе раньше, потому что у меня мандраж. Я стараюсь не думать об этом, но чем ближе к делу, тем страшнее, меня будто трясина какая-то засасывает. Я совершенно теряюсь, когда выступаю на публике. Так что телеви…

– Да… это забавно.

– Вовсе нет. Меня это парализует.

– Я хотела сказать, что это странно. Но что тебя смущает?

– Я не знаю… мне кажется, что все меня обсуждают, видят мои недостатки…

Анна задумчиво покачала головой.

Нам подали нашу еду, от которой шел пар.

– Выглядит аппетитно, – сказал я.

Анна не ответила.

– И пахнет замечательно, – добавил я.

Но Анна по-прежнему молчала, глядя в пустоту, погруженная в свои мысли.

Затем она посмотрела мне прямо в глаза:

– Ты хорошо ко мне относишься, Тимоти?

– Хм… да, очень.

Я не ожидал подобного вопроса.

Анна виновато на меня посмотрела и слегка ко мне наклонилась.

– Я должна тебе кое в чем признаться, – сказала она извиняющимся тоном.

Я нахмурился.

– Я бы хотела, чтобы ты узнал меня получше, и не только внешне, – добавила она.

– Согласен.

– Чтобы ты узнал… о моих странностях.

– Если ты настаиваешь…

– Ну вот, – сказала она, глубоко вздохнув, – прежде всего, мне недостает боевого духа, я переключаюсь на посторонние вещи, когда нужно совершить усилие. Потом… я недостаточно сопереживаю чужому горю. Что еще? Ах да… Мои ступни, скажем… они великоваты для моего роста. Я…

– Но с чего ты вдруг решила мне все это рассказать?

– Постой, я еще не закончила: я делаю орфографические ошибки в любом, даже самом коротком тексте. А еще я полностью зависима от шоколада. Просто шоколадная наркоманка. И у меня нет сил бороться с этой зависимостью. А еще… Да, я довольно часто откладываю на завтра важные дела. Ну вот, что ты об этом думаешь?

– Думаю, тебе придется долго сидеть без работы.

– Тупица, – сказала она, давясь от смеха.

Затем она адресовала мне ангельскую улыбку, от которой растаяла бы даже каменная глыба.

– Ты все еще хорошо ко мне относишься?

– Что же… скажем, я нахожу тебя менее совершенной…

– И…

Я ужасно хотел немного помучить Анну, но ее пленительная улыбка взяла верх над моей жестокостью.

– И… все-таки ты мне нравишься.

Ее глаза победоносно засияли.

– Ну вот, – сказала она удовлетворенным тоном, улыбнувшись.

– Что «вот»?

– Что и требовалось доказать. Наши недостатки не влияют на то, как нас оценивают. Напротив, – добавила она, пожав плечами, – они делают нас более человечными.

– Ты хочешь сказать, что глупо с моей стороны бояться выступать на публике?

– Да. Так что у тебя тоже есть недостаток…

Она снова лучезарно улыбнулась и добавила:

– Тем не менее ты мне нравишься.

– Угу… А знаешь, ты была не особенно естественной до сегодняшнего дня. Пока мы работали вместе, ты исполняла роль эксперта, предельно отстраненного… Но последние два часа у меня такое впечатление, что я общаюсь с другим человеком!

Она спокойно сделала глоток вина.

– Видишь ли, считается, что в рабочей обстановке менеджеры, чтобы добиться успеха, должны быть совершенными… Порой это заставляет нас играть роль безупречных профессионалов… Ну а что касается меня, напоминаю: я оказалась не на высоте. Доказательство: меня уволили.

– Эта телепередача для меня – тоже в некотором роде дело профессиональное.

– Да, но ее не будет смотреть твое начальство. У тебя его больше нет, помнишь об этом?

– У меня никогда его и не было.

– Тем более. А телезрители – это обычные люди, которым плевать на твои недостатки. В любом случае, я думаю, проблема не в этом.

– То есть?

– Ты сам не принимаешь себя таким, какой ты есть…

– Ну не знаю…

Она поставила свой бокал и наградила меня улыбкой, искренне доброжелательной, но еще более соблазнительной.

– Принятие наших недостатков освобождает нас от посторонних суждений.

Я тоже глотнул вина, обдумывая ее слова. Ее аргументы задели меня за живое.

– Во всяком случае, – сказала она, – тебе когда-нибудь приходилось видеть людей без недостатков?

– Что ж… ну, например, Барри Кантор. Если честно, у этого парня есть все: хорош собой, умен, отлично себя держит, элегантен, да еще и при большой должности… Никаких недостатков.

– Поверь мне, людей без недостатков не существует.

– Я…

– Подожди! – отрезала она, сделав мне знак замолчать. – Смотри!

Бегущая строка внизу экрана сообщала: «Поджигатель небоскребов арестован». Звук телевизора был выключен, но субтитры работали. Журналист объяснял, что расследование позволило задержать самого разыскиваемого преступника в стране. Затем на экране появились двое полицейских, которые придерживали с двух сторон мужчину лет шестидесяти или чуть старше, закованного в наручники.

– Боже мой! – сказала Анна, покачав головой.

– Что такое?

– Это невозможно…

– Что? В чем дело?

Анна не сразу ответила. Она словно остолбенела, взгляд ее был прикован к экрану, лицо помрачнело.

Она досмотрела сюжет до конца и повернулась ко мне.

– Это невозможно, – повторила она. – Я знаю этого человека. Это Илан Уокер, бывший сотрудник Форт-Мида. Я встречалась с ним пару раз. Это самый мягкий и гуманный человек, которого я когда-либо знала. Он не способен совершить ничего подобного.

– Не знаю, что и сказать… Думаю, они арестовали его, имея неопровержимые улики…

– Илан добрейшей души человек, совершенно безобидный. Из тех, кто, не задумываясь, простит тебя, если ты украдешь у него машину или прилюдно дашь пощечину.

– Ты же знаешь не хуже моего: в большинстве уголовных дел соседи обвиняемого в преступлении до последнего утверждают, что тот всегда был милым, любезным и отзывчивым парнем.

– Но в данном случае это просто невозможно! Я уверена!

– Кажется, ты все же ошибаешься…

Анна вдруг схватила меня за руку:

– Это не он! У меня есть доказательство! Я вспомнила!

– Какое доказательство?

Она посмотрела мне прямо в глаза:

– Этот человек – пирофоб.

– Кто?

– Пирофоб. У него фобия огня. Он не выносил, даже если кто-то закуривал при нем сигарету. Просто не мог оставаться поблизости.

Это явно был тревожный момент…

– Надо что-то сделать, – проговорила Анна. – Нельзя позволить им покарать невиновного! Это очень ранимый человек, кроме того, он потерял единственного сына, и больше у него никого нет. Он просто не выдержит в тюрьме…

Я начинал ей верить.

– К сожалению, я не знаю, что тут можно сделать…

– Лучший способ оправдать его – найти настоящего преступника.

– Анна…

– Это единственный выход.

– Послушай, Анна, я понимаю, куда ты клонишь, но напоминаю тебе, я вышел из дела. И потом, ФБР тоже прекратило расследование, у них есть обвиняемый, ты не сможешь заставить их заново открыть дело. Не считая того, что ты теперь тоже вне игры…

Анна не ответила, но ее огорченный взгляд отозвался болью в моем сердце.

Мы попросили счет и через десять минут вышли на улицу. В неловкой тишине молча шагали по тротуару Хьюстон-стрит, когда я услышал за спиной звук взревевшего двигателя, но не придал этому никакого значения.

Внезапно Анна, двигавшаяся справа от меня, испустила крик, резко дернув меня за руку:

– Осторожно!

В ту же секунду резкий удар в левое плечо сбил меня с ног, и я покатился по асфальту, вращаясь вокруг своей оси. Анна, отчасти удержав меня во время падения, уберегла тем самым мою голову от удара о тротуар.

Рев мотора удалялся прочь. Я оглянулся и заметил черный минивэн, скрывшийся с места преступления на большой скорости.

– Все в порядке? – спросила Анна.

– Все будет хорошо, – ответил я, вставая.

Плечо болело, но я уцелел.

Улица была почти пустынна. Ни пешеходов, ни велосипедистов, которых следовало бы объезжать: у автомобиля не было никакой причины делать резкий вираж, поравнявшись со мной.

Я был шокирован и одновременно перепуган: за наездом четко угадывался чей-то злой умысел.

Но ситуация представлялась столь невообразимой, что намного проще было считать все случайностью. Возможно, этот тип за рулем болтал по телефону, или чихал, или я не знаю что еще…

Это напомнило мне сцену одного из моих романов. Герой едва не попал под машину и спасся в последний момент благодаря человеку, который дернул его на себя, как это сделала Анна. Только впоследствии этот человек оказался сообщником преступника. Он спас герою жизнь, чтобы завоевать его доверие, а внезапный вираж автомобиля был постановкой, воплощенной с известной целью.

– Он хотел тебя убить, – сказала Анна.

Автомобиль уехал. Вокруг нас не было ни души, настоящая пустыня. Так что искать кого-то, кто, возможно, запомнил номер машины, попросту не имело смысла.

– Ну не знаю… В любом случае, если бы не ты, у него бы получилось, это точно…

– Я обернулась, услышав, как он приближается, и увидела, что он несется по тротуару. Тебе повезло, что тебя задело зеркалом заднего вида: оно сложилось при ударе, поэтому-то он и оказался не таким сильным. Как плечо, нормально?

– Думаю, да, – сказал я, осторожно массируя его правой рукой.

– Черт, все это пугает…

Как бы то ни было, мне с трудом верилось, что меня хотели убить. Конечно, не стоит забывать об угрозе, написанной на стене в моей спальне. Мне было предписано остановиться, но ведь именно это я и сделал: остановился!

– Ты никого не предупреждала о том, что попытаешься убедить меня продолжить поиски, прежде чем мы с тобой встретились? – спросил я.

– Нет. Ведь это произошло совершенно непредвиденно. Я узнала об аресте Илана Уокера в то же время, что и ты, и только после этого заговорила с тобой о необходимости продолжить поиски.

Во всем этом не было никакого смысла…

– Или же, – выдвинул я новую гипотезу, – за мной следили с самого утра. И когда увидели, что мы с тобой встретились, неправильно это истолковали.

Анна на некоторое время задумалась.

– Ты единственный, кто может его идентифицировать. Он, конечно, это понял… И теперь ты представляешь для него постоянную угрозу. В любой момент ты можешь обнаружить его и выдать. Отныне его жизнь в твоих руках! Поставь себя на его место: он не может так рисковать. Было бы настоящим безумием оставить тебя в живых.

Слова Анны произвели на меня эффект холодного душа.

– Если ты думаешь, – добавила она, – что, прекратив расследование, ты окажешься в безопасности, то ты ошибаешься. Он тебя не отпустит.

– Ты так говоришь, потому что хочешь, чтобы я вернулся в дело и спас твоего друга.

– Он мне не друг. Просто невинный человек, которого арестовали по ошибке.

Я покачал головой:

– Я пообещал себе больше не сотрудничать с ФБР. Они отвратительно со мной поступили, ты отлично об этом знаешь.

– Я и не прошу тебя с ними сотрудничать. Но ты единственный, кто может установить местонахождение преступника. Приведи меня к нему. Мне нужно его увидеть, тогда я смогу идентифицировать его, просмотрев дела всех бывших сотрудников Форт-Мида, которые еще живы.

Поскольку я ничего не ответил, она продолжила:

– Если ты не хочешь сделать это для себя, спаси хотя бы невинного.

В голове у меня все перепуталось, и, пока я отчаянно пытался рассмотреть все возможные варианты, я вдруг понял, что решение могло быть только одно. Очень простое. Бегство. Мне нужно было уехать как можно дальше, провести месяц на другом конце страны у родственника или друга или отправиться за границу. Поджигатель не поедет туда за мной, у него есть план действий, не станет же он останавливаться, чтобы преследовать меня.

Я, конечно, в таком случае выглядел бы не слишком храбрым, но в итоге это обеспечило бы мою безопасность. А ведь в этом деле я ничего не просил для себя. Я мог все потерять и при этом ничего не получить. Так что мне стоило сохранить мой дар предвидения для себя, для того, чтобы и дальше писать романы.

– О чем ты думаешь?

Я не ответил, тем не менее уже рассматривал разные места, где мог бы скрыться. Новое противоречивое чувство начало медленно подниматься из глубин моего сознания, из самых дальних его закоулков, странное чувство, которое понемногу трансформировалось в мысль, а потом обрело форму вопроса, постепенно выплыв из мрака.

Если Бог, Жизнь, Вселенная – называйте как хотите – наделяет нас даром, талантом, умением, способным так или иначе быть полезным для других, можем ли мы сохранить его только для себя?

23

Белый дом

Кабинет советника президента

Гленн бросил взгляд на часы. Они опаздывали на пресс-конференцию. Напротив него, стоя за своим столом, Барри Кантор разговаривал по телефону с каким-то сенатором по поводу бюджета. За те пятнадцать минут, что он здесь пробыл, Гленн успел услышать, как Кантор переходит с разными собеседниками от одной темы к другой, и всегда с одинаковой легкостью.

– Идем, – сказал Кантор, вешая трубку.

Гленн последовал за ним чуть ли не бегом в тишине коридора. Они прошли мимо зала Рузвельта слева, Овального кабинета справа, затем повернули налево и миновали комнату пресс-секретаря.

Как только они вошли в зал для пресс-конференций, гул голосов стих, и лишь торопливые перешептывания сопровождали движения камер, повернувшихся в их сторону. Барри Кантор направился к трибуне, Гленн держался слева, чуть позади. Кантор попросил его присутствовать на тот случай, если у прессы возникнут вопросы к деталям расследования.

Зал был полон под завязку. Все семь рядов и в каждом семь откидных кресел для аккредитованных журналистов были заняты, окруженные взбудораженной толпой репортеров, фотографов и операторов. Толстые телевизионные кабели бежали по полу во всех направлениях, добавляя беспорядка в общую сумятицу. Со всех сторон щелкали фотоаппараты и вспыхивали огни вспышек. Из-за жара прожекторов и тесноты в помещении было тяжело дышать. Гленн еще не видел, чтобы в этом зале когда-либо собиралось столько народу.

Барри Кантор предоставил несколько секунд фотографам, чтобы они вдоволь нащелкались, затем в своей обычной расслабленной манере приступил к заявлению, с улыбкой поприветствовав всех присутствовавших на пресс-конференции.

– Я счастлив, что могу подтвердить факт ареста поджигателя небоскребов.

Гленн видел его в профиль. Каждая черточка спокойного лица Кантора выражала удовлетворение.

– Наша администрация, – продолжил он, – с самого начала работала не покладая рук, днем и ночью, и труд каждого теперь вознагражден.

К Гленну незаметно проскользнула секретарша, вид у нее был смущенный. Она протянула ему записку, прошептав на ухо:

– Взгляните, не нужно ли сообщить об этом мистеру Кантору?

Гленн взял листок и прочел:

Горит здание компании «Стейт-стрит» в Бостоне.

В эфире звучит музыка из «Зова предков».

Вот черт! Каких-то три минуты назад еще можно было отменить конференцию!

– Все мы должны почувствовать облегчение после того, как враг общества номер один был задержан, – продолжал Барри Кантор, – все мы должны иметь возможность сказать себе…

Гленн не колебался ни секунды. Он сделал шаг и положил лист бумаги на трибуну, прямо перед глазами советника.

Кантор продолжал свое пламенное выступление, не выказав ни малейшей тревоги. Лишь черты его лица быстро и неуловимо эволюционировали от победоносной улыбки к маске ответственности и отваги.

– …сказать себе, что отныне можно выходить из дома, ничего не опасаясь. Тем не менее у подозреваемого остались сообщники, об этом надо помнить. Угроза по-прежнему существует и поджоги не исключены, я в этом уверен. Будущее покажет, насколько я прав, но думаю, что война еще не закончена. Поэтому я призываю каждого из вас быть предельно бдительным. Для нас бой продолжается. Мы встретимся снова, как только у нас будет новая информация по этому делу.

* * *

Бананы.

Я видел бананы и лодку.

– Ты уверен? – тихо спросила Анна, явно обескураженная.

Я не спеша разложил на столе страницы моей новой сессии, еще раз взглянул на идеограмму, на таблицу с сенсорными ощущениями, на резюме и наброски… Да, несомненно, я видел то, что ясно походило на корабль, воду, большой металлический объект красного цвета и… бананы.

Анна поморщилась, застегивая пальто, чтобы защититься от влажной прохлады парка.

В поисках уголка природы с ее особой атмосферой, прежде оказывавшей благоприятное воздействие на мои способности предвидения, мы отправились в Вашингтон-Сквер-парк, расположившийся вдоль Нью-Йоркского университета, в пяти минутах ходьбы от ресторана. Обычно в летнее время здесь собиралось множество студентов, но сейчас парк был почти безлюден, и мы устроились за садовым столом с инкрустацией в виде шахматной доски, который был окружен скамьями из дерева и кованого железа, под деревьями с набухшими почками. Это, конечно, не слишком походило на природу: воздух без всяких признаков свежести казался мертвым, вдалеке слышался шум машин.

Я хорошо знал этот район, поскольку жил здесь несколько лет назад. Чтобы сбросить с хвоста возможного преследователя, мы предварительно совершили небольшой маневр, войдя в магазинчик «Мортон Уильямс»[14] на площади Ла Гуардия, чтобы выйти через второй выход на Бликер-стрит.

– Бананы, корабль, вода и красная металлическая штуковина, – еще раз неуверенно подытожила Анна.

Все это, очевидно, не имело никакого смысла, и тем не менее это все, что я мог дать.

– Быть может, это была не слишком хорошая идея устроить сеанс прямо здесь, – сказал я. – Это место не назовешь пасторальным. Вероятно, его аура влияет на результат…

– Почему ты так думаешь?

– В конце восемнадцатого века этот сад был местом казней. Виселица стояла вон там, где теперь находится фонтан, – ответил я, указывая пальцем.

– Правда?

– Мало кто знает об этом, но да, это так.

– Какой ужас…

Ее обескураженный вид вызвал у меня улыбку.

– И это еще не все. В начале девятнадцатого века в Нью-Йорке вспыхнула эпидемия желтой лихорадки. Мертвецов хоронили наспех, как попало, в этой же земле. Под нашими ногами около двадцати тысяч трупов.

– Ты шутишь?

– Нет, честное слово.

– О боже…

Я услышал позади себя какой-то шум и резко обернулся.

Ничего. На земле лежала небольшая ветка. Видимо, только что упала…

Я стал слишком нервным из-за того, что за мной, возможно, установлена слежка.

– Ладно, не будем вдаваться в подробности, – сказал я. – Итак, корабль, вода, бананы и красный металл. Что тебе это напоминает?

– Ну… конечно, я думаю о тропиках и Карибах, но это уже совсем ни в какие ворота… Еще это может быть судно, на каких возят бананы, только это не лучше…

– Банановый корабль?

– Да, но это не здание, и потом, я не вижу никакой связи с экологией.

– Именно.

Я попробовал найти еще какую-нибудь зацепку, которая могла бы объединить эти разрозненные элементы, но в голову ничего не пришло.

– Может быть, – сказал я, – это финансовая компания с бананом на логотипе, как синий орел у «Барклайс».

Анна расхохоталась:

– Серьезно? Ты доверил бы свои деньги фирме с бананом на логотипе?

– Ну да… чушь какая-то.

– Еще идеи?

– Это могла бы быть компания, название которой косвенно наводит на мысль о банане. И там же есть еще корабль…

– Да, но ты же не хочешь звонить Роберту и Гленну, а у нас нет команды, способной составить список всех финансовых контор страны, чтобы проанализировать их названия.

– Само собой… Это также может быть финансовая компания, расположенная в здании, которое находится в порту, рядом с водой, неподалеку от которого пришвартовано банановое судно.

– Не так уж глупо.

– Да.

– Вообще говоря, это лучшая идея из тех, что у нас были до сих пор.

Я подумал еще немного, но в голову ничего больше не приходило.

– Ну что, попытаем счастья? – сказал я. – Посмотрим на месте? Других вариантов у нас, похоже, нет…

– Да, но… в какой нам порт? В этой стране их десятки…

– В своем ультиматуме поджигатель заявил, что будет поджигать по небоскребу каждые два или три часа. Раз уж он в Нью-Йорке, он не может отсюда уехать, иначе ничего не выйдет.

– А где находится торговый порт?

– В Бруклине, на другой стороне залива, как раз за Говернорс-Айленд. Я на машине, наверно, мы можем быстро доехать туда по подводному тоннелю. Точно не знаю, но с этим легко разобраться с помощью навигатора на смартфоне.

Через десять минут мы двинулись в путь. Анна взяла мой телефон, чтобы быть штурманом.

На первом же крутом повороте сильная боль в плече дала о себе знать.

– Черт… Ты сможешь сесть за руль?

– Конечно, но ты пожалеешь об этом через пять минут!

– Я тебе доверяю, – солгал я.

Примерно полчаса спустя машина медленно въехала на набережную, вообще говоря, предназначенную для грузовых автомобилей. Лучи заходящего солнца прятались в море позади статуи Свободы, бросая на темные волны последние золотые отблески.

– Тут, кажется, никого нет, – сказала Анна.

– Ясное дело, суббота, конец дня…

Огромные ангары, длинные и низкие, чередовались в этом заасфальтированном пространстве. Некоторые шли параллельно набережной, другие были расположены перпендикулярно, третьи находились на плавучих платформах прямо в море. Выстроившиеся в прямую линию грузовики на приколе, утонувшие в сумерках и поднимавшемся в доках тумане, казалось, были брошены водителями на произвол судьбы.

– Мрачноватое место, – заметила Анна.

– Не то слово. С трудом представляю себе финансовую фирму в таком антураже. Думаю, это ложный след.

– Я тоже так считаю.

Я представлял себе громадные суда с горами контейнеров, но здесь не было ничего подобного. Лишь несколько кораблей скромных размеров стояло вдоль одного из ангаров. Выглядели они весьма плачевно и, скорее, наводили на мысль об обломках кораблекрушения, чем о судах действующего торгового флота.

Мы продолжали двигаться пешком и вскоре подошли к офисному зданию современного вида, вполне ухоженному; здание располагалось справа от дороги и напротив ангара, возведенного на набережной, тянувшейся слева от нас.

– Возможно, тут что-то есть, – сказал я, показывая на него.

– Попробуем посмотреть.

Мы медленно прошли перед зданием, света не было ни в одном окне. Парковочные места перед ним тоже пустовали.

– Попробуем проехать дальше, – сказал я. – Если ничего не найдем, вернемся и поищем список фирм, расположенных в здании.

– Хорошо.

Едва машина миновала ангар, который скрывал от нас воды гавани, как мы увидели с левой стороны большой серый корабль, пришвартованный у пирса недалеко от подъемного крана. Невысокий, но очень длинный, метров сто пятьдесят в длину, не меньше. Обтекаемый серый корпус и полное отсутствие иллюминаторов делали его похожим на военное судно. В кормовой части корабля виднелась рубка в виде башни с полностью застекленным верхним уровнем.

– Кран! – воскликнула Анна. – Он красный!!!

У меня перехватило дыхание.

Большой портовый кран, который возвышался напротив нас в темноте, был довольно сильно изъеден ржавчиной, но все же местами можно было различить остатки облупившейся красной краски.

В рубке горел свет. Возможно, иностранным морякам пришлось торчать на борту весь уик-энд в ожидании разгрузки в понедельник утром, когда возобновится деятельность порта.

Кран занимал все пространство на береговой линии, мешая проезду машины. Набережная находилась слева от нас. Анна проехала вдоль нее и остановилась. Мы не могли подъехать ближе к судну.

– Пойду посмотрю, – сказал я. – Нужно знать точно, банановый ли это корабль.

– Нет, подожди. Лучше я, – возразила она, заглушая мотор.

– Нет, ни в коем случае. Жутковатое место, так что я сам пойду.

– Даже не думай! Только представь, вдруг это новая цель; если поджигатель тебя увидит, то сразу же узнает.

– Я вооружен, – ответил я.

– Вооружен? – спросила Анна недоверчиво.

– Да.

– Хорошо. Но прими во внимание тот факт, что поджигатель, узнав тебя, сразу же постарается скрыться. Напоминаю, мы хотим только опознать его.

Я засомневался.

– Я встречалась лишь с немногими из бывших сотрудников Форт-Мида, – добавила она. – Так что вряд ли он меня знает.

Разумеется, она была права.

– Если тебе так будет спокойнее, – предложила она, – дай мне пистолет.

Я вынул из кармана «беретту» и передал ей.

– Он заряжен.

Анна взяла пистолет и попробовала положить его в карман пальто, но тот не помещался там. Тогда она сунула «беретту» в сумочку.

– Я на пять минут, – сказала она. – Оставайся здесь.

И Анна вышла из машины, не дожидаясь моего ответа. Дверца с ее стороны выходила на море, и в кабину проник поток ледяного воздуха, пахнувшего тиной. Легким нажатием она закрыла дверцу и неслышными шагами направилась в сторону судна.

Я волновался и уже проклинал себя за то, что позволил ей пойти туда.

Анна миновала кран, затем двинулась вдоль мрачного серого корпуса корабля. Небо было черное, луна скрывалась за пеленой облаков. Лишь несколько высоких фонарей, испуская тусклый свет, рассеивали туман.

Анна, одетая в черное пальто, пробиралась вдоль набережной, при этом то и дело поворачивая голову к корпусу судна, видимо пытаясь найти какое-то указание на тип груза. Я был не на шутку встревожен, как будто должно было произойти что-то плохое. Но предвидение ли это было? Пожалуй, да, я чувствовал это всем телом: грудную клетку сильно сдавило. Но в любом случае что я мог сделать? Я не мог выйти и крикнуть Анне, чтобы она вернулась. Это означало бы привлечь к нам внимание и в конечном счете подвергнуть опасности нас обоих…

Единственным решением было ждать.

Анна продолжала идти вдоль корабля. Но моя тревога росла с каждой минутой, грудь сжимало все сильнее. Нужно было предупредить Анну…

Отправить ей сообщение по телефону! Я запустил руку в карман… но он был пуст. Тут я вспомнил, что отдал ей свой мобильный, чтобы она следила за дорогой с помощью навигатора… А потом она положила телефон на приборную доску. И почему же его там не было?

Анна поравнялась с корабельной рубкой и осматривала борт судна, когда раздалась вдруг мрачная музыка, разорвавшая ночную тишину, мелодию которой я сразу же узнал.

«Зов предков».

Она звучала так громко среди ангаров и доков пустынного порта, что мне было достаточно нескольких мгновений, чтобы установить ее источник. Как только я увидел Анну, зажавшую уши руками, я сразу понял, что звук исходил из мощного судового динамика, установленного над рубкой, такого сильного, что звук его можно было бы услышать даже на кораблях в открытом море.

– Немедленная эвакуация, общая эвакуация, – разносился из динамика синтезированный голос.

Анне нужно было немедленно вернуться, и я с облегчением вздохнул, когда увидел наконец, что она направилась в мою сторону.

Но тут вдруг я услышал справа от себя звук взревевшего мотора. Я чувствовал такое напряжение, что от неожиданности вздрогнул всем телом, но сразу же взял себя в руки: это просто большой погрузчик тронулся с места. Мои нервы были на пределе, сердце отчаянно колотилось. Мне следовало успокоиться, если я не хотел получить инфаркт на ровном месте. Я сделал глубокий вдох.

Но когда я осознал, что происходит, то не смог удержаться от крика.

Огромный черно-желтый погрузчик мчался прямо на меня, его двигатель ревел, а большие вилы торчали вперед, как слоновьи бивни. У меня не было времени среагировать. Открыть дверцу, выскочить и сбежать я не успевал, эта штука была уже совсем рядом и через четверть секунды собиралась протаранить машину с моей стороны.

Я напряг все свои мускулы, чтобы подготовиться к удару чудовищной массы стали о кузов автомобиля, но то, что случилось на самом деле, по-настоящему напугало меня: вилы погрузчика прошли сквозь дверцу машины, как нож сквозь масло. Один зубец скользнул прямо над моими бедрами, содрав кожу с живота, в то время как второй разнес приборную панель со страшным треском рвущегося пластика и металла. Дальше – хуже. Ободранное место чуть ниже пупка жгло огнем, а погрузчик дал задний ход, отъехал на метр и снова бросился в атаку. Я был в полном отчаянии.

Я едва успел заметить новый угол атаки вил, поменять положение тела и проскользнуть между ними. Мне это удалось, и, хотя один из зубьев скользнул по моей спине, к счастью, он не поранил меня. Погрузчик снова быстро отъехал назад и снова ринулся в бой. На этот раз вилы были опущены ниже; я приготовился к удару, подтянув ноги к животу, но вилы не проникли в кабину, а скользнули под нее, и после новой волны ужаса я осознал, что машина оторвалась от земли.

Все произошло очень быстро.

Я понял, что нападавший собирался сделать. Теперь он ехал вперед, перемещая мою машину боком к краю набережной, при этом поднимая ее. Мне оставалось надеяться лишь на то, что я смогу выпрыгнуть, пока еще не поздно. Но дверца с моей стороны оказалась заблокирована. Мне надо было выбираться через водительскую дверь. Я рванулся к ней, однако меня удержал ремень безопасности, но я тут же отстегнул его одним движением. Мне едва удалось наполовину перебраться через центральную панель – какого черта конструкторы вечно проектируют целые горы между сиденьями! – когда машина накренилась. В тот момент, когда я почувствовал, что падаю в пустоту, я успел мельком увидеть лицо нападавшего, сидевшего за рулем погрузчика.

Он был совершенно лысым, и у него не хватало одного уха.

В тот момент, когда машина ударилась о поверхность воды, меня чудовищно тряхнуло внутри салона. Отбросило и буквально размазало вдоль левого борта кабины. К счастью, я не налетел головой ни на стекло, ни на руль и не почувствовал никакой боли.

Внезапно наступила полная тишина, в то время как машина неуклонно уходила под воду. И тут вдруг я осознал весь ужас ситуации – я быстро выпрямился, чтобы открыть дверь со стороны водителя, пока давление воды не помешало мне это сделать.

Слишком поздно.

Мне удалось ее приоткрыть лишь на несколько сантиметров, и я почувствовал мощное сопротивление толщи ледяной воды, которая начала проникать внутрь. Я быстро потянул дверь к себе, чтобы закрыть ее и не дать воде попасть в кабину. Но вода уже прибывала внутрь сквозь четыре пробоины, проделанные вилами погрузчика, и вентиляционные отверстия. Кабина очень быстро наполнялась водой, а машина тем временем продолжала погружаться.

Я увидел через стекло черную и блестящую поверхность океана, а потом – все…

Машина полностью ушла под воду. В оглушительной тишине она продолжала свое медленное движение в глубину, как запечатанный гроб, устремившийся в морские пучины в поисках вечного пристанища.

Внутри автомобиля было совершенно темно, абсолютный мрак, я почувствовал, что мои ступни оказались в воде, потом вода дошла до бедер, до пояса. Уровень воды поднимался с бешеной скоростью.

Скорее! Нужно срочно что-то придумать!

Вдруг мне пришла в голову гениальная мысль! Опустить стекло! Внешнее давление не сможет этому помешать, вода просто хлынет внутрь. Я забрался с ногами на сиденье и сгруппировался, чтобы быть готовым выскочить из машины, затем нажал кнопку стеклоподъемника.

Но… он не работал… Электроника вышла из строя, оказавшись под водой.

Нужно было срочно разбить стекло… но чем? В машине ничего подходящего не было, кроме коллекции карточек разных автомоек, старых парковочных талонов и потрепанных дорожных карт.

Машина продолжала погружаться, пока довольно мягко не коснулась дна. Ледяная вода в салоне доходила мне уже до груди, и ее уровень все поднимался. Здесь я и погибну, как беспомощный пленник…

Домкрат!

Большой тяжелый железный домкрат, которым я пытался воспользоваться, когда пробил колесо, должен был валяться под пассажирским сиденьем. Я бросил его туда в тот вечер.

Рукой нащупать его не получилось, и тогда я вдохнул побольше воздуха и окунулся в воду с головой, чтобы достать его. Несколько секунд я пытался найти домкрат в темноте и наконец сумел вытащить его из-под сиденья. Вода поднялась уже выше груди. Времени почти не оставалось: как только салон полностью затопит, мне не удастся как следует размахнуться.

Я изо всех сил ударил в самый центр стекла.

Ни единой трещины. Закаленное стекло… Эта пакость соответствовала своему названию.

Тут я вспомнил, что один приятель как-то говорил мне о том, что эти стекла прочны только в центре, но не по краям.

Вода уже затопила мои плечи, дошла до шеи. У меня едва оставалось время для последней попытки. Я вложил в нее всю свою ярость, нацелившись в лобовое стекло… Оно разлетелось на куски, и на меня хлынул мощный поток. Секунду спустя я оказался полностью под водой в абсолютной тишине. С помощью домкрата я очистил раму от осколков, чтобы не порезаться, затем ухватился за приборную панель и выскользнул из машины в темный океан.

Подъем был довольно быстрым, и внезапно моя голова оказалась над водой, я полной грудью вдохнул свежий воздух.

Я остался жив!

Открыв глаза, я увидел, что творилось вокруг.

Огромный корабль был в огне, в языках золотисто-желтого пламени, отражения которого плясали на воде, согревая мое лицо благословенным теплом, в то время как мое тело, пронизанное холодом, сотрясала болезненная дрожь.

На носу корабля, в нескольких метрах от меня, здоровенная крыса, спасаясь от огня, бросилась на швартовочный канат, чтобы добраться до земли.

24

Когда вертолет с Робертом и Гленном на борту с ревом приземлился на набережной в облаке пыли, поднимая волну на поверхности океана, вокруг уже было расставлено полицейское оцепление. Их было как минимум двенадцать человек в темно-синей форме с белыми буквами NYPD[15] на спинах.

Значительная часть набережной была опоясана привычными желто-черными лентами, которые сдерживали журналистов и телерепортеров, уже прибывших на место.

На выходе из вертолета Роберта и Гленна встретили трое полицейских, направивших на них лучи мощных фонарей.

«Нормально, – подумал Гленн. – Снимать тут особо нечего, судно полностью затонуло».

– И что, там лежит корабль длиной в сто шестьдесят три метра? – спросил Гленн, подходя к краю набережной.

Он наклонился над водой и всмотрелся в сумрачные глубины.

– Черт, это идиотизм! Никаких следов…

– Банановый сухогруз! – нервно ухмыльнувшись, сказал Роберт. – Наш борец за экологию взялся за бананы! Я с самого начала говорил: у этих поджогов нет никакой экологической подоплеки. Это просто анархисты, которые поджигают все, что могут!

– Не будем спешить с выводами, – произнес Гленн.

– Да тут все и так ясно, – сквозь зубы процедил Роберт.

Гленн с сомнением покачал головой.

– Интересно, что тут делали Фишер и Анна Сондерс? – спросил он.

– Тут тоже все понятно, – ответил Роберт. – Они решили действовать самостоятельно.

– Но зачем? У них больше нет на это полномочий.

– Анна, само собой, надеется вернуть должность, если у нее что-то получится. Насчет писателя ничего не могу сказать, но тип неприятный.

– А где они сейчас? – спросил Гленн, повернувшись к лейтенанту полиции, сопровождавшему их.

– Их повезли в больницу. Парень долго пробыл в воде, у него переохлаждение. Он не хотел садиться в машину «скорой», и пришлось применить силу, таков порядок.

Гленн покачал головой.

– Пойдем посмотрим на экипаж, – предложил Роберт.

Они подошли к группе мужчин, стоявших на набережной недалеко от наряда полиции.

– Кто капитан? – спросил Роберт.

Один из мужчин шагнул ему навстречу.

– Следуйте за мной, у меня к вам несколько вопросов.

Гленн тоже собирался пойти за ними, но передумал. В любом случае он получит всю информацию позже. И потом, когда они проводили допросы вдвоем, Роберт всегда брал все в свои руки, не давая ему и слова произнести. У Гленна больше не было желания бороться с ним в попытках доказать свою профессиональную состоятельность.

Так что он решил присмотреться к членам команды. Некоторые из мужчин курили, кто-то звонил по телефону, другие разговаривали между собой. Внимание Гленна привлек моряк, сидевший в отдалении на причальном кнехте. Он не курил, не звонил и не разговаривал, а просто смотрел перед собой с озабоченным видом. Судя по его светлой шевелюре, ему было не больше пятидесяти, но жгучее солнце и ветра открытого моря оставили на его выразительном, резко очерченном лице множество морщин, по которым, как по открытой книге, читались следы прошлых обид и протест против несправедливости, пережитые страдания и злость.

Гленн почувствовал, что это тот, кто ему нужен. Он подошел к моряку.

– Не позавидуешь тем, кто здесь работал, – сказал он.

Мужчина лишь поднял бровь. Он держался замкнуто, и было видно, что дела других людей не вызывают у него интереса.

Гленн спокойно сел на пожарный гидрант, чтобы оказаться лицом к лицу с собеседником. Вынул пачку сигарет и протянул мужчине, но тот отказался. Гленн поднес к губам сигарету, и крошечный огонек зажигалки вспыхнул в сумерках.

– Меня зовут Гленн, – представился он. – ФБР. Мой коллега сейчас опрашивает капитана. А я жду здесь…

Гленн глубоко вздохнул и добавил:

– Он так хочет всем руководить – и ради бога, я уже смирился. Просто надоело бороться. Но это между нами…

Это было сказано будто бы невзначай, просто так. Но Гленн чувствовал, что надо сказать именно это. Он обвел взглядом море, которое снова выглядело спокойным после того, как двигатель вертолета перестал работать. Подсвеченная статуя Свободы словно парила в сумерках.

Гленн опять вздохнул:

– Чертов вечер…

Моряк медленно повернул к нему голову.

– Джо, – назвался он. – Я был здесь вторым рулевым.

Гленн кивнул, обменявшись понимающим взглядом с новым знакомым.

У него сразу же возникла уверенность в том, что мужчину несправедливо лишили повышения. У Гленна, конечно, не было никаких объективных причин так думать. Тем не менее он в этом не сомневался. И вдруг он почувствовал симпатию к этому незнакомцу.

– Лично я, – признался Гленн, – уже одиннадцать лет сижу на одной должности. Из кожи вон лез, но это ни к чему не привело.

– А я застрял, потому что слишком широко открывал рот. Ну и договорился. Так что теперь помалкиваю. Так, по крайней мере, ко мне никто не лезет.

Гленн кивнул.

– Это был банановоз?

– Да, почти новый.

– Тип, который сделал это, – тот мерзавец, что поджег небоскребы. Вы слышали об этом?

– Да, я в курсе.

– До сегодняшнего дня я был уверен, что это борец за экологию, любитель природы, который уничтожает конторы, финансирующие вырубку амазонских лесов.

– Ну да, в новостях так и сказали.

– Только теперь, конечно, все это под вопросом. Перевозка бананов никогда не вредила природе… Так что моя версия писана вилами по воде.

– Лучше не скажешь.

Гленн замолчал. Если этот парень что-то знает, пусть теперь сам говорит. О себе.

Главное – не задавать вопросов.

Туман, пришедший с моря, окутал статую Свободы и поглотил даже огни напротив, на Говернорс-Айленд.

Несколько чаек выстроились в ряд на краю причала, вытянув клювы по ветру. Еще одна скользила над самой водой, словно ждала, что от утонувшего корабля на поверхность поднимется какой-то ценный груз. Сильно пахло йодом.

– Мне кажется, у меня есть идея, – сказал вдруг Джо.

Гленн ничего не ответил.

– Во всяком случае, – продолжал Джо, – теперь я могу говорить, что хочу, без риска лишиться работы: ее больше нет.

Гленн снова промолчал, ожидая продолжения.

– Не стоит думать, что банановоз всего лишь перевозит бананчики. На самом деле все не совсем так.

Он некоторое время смотрел на чаек, затем добавил:

– Раньше их выгружали в пункте назначения, а там размещали на складах, пока не поспеют. И только потом развозили по магазинам. Теперь все иначе. Парни в кабинетах посчитали свои денежки и поняли, что аренда складов – это слишком дорого. Тогда они нашли решение. Теперь, когда мы прибываем в пункт назначения, мы кружим до тех пор, пока бананы не созреют.

– Вы кружите… Что это значит?

– Ну, мы ходим по кругу в открытом море, без остановки, дни и ночи, до тех пор пока бананы не станут спелыми. Потом мы их выгружаем. Это может показаться бредом, но дешевле жечь топливо, чем арендовать склад.

– Это шутка?

– Вовсе нет. И мы… не единственные, кто так делает. Честно говоря, это обычная практика.

Гленн молчал.

– Знаете, – сказал Джо, – в этом бизнесе мы еще не самое большое зло.

– То есть?

– Ну, мы тут с бананами катаемся всего по нескольку дней. А есть и такие, которые кружат гораздо дольше и по другим причинам.

Гленн вытаращил глаза.

– Дольше всего в море «зависают» те, у кого на борту продукты котировок.

– Продукты котировок?

– Да. Возьмите, например, супертанкер, который перевозит нефть. Если он прибывает к месту назначения, а стоимость барреля растет, ему нет никакого интереса выгружаться, потому что назавтра его груз будет стоить гораздо дороже. В его трюмах пятьсот тысяч тонн, так что можно заработать целое состояние, просто выждав момент. Вот он и кружит. Пока цены поднимаются. Он может не причаливать три недели, месяц…

– Какое дерьмо…

– А ведь супертанкеру надо много, очень много топлива…

– Могу себе представить…

– Если же курс падает, то для них это еще хуже. Потому что тут нужно выгрузиться как можно быстрее. И тогда танкеры несутся на максимальной скорости, на пределе, и сжигают так много топлива, что им приходится часто пополнять баки горючим. Но поскольку никто не хочет, чтобы танкеры останавливались, то им предоставляют в качестве сопровождения суда-заправщики, которые снабжают их горючим прямо на ходу. И они тоже жгут немало топлива. Представляете, как все это загрязняет океан? Хороша картинка?..

– Это возмутительно.

– Но вы не волнуйтесь, ваш поджигатель не станет нападать на танкер. Раз уж он борец за экологию, он знает, чем это чревато для моря. На его месте я скорее бы пустил ко дну круизный корабль, это уж точно!

– От них тоже много грязи?

– Не то слово! Мой брат служит старшим матросом в «Карнивал корпорейшн»[16], у этой компании девяносто четыре круизных лайнера. Недавно появилось исследование, кто-то в Европе заморочился. Ну вот, там доказали, что от этих девяноста четырех лайнеров грязи больше, чем от двухсот шестидесяти миллионов машин, которые ездят по всем дорогам Европы! Они выбрасывают в десять раз больше углекислого газа, чем все эти тачки, вместе взятые. Фактически даже во время остановки лайнеры продолжают загрязнять окружающую среду: им приходится запускать двигатели на холостом ходу, чтобы обеспечить себя электроэнергией. И только по этой причине каждый лайнер, стоя в порту, выбрасывает в атмосферу больше дерьма, чем двенадцать тысяч автомобилей. Углекислый газ, азот, микрочастицы.

– Не могу в это поверить…

– На самом деле вы на своих машинах ездите на очищенном бензине, который почти не загрязняет окружающую среду, но платите с него огромный налог. А мы, в море, ходим на дешевом горючем низкого качества, которое страшно вредно для природы, но при этом не облагается налогом. Нулевой налог.

– Вот как…

– Неудивительно, что наши заводы здесь закрываются, чтобы производить свое дерьмо на другом конце света. Для перевозки товаров надо сжечь реки топлива, но оно того стоит. А в это время вас тут достают со всех сторон, чтобы вы отделались уже от своего старого корыта, и склоняют купить новую тачку, хотя от производства новой машины больше грязи, чем от того, что вы будете продолжать ездить на старой. А если к тому же новая машина едет с другого конца планеты, то карбоновый след просто катастрофичен. На самом деле всем на это наплевать, по большому счету…

25

Кто-то хотел меня убить. В этом городе, в моем городе, кто-то, кого я не знал, хотел меня уничтожить, положить конец моему существованию. Я никогда не думал о том, что мне придется однажды пережить подобное. Кто-то в этом мире хотел, чтобы я умер.

Лежа на кушетке машины «скорой помощи», я узнал подвесные стропы Бруклинского моста, мы ехали над заливом. Ночное освещение придавало им вид медных струн гигантской арфы, выделявшихся на фоне черного неба.

Звук сирены «скорой» смешивался со всеми прочими звуками огромного города, доносившимися откуда-то издалека и создававшими диссонирующую симфонию, ставшую неотъемлемой частью Манхэттена, его особенного облика.

В «скорой» было жарко и пахло лекарствами, а неровности дороги неприятно отдавались в позвоночнике. Я выгнул шею, чтобы посмотреть на фельдшера, сидевшего за рулем у меня за спиной. Нас разделяло стекло, но слышимость должна была быть хорошей, хотя бы из соображений безопасности.

– Мне нельзя в эту больницу, – сказал я тихим голосом.

– Но ты же слышал: таков протокол.

– Этот тип преследует меня, он уже два раза едва меня не убил. Все на набережной слышали, что меня повезут в больницу «Тиш». Он может добраться туда быстрее нас.

– Но у тебя переохлаждение…

– Перестань, это смешно, я отлично себя чувствую.

– Ну вот и расскажешь об этом в больнице, как приедем.

– Нет. Когда мы приедем, они не захотят меня слушать, засунут в палату, тут мне и конец. – Я еще сильнее понизил голос: – Развяжи меня.

– Что?

– Развяжи меня. Эти психи привязали меня к носилкам, я даже пальцем пошевелить не могу.

Анна бросила тревожный взгляд на фельдшера.

– Давай, – велел я.

Она незаметно подняла одеяло, которым меня укрыли, еще раз взглянула в сторону кабины, затем принялась расстегивать ремни.

– Вот что мы сделаем, – сказал я очень тихо. – Когда мы съедем с моста, то окажемся в самом центре Манхэттена со стороны Бродвея. Там наверняка будет плотное движение. И поверь мне, есть у нас мигалка или нет, это не важно, мы встанем в пробке. Как только мы остановимся, ты откроешь боковую дверь – и мы смоемся.

– Что-то мне не нравится твоя затея…

– Это единственный выход.

– Но зачем нам это делать?

– Потому что из больницы нас уже не выпустят.

– Но… ты же голый, не забыл?

– А где моя одежда?

– Вот она, – сказала Анна, показывая на большой мешок из белого пластика с медицинскими надписями.

– Незаметно передай его мне.

– Напоминаю тебе: одежда мокрая.

– Плевать.

Анна вздохнула.

– Давай же, – не отступал я.

– Да ты просто больной!

– Все в порядке, мисс? – спросил фельдшер в микрофон.

– Да-да…

Мы замерли на мгновение и замолчали.

Затем она протянула руку, незаметно взяла пакет и осторожно в нем порылась.

– Не могу найти трусы.

– Тем хуже. Дай мне джинсы.

Она вытащила штаны и протянула мне.

«Скорая» повернула направо.

– Где мы сейчас? – спросил я.

– Я не очень представляю… Мы едем вдоль какого-то сквера, он по левую руку от нас.

– Это, должно быть, Сити-Холл-парк, скоро приедем на Сентрал-стрит. Надо поспешить.

Натягивать холодные и мокрые джинсы – одно из самых неприятных дел на свете. По всему телу у меня побежали ледяные мурашки.

– Мой свитшот…

Надевать мокрый свитшот зимой еще хуже, чем джинсы. Особенно если вам приходится делать все это лежа. Настоящая пытка.

– Где мои кеды?

– Держи. А вот я нашла и твои трусы.

– Плевать на них!

– Как скажешь.

– Ох… я не могу надеть кеды, не вставая.

– Этим займусь я.

Она бросила взгляд на фельдшера и скользнула к моим ногам.

– Дай мне знак, как только мы встанем в пробке.

– Ладно.

Надев кеды мне на ноги, Анна вернулась на свое место.

Я ждал ее сигнала, готовый вскочить.

«Скорая» то замедляла скорость, то снова разгонялась; впрочем, за все это время не было сделано ни одной остановки.

Мы уже должны были находиться не очень далеко от больницы. Скоро станет слишком поздно.

– Вот, впереди большая пробка…

– Отлично, приготовься…

Но «скорая» вдруг поехала быстрее.

– Мы только что выехали из ряда и обгоняем всех по встречке.

– Черт!

Я замер.

– Мы уже на Третьей авеню, – сказала Анна.

– В каком точно месте?

Она посмотрела по сторонам:

– Только что проехали Двадцать седьмую улицу.

– Дьявол, мы почти на месте…

Новый поворот, опять направо.

Анна опередила мой вопрос:

– Мы только что повернули на Тридцатую и едем очень быстро.

– В конце улицы мы уже будем на месте! Придется прыгать на ближайшем светофоре.

– Если мы остановимся на нем.

И тут «скорая» остановилась. Я сел на носилках.

– Открой боковую дверь!

Анна дернула за ручку.

– Заблокировано.

– Быстрее, выбираемся через заднюю!

Я вскочил на ноги и резким движением открыл одну из створок.

– Эй, вы, там! – крикнул фельдшер. – Вы что делаете? Нет!

Мы выпрыгнули из «скорой» и побежали со всех ног, оставив створку двери хлопать на ветру.

– Сворачиваем на Вторую авеню! – крикнул я. – Там одностороннее движение, он не сможет по ней проехать!

После трехсотметровой пробежки мы свернули на Тридцать третью улицу и лишь после этого замедлили шаг.

– Что теперь? – спросила, задыхаясь, Анна.

– Надо срочно найти спокойное место и устроить сеанс. Я хочу установить, где находится этот мерзавец, пока он сам меня не обнаружил. Лучшая защита – это нападение.

– Где-нибудь на природе? В сквере?

– Ага, я простужусь там насмерть в мокрой одежде. Лучше найти кафе, где можно посидеть в тепле.

– Хорошо, тогда веди, я здесь ничего не знаю.

– Я тоже не очень хорошо знаю этот район, но мы что-нибудь найдем.

Нам понадобилось меньше пяти минут, чтобы отыскать подходящее место, где посетителям предлагали бейглы и кофе. Небольшие столики в кафе располагались довольно далеко друг от друга, что нас очень даже устраивало.

Прежде всего мы наспех проглотили по сэндвичу, свой я запил горячим шоколадом, а Анна заказала холодный чай. Мне нужно было восстановить силы перед сеансом. Я хотел во что бы то ни стало обнаружить местоположение преступника. Несомненно, у него было какое-то убежище в Нью-Йорке, где он и готовил все поджоги. Если нам повезет и все сложится как надо, он вернется туда прежде, чем отправиться к месту новой атаки.

– Хорошо, – сказала Анна. – Допустим, мы его найдем. И что ты будешь делать? Мы же имеем дело с преступником…

– Знаю, у меня такое чувство, будто я встретился с персонажем собственного романа.

– Только ты писатель, а не мститель.

– Может быть, но…

– Тимоти, давай серьезно. Надо будет вызвать ФБР. Это тип настроен очень решительно, и он хочет тебя убить. На что ты рассчитываешь? Что ты убедишь его не делать этого? Надо быть реалистами…

– Я знаю, знаю… но я чувствую, что должен пойти к нему, пусть даже это нерационально.

– И просто-напросто глупо.

– Анна…

– И очень опасно.

Неожиданно для себя я накрыл ее руку своей:

– Анна, не могу тебе объяснить почему, но что-то внутри побуждает меня сделать это. Знаешь, это совсем не в моем духе, я кто угодно, только не вояка, обычно я вообще пугаюсь собственной тени, но тут… я должен поступить именно так, я это чувствую… я это знаю.

Анна не произнесла ни слова. Думаю, она отнеслась с уважением к моим словам. Невозможно быть профессиональным провидцем и при этом просить других людей игнорировать подсказки интуиции.

Сеанс длился не более получаса. Результаты выглядели странно, впрочем, уже не в первый раз.

Я увидел серую, очень неровную структуру, холодную и влажную, местами покрытую красным. На моих набросках эта конструкция была со всех сторон заштрихована частыми коричневыми линиями, как если бы рисовал ребенок. Но самым удивительным оказался набросок, демонстрировавший вид объекта сверху: он наводил на мысль о замке с башнями на каждом углу, с той лишь разницей, что внутри была зелень, какая-то растительность. В окрестностях чувствовалось присутствие воды, в очень больших количествах, вокруг или совсем рядом.

Мои ощущения, связанные с этим местом, вертелись вокруг чувства боли, одиночества, разочарования и смерти.

– Выглядит вдохновляюще, – сказала Анна. – Напоминает тебе что-нибудь?

– Совсем ничего.

– В любом случае это место кажется очень притягательным. Как раз такое, где хочется прогуляться в одиночестве посреди ночи.

Интуитивное восприятие эмоций, связанных с искомым местом, не важно, о каких эмоциях идет речь, прошлых или настоящих, заставляет вас их прочувствовать. Поэтому несколько минут я был охвачен отчаянием, глубокой печалью и страхом.

– Вокруг этого места все пропитано страхом.

– Хорошо. Тогда спроси себя поточнее, чего тут надо бояться.

Я вдруг почувствовал страшную усталость, тошноту, головную боль, боль в животе и спине.

– То, что я чувствую… наводит на мысль о болезни. О тяжелой болезни. Есть какая-то болезнь или больные, которые ассоциируются с этим местом.

– Это больница?

– Я не знаю…

– Кладбище?

– Скорее больница, чем кладбище, но проблема в моих набросках, потому что я видел…

Я вдруг замолчал.

– В чем дело? – спросила Анна.

– Думаю, я знаю, где это…

Анна внимательно посмотрела на меня.

– Есть один остров в проливе, который отделяет Лонг-Айленд от Манхэттена. Называется остров Рузвельта. На этом острове находится старая заброшенная больница, она не работает уже лет пятьдесят, если не больше. Оспенная больница.

– Оспенная?

– Да, она была основана в девятнадцатом веке для больных оспой, очень заразной в те времена. Поэтому больницу построили на острове, чтобы изолировать больных. Была страшная эпидемия, люди мерли как мухи…

– Я знаю: лекарства против оспы так и не нашли, смертность была чудовищной.

– Да. Эта больница стала, скорее, покойницкой… Ее закрыли только спустя двадцать лет, когда смогли разработать вакцину против оспы. Со временем здание превратилось в руины. Странно, но его так и не снесли, словно это какое-то проклятое святилище, которого не смеют коснуться. На остров запрещен публичный доступ, но, думаю, туда никто и не стремится. Я был на этом острове лет десять назад. К больнице невозможно подойти, но издалека видно, что растительность захватила все кругом: растения покрыли даже фасады и проросли повсюду… В этом месте природа одержала верх над творением рук человеческих.

– Природа одержала верх над творением рук человеческих, – задумчиво повторила Анна. – Именно такое место выбрал бы поджигатель…

– Это оно, Анна. Точно.

Перспектива отправиться в это мрачное место на встречу с преступником меня ужасала. Я чувствовал себя ребенком, который должен войти в процедурный кабинет, чтобы сдать кровь на анализ: в животе комок тревоги и нет никакой возможности этого избежать.

Но я должен был туда отправиться. Нельзя было дать страху завладеть мной. И тем более позволить сомнению укорениться в моем беспокойном разуме.

Я допил шоколад, пока Анна была в туалете.

Пять минут спустя мы шли по Первой авеню, двигаясь на север.

– Как только увидим такси, возьмем его, – сказал я.

– Не думаю, что получится…

Я совершенно забыл, что это был субботний вечер… Улица была полностью забита транспортом.

– По крайней мере, сейчас мы идем в правильном направлении.

Очень скоро мы осознали, что движемся быстрее машин.

– А если… нам придется идти пешком, сколько это потребует времени? – спросила Анна.

– На самом деле это не так далеко. До моста должно быть минут двадцать. Не больше.

Дойдя до угла Пятьдесят седьмой улицы, мы повернули направо. Через три минуты мы оказались на заросшем деревьями берегу, в одном из редких пешеходных уголков в округе. Никого. Можно было подумать, что все были за рулем.

Морской пролив у наших ног был в ширину около двухсот метров.

– Остров прямо напротив, – сказал я, показывая на темное море. – Больница находится справа, на южной оконечности. Если бы луна не спряталась за облаками, мы увидели бы как минимум рощу, которая ее окружает.

В отличие от застроенной северной части острова, где тысячами огней сверкали жилые дома, южная часть оставалась наполовину дикой. Ее длинная темная масса едва угадывалась в сумрачном море, как всплывающая подводная лодка.

Мы шли твердым шагом к мосту, как вдруг я осознал свою ошибку.

– Вот дерьмо…

– В чем дело?

– Мост…

– Да?

– Мост проходит над островом, но не ведет к нему…

– Это шутка?

– Я идиот, совсем забыл об этом! Да я был здесь минимум лет десять назад…

– И… что надо сделать, чтобы попасть на твой остров?

– Ну… на самом деле есть другой мост, с той стороны пролива, из Квинса, напротив, на другом берегу. Короче, мы от него далековато… По правде сказать, пешком добраться невозможно. Вся ночь уйдет. Я просто идиот…

– Ладно, хорошо… нам, безусловно, нужно такси.

Найти такси в субботу вечером на Манхэттене во время пробок было равносильно чуду. В общем, это был конец. Нам оставалось только отказаться от своей затеи.

Я уж было решил, что моя забывчивость, похоже, это «ошибочное действие», оговорка по Фрейду, бессознательный саботаж этой экспедиции, которая наводила на меня страх, как вдруг увидел пришвартованную к берегу надувную резиновую лодку «Зодиак». Она была закреплена простым тросом, обмотанным вокруг причального кнехта.

Я схватил Анну за руку и тихо сказал ей:

– Есть решение. Смотри!

Мы огляделись вокруг. Никого.

– Ты сможешь вести эту штуковину? – спросила она.

– Не думаю, что это очень сложно.

Я подошел к лодке и залез в нее. Анна последовала за мной и села на резиновый борт.

– Тут главное дело, – сказал я, – тронуться с места. Придется немного повозиться, но мы справимся.

– Твое скаутское прошлое развило у тебя смекалку!

Ее слова произвели на меня эффект холодного душа. Они так поразили меня, что я застыл с раскрытым ртом. Я никогда не говорил Анне, что в детстве был скаутом. Никогда. Я был совершенно в этом уверен. Она никак не могла об этом узнать. Никак. Так как же она все-таки узнала?

Я попытался взять себя в руки, сделав вид, что ничего не случилось, и занялся изучением системы запуска двигателя. Заставляя себя сосредоточиться на поставленной задаче, я решил пока ничего не говорить ей, пока не пойму, каким образом она узнала обо мне такие подробности. Но я был настолько сбит с толку, что никак не мог разобраться в двигателе, совершая бессмысленные однообразные движения.

– Ну-ка посторонись, – сказала вдруг Анна.

– Что?

– Подвинься, мне нужно место.

– Но… ты умеешь заводить лодочный мотор?

– Да, – сказала она непринужденно.

– Я думал…

Она с улыбкой вздохнула:

– У нас, у женщин, есть свойство создавать у мужчин иллюзию того, что они лучше разбираются в некоторых вещах. Им необходимо считать себя незаменимыми, иначе они впадут в депрессию…

Она завела двигатель в два приема, парой движений, и взяла курс на остров на полной скорости под оглушительный рев, разорвавший безмолвие ночи. К счастью, тучи немного рассеялись и показалась большая круглая луна, осветив бледным светом поверхность моря.

Моя одежда все еще была влажной, и дуновение холодного воздуха, обжигая лицо и тело, леденило меня до костей.

Я следил краем глаза за берегом, от которого мы отчалили, на случай если там появится владелец «Зодиака», но все было тихо.

Мы приблизились к острову, и Анна замедлила ход.

– Так не пойдет, – сказал я. – Тут вдоль берега сплошные заросли, они не дадут нам пристать. Не получится выйти на берег, не окунувшись.

– Ты, может быть, хочешь еще раз искупаться?

– Очень смешно. Двигайся вдоль берега налево. Мне кажется, что у моста будет посвободнее.

«Зодиак» поплыл вдоль берега, и нам в самом деле пришлось добраться почти до моста, чтобы высадка стала возможной.

– Ты видишь?.. – спросил я.

– Что?

– За мостом…

Параллельно мосту, с другой стороны, были натянуты толстые тросы, по которым над проливом полз фуникулер; освещенная бледно-желтым светом кабина была почти пуста.

– Я вообще ни о чем не думал, – сказал я.

– Это общественный фуникулер?

– Да. Канатная дорога действует между островом и Манхэттеном. О ней я тоже забыл… Немудрено, я уже говорил тебе, что лет десять здесь не был.

– В любом случае я предпочитаю «Зодиак»! Я не фанат общественного транспорта по ночам.

– У нас тут небольшая проблема: не вижу на берегу ничего, чтобы привязать лодку.

– Воспользуемся мачтой.

Мы закрепили «Зодиак» к металлической части телескопической мачты, забив ее в берег на уровне воды, затем вышли на землю и, не теряя времени, бросились в направлении южной оконечности острова.

Я старался не думать об этой скаутской истории. Не хотел сейчас загружать свой мозг, проясню это позже.

После нескольких десятков метров вдоль частично освещенных зданий остров внезапно стал пустынным, теперь это была поросшая травой равнина с чередующимися небольшими холмами. Лишь на берегу росли деревья. Мы прошли вдоль берега пару сотен метров, затем деревьев стало больше.

– Надо подойти поближе, – сказал я.

Деревья лишали нас слабого отдаленного света Манхэттена, а когда луна скрывалась за облаками, мы оказывались почти в полной темноте.

Я не хотел включать фонарик на телефоне, чтобы нас никто не увидел. Так что нам пришлось замедлить шаг, двигаясь практически на ощупь.

От деревьев веяло влажностью и ароматом лишайников, было зябко. Почти религиозная тишина этого места едва-едва нарушалась далеким гулом сирен Манхэттена.

Вдруг Анна споткнулась о камень и повалилась в моем направлении. Я удержал ее и прижал к себе, повинуясь защитному рефлексу, ее голова налетела на мою грудь.

На мгновение мы застыли в этой позе, и то, что я держал ее вот так, в своих руках, глубоко меня взволновало.

Она подняла голову, и в темноте я скорее угадал, чем увидел, ее неотразимую улыбку.

– Сожалею, – сказал Анна.

Она была ненамного ниже ростом, чем я, и, выпрямляясь, коснулась моего носа. Я вдохнул аромат ее волос.

Затем мы продолжили путь.

Через двадцать метров мы остановились одновременно, не сговариваясь.

Среди деревьев в темноте возвышался фасад здания, больше похожий на развалины старинного шотландского замка, чем на больницу, пожираемый растениями, которые зима лишила листьев. Бесчисленные темные лианы совершенно опутали его, свисая со всех сторон и связав его тщательнее, чем это могла бы сделать армия пауков. Серые зернистые камни казались источенными невидимым врагом или изъеденными проказой.

Оконные рамы были вырваны из готических проемов со стрельчатыми арками, крыша провалилась. Некоторые стены, частично разрушенные, безнадежно тянули к черному небу свои жалкие обломки, подсвеченные луной, которая пыталась пробиться сквозь тучу.

– Можешь на меня не рассчитывать, я туда и носа не суну, – прошептала Анна.

Я ничего не ответил.

Здание странным образом напомнило мне руины средневекового замка, который я описывал в ночной сцене в одном из своих романов.

И вдруг меня охватило подозрение: а что, если вдохновение, которое подсказало мне образ этого замка, на самом деле было предвидением места, что я сейчас собирался исследовать? Это был мой седьмой роман, я написал его… так… три или четыре года назад… Ладно, с другой стороны, я видел оспенную больницу однажды в солнечный день во время прогулки по острову за пять или шесть лет до того, как написал этот роман. Может быть, меня вдохновил ее вид? Невозможно сказать наверняка…

Тонкая решетчатая ограда преграждала доступ к руинам, совершенно ненужная, поскольку отвращение, которое вызывало здание, должно было отпугнуть любого гуляку.

Растительность перед оградой была густой и плотной – заросли ежевики, высокой травы и кустарников, которые местами достигали человеческого роста. Ограда, изъеденная ржавчиной, покрылась пылью, как старые кружева, изъеденные молью, зияя то тут, то там огромными прорехами, через которые можно было проникнуть внутрь.

– Пойду один, – сказал я неслышно. – Дай мне пистолет.

Анна открыла сумку, и, пока она копалась в ее содержимом, пытаясь извлечь пистолет, который лежал на самом дне, я заметил во мраке листок бумаги с черно-белым изображением. Мне хватило секунды, чтобы понять, что это скриншот, прочитать подпись и рассмотреть картинку. «Поджигатель наконец арестован».

На фотографии был Илан Уокер, человек, лицо которого я впервые увидел на экране телевизора в ресторане сегодня днем. Анна была удивлена и взволнована, узнав об этой новости вместе со мной…

Она протянула мне «беретту». Я взял ее, не сказав ни слова. Сейчас было не время и не место для разговоров.

– Жди меня здесь, – прошептал я. – Не высовывайся.

Она села на корточки среди зарослей, а я проскользнул в щель в ограде, слегка нарушив тишину ночи звуком царапнувших по моей одежде железных прутьев.

По мере моего приближения к зданию оно медленно представало передо мной во всей своей красе. Здание оказалось гораздо больше, чем в моем воспоминании, когда я видел его во время прогулки при свете дня десять лет назад. Главный фасад возвышался на три этажа; его венчало нечто вроде готической островерхой башенки; он стоял в углублении между двух перпендикулярных крыльев, концы которых формировали две большие башни с обеих сторон. Все выглядело совершенно необитаемым.

Стараясь ступать как можно тише, я подкрался к основанию фасада и, сжимая в руке «беретту», проник, затаив дыхание, в один из проемов, меньше других захваченный растительностью.

Пахло чем-то кисловатым и затхлым.

Перекрытия между этажами исчезли, крыши тоже не было, так что я оказался под открытым небом, в сердце гигантского лабиринта полуразрушенных высоких стен, сложенных из серого камня. Луна наконец выглянула из-за облаков и освещала руины слабым светом. Под ногами был твердый грунт, повсюду валялись обломки мрамора. Старинную плитку, видимо, растащили уже давно.

Кустарники и лианы, совершенно голые, захватили пространство, пробиваясь сквозь пол, переплетаясь и карабкаясь по стенам.

Сначала я было двинулся налево, но затем передумал: растительность по правую руку была не такой густой, так что там легче пройти. Поэтому я изменил направление и сделал несколько шагов, потом снова остановился. Меня неодолимо тянуло повернуть налево.

Тело знает, надо доверять своему телу.

Я развернулся.

Прошел сквозь проем в стене и оказался там, где, видимо, некогда был коридор, ледяной, как погреб, пахнувший мхом и сыростью. На полу лежали остатки паркета, многих плашек не хватало, другие были сломаны и расшатаны; когда я на них наступал, они ходили ходуном. Узкий коридор не давал лунному свету проникнуть внутрь, так что мне пришлось двигаться в темноте. Я спотыкался о растения, и когда одно из них, совершенно высохшее, хрустнуло у меня под ногой, я на секунду замер и прислушался, а затем продолжил путь по коридору.

Стены были из серого шершавого камня, в некоторых местах камень заменили красными кирпичами, тоже с выщербленной, неровной поверхностью.

Слева открылся новый проход. Я остановился, прислушался, а затем осторожно заглянул в него.

В комнате за поворотом было особенно темно, и я сразу понял почему: среди растений, захвативших все пространство, росли целые деревья! Настоящие большие деревья!

Я продолжил двигаться по коридору, сжимаясь от страха, с «береттой» в руке. Дальше открылся еще один проем, снова с левой стороны, и я опять остановился. Был слышен лишь слабый жалобный свист ветра среди камней. Я шагнул в проход. Зал громадных размеров представлял собой невообразимое нагромождение сломанных стропил, камней, целых и расколотых кирпичей; пахло цементом. Длинная череда параллельных балок торчала из стены напротив меня на высоте исчезнувшего этажа, словно позвоночник огромного динозавра.

Я и представить себе не мог, что кто-то, под угрозой обрушения всех этих обломков, стал бы искать здесь убежища, и решил продолжить поиски в конце коридора.

Там я наткнулся на дряхлую дверь. Первую и, должно быть, единственную в этом полуразрушенном здании. Я прислушался. Гробовая тишина. Слегка толкнул дверь левой рукой, но она не поддалась, хотя и приоткрылась на несколько сантиметров. Толкнул сильнее, и дверь, вместо того чтобы повернуться на петлях, повалилась назад, рухнув на землю в облаке пыли с глухим шумом и треском древесины, хотя звук смягчила густая растительность. Тут же над моей головой послышался шелест крыльев.

Я остолбенел, сердце мое стучало как сумасшедшее.

Это было не просто неожиданное падение двери. Более всего впечатляло поразительное сходство со сценой из моего романа, действие которой разворачивалось в развалинах средневекового замка, похожих на эту больницу. Герой выслеживал там преступника, и в какой-то момент он толкнул дверь, которая с шумом опрокинулась на землю, точно так же, как сейчас, спугнув хищную птицу.

Я не мог прийти в себя от волнения.

Мне, естественно, был известен сюжет моего романа. Герой, продолжая поиски преступника в замке и двигаясь по прогнившим полам, провалился этажом ниже и сильно ушибся. Только я был на первом этаже, так что тут что-то не сходилось. И я не мог подняться на другие этажи, потому что их просто не было.

Вдруг мне в голову пришла одна мысль: а что, если здесь есть подвалы? Туда можно свалиться сквозь прорехи в полу первого этажа… Это нужно проверить.

Продолжая сжимать в руке «беретту», я медленно сделал несколько шагов вперед, наступив на упавшую дверь, и нервно обшарил взглядом темноту. По-прежнему никого.

Я оказался в огромной совершенно круглой лестничной клетке, соединявшей все этажи, с массивными резными колоннами на каждом уровне, которые были связаны между собой искусно сделанной балюстрадой. Этажей больше не было, но остались балки перекрытий.

Вероятно, когда-то все это было под куполом, но он тоже исчез, оставив дыру, зияющую в открытом небе. Широкая лестница поднималась, поворачиваясь вокруг своей оси, но на высоте двух метров она обрывалась, последняя ступень повисла в воздухе. Все остальное словно растворилось во мраке.

Воздух был холодным, сухим и ничем не пах. Будто мертвый.

На полу оказалось не слишком много растительности, но он весь был покрыт обломками дерева и кусками штукатурки. Паркет повсюду был выщерблен. Надо бы посмотреть поближе.

Я сделал еще семь или восемь шагов. Остатки паркета трещали под ногами. Я встал на колени перед темным пятном там, где не хватало планок, но ничего не увидел: сплошная чернота. Я решил ненадолго включить фонарик на телефоне; в любом случае грохота упавшей двери было достаточно, чтобы определить мое местонахождение…

Я запустил руку в карман, но телефона там не было. Я машинально проверил другой карман, с тем же успехом. Тогда я вспомнил, что отдал его Анне, когда она прокладывала маршрут в машине с помощью приложения GPS. Она забыла вернуть его мне.

Тогда я подобрал кусок штукатурки и бросил его в темноту между планками… Прошло как минимум три или четыре секунды, прежде чем он ударился обо что-то с глухим звуком, отозвавшимся долгим эхом.

Под моими ногами была яма. Глубокая.

Это снова напомнило мне историю из моего романа. Какое тут еще нужно подтверждение?

Внезапно я осознал огромный риск, которому я подвергался, отважившись пересечь эту комнату по трухлявому полу, от которого почти ничего не осталось. И тут же у меня в голове возник пугающий образ: вот я стою на коленях на деревянной плашке, буквально нависая над бездной, готовый устремиться в эту глубокую черную яму. У меня сразу же закружилась голова, как бывало всякий раз, когда я оказывался рядом с пустотой. Мгновенное головокружение завладело всем моим существом, и меня пробила дрожь, возникло такое чувство, будто крепкое спиртное растекается у меня по венам. Казалось, я видел, чувствовал эту пустоту подо мной, словно она звала меня, стремилась поглотить. Боязнь высоты, как и все фобии, может показаться смешной тем, кто ей не подвержен. Но если вы в ее власти, в такие минуты вам не позавидуешь.

Я совершил сверхчеловеческое усилие, пытаясь овладеть собой, взять под контроль свои чувства, немного успокоиться…

Мне удалось это лишь отчасти. Теперь мне предстояло вернуться тем же путем к исходной точке, хотя, возможно, мне было предначертано свалиться в яму…

С бесконечными предосторожностями я выпрямился. Сердце билось так сильно, что я чувствовал пульсацию крови в висках. Я развернулся и сделал шаг вперед, очень медленно перенеся вес тела с одной ноги на другую. Паркет протяжно застонал, и я задержал дыхание на несколько секунд, мои ноги дрожали. Я сделал еще один шаг, стараясь двигаться как можно более плавно, хотя все мускулы моего тела были напряжены до предела: я хотел быть готовым к падению, если вдруг пол подо мною рухнет.

В конце концов я добрался до упавшей на пол двери, на которой почувствовал себя в безопасности. Перевел дыхание и постарался расслабиться, собираясь с духом.

И тут, в одну секунду, я все понял.

Поджигатель не мог устроиться в этой части больницы. Он не мог быть здесь, потому что он никогда бы не стал рисковать и ходить по такому опасному полу. Так что он, очевидно, обосновался там, где пол находился прямо на земле, а не на перекрытиях над ямой. А из тех комнат, что я видел, только в одной было нечто подобное, в первой с той стороны коридора, в той, которую заполонили кусты и деревья. Я вдруг осознал, что поджигатель именно там… Нужно было действовать быстро: я уже наделал шума, он мог улизнуть.

Я бросился по коридору с пистолетом в руке, стараясь идти так быстро, как позволяла темнота, но вдруг…

Все произошло очень быстро, за долю секунды. Пол словно исчез у меня из-под ног с сухим треском, я почувствовал, что меня потянуло вниз, и я плашмя рухнул вперед. Грудью и плечами я пробил слабую преграду в виде развороченного пола передо мной, но все же успел рефлекторно, повинуясь инстинкту самосохранения, ухватиться за край.

Я повис, держась одними пальцами, над пустотой, зияющей, черной и холодной, как могила, изодранная грудь горела от боли.

Я никогда не был великим спортсменом и в обычной ситуации ни за что не смог бы выбраться наверх. Но страх придает нечеловеческую силу. Путем невероятных усилий я стал подтягиваться на пальцах, пока плечи не достигли уровня пола, потом резко выбросил руку вперед и попытался на нее опереться. Затем пошла вторая рука, и в последнем рывке я смог опереться на локти, наклонился вперед и забросил на пол сначала одну ногу, а за ней – вторую.

Я был на последнем дыхании – лежал на животе, выбившись из сил, с перепачканным пылью лицом, сознавая, что мне несказанно повезло, но вместе с тем понимая, что я во власти поджигателя, если он находится где-то поблизости. И у меня больше не было пистолета.

Все, что произошло, в точности соответствовало эпизоду из моего романа.

Это не могло быть просто совпадением. Следовало признать очевидное: когда я придумывал эту историю четыре года назад, меня осенило не литературное вдохновение, а предвидение событий, которые должны были произойти в моей собственной жизни. События, которые происходили прямо сейчас… Конечно, интерьер замка из романа был совершенно другим: там не было такого количества растительности и расположение комнат отличалось. Но предвидение дает доступ к первичной информации, которую затем следует интерпретировать. А наша интерпретация редко оказывается верной, я быстро усвоил это в самом начале обучения у Анны. Мы создаем внутренние образы на базе первичной информации, которая была нами воспринята. Информация верна, но создаваемые образы – это чистое воображение.

В моем романе стены замка были испачканы кровью, здесь не было ничего подобного. Хотя стены больницы частично состояли из красных кирпичей. Предвидение, несомненно, помогло мне визуализировать только их цвет. Мое воображение сделало остальное.

Не время расслабляться.

Со всеми предосторожностями я встал и двинулся дальше. На этот раз я решил пойти вдоль стены, подумав, что пол у стен будет покрепче, чем посередине.

Через два или три метра я заметил какой-то предмет, блеснувший на полу. Нагнулся и поднял свой пистолет. Мне повезло. Очень повезло.

В моем романе развитие сюжета привело к столкновению между героем и преступником. Первый был идеалистом-гуманистом, убежденным в том, что в глубине души каждого человека скрыто добро, которое может проявиться в подходящих условиях. И он делал все, чтобы убедить противника прекратить свои злодеяния. Но в финале произошло нечто прямо противоположное: преступнику удалось оправдать свои поступки в глазах героя и тот сам нажал на кнопку, которая вызвала последний взрыв…

Но если в основе этой истории действительно лежало предчувствие нынешних событий, то теперь я, по всей видимости, мог изменить их ход. Именно это имела в виду Анна, когда объясняла мне, что предвидение будущего не мешает немного менять его посредством обратной причинно-следственной связи. Существует определенный диапазон, говорила она. Это меня в высшей степени озадачило, но с тех пор я пережил столько событий, которые прежде показались бы мне немыслимыми, что теперь меня уже вряд ли что-то могло удивить.

А диапазон бы мне не помешал.

В моем романе все закончилось печально. Герой умер на какой-то скале.

26

И как тут понять, где в моих романах плод чистого воображения, а где – предчувствие еще не воплощенной реальности?

Я всегда так гордился своей креативностью, писательским вдохновением, и вот теперь получил по заслугам. Видимо, я все же не создал ничего особенно выдающегося…

Какой-то звук внезапно отвлек меня от этих мыслей. Я замер и прислушался. Всего лишь птица? Надо немного подождать. Тишина. Я двинулся дальше, добрался до конца коридора и снова обратился в слух, прежде чем войти в проем, ведущий в захваченный растениями зал. Только легкий свист ветра в ветвях.

Это там, я чувствую.

Очень медленно, обшаривая глазами пространство, я вошел внутрь с пистолетом в руке. Но охватить помещение одним взглядом было невозможно. Все сплошь заросло кустарником и деревьями. Идеальное место для укрытия.

Я решил обойти зал вокруг, чтобы осмотреть его со всех сторон, пробираясь вдоль стен. Очень осторожно я двинулся направо, напряженно вслушиваясь и всматриваясь в темноту, готовый выстрелить в любую секунду. Земля, покрытая растительностью, была очень неровной, влажной и местами даже рыхлой. Кое-где под ногами хрустело, стены были полностью скрыты ползучими стеблями. Это была уже не комната и даже не сад, а настоящие джунгли, заключенные в четырех стенах восьми или десяти метров в высоту. Растительная тюрьма под открытым небом, утонувшая в ночи.

В воздухе, напоенном влажностью, витали земляные и древесные ароматы с нюансами трав, папоротников, палой листвы, коры и смолы.

Легкий ветерок снаружи чуть колыхал листву деревьев, которым удалось подняться выше уровня прежней крыши, и та едва слышно шелестела. Иногда до меня долетало далекое карканье. Все эти звуки доносились снаружи. Внутри джунгли были столь же безмолвны, как церковный склеп.

Я напряженно вглядывался в темноту, ища тень среди теней, подстерегая малейшее движение, самый слабый посторонний шум. Я мог разглядеть комнату лишь частично, обшаривая взглядом стволы и ветви деревьев, листву, лианы.

Добравшись до угла первой стены, я повернул налево, чтобы пройти вдоль следующей, перпендикулярной. Я двигался медленно и максимально тихо, все время вглядываясь во тьму зарослей. Немного не дойдя до конца второй стены, я остановился как вкопанный и затаил дыхание.

В углу между стен был натянут тент цвета хаки, служивший для защиты настоящего богатства – всего, что необходимо для выживания: спальный мешок, алюминиевая посуда, газовая плитка, радиостанция… Я обернулся и вгляделся в джунгли. Никакого движения. Только легкий шелест ветра в верхушках деревьев и карканье где-то далеко в лесу.

Я медленно продолжил двигаться налево, вдоль третьей стены. Когда я прошел три четверти ее длины, видимость улучшилась, растительности стало меньше. Я просканировал пространство: по-прежнему никого. Напротив меня, в середине четвертой стены, оказался проход, который, судя по всему, вел на ту сторону, где я вошел в больницу.

– Долго же ты добирался.

Голос, раздавшийся из темноты, буквально пригвоздил меня к месту. Звук исходил сверху, откуда-то позади меня.

– Наклонись очень медленно и положи оружие на землю, – сказал мужчина, выделяя каждый слог спокойным, но весьма властным голосом.

В моей голове все закружилось. Я с трудом мог осознать, что все было кончено, что я оказался в его власти, никакого выхода не было. Я пропал.

До крайности напряженный и напуганный, я сделал то, о чем он просил.

– Я жду тебя целый час.

Зачем он это сказал? И почему он меня ждал? Как он узнал, что я приду сегодня вечером. Конечно, не с помощью предвидения, потому что в предвидении время путается, информация о прошлом постоянно смешивается с информацией о настоящем и будущем, Анна мне это объяснила. Он мог знать, что я приду, но не сегодня вечером. Тогда как же он узнал? Кто мог сказать ему об этом?

– Теперь медленно сделай пять шагов вперед.

Я повиновался.

Глухой шум заставил меня вздрогнуть. Глухой удар о землю.

Я понял, что он, должно быть, спрыгнул с одного из деревьев.

– Ты можешь повернуться.

И я медленно повернулся.

Мужчине, стоявшему напротив меня, было, наверное, около шестидесяти. Трудно было сказать точнее в такой темноте. Рост и телосложение средние, смуглый, волосы забраны в хвост, брови нахмурены, вид решительный. Он не выглядел как психованный извращенец или садист, в нем чувствовалась опасная энергия человека, готового идти до конца.

Что-то не сходилось, но я не понимал что.

– Почему ты меня преследуешь? – сухо спросил он.

У него не было оружия. Вот что меня смущало. Мой пистолет валялся у его ног…

– Зачем терроризировать людей пожарами? – ответил я.

Мне стало противно при мысли о том, что я вот так сдался, притом что был вооружен, в отличие от него. Я просто глупо подчинился его приказу. Он мне даже не угрожал. Уверенность, исходившая от его голоса, сбила меня с толку. Еще одна интерпретация. Одна из многих…

– Зачем эти пожары? – спокойно повторил он. – Думаю, ты знаешь.

Мне не понравился его тон. Безмятежный тон человека, которому не в чем себя упрекнуть и который не сомневается в своих действиях.

– Вы пытались меня убить, – сказал я.

Он невозмутимо покачал головой.

– Нет, – коротко ответил он.

Тут я осознал, что оба его уха на месте.

– Если это были не вы, значит ваш сообщник.

Он не ответил.

Как, черт возьми, он узнал, что я приду сегодня вечером? Этот вопрос не давал мне покоя.

– Ты знаешь, что я защищаю, и я с трудом верю, что тебе это безразлично.

Ну вот, приехали. Как в моем романе. Теперь он попытается объяснить мне обоснованность своих поступков. Я не должен был дать себя убедить, мне нужно было вернуть себе свое будущее, сбить его с намеченного курса.

– Если я сочувствую какому-то делу, это еще не значит, что поддерживаю все, что творится во имя этого.

На его губах появилась легкая улыбка. У него было лицо человека со сложным характером. Есть лица, которые говорят об определенной гармонии, когда мысли, ценности и поступки человека соответствуют тому, что он ожидает от жизни. Его же черты обнаруживали разнородную смесь решимости, разочарования, тревоги, внутренней силы и страдания.

– Вы признаете, что сочувствуете этому делу? – спросил он.

– Никакое дело не оправдывает экстремистские поступки, которые вы совершили.

Он вздохнул:

– Я тоже очень долго так думал… Верил, как, наверное, и ты. Верил, что удастся убедить политиков в том, что перемены необходимы как можно скорее. И когда они получили документы, начались первые обсуждения и были предприняты кое-какие меры… Я ухватился за эту надежду. А потом я понял…

– Что вы поняли?

– Я понял, что для них экология – это всего лишь предлог. Все меры, принятые во имя сохранения окружающей среды, отвечали только одной цели: служить экономическому росту. Большинство этих мер направлено исключительно на то, чтобы побуждать людей тратить деньги и чтобы машина экономики работала на полную катушку, в то время как планета, наоборот, нуждается в ее замедлении…

– Спад экономики не ведет ни к чему хорошему. В этом можно было убедиться, когда мы пережили его во время пандемии коронавируса: это была катастрофа. Сотни миллионов безработных по всему миру… Миллионы людей оказались на улице, некоторые умерли с голоду… Снижение темпов развития экономики – это утопия. Кстати, рост запрограммирован в наших генах, как в генах растений: все на Земле стремится к росту, к развитию…

– Я говорю о сокращении производства, это другое. Мир будет спасен в тот день, когда люди будут платить за курсы йоги, кулинарии, чего угодно, но не за новый телевизор или мобильный телефон, чтобы получить три дополнительные функции, которые им не нужны. Мир будет спасен в тот день, когда люди начнут потреблять сезонные местные продукты, а не совершать четыре витка вокруг планеты, чтобы добавить новые ингредиенты во фруктовый йогурт, прежде чем он окажется в вашей тарелке…

Казалось, его уже было не остановить.

– Мир будет спасен, когда людям позволят одеваться, как они хотят, а не станут навязывать моду, которая на следующий год покажется всем смешной. А амазонские леса будут спасены в тот день, когда людям перестанут вбивать в голову, что они станут сильными и мужественными, если будут каждый день есть говядину…

В этом была доля истины. Я всегда говорил себе, что надо быть гением маркетинга, чтобы суметь внушить мужчинам, будто они станут мужественнее, если будут есть мясо кастрированных животных.

Не дай убедить себя, чтобы не вышло как в романе!

– Вы критикуете политиков, но большинство руководителей во всем мире заинтересованы в том, например, чтобы сократить углеродный след.

– До какой степени? Ты наивен… Сто процентов обязательств, принятых правительствами, заканчиваются с окончанием их сроков у власти. И никто за них не отчитывается. Так что все это чепуха. Просто красивые слова, положа руку на сердце.

Я имел дело с идеалистом, который не мог смириться с тем, что его предали. Я понимал, что в безвыходной ситуации любой человек мог прибегнуть к насилию, тем не менее считал это неприемлемым. Не говоря уже об огромной стратегической ошибке: таким способом можно было заставить весь мир отвернуться от проблем экологии. Я чувствовал, что во мне растет желание донести это до него и убедить прекратить разрушения, заняться чем-то более конструктивным, чтобы служить своим идеалам.

Остановись. Освободись от будущего, начертанного в твоем романе…

Мне нужно было выпутаться из всего этого. Добиться того, чтобы он дал мне уйти… Вот в чем я должен был его убедить… А кроме того, я хотел понять, как он узнал, что я появлюсь здесь сегодня…

И внезапно ответ представился мне во всей своей простоте, неприятный и обескураживающий.

Анна.

Только у Анны была вся информация. Только она могла его предупредить. Это было настолько немыслимо, что я отказывался в это верить при всей очевидности.

Мужчина продолжал разглагольствовать, объясняя свои действия, но я больше не слушал его. В моей голове беспорядочно кружились обрывки недавнего прошлого, выстраиваясь в новую цельную картину, все вставало на свои места: Анна настояла на том, что должна выйти из машины возле банановоза, и оставила меня одного перед нападением погрузчика; Анна каждый раз выключала свой мобильный телефон после использования, Анна симулировала удивление, узнав об аресте своего бывшего коллеги, Анна была в туалетной комнате перед тем, как мы вышли из кафе, чтобы отправиться сюда; Анна отказалась пойти со мной в эти развалины… Вся эта история с потерей способности к предвидению после приема ЛСД, видимо, была ложью, чтобы оправдать свой отказ идентифицировать виновного… Она одурачила всех, даже Белый дом, и вызвала новичка, чтобы сократить шансы безошибочно установить поджигателя… Но почему она выбрала именно меня?

И вдобавок ко всему я подпал под ее чары… Как я мог быть таким простодушным?

Хватить размышлять. Надо убираться отсюда.

Мужчина продолжал рассуждать о необходимости своих преступлений, приводя бесконечные аргументы, доказательства и подтверждения этих доказательств.

Я перебил его:

– У всех войн были причины, которые казались весомыми для тех, кто их начинал.

– Некоторые войны действительно были необходимы…

– Вы сослужили плохую службу делу, которое намерены защитить. Организации по защите природы осудили ваши действия: вы подрываете их работу, внушаете недоверие к их аргументам. Вы льете воду на мельницу их врагов.

– Ты попал пальцем в небо… На этой стадии даже речи нет о защите природы… Стоит говорить об условиях человеческой жизни на земле, и именно их сейчас разрушают с огромной скоростью ради выгоды отдельных людей, а все остальные просто ослеплены и не умеют думать. Ты даже не представляешь, каким кошмаром станет наша жизнь, если ничего не изменится.

– Но изменения происходят. Мы к этому придем. Я верю в человека.

Он некоторое время смотрел на меня, молча качая головой.

– А я – нет. Большинство людей не способны заставить себя бросить курить, даже когда у них диагностируют рак легких, так как же ты хочешь добиться, чтобы они перестали жрать говядину во имя спасения амазонских лесов? Даже если они и сочувствуют этой проблеме, они не хотят менять своих привычек, поэтому, чтобы избежать чувства вины, предпочитают не задавать вопросов. Бесполезно объяснять им, что без тропических лесов и льдов Северного полюса совсем скоро они получат такие иссушенные регионы, что там нельзя будет жить, а в других, наоборот, весь год будут идти проливные дожди с ураганами, и в конце концов жизнь на земле превратится в ад. Все, что они хотят, – это продолжать лопать свой стейк сегодня, сейчас, не задумываясь о его происхождении, о том, откуда взялась соя или кукуруза, на которой вырастили бычка. Они хотят без конца покупать новые шмотки, не задумываясь о количестве воды, которая требуется для производства одежды. Продолжать путешествовать как можно дальше, отправляться в круизы, покупать всякую хрень, которую везут для них с другого конца света, и, конечно же, делать сбережения. Вот в чем реальность. В этих условиях единственная надежда на то, чтобы спровоцировать спасительный взрыв, – это насильственные действия, которые вызовут рост сознательности.

– При этом множество предприятий в разных отраслях сейчас принимают в расчет бережное отношение к природе и…

– Чушь! По большей части это маркетинговые ходы. Полное вранье, чтобы потребители могли спать спокойно, после того как их напичкают этими байками.

Я не знал, что пришлось пережить этому человеку прежде, но было очевидно, но он не верил больше ничему и никому.

– Ударив по виновным в этой всеобщей анестезии, есть надежда разбудить толпы.

Он замолчал, и в джунглях вновь воцарилась тишина.

Моя «беретта» все еще лежала у его ног. Я спросил себя, что сейчас делает Анна.

– Я завидую вам, у вас столько врагов, – сказал я ему. – Это легко и, парадоксальным образом, несомненно, приятно. Ненависть дает энергию для того, чтобы сражаться, чувствуя за собой правоту. Это укрепляет уверенность. У меня нет уверенности, потому что у меня нет врагов. Перед нами сложная, системная проблема…

– Ты так говоришь, потому что не знаешь своих врагов. Когда ты их узнаешь, то сможешь лишь ненавидеть их и желать их уничтожить.

Его слова взволновали меня и встревожили.

– Я не хотел бы никого ненавидеть.

– Благородные слова… и совершенно утопичные.

Легкий шорох справа от меня привлек мое внимание. Должно быть, мышь или крыса.

– В этой проблеме планетарного масштаба, – сказал я, – может быть… может оказаться, что у каждого из нас…

Мужчина наклонился и взял мой пистолет. Мой желудок сжался, и я инстинктивно сделал шаг назад.

– Не шевелись.

Я застыл на месте.

– ФБР идет за вами по пятам, – произнес я. – Остановитесь, иначе вас в конце концов схватят, приговорят к смерти и приведут приговор в исполнение.

Некоторое время он смотрел на меня, и печальная улыбка показалась на его измученном лице.

– Дело, которое я защищаю, куда больше, чем я сам. Оно гораздо важнее, чем жизнь одного человека.

Он сказал это с непритворной искренностью, без всякого бахвальства, и я понял, что этого человека уже ничто не остановит.

Улыбка исчезла с его лица, и он добавил:

– В любом случае пожар сегодня вечером будет последним. Я сделал то, что должен был сделать, чтобы пробудить общественное сознание. А дальше пусть каждый отвечает сам за себя. Будь что будет. Обо мне больше никто никогда не услышит, я вернусь в амазонские леса, хотя от них уже мало что осталось… подальше от людей, о которых я больше не хочу ничего знать.

Он продолжал говорить, но я его не слушал. Когда он сообщил о запланированном поджоге, я перешел в режим предвидения и задал себе вопрос.

Какое оно? Какое оно?

Почти сразу я увидел темное, очень темное, а затем… в моей голове возник образ… образ чего-то вроде… гальки, валуна, очень темного валуна…

Темный валун?

Инвестиционная компания, которая ассоциируется с темным валуном?

– Я знаю, что сгорит сегодня вечером.

Он поднял бровь и посмотрел на меня выжидающе.

– «Блэкстоун»[17]. Небоскреб «Блэкстоун».

Он уставился на меня, не скрывая удивления:

– Я впечатлен.

Башня «Блэкстоун»…

Мое сердце сжалось, и меня охватил страх.

Мой двоюродный брат!

– Мой двоюродный брат работает в конторе «Джей Пи Морган». Они сидят в небоскребе «Блэкстоун»!

* * *

Лежа на животе в зарослях, как солдат, пробирающийся ползком по вражеской территории, с исцарапанными ежевикой руками, Джеффри Карпер не верил своим глазам и ушам.

Тип, который угрожал Фишеру, – он убил его своими руками в прошлом году. Николас Скотт, так его звали. Это было невероятно, просто безумие.

Джеффри почти обрадовался, что Фишеру удалось выбраться из машины, иначе он, скорее всего, никогда не нашел бы Скотта.

Фишер… Если бы все прошло, как было задумано, сейчас он лежал бы в морге, полный воды. Когда Джеффри увидел, как его увозят в машине «скорой», почти невредимым, он почувствовал, что его собственные шансы исправить ситуацию можно оценить как один к двум. К счастью, он сумел отследить мобильный телефон Фишера и добраться сюда вовремя.

Когда он увидел, как Скотт подобрал ствол Фишера, Джеффри сказал себе, что тот, может быть, сделает грязную работу за него. Тем более что положение Джеффри было довольно затруднительным: убить двоих одним выстрелом слишком рискованно, невозможно представить это как несчастный случай.

Наблюдать. Вот что он будет делать. В кои-то веки он может стать просто зрителем. В первом ряду.

Но когда он услышал название будущей цели, то подумал, что надо действовать немедленно.

Башня «Блэкстоун» находилась как раз напротив, на Манхэттене.

Такую наводку получаешь не каждый день.

Джеффри медленно и бесшумно отполз назад и скрылся в зарослях.

* * *

– Нужно все остановить! – крикнул я.

– Банк «Джей Пи Морган», – сказал поджигатель, подняв бровь. – Так-так… Со времени Парижских соглашений по климату «Джей Пи Морган» постоянно вкладывает огромные деньги в самое грязное топливо в мире: семьдесят пять миллиардов в такие секторы, как нефтяные разработки в Арктике…

– Вопрос не в этом, я…

– «Файненшл таймс» сообщила, что в мае 2020 года банк был обвинен в пренебрежении фундаментальными правами человека, в том, что закрывал глаза на использование рабского труда на предприятиях, в которые он инвестировал…

– Мне плевать! Мой двоюродный брат пытается оплачивать свою учебу, убирая у них в кабинетах по выходным, ясно? И сейчас он там! Откажитесь от этой затеи, черт возьми, это надо остановить!

– Спокойствие… Перед пожаром всегда включается сигнал тревоги, я никогда не нападаю на людей. В любом случае сейчас я уже ничего не могу остановить…

– Но он всегда работает в наушниках! Он молодой, включает музыку на всю катушку, он не услышит ваш чертов сигнал тревоги!

Что-то толкнуло меня к действию, сильнейший порыв, заставивший забыть об угрозе. Я повернулся и бросился к проходу в стене, рискуя быть подстреленным как заяц. Но внутренне я был уверен, что он не станет стрелять.

И он не выстрелил.

Я побежал через проход, продираясь сквозь заросли.

Анны не было там, где я ее оставил. Мои подозрения стали уверенностью. Если все так и есть, она должна сейчас быть на пути к «Блэкстоуну», чтобы привести взрывное устройство в действие.

Я бросился в почти непроницаемую ночную тьму со скоростью, с которой уже давным-давно не бегал.

Я почти задыхался, когда увидел кнехт, к которому была привязана лодка. Но внезапно рев ее мотора разорвал тишину ночи, и я мог лишь беспомощно наблюдать, как тень лодки скользит, удаляясь, через пролив.

Я остановился, обессиленный, побежденный и задыхающийся. Это был конец. Я оказался в западне на острове. Даже если я нашел бы машину, мне нужно было время, чтобы добраться до моста, ведущего в Квинс, а потом еще попасть кружным путем на Манхэттен по субботним вечерним пробкам. Так что я прибуду туда к шапочному разбору.

Мой брат…

Мне срочно нужно было кого-нибудь предупредить, позвонить Роберту или Гленну. Придется забыть о гордости, так тому и быть.

Я сунул руку в карман… и вспомнил, что Анна так и не вернула мне мой телефон.

Еще бы! Она ничего не оставляла на волю случая.

Меня обставили по всем статьям, по каждому пункту.

Глухой металлический звук заставил меня подпрыгнуть на месте, и я обернулся.

Канатная дорога.

На станции, прямо надо мной, горел слабый свет. А если… что, если там сейчас стоит последний вагон?

Я рванул в направлении станции, вскарабкавшись по склону, затем прыгая через ступеньку. Раздался негромкий звонок.

Черт, он отправляется!

Оказавшись у входа, я увидел на площадке большую красную кабину. Кто-то позади окликнул меня, но я не обратил на это внимания.

Двойные раздвижные двери начали автоматически закрываться, когда я уже был на посадочной площадке. Ускорившись в спринте, я буквально прыгнул на них, вытянув руки вперед, чтобы удержать, но они сошлись прямо на моих пальцах, зажав их защитными резинками.

Я напрягся изо всех сил, чтобы их раздвинуть. Бесполезно.

Черт, всего лишь две секунды, как глупо!

Совершенно пустая кабина медленно пришла в движение, поднимаясь с площадки под скрип тросов.

Ну что было делать с таким невезением? Словно все обернулось против меня. Как будто судьба уже все за меня решила.

– Эй, вы!

На площадке появился охранник и сразу же направился ко мне.

У меня не было времени на раздумья. Повинуясь инстинкту бегства и одновременно полный решимости во что бы то ни стало одолеть злой рок, я влез на ограду площадки и прыгнул, вытянувшись во весь рост в направлении кабины канатной дороги. Мне едва удалось уцепиться за край металлической пластины под задним стеклом. Я повис на руках. Ухватился я крепко и понял, что вишу в воздухе. Я не слишком мускулист, но должен продержаться, пока кабина пересекает канал. Вряд ли, решил я, это потребует больше трех-четырех минут. Нелегко, но возможно.

Однако я не принял в расчет свое ушибленное плечо: оно немедленно отреагировало на такую нагрузку обжигающей болью. Болело дико, будто мне отрывали руку.

Но у меня не было выбора, нужно было держаться любой ценой, мы уже поднялись на семь или восемь метров. Если я сорвусь, то переломаю себе все кости о камни под нами.

Я снова вдруг вспомнил сцену из моего романа. Герой умирал на скале…

Не обращай внимания на боль! Не отпускай! Будь сильным!

Все мы читали воспоминания солдат о Первой мировой войне, когда они рассказывали о том, как продолжали бежать под огнем противника, несмотря на сломанную ногу, буквально сгибаясь от боли, в надежде добраться до убежища. У тела есть скрытые резервы, которые обнаруживаются при помощи страха или силы воли. И я начал повторять, как мантру, что я никогда, никогда не отцеплюсь.

Я сильнее боли, сильнее, чем мое раненое плечо, я этого хочу, я так решил, моя рука из стали, ничто не заставить меня ее разжать, я сильный, я держусь, три минуты, надо продержаться три минуты, но я продержусь четыре, пять, десять! И раз уж я решил, что продержусь десять минут, то три чертовых минуты я точно выдержу!

Кабина набрала скорость и поднялась над морем.

Мне плевать на высоту. Я сильнее головокружения. Сильнее этой проклятой боли, которую я усмирю, которую я усмиряю, потому что я так хочу.

Я почувствовал, что моя воля взяла верх. Я продержусь, несомненно. Я никогда еще не выказывал такой силы духа, такой решимости, такого исступления…

Я всегда считал себя хрупким, слишком снисходительным к самому себе, почти слабым, но теперь открыл в себе новую для меня силу, это было удивительное чувство… необыкновенно приятное.

Гордость заставила меня на мгновение посмотреть вниз, чтобы подразнить свою боязнь высоты, бросить ей вызов, мне хотелось избавиться от неприятного ощущения в желудке.

Под моими ногами было двадцать или тридцать метров пустоты, но я был так тверд в своем решении, что не почувствовал страха.

В этот момент я понял, что в жизни больше ничто не остановит меня: ни менеджер или деспотичный агент, ни мои страхи или сомнения, никакие колебания или неуверенность, ни опасения насчет мнения других людей. Отныне ничто не сможет мне помешать делать то, что я хочу.

Кабина приближалась к самой высокой опоре. Здесь мы достигнем максимальной высоты, и остаток пути пройдет горизонтально, что должно будет немного облегчить нагрузку на мои руки.

Но когда кабина проходила мимо опоры, ее основательно тряхнуло, и мое тело ответило на эту встряску, усилив ее подобно маятнику, удвоив напряжение в руках. Боль стала невыносимой.

Держись! Надо держаться! У тебя нет выбора!

Мне удалось перетерпеть боль, но я почувствовал, что мои пальцы начинают соскальзывать от возросшего напряжения. Они скользили, и я абсолютно ничего не мог с этим сделать.

Когда они потеряли контакт с холодным металлом, я почувствовал, как меня увлекает вниз, и услышал собственный вопль, в то время как мое беспомощное тело падало в пустоту подобно безвольной марионетке.

Время словно растянулось, и падение показалось мне бесконечным. Единственное, о чем я подумал: каким образом я ударюсь о поверхность воды? От этого зависела моя жизнь. С такой высоты и на такой скорости вода будет для меня твердой, как бетон. Мне кое-как удалось выпрямиться в воздухе, и когда мои ноги жестко ударились о воду, я почувствовал этот удар всем позвоночником, а потом…

Больше ничего.

Полная темнота.

Пронизывающий холод.

Вода в ушах, в носу, в глазах.

Оглушительная тишина, поглотившая меня без остатка.

Мое ослабевшее тело без конца погружается в бездну – в бездну, которая не кончается.

Ощущение густой тины, клейкой и неприятной, которая принимает меня, поглощает и пытается удержать в своих липких складках.

Я попытался высвободиться, сделал энергичное усилие, задействовал руки и ноги, чтобы вырваться и попробовать подняться на поверхность. Но вверх ли я двигался? Не было никаких ориентиров. Ничего. Просто наудачу. Или интуитивно.

Затем у меня возникло ощущение бесконечного подъема, безнадежного сражения с миллиардами кубометров воды и катастрофической нехваткой кислорода, но я яростно желал выбраться и выжить.

И в конце концов волшебным образом я оказался на поверхности; когда свежий воздух стремительно наполнил мои легкие, я почувствовал что-то близкое к полному счастью.

Я был спасен. Посреди пролива, но спасен.

Мне, разумеется, нужно было добраться до берега, но я чувствовал в себе необходимые силы, теперь я это знал. Так что я позволил себе отдышаться, наслаждаясь этой чудесной возможностью дышать, опьянением от того, что жив.

Огни Манхэттена сверкали, как миллионы светлячков на краю воды. Отдаленная перекличка сирен возвещала о бьющей ключом, бурной жизни мегаполиса. Это был самый прекрасный город на свете.

Вдруг я услышал звук мотора «Зодиака» и увидел, как лодка движется в моем направлении.

Видимо, у Анны возникли угрызения совести, когда ей пришлось наблюдать, как я падаю с канатной дороги. Мне даже не придется плыть, чтобы добраться до берега!

Я поднял руки в воздух, чтобы помочь ей заметить меня в темноте, но оставался на плаву, все время двигая ногами. Однако я быстро понял, что это ни к чему: мое местонахождение обнаружили, «Зодиак» несся прямо на меня, передняя часть лодки задралась вверх. Но… он приближался на огромной скорости и…

Анна меня не увидела! Она…

Я нырнул в последний момент и услышал под водой рев мотора, чуть приглушенный слоем воды. Винт двигателя прошел прямо надо мной, создав мощное колебание воды. Одним движением я мгновенно вынырнул на поверхность.

– Анна! Я здесь! Анна!

Она уже успела развернуться и возвращалась ко мне. Я победил.

Но «Зодиак» снова мчался на полной скорости прямо на меня, и я едва успел еще раз нырнуть, в ужасе от очевидного: она хотела меня убить.

Мне надо было выбираться. Я поплыл под водой, чтобы оказаться как можно дальше от места моего последнего появления на поверхности, и плыл, пока хватало дыхания, затем осторожно вынырнул, выставив на поверхность воды только нос и глаза, чтобы иметь возможность сделать вдох и посмотреть, что происходит. «Зодиак» дожидался меня на курсе, как мрачная акула, но то, что я увидел, кроме него, подарило мне надежду: в том же направлении, чуть дальше, шел катер морской полиции. Я вскинул руки в воздух и заорал:

– Полиция! Полиция! Полиция! На помощь! Полиция!

Но мотор «Зодиака» немедленно взревел, направляя лодку прямо на меня на полной скорости. Невероятно, что ей хватило смелости продолжать на глазах у полиции!

Мне снова пришлось нырнуть, но на этот раз я тут же выскочил из воды, сразу после того, как надо мной пролетела лодка, и завопил еще громче:

– Полиция! На помощь! Полиция! Ко мне!

На катере зажегся прожектор, который начал обшаривать поверхность воды в разных направлениях. Я продолжал махать руками и орать, пока мои крики не заглушил мотор «Зодиака»… он возвращался. В тот самый момент, когда луч прожектора добрался до меня, мне ничего не оставалось, как снова нырнуть.

Я застыл в неподвижности под водой в полном недоумении. Почему Анна никак не уймется… да еще и в присутствии полиции? У нее не было ни единого шанса сбежать. Это походило на самоубийство… Почему она так желала моей смерти, что ради этого готова была пожертвовать собой?

Когда я очутился на поверхности, полицейский катер досматривал «Зодиак» в паре-тройке сотен метров от меня. Они явно меня не видели… и не могли больше меня ни видеть, ни слышать на таком расстоянии. Я опасался того, что они ограничатся устным предупреждением Анне за превышение скорости в прибрежной зоне и отправятся восвояси. А я снова окажусь в ее власти.

Я был измотан, и мне нужно было как можно скорее добраться до берега. Побережье острова Рузвельта было ближе, так что я собрался с последними силами и поплыл, поплыл, поплыл.

Добравшись до берега, я наконец выпрямился и вышел из воды, а затем обернулся, чтобы осмотреть пролив. Полицейский катер все еще был рядом с «Зодиаком». Очень хорошо. Я сделал несколько шагов и упал на песок на колени, а потом повалился на спину. Я восстанавливал дыхание, полной грудью вдыхая свежий воздух и глядя в звездное небо широко открытыми глазами.

В третий раз за день меня пытались убить.

Я оказался посреди ночи на этом несчастном острове, в резиденции психопата, и единственным средством отсюда выбраться была канатная дорога, охранник на которой во что бы то ни стало хотел меня сцапать. Прелестно.

Звук приближающихся быстрых шагов заставил меня поднять голову. Кто-то бежал в мою сторону.

Я вскочил одним прыжком и повернулся, сжав кулаки, навстречу тому, кто приближался ко мне в темноте.

Но мрак расступился и…

Это была Анна.

Мне показалось, что я схожу с ума, теряю рассудок, в голове у меня все помутилось.

– Тим! Ты жив и здоров… – сказала она в слезах.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы выйти из замешательства и разжать кулаки.

– Я думала, что «Зодиак» тебя убил, – пробормотала она, бросаясь в мои объятия.

Я все еще был в оцепенении, мысли лихорадочно метались у меня в голове, я уже ничего не понимал, меня раздирали противоречивые чувства.

– Я так перепугалась, – лепетала она сквозь рыдания.

Слезы Анны возымели на меня свое действие. Я расслабился и вдруг почувствовал волнение от того, что обнимаю ее.

Она выглядела потрясенной и одновременно обрадованной.

Я уткнулся носом в ее волосы и долго вдыхал ее запах, закрыв глаза.

Эта череда невероятных событий словно освободила мой разум. Я больше не думал, я довольствовался тем, чтобы следовать своим инстинктам и велениям своего тела.

Анна прижалась ко мне; обхватив ее руками, я нежно обнимал ее, наслаждаясь теплом касавшегося меня тела. Мой подбородок скользил по ее вискам, мои губы задели ее щеку, и я ощутил вкус ее солоноватых слез, пьянея от аромата ее кожи.

Наши губы сблизились, когда она медленно подняла лицо. Нежность ее дыхания окончательно меня сломила. Я чувствовал, что буквально тону. Самым бесповоротным и восхитительным образом.

И тут я вспомнил о своем кузене.

– Надо бежать к башне «Блэкстоун»! Мой двоюродный брат работает там сегодня вечером и…

– Я знаю, слышала, как ты говорил об этом.

Ее зрачки весело сияли в темноте.

– Значит, идем туда? – неуверенно сказал я.

– Это будет сложновато…

– Почему?

– Сначала тебе придется… отпустить меня, – ответила она с лукавой улыбкой.

После секундного колебания, во время которого мое тело явно вступило в борьбу с разумом, я разжал объятия.

– У нас проблема, – сказал я. – У нас больше нет «Зодиака», чтобы добраться до Манхэттена.

– Поедем по канатной дороге. Но на этот раз сядем в вагон…

– Охранник меня узнает, – ответил я, покачав головой, – и ничего хорошего из этого не выйдет. Он попытается задержать меня, пока не приедет полиция. В любом случае он ни за что не позволит мне подняться в вагон.

Анна ограничилась загадочной улыбкой вместо ответа.

Мы шагали к станции, как вдруг мне в голову пришла одна мысль, и я замедлил шаг.

– В чем дело? – спросила Анна.

– Как так вышло, что в «Зодиаке» меня преследовал человек… который покинул остров раньше меня?

– У меня есть лишь частичный ответ, но это долгая история… Я расскажу тебе все, что знаю, когда мы сядем в вагон, – сказала она, ускоряя шаг.

Как я и ожидал, охранник узнал меня издалека и с торжествующим видом скрестил руки. Усатый, невысокий, крепкий, задрав подбородок с улыбкой превосходства на лице, он явно заранее наслаждался предстоящей стычкой.

Я спрашивал себя, что я смогу сказать ему в качестве аргумента, чтобы одновременно оправдать свой поступок и добиться того, чтобы он позволил нам сесть в вагон. Но ничего не смог придумать.

Когда мы подошли, Анна сунула ему под нос свой значок еще до того, как он успел раскрыть рот.

– ЦРУ. Отправляйте немедленно, – сказала она с совершенно естественной властностью.

Он попытался что-то промямлить, но передумал и поспешил открыть нам турникет, а затем побежал впереди нас до самой кабины.

Тридцать секунд спустя она со скрежетом тронулась, что заставило меня вспомнить мое последнее путешествие и содрогнуться.

– Я воспользовалась им в последний раз, – сказала Анна, пряча значок. – В понедельник должна его сдать.

Кабина быстро набрала высоту, и, когда она поравнялась с самой высокой опорой и начала покачиваться, я бросил взгляд в окно. Трудно было представить, как я выжил после такого падения.

– Ты знаешь, как добраться до башни «Блэкстоун»? – спросила Анна.

– Предпочел бы проверить. Дай мне мой телефон.

Анна достала его из сумки и протянула мне. Я сверился с маршрутом по навигатору.

– От платформы канатной дороги у нас уйдет шестнадцать минут, чтобы добраться туда пешком. Но непонятно, успеем ли мы вовремя, чтобы спасти моего брата.

Она посмотрела на меня, и в слабом желтом свете кабины я прочитал в ее глазах сочувствие и искреннюю тревогу.

– Я попытаюсь до него дозвониться.

Его телефон был в режиме автоответчика. Я оставил ему сообщение, велев как можно скорее убираться из небоскреба, и подчеркнул, что это вопрос жизни или смерти.

– Я звоню Роберту Коллинзу, – сказал я с неохотой.

– Нет! – воскликнула она.

– Почему?

– Я тебе не советую, – ответила она, отводя глаза. – Я… не уверена, что в этом деле можно доверять ФБР.

Почему она так сказала? Это не имело никакого смысла.

– Думаю, тебе есть что мне рассказать…

– Смотри! – воскликнула она, показывая на набережную Манхэттена.

Полицейский катер эскортировал «Зодиак» к причалу. В сумерках виднелись силуэты нескольких мужчин.

– Думаю, этот тип больше не будет тебя беспокоить, – сказала Анна с иронией.

– Так что ты хотела мне рассказать?

Она собралась с духом и посмотрела мне в глаза:

– Я притаилась в зарослях перед развалинами больницы, в нескольких метрах от того места, где мы расстались. Тебя не было какое-то время, как вдруг я услышала в зарослях какой-то шорох слева от меня. Сначала я подумала, что это бродячая собака или какой-то дикий зверек. Мне было не очень спокойно, но потом я взяла себя в руки, повторяя себе, что животное редко нападает на человека, который ему не угрожает. Так что я замерла совершенно неподвижно, не переставая смотреть по сторонам. И тут я увидела силуэт мужчины, который полз по направлению к развалинам. У меня внутри все похолодело. Я была просто парализована, не смела даже шевельнуться и молилась, чтобы он меня не заметил. Мужчина прополз еще немного и остановился. Он был всего лишь в пяти-шести метрах от меня! Ужас… Он не шевелился, я тем более, и все это продолжалось… В какой-то момент в больнице раздался сильный шум, а потом – тишина. Я спрашивала себя, что с тобой случилось. Но я ничего не могла сделать, даже пальцем пошевелить. Затем послышались голоса, и тут я заметила тебя через проем в стене слева. И другого мужчину я тоже видела. Я слышала почти все, о чем вы говорили. А потом вдруг, перед тем как вы закончили, тип, который был в нескольких шагах от меня, снова пополз, только в обратную сторону. Я была в ужасе при мысли о том, что он меня увидит. А затем выбежал ты. Я хотела присоединиться к тебе чуть позже, но было слишком поздно: когда я оказалась рядом с канатной дорогой, то увидела, как ты висишь на кабине… И потом, мне так казалось, я видела, как ты погиб…

Она замолчала, и в кабине наступила тишина, прерываемая лишь слабым скрипом из-за небольшой качки.

– Так это тот тип, что взял «Зодиак» и попытался меня убить?

– Несомненно.

– И как он выглядел?

– Было темно, и он лежал на животе. Я только видела, что он совершенно лысый и у него одно ухо.

– Как у того, что напал на меня на погрузчике.

– Ты мне об этом не рассказывал.

Я написал такое количество историй, в которых героев преследовали убийцы, что было как-то нелепо и дико самому оказаться в подобной ситуации.

– Странно, – сказал я, – что он убрался еще до того, как мы закончили спорить с поджигателем.

Анна вздохнула:

– Может быть, с ним случился шок, когда он его увидел.

– Шок? Но что могло его шокировать?

– Конечно, то же самое, что и меня.

Она произнесла эти слова, слегка растягивая слова, словно с сожалением.

– Ты о чем?

Анна медленно и глубоко вздохнула:

– Этот человек умер в прошлом году. Я была на его похоронах.

27

Джеффри без сопротивления подставил запястья полицейским, которые защелкнули на них наручники. Он даже позволил себе улыбнуться им.

Они толкнули его в фургон. Один из копов сел напротив, и задние двери одновременно захлопнулись.

Автомобиль тронулся.

Джеффри уставился пронизывающим взглядом в лицо полицейского и решил не сводить с него глаз. Тот был молод, несколько хамоват, но за километр чувствовалось, что у него маловато опыта.

В какой-то момент Джеффри понял, что копу не по себе.

– В чем дело? – спросил полицейский, стараясь скрыть свое смущение.

Джеффри получил настоящее удовольствие, ответив злодейской улыбкой, от которой телки просто разбегались в разные стороны.

Коп попытался смотреть в другую сторону, но Джеффри не сводил с него глаз, уверенный в том, что бедолаге некуда деться от его взгляда.

Потребовалось меньше минуты.

Джеффри внутренне ликовал.

– Хватит уже, черт возьми! – заорал полицейский.

Джеффри усмехнулся, продолжая пялиться на него.

– Какие-то проблемы? – крикнул агент, сидевший за стеклом на переднем сиденье.

– Все в порядке, я справляюсь, – ответил маленький засранец.

– Не похоже, – сказал тот.

Молодой коп опустил голову, вне себя от злости. Джеффри был на грани экстаза.

Несколько минут спустя его завели в отделение полиции Северного Мидтауна, на Пятьдесят четвертой улице.

– У вас есть право на телефонный звонок, – сказал ему полицейский, который принял его и уведомил о задержании. – Если вы хотите вызвать своего адвоката, это подходящий момент.

Джеффри кивнул, и ему дали телефон.

– Это я, – сказал он, когда абонент поднял трубку.

После непродолжительного молчания ему ответили:

– Я говорил вам никогда не звонить…

– Только в чрезвычайных обстоятельствах, – перебил Джеффри. – Это они и есть.

Снова молчание.

– Подождите немного, я выйду из зала…

Через несколько секунд он вернулся.

– Я на международном симпозиуме в Нью-Йорке и очень занят. Что происходит?

– Все очень серьезно.

– Я слушаю.

– Они нашли поджигателя.

– Очень хорошо. Этого от них и ждали.

– На самом деле было бы лучше, если бы они его никогда не нашли.

– Почему?

– Потому что мы с вами отлично его знаем.

– Как это понимать?

– Волосы, собранные в хвост, вам это никого не напоминает?

– Я сказал вам, что у меня нет времени…

– Это Николас Скотт.

– Я думал, что…

– Я тоже.

Долгое молчание.

– Где они сейчас?

– На природе.

– Вы позволили им уйти? Вы должны были прихлопнуть всех троих разом…

– Можете напомнить мне золотое правило?

Тяжелый вздох.

– Не предпринимать ничего, что было бы не похоже на несчастный случай.

– Вот. Я придерживаюсь инструкций.

Молчание.

– А сейчас, – добавил Джеффри, – Фишер либо убит Скоттом, либо должен быть в пути к следующей цели. Там работает его двоюродный брат. Он, видимо, собирается его спасать, перед тем как начнется пожар.

– Где это?

– Башня «Блэкстоун».

– Башня «Блэкстоун»? – повторил собеседник Джеффри изумленным голосом.

– Да.

Снова молчание.

– Где именно находится его кузен?

– В банке «Джей Пи Морган», в том же здании.

– Немедленно отправляйтесь туда и сделайте то, что должны. Даю вам карт-бланш.

– Минуту… Если Сондерс с ним, их будет трое вместе с кузеном, не считая Скотта, который тоже может заявиться. И естественно, надо следовать золотому правилу, не так ли?

– Обязательно, – последовал ответ с ударением на каждом слоге.

– И я должен сделать это… один против четверых?

– Вы с этим справитесь, Джеффри, я в вас верю.

Джеффри растаял от этих слов. Это был единственный человек на свете, который ему доверял, и только ради этого он был готов пойти за ним на край света.

– Маленькая деталь: сначала надо помочь мне выйти из полицейского участка в Северном Мидтауне на Манхэттене.

– Что вы там делаете?

– Угон моторной лодки и превышение скорости в прибрежной зоне.

Послышался новый вздох.

– Это будет непросто, Джеффри…

– Разве могут быть какие-то сложности у советника президента США?

* * *

«Блэкстоун»…

Только не «Блэкстоун», сказал себе Барри Кантор, покачав головой, встревоженный и раздосадованный. Не стоило. Это было хуже всего. И дело даже не в том, что там находилась штаб-квартира компании, которая управляла сбережениями многих десятков миллионов американцев. Было еще кое-что, гораздо серьезнее…

Нельзя было позволить преступнику привлечь внимание прессы к деятельности «Блэкстоуна» в Амазонии. Если журналисты начнут копать, есть риск, что докопаются до правды, а правда будет более чем неприятной для президента, поскольку всем известно, что владелец «Блэкстоуна» – один из ближайших его союзников и весьма щедрый спонсор. Если «Блэкстоун» будет скомпрометирован, президенту конец. За семь месяцев до выборов это недопустимо.

Конечно, финансовую цепочку будет трудно проследить. Даже очень трудно. Как обнаружить среди сотен предприятий, в которые «Блэкстоун» вложил миллиарды, бразильскую компанию «Патриа»? Американский финансовый гигант владел сорока процентами фирмы, ей же принадлежало более пятидесяти процентов другой бразильской компании, «Хидровиас до Бразил», в которой «Блэкстоун» владел более чем девятью процентами доли, что позволяло ему в конечном счете контролировать эту контору, не являясь мажоритарным акционером. Нелегко найти ниточку в такой путанице… но некоторые журналисты достаточно пронырливы, чтобы докопаться до сути. Можно ли идти на такой риск?

Да, а еще они, безусловно, смогут обнаружить тайную роль «Хидровиас до Бразил» в вырубке лесов. Внешне эта компания выглядела как классический бразильский логистический оператор с хорошей репутацией. Тут надо было еще покопаться, чтобы узнать, что «Хидровиас» оказывала давление на бразильское правительство Жаира Болсонару относительно развития и асфальтирования автомобильной трассы БР-163, которая теперь пересекает Амазонию. «Хидровиас» даже участвовала в сборе необходимых средств, чтобы финансировать строительство этой трассы. Все это журналистам нелегко будет обнаружить, но опять же, можно ли допустить такой риск?

Барри уже представлял себе статьи в газетах, где будет подробно изложено, каким образом трасса способствовала вырубке амазонских лесов, облегчив доставку кукурузы и других кормовых культур, произведенных на вырубленных местах и предназначенных для скотоводов всего мира. Журналисты напишут и о том, что «Хидровиас до Бразил» построила в Миритубе, на берегу реки Тапажос, в самом сердце Амазонии, большой терминал для хранения сои и других культур. И вот теперь по трассе БР-163 тянется бесконечная вереница грузовиков, до самого горизонта, бампер к бамперу, до терминала в Миритубе, а дальше зерно на огромных баржах транспортируют до Амазонки и через всю страну до больших портов недалеко от Белема, откуда его отправляют на грузовых судах в Роттердам или Шанхай. Обо всем этом будет написано. Журналисты также объяснят, как этот терминал и дорога, ведущая к нему, облегчив вывоз продукции, спровоцировали растущую международную потребность в ней, толкая бразильских производителей на вырубку дождевых лесов…

Если все это выйдет наружу, президенту крышка.

Барри вернулся в конференц-зал. Выступал премьер-министр Канады. Барри наклонился к своему помощнику.

– Предупредите президента, что я должен уйти по срочному делу, – сказал он тихим голосом.

Затем он взял свой кейс и вышел из зала.

Оказавшись в коридоре, он в спешке направился в кабинет, выделенный ему на время саммита, взял мобильный телефон и набрал номер Роберта Коллинза.

– Мне известна новая цель поджигателя, – сказал ему Барри.

Короткая пауза.

– Как вы о ней узнали? – удивленно спросил Коллинз.

– Не важно. Вы все еще в Нью-Йорке?

– Да, пока поджигатель не покажется в другом месте.

– Тем лучше. Гленн Джексон с вами?

– Мы разделились после нападения на банановоз. Он тоже в Нью-Йорке, только я не знаю где.

– Тем хуже. Роберт, мне нужно, чтобы вы любой ценой помешали новому пожару, действуйте, тем более что пожар может начаться с минуты на минуту.

– Сделаю все возможное.

– Речь идет о башне «Блэкстоун» на Манхэттене.

– Хорошо, я этим займусь.

– Нельзя терять времени. Сделайте все возможное, президент будет признателен вам. Для него это очень важно.

Коллинз не ответил, но Барри знал, что ничто в мире не сможет мотивировать его сильнее.

– И еще… – добавил он и выдержал паузу. – Ни слова прессе. Никто не должен знать, что цель – именно этот небоскреб.

Закончив с Коллинзом, Барри решил позвонить Гленну Джексону, чтобы поговорить с ним примерно в таком же ключе. Эти двое были настолько разными, что им лучше было бы работать по одиночке, каждому в своем стиле.

Но он попал на автоответчик и решил не оставлять сообщения. Он ему перезвонит. Барри отключился и медленно откинулся на спинку в своем кресле.

Все это начинало дурно пахнуть…

Президент ошибся, когда привлек к делу Анну Сондерс. Барри все сделал, чтобы переубедить его, но безуспешно. Не надо было ему уступать. Следовало быть с ним более откровенным, нежели сохранить в тайне некоторые детали, чтобы защитить его.

Барри вспомнил, словно это было вчера, как все начиналось год назад.

Дело серийного убийцы из Оклахомы; к нему привлекают команду провидцев из Форт-Мида; они успешно обнаруживают его местонахождение; завтрак в Белом доме со всей командой провидцев в честь разрешения дела; шеф команды в приступе скромности рассказывает всем, что иногда не стоит доверять предвидениям, потому что стопроцентной уверенности в обнаруженной информации не бывает.

– В качестве доказательства, – сказал он со смехом, – я расскажу вам историю о техническом сеансе, и вы поймете, что не стоит воспринимать все буквально!

– Что такое технический сеанс? – спросил его Барри.

– Тренировочный. Когда у нас нет реального дела, мы все же должны поддерживать нашу способность к предвидению с помощью практики. Так что мы выбираем темы или цели случайно, наугад. В тот день я поставил себе цель, сформулировав ее так: «Самая интересная информация недели в США». То, что я получил в результате, было полнейшим бредом: я визуализировал, что президент Соединенных Штатов имел связь с Эмбер Джейн, той самой шестнадцатилетней девчушкой, на концертах которой фанаты сходят с ума по всей стране.

Все расхохотались. Барри присоединился к всеобщему веселью, но его смех был притворным, потому что он знал. Он знал, что президент действительно спал с этой девочкой. Этот тип и его команда из Форт-Мида могли стать очень опасными, если их способности дадут им доступ и к другой компрометирующей информации. Вот так все и началось…

А теперь настала очередь Фишера, он оказался потенциальной угрозой. В один прекрасный день он, сам того не подозревая, приблизится к правде и разразится катастрофа.

Да, конечно, президент был не прав. Никогда не стоит играть с огнем…

Барри открыл свой кейс, приподнял пачку документов и взял револьвер, который сунул в карман куртки. Потом поднял трубку и вызвал шофера.

– Приготовьтесь, выезжаем через пять минут.

– Слушаюсь, сэр.

Пять минут спустя Барри сел в служебный автомобиль.

– Башня «Блэкстоун». Как можно быстрее, но без сирены.

* * *

Как только Роберт закончил разговор с советником президента, он немедленно набрал службу разминирования Нью-Йорка.

– Мне нужна команда на Парк-авеню, триста сорок пять, небоскреб «Блэкстоун». Срочно.

– Срочно не получится. Команда выехала на сообщение о бомбе в поезде на севере Бронкса. Вряд ли это реально, но придется обыскать весь поезд. Команда сможет быть на Парк-авеню в лучшем случае через час.

– И что, у вас никого не осталось?

– Вся команда там. Сегодня же суббота, кроме того, многие болеют.

Роберт повесил трубку.

Он должен найти способ помешать пожару, не поднимая волны. Если он вызовет пожарных, с ними нагрянет и пресса…

Надо подумать. Да, подумать. Только так он найдет решение.

Подумать…

Он ломал голову полчаса, погрузив пальцы в остатки жидких волос, пока подходящий план наконец не оформился в его мозгу. Роберт проанализировал все возможные последствия и пришел к выводу, что план отличный.

Он был не против действовать в одиночку, без своего мягкотелого напарника. Обещанная признательность президента достанется ему одному. Большие ставки означают большое вознаграждение.

* * *

Вагон канатной дороги приближался к Манхэттену.

– Дай мне свой телефон, Тимоти.

– Зачем?

Анна приложила палец к губам.

– Дай мне телефон.

Я сделал, что она просила.

Она взяла его и тут же выключила.

– Не думаю, что лысый тип следовал за нами все время до самого острова, – сказала она. – Вспомни, что сначала мы были в машине «скорой», которая неслась по улицам, обгоняя всех подряд в потоке движения. Уверена, что он отслеживал нас по твоему телефону.

– Но… как это возможно?

– Сейчас поймешь…

– Мне кажется, тебе стоит рассказать мне все, что ты знаешь.

Она кивнула, возвращая мне мобильный.

– Поджигатель – мой бывший коллега по Форт-Миду, которого считали погибшим в автокатастрофе. Это объясняет, почему Коллинзу и Джексону не удалось его обнаружить, когда они заподозрили, что к делу причастны бывшие сотрудники.

– Когда я думаю о том, что этому мерзавцу удалось заставить меня бросить «беретту», хотя сам он был без оружия, меня прямо трясет!

– В любом случае это ничего не изменило бы, ты никогда бы в него не выстрелил.

– Как ты можешь об этом знать…

Анна, казалось, засомневалась, прежде чем продолжить.

– Как можно выстрелить в человека, который держал тебя на руках, когда ты был маленьким.

Тишина.

– Что ты такое говоришь?

– Этот человек… он друг твоего отца, Тимоти.

– Что?

– И это еще не все…

– Да что происходит?

– Он также его коллега.

Все это выглядело совершенно неправдоподобно…

– Ты только что мне сказала, что этот тип – один из твоих коллег по Форт-Миду.

– Да.

– Я ничего не понимаю. Почему же ты вдруг заговорила о моем отце?

– Потому что мы работали втроем, все вместе.

– Не может быть…

Я был совершенно обескуражен.

– Мы все трое были участниками проекта «Звездные врата» в Форт-Миде, кроме нас, там работали еще два человека. Твой отец руководил всей командой, Тимоти.

– Но… Что это еще за история! Мой отец был ботаником, он преподавал ботанику в Джорджтаунском университете.

– По официальной версии…

– Не может быть! Он провел там всю свою жизнь. Я ездил с ним в Джорджтаун! Много раз! Я даже как-то присутствовал на одной из его лекций, в аудитории было полно студентов!

– Ты знаешь, сколько часов лекций у него было?

Я пожал плечами. Нет, конечно, я этого не знал.

– У него было установленное расписание, Тимоти. Пятнадцать часов в неделю, восемь месяцев в году. И в отличие от своих коллег он не занимался научными исследованиями в оставшееся время… потому что проводил его с нами в Форт-Миде.

Кабина канатной дороги прошла мимо опоры и снова закачалась, как мысли в моей голове. Я был совершенно ошеломлен. Все это казалось мне невероятным, нереальным. С другой стороны, зачем Анне выдумывать такую историю? Я был в полной растерянности. И, кроме того, крайне взволнован тем, что мой отец мог скрывать от нас серьезную часть своей жизни, от меня, от своей семьи, все эти годы…

– Когда ты вышел из развалин, там, на острове, – сказала Анна, – я поговорила с поджигателем.

– Ты с ним разговаривала?

– Конечно. Говорю тебе, он мой бывший коллега. Его зовут Николас Скотт. Он все мне рассказал. Вот почему я не сразу присоединилась к тебе.

Я не сводил с нее глаз.

Она снова помедлила, словно не решаясь продолжить.

– Должна предупредить тебя, Тимоти: то, что я сейчас скажу… это будет для тебя нелегко.

Только бы она не сказала ничего… что могло бы очернить память моего отца. Только не это…

– Однажды, – начала Анна, – твой отец проводил сеанс «Удаленного видения», который касался будущего человечества, нашего общего будущего, и он увидел… нечто ужасное. Нарушение экологического равновесия, вызвавшее совершенно неконтролируемую цепную реакцию, которая поставила все человечество на край гибели: страшная деградация качества жизни, кошмарные климатические условия – от полной засухи на юге до беспрерывных дождей в других регионах, огромные повсеместные пожары, пожирающие целые страны, миграция сотен миллионов беженцев вкупе со всеми культурными противоречиями, которые она могла породить, чрезвычайная напряженность, гражданские войны, люди, которые дерутся за воду, пищу, за выживание, целые континенты в огне и крови… Это апокалиптическое видение потрясло твоего отца и заставило его провести более пристальные сессии на эту тему. В конечном счете он смог установить точку невозврата, ведущую к катастрофе. Это вырубка амазонских лесов. Эти бескрайние леса являются последним средством защиты, которое никак нельзя уничтожать.

Она выдержала паузу и продолжила:

– Твой отец доложил о результатах сессии одному из первых лиц ЦРУ. Через несколько дней этот руководитель вернулся с очень необычным распоряжением: он приказал ему хранить в тайне эту информацию. Твой отец не понял такой реакции и оказался перед трудным выбором: молчать, рискуя предать свои ценности, природу и даже все человечество, или заговорить, нарушив свое обещание, данное стране при посредстве ЦРУ. В конце концов он решил сохранить тайну, пытаясь убедить себя, что в высших сферах власти получили информацию о будущем и примут меры: он, конечно, не хотел, чтобы эти меры связывались с политическими решениями, которые этого не касались.

Теперь кабина двигалась над Манхэттеном, мы летели между небоскребами, совсем рядом с ними, можно было даже заглянуть внутрь освещенных офисов, что вызывало чувство сопричастности к секретам этого столь далекого мира.

– Через некоторое время у твоего отца было новое предвидение: о тайной ответственности лиц, приближенных к президенту, за вырубку лесов в Амазонии, и о президенте, который закрывал на это глаза, чтобы защитить свои финансовые и политические интересы. Тогда твой отец догадался, в чем была причина молчания, которого потребовало от него начальство, слишком уж скользкой оказалась эта тема. Он все понял… Если пресса внимательно присмотрится к этой информации, возникнет риск политического коллапса и президент не сможет даже участвовать в новых выборах. Тогда твой отец рассказал обо всем другим членам команды. Они долго разговаривали, сомневаясь, стоит ли продолжать это дело.

– Ты была в курсе?

– Я была в годичном отпуске, по странному совпадению как раз в Амазонии, почти отрезанная от всего мира… Я иногда получала новости от коллег, и твой отец в общих чертах описал мне ситуацию, но я не участвовала в их дебатах.

– И что было дальше?

– Николас Скотт рассказал мне, что вся команда, включая твоего отца, отправилась несколько недель спустя в ресторан, чтобы отметить выход на пенсию одного из них. Но перед тем как сесть в машину, у Николаса появилось предчувствие, что они попадут в серьезную аварию, и он сказал, что вечеринку надо отменить. Все над ним посмеялись, заявив, что это профессиональная деформация. Как я тебе уже объясняла, риск нашей профессии состоит в том, что можно подпасть под власть страхов, принимая малейшие опасения, которые возникают у нас в голове, за предвидение. «Мы поедем очень медленно», – пообещали Николасу. Но он не отступал и в последний момент отказался ехать. Он видел, как уезжают его коллеги, а потом их машина съехала с дороги и упала с моста прямо на цистерну с горючим, которая сразу же взорвалась, как тебе известно.

Она замолчала. Я вновь ощутил горечь утраты, ведь отец мог бы спастись, если бы послушал своего коллегу и воспринял всерьез то, что действительно оказалось предвидением.

– Когда я вернулась из Амазонии, начальство меня буквально выпотрошило, что было очень странно. Меня допрашивали о моих контактах с командой во время моего отсутствия. Говорила ли я с ними по телефону? Обменивались ли мы письмами? А по электронной почте? Интуитивно я поняла, что надо ответить отрицательно, мол, я оставалась в изоляции все это время, чтобы восстановить силы, не думая о работе. К счастью для меня, наши единственные контакты проходили через приложение в интернете и не оставили никаких следов.

– Что они хотели узнать?

– Вот вопрос, который я задавала себе с тех пор. Ответа не было. Но через несколько месяцев, когда я была одна в лаборатории, совершенно растерянная, я приняла ЛСД, ты знаешь, о чем я говорю. Я рассказывала тебе, сколько невероятных открытий я сделала за эти четыре часа, получив доступ к неограниченному количеству информации.

– Да, я помню.

– В тот момент у меня возникла идея поискать ответ и на этот вопрос.

Она сделала очередную паузу и добавила нетвердым и огорченным голосом:

– Твой отец погиб не в результате аварии, Тимоти. Его убили.

Она замолчала, и ее слова эхом отозвались в моей голове.

Я не проронил ни слова. Совершенно раздавленный.

Кабина замедлила ход, а затем вошла в темное мрачное помещение станции прибытия и замерла в мертвой тишине.

– Кто это сделал?

– Там, в развалинах, Николас сказал мне, что был потрясен и испуган одновременно, когда увидел, как машина съезжает с дороги без всякой причины. На встречной полосе никого не было, никакого тумана, ничего такого. Она просто внезапно изменила курс. И к Николасу пришло осознание того, что все это подстроено. И он решил исчезнуть, выдав себя за мертвого, потому что понял, что такой мощный взрыв не оставит от тел никакого следа. У него не было семьи, так что его исчезновение никого бы не огорчило. И конечно, он искал того, кто за этим стоял. Он увеличил количество сеансов «Удаленного видения». Но всякий раз он так волновался, что ни о каком предвидении не могло быть и речи. Как ты знаешь, нужно освободиться от эмоций, чтобы продвигаться согласно протоколу. Он так и не смог этого сделать. Но, учитывая сведения, которые удалось получить твоему отцу относительно секретов президента, можно не сомневаться в том, что все это касается самых верхних эшелонов власти. Теперь… зная обо всем, что случилось за последние сутки, у меня есть более точные соображения на этот счет.

Двери медленно открылись.

– Скажи мне…

– Я думала об этом, когда бежала за тобой. Помнишь твой отчет о сеансе, который ты представил вчера утром в местном отделении ФБР? Ты рассказал нам о предвидении, которое у тебя было в твоей комнате в отеле: человек без одного уха, управлявший игрушкой, радиоуправляемой машинкой.

– Хм… да. Я об этом не подумал. Впрочем… я даже не связал этого человека с тем, кто на меня напал.

– В день аварии твой отец и вся команда были в «тесле», которую им дали напрокат. Это полуавтономный автомобиль с дистанционным управлением. Им можно прекрасно управлять на расстоянии и, если нужно, направить на цистерну с горючим и стереть все в порошок, не оставив никаких следов.

– Бог мой…

– И напомни-ка, когда тебе стали угрожать, а потом ты заметил слежку?

– Вчера вечером, примерно через двенадцать часов после того, как я рассказал об этом предвидении.

– Ну вот. А кто присутствовал на этом собрании?

– Роберт Коллинз, Гленн Джексон… и Барри Кантор.

– Точно.

Мы вышли со станции и оказались на набережной.

– Займемся моим кузеном.

– Я готова.

Я включил телефон и снова попытался дозвониться до брата, но его мобильный по-прежнему был на автоответчике.

От станции мы бросились по Шестидесятой улице. Но я двигался как на автомате. Мне нужно было спасти брата, я это знал, однако меня словно отрезало от моих чувств, эмоций, от моего тела. Как будто все, что произошло со мной в последние несколько часов, уничтожило мои идеалы, подточило волю и лишило веры во что бы то ни было.

– И все-таки, – сказал я, – почему ты решила обратиться ко мне с этим делом о поджогах?

– Напоминаю тебе, я не знала о том, что Николас Скотт все еще жив. Однако в глубине души я чувствовала, что оба эти дела связаны и что, если я ангажирую сына моего убитого шефа, это будет правильным решением. Возможно, я все же сохранила остатки дара предвидения. А потом, поскольку о тебе не было известно ничего, кроме твоего авторского псевдонима, я знала, что они не смогут связать тебя с отцом, если только не решат копнуть поглубже, что вряд ли случилось бы, поскольку ты должен был остаться лишь на несколько дней.

Она ненадолго прервалась, задыхаясь на бегу, затем продолжила:

– Знаешь, с того дня, как со мной случилось это предвидение под ЛСД, я живу в постоянном страхе. Я подозревала, что это был государственный заговор, но не знала о причинах, даже если и связывала его с давлением на твоего отца, чтобы заставить его молчать о том, что он видел. У меня не было возможности узнать об этом больше. Мои коллеги явно получили доступ к чему-то, о чем они не должны были знать. Я очень боялась, что меня заподозрят в том, что я тоже это знаю. Сожалею, что втянула тебя. Теперь и ты стал мишенью.

– Мой убийца в руках полиции. У меня есть передышка.

Если выводы Анны насчет радиоуправляемого автомобильчика были верны, то этот человек являлся также и убийцей моего отца.

Конечно, это был простой наемник, но все же именно он его убил.

И вдруг я кое-что вспомнил.

– Это точно государственный заговор, – сказал я.

– Что навело тебя на эту мысль?

– Этот убийца. Когда он пытался прикончить меня «Зодиаком», полицейский катер, который был совсем рядом, его никак не беспокоил. Он не боится американского правосудия…

– Тогда ты скоро снова о нем услышишь.

Это было странно, но я не чувствовал страха. Другое чувство начало пробивать броню отрешенности, которая оказалась на мне с той минуты, как я узнал об этой истории. Оно только что возникло, но уже набирало силу, и где-то в глубине души я знал, что оно способно поглотить меня целиком, завладев моей душой без остатка.

Месть.

Найти виновных и покарать за их преступления.

Когда я сказал, что не хотел бы когда-либо ненавидеть, Николас Скотт ответил: «Благородные слова… и совершенно утопичные». Он был прав. До сего дня я был всего лишь жалким интеллектуалом, вскормленным конформистской политкорректностью и отрезанным от жесткой реальности происходящего.

28

Когда Гленн узнал, что Тим Фишер сбежал из машины «скорой помощи», то подумал: у этого парня в голове наверняка сидела какая-то мысль. Гленн дорого бы дал, чтобы узнать, какая именно. Поэтому он отследил его мобильный телефон и пошел по следу.

Он определил его местоположение на острове Рузвельта, но спустя некоторое время сигнал пропал. В чем дело? Села батарея?

Это странно – отправиться на остров Рузвельта. Разве там есть финансовые конторы? Впрочем, Фишер наверняка продолжал поиски поджигателя. А если учесть тот факт, что Фишер оказался первым возле банановоза, то его интуиция, вероятно, работала сейчас как никогда верно.

Гленн чувствовал, что надо продолжать слежку. Но чертов сигнал пропал! Ему ничего не оставалось, как ждать, когда тот снова появится.

Он чувствовал, что начал нервничать, а поскольку ему никак нельзя было этого допускать, Гленн сунул шоколадного мишку в рот и провалился в знакомое ватное оцепенение, такое состояние, когда все вокруг словно скользит и ничто не имеет значения. Состояние, в котором время не течет, а колышется.

Когда он был маленьким, его мать часто говорила: «Гленни, ты что, на луне?» – а он всегда хотел ей ответить: «Если бы ты знала, мама, как здесь хорошо…»

О… его бедная мать. Как ему ее не хватало.

Вдруг сигнал снова появился, и Гленн вынырнул из своей ваты, сказав себе с улыбкой, что надо взять себя в руки, иначе хорошим это не кончится.

Фишер вернулся на Манхэттен, он двигался по Шестидесятой улице. Гленн обратил внимание на скорость его передвижения. Она была постоянной, значит он передвигался не на машине по пробкам. Пешком? На скутере? Если он шел пешком, то очень спешил.

Гленн увидел, как Фишер повернул налево на Парк-авеню и двинулся по ней на юг.

Гленн взял банку кока-колы, сделал большой глоток, наполнив горло прохладой и сладостью, затем откинулся назад в своем кресле. Меблировка нью-йоркского отделения ФБР была не такой комфортабельной, как в Вашингтоне.

Он продолжал спокойно пить, наблюдая за светящейся точкой на экране, которая двигалась по Парк-авеню с одной и той же постоянной скоростью. Но вдруг она остановилась. Гленн нахмурился, затем встал и приблизился к экрану.

Дом номер триста сорок пять. Вот где Фишер оказался. И больше не двигался.

Гленн выждал несколько минут, затем, поскольку положение точки не менялось, он задал поисковый запрос, чтобы понять, какие предприятия находятся по этому адресу. Оказалось, что там их довольно много…

«Блэкстоун».

«Джей Пи Морган Чейз».

«Кэпитал Траст».

«Бэнк оф Америка».

«Дойче Банк».

«Пайпер Сэндлер»…

Клянусь, это место встречи благотворителей!

Гленн почувствовал, как сильно забилось его сердце. Как будто он вот-вот должен был сорвать джекпот в казино.

Это была очередная цель, он в этом не сомневался. Гленн это чувствовал. Он также чувствовал, что в этот раз успеет вовремя, чтобы остановить пожар и даже арестовать преступника. Порядок наконец будет восстановлен, и правосудие восторжествует. А он… возможно, его ждет повышение, после всех этих лет…

Гленн одним глотком прикончил свой напиток, закрыл окно на мониторе компьютера и встал, чтобы взять свой мобильный телефон, который завибрировал на подоконнике.

Абонент был скрыт.

– Джексон, – сказал он, ответив на вызов.

– Это Барри Кантор. Ближайшая цель – небоскреб «Блэкстоун».

– Но… Откуда вы знаете?

– Это не важно. Нужно любой ценой предотвратить пожар. Любой, вы слышите? Но сделать это надо тихо, не привлекая внимания прессы. Отправляйтесь на место. Поджигатель уже должен быть там. Я прошу вас найти его. У меня есть информация: ему около шестидесяти, коренной американец, волосы забраны в хвост, возможно, в коричневой бейсболке и в очках в бежевой оправе. Он чрезвычайно опасен. Так что идти на ненужный риск не надо, не пытайтесь арестовать его, просто ликвидируйте.

Гленн был задет за живое.

– Я все же мог бы попытаться…

– Не надо никаких попыток. Делайте то, что я вам сказал.

Гленн сглотнул слюну:

– Отправляюсь на место, постараюсь его найти.

– Не надо стараться, просто найдите его.

Кантор повесил трубку.

Сбитый с толку и встревоженный, Гленн сунул телефон в карман. Ему не нравился такой поворот событий. Он не для того пришел в эту профессию, чтобы стать палачом.

Гленн покачал головой.

Это никак не отвечало его представлениям о торжестве закона. Никак.

Он поспешно вышел из здания на Федерал-плаза. Он мог бы взять автомобиль ФБР, но с таким трафиком ему ни за что не успеть вовремя. Тут он заметил мотоциклиста, стоявшего на красном. Он подбежал к нему и сунул парню под нос свое удостоверение агента ФБР.

– Отвезите меня на Парк-авеню, дом триста сорок пять.

– Но…

– Это срочно.

И Гленн сел на заднее сиденье мотоцикла.

Мотоциклист рванул вперед.

Гленн с удовлетворением подумал, что через десять минут он будет на месте. Но вскоре разочаровался: его водитель двигался со скоростью трафика, благоразумно оставаясь в потоке машин. Он останавливался на каждом светофоре, даже когда горел желтый, уступал дорогу по необходимости… Он был похож на ученика на первом уроке вождения. В таком темпе на дорогу уйдет не меньше часа.

– Давай, друг! Я же не экзамен по вождению у тебя принимаю.

– Нет, но я подумал, что…

– У тебя карт-бланш, газуй.

– Ладно… надо было сразу сказать…

Он газанул так, что мотоцикл встал на дыбы. Потом взлетел на тротуар и помчался, лавируя между пешеходами. Гленн в ужасе пытался удержаться на сиденье, в то время как мотоцикл въехал по лестнице, спустился в городской сад и пропахал лужайку.

Они летели по улицам и авеню, по тротуарам, полосам встречного движения и скверам, иногда резко поворачивая, чтобы миновать слишком плотные пробки.

Затем мотоцикл встал как вкопанный, и у Гленна возникло ощущение, что его тело весит двести килограммов, когда его по инерции бросило на спину мотоциклиста.

– Мы на месте, – сказал тот.

Гленн кое-как слез с мотоцикла, с комом в горле.

– Интересно, что сейчас делает полиция, – пробормотал он.

Мотоциклист улыбнулся, подмигнул ему и умчался в тот же момент.

– Спасибо! – крикнул вдогонку Гленн.

Но тот уже был далеко.

* * *

На пределе сил мы наконец-то оказались перед башней «Блэкстоун», высоким темным зданием, которое выделялось на фоне неба, явно доминируя над своими товарками. Множество этажей в нем было освещено.

Небоскреб находился на перекрестке, в некотором отдалении, на огромной плите, возвышающейся над тротуаром на четыре-пять ступеней и окруженной несколькими деревьями, торчащими прямо из асфальта, как марсиане, которые ошиблись планетой.

Мы бросились к большим застекленным дверям. Закрыто. В холле горел свет, но ни единого звука, никакого движения. Сигнал тревоги пока не поступил. Какое облегчение…

Я начал стучать в стекло изо всех сил, и в конце концов нарисовался охранник с недовольным видом.

– Не говори ему, в чем дело, – быстро шепнула мне Анна, – иначе он включит тревогу и нам придется пробираться через армию уборщиков, которые рванут к выходу.

Она снова взмахнула своим жетоном ЦРУ, и парень нас впустил.

– «Джей Пи Морган», какой этаж? – спросил я.

– Рецепция на сорок третьем, – ответил тот. – Но сегодня там нет никого из сотрудников, сейчас же суббота.

– А обслуга, уборщики?

– Да, конечно.

Мы бросились к лифтам через гигантский вестибюль, выложенный мраморной плиткой. Наши шаги отдавались эхом в могильной тишине. Внезапно Анна остановилась и обернулась.

– Дайте мне ключ, – крикнула она охраннику. – Они могут нам не открыть.

Охранник замешкался.

– А что вам там надо? У меня есть инструкция… я не имею права открывать кабинеты…

Приближаясь к нему, Анна смотрела ему прямо в глаза:

– Внутренняя безопасность, дело не терпит отлагательств.

И снова ее безапелляционный тон взял верх над сопротивлением собеседника. Он не сказал больше ни слова, направился к длинной стойке администратора, нажал несколько кнопок на клавиатуре, затем открыл ящик стола и протянул нам ключ.

Мы пустились бегом к лифтам.

Анна опять вдруг остановилась и покачала головой:

– Есть риск, что нас там заблокирует…

– Сорок третий этаж, Анна, мы же не пойдем туда по лестнице… Я иду один. Останься здесь.

– И речи быть не может.

И мы вместе вошли в открывшиеся двери лифта.

Кабина устремилась вверх, немного вибрируя. Я сглотнул слюну, чтобы избавиться от заложенности в ушах.

Двери лифта открылись на сорок третьем этаже, и мы выскочили в просторный холл с ковровым покрытием на полу.

Снова стеклянные двери. Я подергал ручку. Заперто изнутри.

– К счастью, ты подумала обо всем, – сказал я, пока Анна вставляла ключ в замочную скважину.

Перед нами оказались два коридора, уходящие в противоположные стороны.

И тут завыла пожарная сирена со стороны лестничной клетки.

Мы замерли на месте. Анна схватила меня за руку.

Мое сердце сжалось.

Мы обменялись быстрыми тяжелыми взглядами, не говоря ни слова, потом Анна отпустила мою руку и приблизилась ко мне.

– Ты – налево, а я пойду направо, – сказала она. – Коридоры идут вокруг башни, так что они должны где-то соединиться. Если нет, встречаемся здесь же через пять минут.

Я бросился налево. В коридор выходило несметное количество кабинетов со стеклянными перегородками, где не было ни души. Затем, чуть дальше, я оказался в небольшом опенспейсе.

Посередине центрального прохода стоял брошенный пылесос. Я обшарил взглядом пространство и тут заметил своего двоюродного брата. Он сидел в кресле спиной ко мне, у застекленного проема, перед освещенным городом, с огромным аудиошлемом на голове, который закрывал ему уши. Подходя к нему, я не мог удержаться от улыбки, вопреки обстоятельствам. Гигантское стекло перед ним доходило до пола, абсолютно прозрачное, производя впечатление, что можно, сделав один только шаг, взлететь над лесом небоскребов.

– Вот так ты тут убираешь?

Кресло повернулось вокруг своей оси, и я остолбенел на месте в полном изумлении.

Сидя лицом ко мне, лысый целился в меня из «Глока-35».

29

Гленн проводил взглядом мотоцикл, который, взревев, умчался прочь, и обернулся. В башне «Блэкстоун» пока было тихо, значит он успел вовремя. В некотором отдалении на бетонной плите, она занимала все пространство между Пятьдесят первой и Пятьдесят второй улицами вдоль Парк-авеню, формируя нечто вроде большой площади на перекрестке. Гленн прочесал взглядом все вокруг, пытаясь найти место, где мог бы спрятаться поджигатель.

Влезть в шкуру врага.

«Очевидно, – подумал он, – на его месте я бы отошел от горящей башни подальше. Не стал бы рисковать. Но в то же время я, наверное, захотел бы увидеть результат своей работы… Короче, отошел бы, но все-таки не слишком далеко». Так что надо было поискать на прилегающей улице, в каком-нибудь месте, которое позволило бы видеть хотя бы верхнюю часть башни, пусть даже ее основание будет скрыто из вида.

Повернувшись спиной к небоскребу, Гленн засомневался. Пойти по улице направо или налево?

«У меня такое ощущение, что он справа», – подумал Гленн. И пошел к Пятьдесят второй улице. Здесь, в деловом квартале, тротуары были совершенно пусты, если не считать нескольких бездомных, сидевших прямо на асфальте в укрытиях у входов в офисные здания или банки. Зато на проезжей части было полно машин, окутанных белыми облаками выхлопных газов… Если он не найдет поджигателя, не стоит дожидаться последнего момента, чтобы перекрыть квартал. Кантор, конечно, был крайне любезен, когда просил его сохранить все в тайне, но на эвакуацию людей потребуется порядочно времени…

Инстинкт по-прежнему заставлял его двигаться вправо, в сопровождении потока медленно движущихся автомобилей. Гленн добрался до Пятьдесят третьей улицы. Здесь он замедлил шаг на несколько секунд, затем перешел на другую сторону. Снова остановился и осмотрел окрестности. Ни одного кафе с видом на квартал, которое могло бы стать наблюдательным пунктом. Только банки. На каждом перекрестке было по банку, иногда даже по два…

Гленн дошел до Пятьдесят четвертой улицы. Ничего, кроме разделительного газона на проезжей части, засаженного небольшими деревцами, но людей не было.

Может, поджигатель находился еще в башне? Было бы удивительно, если бы он не обследовал окрестности заранее, чтобы найти для себя укрытие снаружи в день Д… Гленн засомневался. А может, инстинкты его подвели? Может, он должен был пойти налево, а не направо от башни? Гленн сделал пол-оборота, чтобы вернуться на Пятидесятую улицу.

И тут он его увидел.

В первый раз он прошел мимо, не обратив на него внимания, приняв за одного из бродяг. Человек находился чуть дальше слева, сидя в тени на мраморном бортике на углу Пятьдесят второй улицы. Он в точности соответствовал описанию Кантора: смуглая кожа, волосы, собранные в хвост, коричневая бейсболка, дымчатые очки, одет в заношенные джинсы и старую парку песочного цвета. Он был явно сосредоточен на содержимом открытой дорожной сумки, стоявшей у него на коленях. По слабому синеватому свету, который чуть освещал лицо мужчины, Гленн догадался, что в сумке был спрятан ноутбук.

Гленн сделал глубокий вдох.

Настал момент истины.

Гленн осторожно скользнул рукой в карман, пока не почувствовал холодный металл своего табельного оружия, пистолета «зиг зауэр», с которым он не расставался.

Как правило, участвуя в операции, Гленн на сто процентов сосредоточивался на своей цели, и даже Ниагарский водопад выглядел бы струйкой по сравнению с волнами адреналина, которые выбрасывал его организм. Не было места ни сомнениям, ни страху, ни чему бы то ни было: все чувства обострены, мозг, мускулы, все тело мобилизовано, он растворялся в происходящем, становился с ним одним целым. Переход к действию воплощал апогей расследования, апофеоз, катарсис полицейской работы.

Но в этот вечер, когда наступил столь долгожданный момент столкновения с врагом общества номер один, Гленн ощущал внутреннее сопротивление тому, что ему предстояло совершить.

Его задача как полицейского – арестовать виновного, а не казнить его. Однако повиновение приказам также лежало в основе свода правил его профессии. Поэтому он чувствовал, что его раздирает надвое, его собственные ценности и служебный долг тянут каждый в свою сторону.

Сейчас. Так надо.

Он продолжил идти по тротуару неспешным размеренным шагом. В действительности же он был напряжен и не сводил глаз с цели, готовый к любому повороту событий.

В самый последний момент, когда он уже почти поравнялся с целью, не дойдя буквально пары метров, Гленн молниеносно выхватил свой «зиг зауэр», одновременно развернувшись и целясь в голову поджигателя.

– Добрый вечер, Гленн, – сказал тот спокойно.

Гленн замер от изумления, ничего не понимая, вцепившись в свое оружие. Все с бешеной скоростью смешалось у него в голове. «Как, черт подери, он мог узнать мое имя? Кто слил ему информацию? И откуда он узнал, как я выгляжу? Да что это, вообще, за бред?»

Гленна бросило в дрожь, тем не менее он продолжал целиться.

– Кто вы такой?

Вместо ответа тот ограничился тем, что медленно поднес руку к лицу.

– Не двигаться! – крикнул Гленн.

Но рука продолжала двигаться без малейшего намека на паузу. Гленн почувствовал, что его напряжение достигло предела.

Сейчас! Стреляй!

Но ничего не вышло, он не смог…

Сидевший перед ним мужчина не спеша снял свои темные очки.

Гленн нахмурился и всмотрелся в его лицо в вечерних сумерках.

Когда он узнал его, то решил, что это сон.

– Николас? – пробормотал он нерешительно и почти смущенно.

Тот смотрел ему прямо в глаза, серьезно и спокойно.

– Николас… Скотт? Это… ты? Как такое возможно?.. – бормотал Гленн.

Он вспомнил, словно это было вчера, оба дела, которые они вели вместе со старой командой из Форт-Мида. И аварию, сгоревшую дотла машину, и то, что Николаса сочли погибшим…

– Но… как ты выбрался?

Его телефон вдруг завибрировал.

Гленн сначала не обратил на это внимания, но потом решил, что должен ответить. Он не хотел брать на себя риск пропустить важную информацию о происходящей попытке поджога.

Не сводя глаз со Скотта, которого он по-прежнему держал на мушке, Гленн сунул руку в карман куртки и достал телефон.

Номер абонента скрыт. Кантор?

Не спуская глаз со Скотта, Гленн ответил на звонок.

– Как ваши дела? – спросил Кантор.

Гленн помедлил буквально секунду, нервно кусая губы.

– Ситуация под контролем, – сказал он. – Здание спасено. Я только что взял нашего друга.

– Прекрасно. Вы знаете, что нужно сделать, – произнес Кантор и отключился.

30

Лысый одним движением левой руки быстро снял аудиошлем, обнаружив отсутствие уха, затем встал с кресла и заставил меня попятиться; «глок» был наведен мне прямо в сердце.

Потом он переместился влево, удаляясь от застекленного проема.

В отдалении, где-то на этаже, пожарная сигнализация верещала что было мочи, возвещая о срочной эвакуации.

– Подойди к окну.

Он сказал это совершенно без всяких эмоций, голосом сумасшедшего, которому чужды человеческие чувства.

В этот момент я понял, что он собирается меня казнить и при этом не испытывает ни малейших угрызений совести. Он не станет колебаться ни секунды. Но что я мог сделать?

Я почувствовал, что силы оставляют меня перед лицом фатальной неизбежности финала. Но даже когда смерть неизбежна, с ней все равно не получится смириться.

Я повиновался, медленно двинувшись вправо.

Он поднял оружие в моем направлении, вытянув руку на высоте глаз. И когда я увидел, что его палец согнулся на спусковом крючке, то понял, что сейчас навсегда покину земную юдоль, которую я так и не успел полюбить по-настоящему; перестану существовать, так и не сумев понять истинной ценности жизни, каждым мгновением которой я недостаточно насладился. Такова жизнь: только когда вы с ней расстаетесь, вы начинаете понимать ее ценность. Слишком поздно.

Раздался сокрушительный грохот, и в то же мгновение зазвенели стекла.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя и понять, что он выстрелил в стекло позади меня, но сам я не задет.

Под воздействием шока я пригнулся, согнув колени и подобрав руки к животу. Затем повернул голову и посмотрел через плечо. Стекла больше не было. Мои пятки находились почти на самом краю бездны.

Меня немедленно настигла волна головокружения. Закружилась голова, и подкосились ноги. За что мне все это?.. Как будто жизнь в дьявольском упорстве снова решила подвергнуть меня испытанию высотой, которая пугала меня больше, чем пистолет… Что еще я должен узнать о жизни, с каким внутренним демоном сразиться, чтобы наконец избавиться от нее?

– Выпрямись! – приказал он.

И тут в одно мгновение я понял… Я понял, что всю свою жизнь склонялся перед собственными страхами. Я искал защиты и комфорта, но никогда не смел встать в полный рост и сделать собственный выбор. Боязнь высоты – это демон трусов. Без конца избегая встречи с предметом моих страхов, всех моих страхов, я питал этого демона.

Я выпрямился.

– Прыгай! – сказал он.

От его приказа я похолодел.

Только не это… Что угодно, только не это.

И тут я вдруг почувствовал, как во мне вскипает волна ярости.

Пусть он выстрелит в меня, если хочет, но он ни за что не заставит меня прыгнуть.

И я посмотрел ему прямо в глаза.

Я понял, что он не станет в меня стрелять. Почему? Уж точно не из слабости. У него явно были проблемы, но не эта. Скорее…

– Вам надо обставить все так, как будто это был несчастный случай, как с командой из Форт-Мида?

Он остался совершенно бесстрастным, явно не собираясь мне отвечать.

– Кто вам за это платит?

– Заткнись и прыгай.

– Это вы, – сказал я, – направили «теслу» в цистерну с горючим. Это вы убили моего отца.

Сначала в его взгляде мелькнуло нечто вроде удивления, а потом он не смог удержаться от улыбки, жуткой улыбки человека, который находит радость в страданиях других.

Меня охватила ненависть.

– Я получил настоящее удовольствие, – сказал он.

Безусловно, он сказал это, чтобы усилить мою боль, но это лишь усилило мою ненависть. Единственным моим желанием в эту минуту, могучим и неукротимым желанием, было броситься и уничтожить его, замучить, заставить его страдать вместо меня, упиться его страданием, чтобы утолить жажду мести. Я знал, что он не выстрелит, что, возможно, он даже не имеет на это права, и, движимый всепоглощающей ненавистью, я был готов прыгнуть на него, когда вдруг с ужасом осознал, что, поступив так, я мог стать… таким же, как он; искать, подобно ему, удовольствия, причиняя страдания. И эта мысль показалась мне совершенно неприемлемой. Ужасной. Этот человек был отвратительным воплощением одной из граней моей натуры, прежде скрытой. И это было невыносимо.

Это было так, словно все мое существо испытывало чрезвычайное, острейшее внутреннее давление, которому я внезапно положил конец, почти без раздумий повернувшись на пятках, чтобы уйти, готовый к тому, что он все же мог выстрелить в меня, несмотря ни на что. Уйти было единственным выходом. Я почувствовал огромное облегчение. Мудрое бегство…

Я не мог предугадать того, что случилось потом: убийца бросился на меня и повалил на пол. И сразу же потащил меня изо всех сил к краю пропасти, к холодной зияющей бездне. Я понял, что настал конец вопросам мудрости или глупости, всем вопросам на свете, потому что один из нас должен был умереть, а мне умирать не хотелось.

Я бился как лев, мы катались из стороны в сторону, приближаясь к краю, затем удаляясь от него, чтобы снова к нему вернуться. Он был явно здоровее меня, но его правая рука была задействована лишь отчасти из-за пистолета, и в этом было мое преимущество. Он попытался ударить меня рукояткой оружия, и я воспользовался секундой передышки, когда он занес руку над моей головой перед тем, как нанести удар, чтобы схватить его выше локтя обеими руками и, развернувшись всем телом вокруг своей оси, чтобы усилить толчок, швырнул его в пустоту.

Его вопль быстро удалялся в падении, и я закрыл уши руками, чтобы не слышать последнего крика в его жизни.

31

Чудовищная пробка.

Барри Кантор велел своему шоферу остановиться.

– Дальше я пойду пешком. Дождитесь меня где-нибудь поближе к башне. Я позвоню вам, когда выйду.

Он открыл дверь и вышел из машины. Было холодно, и он застегнул плащ. По сравнению с забитой проезжей частью тротуар казался пустынным. Сильно пахло выхлопными газами, которые поднимались за машинами, подсвеченные фарами. Он ожидал, что на Манхэттене будут пробки в субботу вечером, но здесь, в деловом квартале, это было все-таки удивительно.

Пешком будет быстрее. Он почти отвык ходить по городу, и у него возникло ощущение, что он стал обычным человеком. Кантор улыбнулся от этой мысли.

Он достал телефон и позвонил Джеффри. Тот не ответил.

Через двести метров его ждал неприятный сюрприз: полицейский кордон заблокировал улицу и направлял поток машин по Мэдисон-авеню. Подойдя ближе, Кантор увидел полицейские ленты, перегородившие весь квартал вокруг башни. Проклятие… Кто их предупредил?

Затем он заметил фургоны телевизионщиков, и это еще больше его разозлило. Это было именно то, чего он так хотел избежать.

Он подошел к оцеплению и показал свою карточку агенту, преградившему путь.

Но тот покачал головой с огорченным видом:

– Сожалею, сэр, но я не могу позволить вам пройти. Тут у нас небоскреб вот-вот обрушится, это опасно, не стоит подходить близко.

– Я знаю, поэтому и пришел, – сказал Кантор очень убедительно. – Кстати, меня здесь ждут.

Как всегда, его уверенный вид возымел должный эффект: агент посторонился, и он смог пройти.

Чуть дальше Кантор заметил добрый десяток припаркованных пожарных машин.

Не успел он пройти и десяти шагов по направлению к башне, как к нему подскочил журналист:

– Мистер Кантор, несколько слов для «Фокс ньюс», пожалуйста.

Кантор повернулся лицом к камере и ослепляющему свету прожектора.

– Вы можете точно сказать, что происходит? – спросил журналист. – Здание «Блэкстоун» рухнет, как предыдущие?

– Я бы сказал, что ситуация под контролем. Пока рано делать выводы, но в настоящий момент, по нашим предположениям, речь, скорее всего, идет о ложной тревоге, видимо, это дело рук какого-то шутника.

– В таком случае зачем оцеплять весь квартал?

– Мы должны избежать малейшего риска, президент лично контролирует это дело. Наш главный приоритет – защитить жителей Нью-Йорка. Мы придерживаемся принципа максимальной осторожности, пусть даже, я подчеркиваю, это всего лишь, вне всяких сомнений, ложная тревога. Благодарю вас.

Кантор собрался было повернуться и уйти, но прозвучал еще один вопрос:

– Вы идете прямо к башне. Не опасно ли это?

– Люди из здания эвакуированы, но есть сведения, что на сорок третьем этаже находится один молодой человек. Мы не можем пойти на риск и бросить его, пока угроза окончательно не устранена.

– Но это же не ваша задача – обеспечивать безопасность?

– Этот молодой человек – член семьи одного из следователей, участвующих в этом деле. Вот почему я чувствую за него персональную ответственность и считаю своим долгом лично проследить за тем, что он остался цел и невредим. Благодарю вас.

С этими словами он решительно повернулся, оставив журналиста комментировать его действия, которые последний немедленно назвал героическим поступком.

* * *

Стоя у водосборника на углу Пятьдесят второй улицы, Гленн по-прежнему целился в Николаса Скотта. Ему было очень не по себе, он часто общался с этим человеком, ценил его и работал с ним бок о бок. Он даже вспомнил, как однажды доверился ему. Это было в то время, когда в Испании умерла мать Гленна, и Скотт участливо его выслушал и дружески поддержал.

Как мог столь гуманный человек дойти до того, что оказался здесь, обвиняемый в самых страшных деяниях, объявленный опасным преступником, которого следовало уничтожить на месте?

Вытянув в его сторону руку с пистолетом, не дрогнувшую ни на секунду, Гленн повиновался своему долгу, не желая, чтобы их общее прошлое помешало выполнять ему служебные обязанности. Надо оставаться профессионалом до самого конца.

Но когда Скотт начал рассказывать ему о своей, безусловно, странной версии политического убийства команды из Форт-Мида, как Гленн мог его не выслушать? И он его выслушал, не без скептицизма, разумеется, но все же выслушал. И по мере его объяснений, которые Николас излагал очень спокойно и невозмутимо, Гленна все больше и больше одолевали сомнения.

Прежде всего, он был искренен, это было очевидно. Но для того чтобы быть правым, недостаточно быть просто искренним, Гленн знал это, потому что часто видел подобное. Сколько раз он арестовывал благонамеренных людей, которые выдумывали всякий бред о своем начальнике, каком-нибудь официальном лице или просто соседе и стреляли в него из страха, что тот первым перейдет к действию.

Далее, все, что говорил Николас, звучало вполне логично и составляло единую цельную картину. И все равно это ничего не доказывало.

Но когда, добравшись до последних событий, Скотт детально рассказал ему о тайной связи между президентом, «Блэкстоуном» и вырубкой амазонских лесов, Гленн усмотрел здесь неожиданное объяснение требования конфиденциальности о текущей операции со стороны Кантора. Это был недостающий пазл в головоломке, и все встало на свои места.

А что, если Скотт говорит правду?

Бывший провидец из Форт-Мида продолжал, его больше не останавливали, теперь он объяснял, в чем состоит ответственность больших финансовых компаний в Амазонии, как они причастны к разрушению экологического равновесия, необходимого для выживания человечества, и Гленн продолжал слушать его. И чем больше он его слушал, тем больше понимал, что суждения Скотта разумны, обоснованны и справедливы.

Ему трудно было не поверить.

Но все это не оправдывало разрушения зданий.

– Не нам, гражданам, вершить правосудие, – сказал Гленн. – Иначе мы вернемся во времена Дикого Запада, где законом было право сильного. Закон должны писать лучшие представители народа, а правосудие должно быть независимым. Вот что значит демократия!

Скотт посмотрел на него, медленно качая головой с разочарованным видом человека, который больше ни во что не верит.

– Демократия? Какая демократия?.. – произнес он с печальной и даже горькой улыбкой.

Затем вздохнул и добавил:

– Демократия теперь служит гигантским инвестиционным фондам. Поскольку они управляют сбережениями сотен миллионов людей, они аккумулировали тысячи миллиардов долларов. Эти миллиарды позволяют им покупать по всему миру предприятия, общественные и жилые здания, школы, больницы. Миллиарды, которые дают им возможность контролировать финансовые рынки и превращать в своих должников мировые державы. Миллиарды, которые делают их настолько могущественными, что они способны влиять на экономику целых стран. Постепенно их власть расширяется, распространяется повсюду, как щупальца спрута. Так что теперь эти компании все больше и больше диктуют собственные правила, влияют на законы и оказывают давление на правительства разных стран, чтобы добиться того, что им нужно.

– Думаю… ты несколько преувеличиваешь, разве нет?

– Хочешь парочку примеров? Возьмем «Блэкрок», самую большую инвестиционную компанию в мире. С 2004 года «Блэкрок» наняла как минимум восемьдесят четыре человека, которые прежде были членами правления центральных банков по всему миру, и добилась от мексиканского правительства права на управление пенсионным фондом Мексики. А теперь угадай, куда вложили деньги мексиканцев? В предприятия, которые принадлежат «Блэкроку»!

– Но…

– Эта компания считается самым большим в мире инвестором и бенефициаром вырубки лесов, по данным неправительственной организации «Амазон Вотч»[18]. Кроме колоссальных вложений в агропромышленный сектор, причастный к уничтожению амазонских лесов, они также массово инвестируют в нефтяные скважины в восточной Амазонии. Намеченные области, площадью гораздо больше, чем штат Техас, – это отдаленные регионы, куда надо строить дороги, которые уже просто своим существованием открывают путь к незаконному уничтожению лесов и появлению колоний поселенцев на территориях индейцев, категорически с этим несогласных…

– Постой, постой… Тут ты пытаешься меня запутать. Ты говоришь о «Блэкроке»… а сам нацелился на башню «Блэкстоун».

– «Блэкрок», «Блэкстоун»… в обоих случаях все очень мутно.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– «Блэкрок» был создан бывшим сотрудником «Блэкстоуна» с благословления последнего. В финансовом мире все друг другу родственники, Гленн… Но можно поговорить и о «Блэкстоуне», если ты настаиваешь. И ты увидишь, что у этих людей больше власти, чем у целых государств. В 2020 году «Блэкстоун» потратил больше четырех миллионов долларов, чтобы создать лобби в разных правительствах. Но это еще не все. Компания и ее руководство перевели более двадцати семи миллионов долларов в разные политические структуры: президент «Блэкстоуна» давал деньги одному лагерю, а его заместитель – другому. Орел – они в выигрыше, решка – снова не проиграли. Я могу рассказать тебе анекдот, если ты хочешь понять полноту их власти: у «Блэкстоуна» есть подразделение «Тим Хелс», медицинская контора, в которой трудится больше шестнадцати тысяч врачей по всей стране. Их обвинили в том, что они скрывали от малоимущих пациентов их право воспользоваться бесплатным уходом в больницах. Так что бедным пришлось оплачивать эти услуги, и недешево, в «Тим Хелс»… А затем «Тим Хелс» выставила им головокружительные счета, которые доходили до трети их годового дохода! Бедняки, конечно, не смогли заплатить… Тогда на них подали в суд. В 2020-м, в разгар коронавирусного кризиса, «Тим Хелс» решила понизить зарплаты всех шестнадцати тысяч врачей и в то же время пустила один миллион долларов, чтобы пролоббировать это мероприятие в правительстве… с целью добиться общественной поддержки. Все эти демарши были настолько шокирующими, что американский конгресс направил обращение генеральному директору «Блэкстоуна», потребовав отчета о действиях компании, которые повлекли вред здоровью и финансовой безопасности людей. И он дал понять, что не стоит лезть в его дела. Ты понимаешь? Он ответил так конгрессу США. Так что, увы, эти люди неприкасаемы.

Гленн был совершенно раздавлен. Он посвятил всю свою жизнь утверждению демократических ценностей. Добиваться торжества закона, арестовывать тех, кто его нарушил, и таким образом устанавливать порядок – порядок на благо народа, посредством законов, созданных его избранниками.

– «Блэкстоун» купил столько недвижимости в Великобритании, что стал самым большим арендодателем для мелких английских предприятий. И «Блэкстоун» обвинили в том, что он подверг опасности их жизнеспособность, отказав им в снижении арендной платы, когда им пришлось закрыться во время пандемии ковида… За последние годы «Блэкстоун» скупил сотни тысяч жилых помещений в Европе, Соединенных Штатах, Азии и Латинской Америке, в основном через свои филиалы. Их политика часто сводится к тому, чтобы повышать стоимость купленного жилья и затем сдавать его дороже, а прежних жильцов – просто выгонять. Генеральный директор «Блэкстоуна», кстати, недавно заявил, что они являются самым большим в мире собственником жилого фонда. А стоимость их активов, дескать, взлетела до небес, с огромным ростом арендной платы. ООН инициировала расследование. Руководитель рабочей группы и его референт опубликовали весьма неутешительный отчет. Объединенные нации обвинили «Блэкстоун» и другие финансовые фирмы в том, что те эксплуатируют жильцов, провоцируют мировой жилищный кризис и нарушают права арендаторов. В своем отчете они приводят данные о том, что один из филиалов «Блэкстоуна» выставлял чудовищные счета за мелкий ремонт и налагал штрафы до сотни долларов за каждую просрочку арендной платы, даже если опоздание составляло всего минуту…

– Но… Именно это случилось с моей матерью… Это в точности то, что произошло с ней в Испании…

– В письмах ООН, направленных в «Блэкстоун», а также в правительства Чешской республики, Дании, Ирландии, Испании, Швеции и Соединенных Штатов, эту компанию и ряд других инвестиционных фирм обвинили в том, что они избавляются от жильцов со скромными доходами, сокращают количество доступного жилья и предпринимают насильственное выселение, чтобы повышать уровень своих доходов от сдачи жилья в аренду. Кроме того, ООН упрекнула эти страны в том, что они не защищают права арендаторов жилой и нежилой недвижимости. «Блэкстоун» ограничился тем, что не признал этих фактов.

Скотт продолжал в том же духе. Он мог часами говорить об этом не умолкая. Но Гленн уже не слушал его. Он был потрясен. Он так никогда и не оправился после смерти матери. Умереть от холода в двадцать первом веке из-за незаконного выселения – это было просто непостижимо. Гленн так и не смог простить себе, что отказался от идеи отправиться в Испанию, чтобы подать судебный иск на компанию, которая была ответственна за все это.

Он сунул в карман свой пистолет.

– В наши дни, – сказал Скотт, – модно уважать людей и природу. Так что эти компании на каждом углу кричат, что это их основные ценности. Они печатают это большими буквами на глянцевой бумаге, объявляют на своих веб-сайтах. Спите спокойно, люди добрые, мы обо всем позаботимся. Но любая человеческая душа все же нуждается в том, чтобы быть в согласии с собой. Представители этих компаний не исключение. Так что несколько благотворительных подачек, если возможно, максимально освещенных в СМИ, позволяют им купить себе спокойный сон и чистую совесть. По мере того как они распространяют зло на земле, они посыпают его мелкими крошками добрых дел. И когда они смотрят на себя в зеркало по вечерам, можно быть уверенным, что они думают обо всех крохах добрых дел, что они совершили, и чувствуют гордость; они гордятся тем, что они гуманные и щедрые миллиардеры, гордятся тем, какие они хорошие. Так что повсюду в их честь называют сады и парки, устанавливают бронзовые таблички, прославляющие их щедрость, награждают их премиями и медалями. Даже французы, известные своим бунтарским духом, склоняются перед ними ниже, чем когда-то перед Людовиком Четырнадцатым. Президент Жак Ширак наградил орденом Почетного легиона генерального директора «Блэкстоуна», его преемник Николя Саркози сделал его офицером ордена, а потом Франсуа Олланд возвысил его до ранга командора. И теперь лишь за то, что он профинансировал реставрацию небольшой части парка замка Шамбор, он может приезжать туда поохотиться на косуль и оленей, как некогда это делали французские короли. Что касается Эмманюэля Макрона, то он сделал офицером ордена Почетного легиона президента французского отделения «Блэкрока».

Скотт замолчал, и Гленн, потрясенный, сел на борт водосборника.

Он уже даже не чувствовал пронизывающего холода, завладевшего городом.

Автомобили продолжали свое бесконечное движение по улице.

Гленн поднял глаза.

Небоскреб «Блэкстоуна» возвышался, как перст, указующий в небо, специально для тех, кто, как и он сам, верил в демократию и правосудие.

– Эти люди покупают все, – сказал Николас. – Жилища, конторы, больницы, предприятия, школы… Скоро они завладеют всем миром и будут устанавливать собственные правила жизни, свой стиль работы. И самое худшее заключается в том, что они делают это на средства честных людей, которые им доверились. Они используют деньги народа, чтобы поработить его. Это верх цинизма.

Николас повернул к Гленну свой ноутбук. На экране было изображение кнопки с наведенным на нее курсором.

– Теперь ты понимаешь, почему я нажму сейчас на эту кнопку и разрушу одну из их поганых башен?

Гленн не ответил. Он был слишком потрясен, чтобы произнести хоть слово.

Но он протянул руку и нажал на кнопку вместо Николаса.

32

Я был ошеломлен тем, что только что произошло, ошеломлен тем, что погиб человек, ошеломлен тем, что сам чудом избежал смерти.

Но непрерывный сигнал тревоги напомнил мне о том, что нельзя терять ни минуты. Надо было найти моего кузена и бежать отсюда как можно скорее.

Я спросил себя, где сейчас Анна, когда услышал шаги. Обернулся.

Напротив меня стоял Барри Кантор с револьвером в руке, который он сразу же направил на меня.

Умоляю, только не это…

Он увидел зияющую дыру на месте застекленного проема и огляделся по сторонам. Осознав, что я здесь один, он должен был догадаться о том, что случилось.

Я его опередил.

– Это вы заказали убийство команды Форт-Мида.

Он не выдал своего удивления, но по его глазам было видно, что он этого не ожидал.

– Государственные интересы выше интересов личности, – изрек Кантор менторски высокопарным тоном.

Чувство превосходства некоторых политиков бывает иногда беспредельным.

– Эти люди были государственными служащими.

– Они угрожали интересам государства.

– Государства… или президента?

– Это одно и то же. Президент – воплощение государства.

– Среди них был мой отец.

Несколько секунд тишины.

– Мисс Сондерс прекрасно скрыла свои намерения…

Вот и все, что пришло в голову этому негодяю. Ни тени смущения.

Вдруг я оцепенел. Позади Кантора в тишине возникла фигура Анны. Я запретил себе смотреть на нее, чтобы не привлекать к ней внимание – пусть он будет сосредоточен только на мне, – и заставил себя говорить дальше:

– После того как вы приказали убить отца, вы хотите убить и сына.

– Вы не оставили мне другого выбора.

И тут Анна крикнула:

– Только шевельнись – и тебе конец!

Кантор вздрогнул. Единственный раз он не изображал подходящие или ожидаемые аудиторией чувства. У меня возникло странное ощущение, что я впервые вижу его настоящего.

Анна держалась позади него, вытянув руку к основанию его черепа. Голова Кантора не позволяла мне увидеть оружие, но его насмерть перепуганное лицо свидетельствовало о том, что он явно чувствовал его ствол на своей коже.

– Наклонись очень медленно и положи оружие на пол, – велела она.

Но, вопреки нашим ожиданиям, он не шелохнулся.

– Считаю до трех – и ты не жилец, – сказала она решительным тоном.

Он не двигался, продолжая держать меня на мушке.

– Один…

В каждом из нас росло напряжение. Я чувствовал его внутри себя и видел на лице Кантора. Анна, казалось, была исполнена непоколебимой силы, которая звучала в ее голосе и читалась в ее фигуре и позе. Атакующая львица. Разъяренная.

– Два…

Непримиримый тон ее голоса не оставлял никаких сомнений в ее решимости. Было ясно, что она пойдет до конца и не будет колебаться ни секунды перед тем, как вышибить ему мозги.

– Хорошо, – выдавил Кантор.

И он стал медленно наклоняться. Анна следила за его движением, оставаясь в той же позе, и тут я увидел оружие, которое она продолжала держать у затылка Кантора.

Это был большой металлический офисный степлер.

Я моментально взмок от пота и затаил дыхание, не сводя глаз с Кантора, который продолжал наклоняться.

Ему достаточно было лишь немного повернуть голову, чтобы обнаружить уловку Анны.

Его движение казалось мне бесконечным.

Наконец он положил оружие на пол.

– Теперь выпрямись, очень медленно!

У этой девушки было такое самообладание, что перед ней склонился бы даже Эмпайр-стейт-билдинг.

Кантор повиновался, по-прежнему со степлером у основания черепа.

– Тимоти, возьми его револьвер.

Я сглотнул слюну и подошел, взволнованный, но предельно собранный.

Оказавшись прямо напротив Кантора и не сводя с него глаз, я хотел уже наклониться за револьвером, но вдруг свистящий звук раздался под потолком и заставил меня подскочить на месте.

Я немедленно поднял глаза и увидел, что заработали противопожарные спринклеры, разбрызгивая холодную воду, окатившую нас мелким дождичком. Кантор тоже повернул голову и вытаращил глаза от изумления, увидев степлер. С быстротой молнии он бросился к лежавшему на полу револьверу. Я сделал то же самое и добрался до него первым. Успел схватить его, но Кантор навалился на меня всем своим весом и зажал мою руку, державшую револьвер.

Я не успел ничего предпринять, как Анна бросилась к нам и, приставив степлер к его лицу, заорала:

– Отпусти, иначе вгоню скобу тебе в глаз!!!

Кантор напрягся всем телом, дрожа от ярости, пытаясь заломить мою руку, и… все же сдался.

Одним прыжком я вскочил, направил на него револьвер и отошел на несколько шагов, чтобы не рисковать.

Анна сделала то же самое.

– Бежим! – бросила она.

Я обошел Кантора по дуге, держась на порядочном расстоянии, и последовал за Анной, пятясь к выходу и не переставая целиться в него.

– Ключ все еще у тебя? – спросила Анна, когда мы оказались на площадке перед лифтами, оглушенные воем пожарной сигнализации.

– Да.

– Закрой его на два оборота.

– Нет, сначала надо найти моего брата!

– Он был связан и примотан скотчем к офисному стулу. Я освободила его и велела бежать отсюда.

Я поспешно запер дверь на два оборота ключа, и мы бросились к лестнице под струями воды, хлеставшей из всех разбрызгивателей.

Мы одолевали этаж за этажом, номера, написанные позолоченными цифрами на дверях на каждом уровне, медленно убывали.

42

41

40

Я вдруг подумал о Канторе. Представил, как он мечется там, загнанный в угол, в этом кабинете на сорок третьем этаже, в то время как я бегу навстречу своему спасению.

39

Освещение было слабым. Только пожарные датчики продолжали источать неяркий зеленоватый свет.

38

Вода хлестала отовсюду, текла по лицу и по шее, заливала глаза.

Я безостановочно думал о запертом в ловушке Канторе, и меня стали одолевать угрызения совести.

37

Такое впечатление, что пытаешься пройти сквозь гейзер. К сожалению, вся эта вода не остановит обрушения башни. Гленн сказал, что другие башни упали, несмотря на системы пожаротушения, скорее всего, точно такие же.

36

Я спускался, спускался, но не навстречу спасению, а в самые темные сумерки собственной души, терзаемый образом запертого Кантора.

35

Вода уже бежала по стенам и полу, который стал скользким. Влажный воздух затруднял видимость. Адская парилка.

Бесконечная сирена сводила меня с ума.

34

Я приговорил Кантора к смерти. Я стал убийцей.

33

Я остановился.

Бегущая за мной Анна чуть не сбила меня с ног.

– Что случилось? – крикнула она.

– Я не могу так поступить.

– Что?

– Я не могу хладнокровно убить Кантора.

– Что ты несешь? Идем! – сказала она, пытаясь увлечь меня за руку.

– Нет. Спускайся, я вернусь за ним.

– Да ты сошел с ума. Идем! Сейчас все полетит к черту!

– Один человек уже умер после драки со мной и…

– Это была самозащита, Тим!

– Да, но не теперь. Я запер Кантора, чтобы убить его. Я не могу этого сделать. Я не преступник.

Взгляд Анны прожигал меня насквозь. Вода струилась по ее гневному лицу.

– Да он же приказал убить твоего отца, черт подери! Это он преступник!

– Его надо судить. И не мне приводить приговор в исполнение. Я буду жалеть об этом всю свою жизнь.

– Черт, надо было раньше об этом думать! Как ты собрался подняться на десять этажей?

– Я не смогу жить, зная, что стал убийцей.

– Но ты погибнешь! Подумай о себе!

– Анна… Ты научила меня слушать мое тело… Я знаю, что должен туда вернуться. Я чувствую это всем телом, всем сердцем.

Анна пристально посмотрела на меня, не говоря ни слова, затем ее глаза наполнились слезами. Ее ярость исчезла, энергия иссякла. Она была потрясена, почти раздавлена.

– Тимоти, – пробормотала она, – вспомни свой роман… Я тебя умоляю…

Ее губы дрожали. Она не сводила с меня глаз.

– В конце, – лепетала она, – герой умирает на скале…

Она сделала паузу, кусая губы.

– «Блэкстоун», – сказала она, – черная скала.

Ее слова отозвались в моей душе как внезапный похоронный звон, который напоминает об очевидном и повергает в хандру, уничтожая всякую надежду.

Я посмотрел на Анну. Вода текла по ее лицу, волосы совершенно вымокли. Ее глаза, как два сапфира, потерянных в водовороте, погасли и больше ничего от меня не требовали. Она отстранилась, и в этой отстраненности она была прекрасна, прекраснее, чем когда бы то ни было, и я осознал, как она дорога мне, как я люблю ее.

Я не мог ничего ответить. Если в моей власти было влиять на будущее, я вложу в это все свои силы, которые давало мне чудесное желание снова встретиться с ней. Но если будущее неизменно, если моя судьба предопределена, написана на скрижалях, значит так тому и быть, я умру в этой башне; пойду ли я спасать Кантора или нет – это ничего не изменит.

Так что я ничего не ответил, но медленно приблизил свои губы к ее губам и под низвергавшимися на нас потоками воды обнял ее и нежно поцеловал.

33

Почти задыхаясь, я наконец добрался до сорок третьего этажа. Стремительно открыв запертую на ключ дверь, с револьвером в руке, я увидел Кантора, который, казалось, страшно удивился моему появлению. В промокшем костюме, с прилипшими ко лбу волосами, он выглядел совсем не таким лощеным, как обычно.

Я объяснил ему, зачем вернулся, и сообщил о своем решении препроводить его вниз, чтобы его арестовали и судили.

Он с нескрываемым презрением смерил меня взглядом.

– Да уж, вы вечно во всем сомневаетесь. Участвовать в программе «Удаленного видения» или нет, продолжить поиски поджигателя или нет, убить Барри Кантора или не стоит…

Он задел меня за живое, и я едва не пожалел, что вернулся.

– Уверенность иногда лишает человека гуманности, – ответил я. – Только машина никогда не сомневается, сомнение свойственно лишь человеку.

Он скрестил руки на груди:

– Вы можете представить себе хотя бы на секунду, что меня арестуют на публике, на площади перед башней, на глазах у всех перед телекамерами?

– Я… предлагаю вам спасти свою жизнь…

– И речи быть не может.

Я ждал чего угодно, только не этого. Я никогда не подумал бы, что образ может оказаться для него важнее, чем жизнь, что он предпочтет умереть, сохранив свой имидж, вместо того чтобы остаться в живых, уничтожив его.

– Вы правы, – сказал я, – оставайтесь. Смерть для вас ничего не изменит, потому что вы никогда и не жили. Если вы так прикипели к своему имиджу, значит вы давно уже мертвец.

* * *

Стоя в отдалении за полицейским оцеплением, Роберт Коллинз ждал продолжения событий в окружении пожарных, копов и неизбежных зевак, столпившихся за заграждением.

Со всех сторон доносилась невообразимая какофония сирен. Полицейские направляли мощные лучи прожекторов на башню.

К Коллинзу только что присоединилась Анна Сондерс. Он очень удивился, увидев ее. Как и в предыдущий раз, на месте взрыва банановоза. Она страшно нервничала, по щекам у нее катились слезы, и она не сказала ему ни слова. Анна не сводила глаз с выхода из небоскреба, беспрерывно кусая губы.

Сам Роберт был спокоен.

Люди бежали по Пятьдесят второй улице и дальше, до самой авеню.

– Уходите к Пятьдесят третьей, здание сейчас рухнет! – крикнул кто-то в громкоговоритель.

Беспорядочная толпа зашевелилась.

Роберт сказал себе, что нью-йоркская полиция организована гораздо хуже вашингтонской.

Вдруг он заметил Гленна, который шел ему навстречу.

– Ну что там? Кантор сказал мне по телефону, что ты схватил поджигателя?

Гленн покачал головой:

– На самом деле… я почти взял его, но ему удалось уйти.

Роберт, не веря своим ушам, не сводил с него глаз.

– Ты настоящий лузер, – сказал он с ухмылкой.

Гленн кивнул, едва заметно улыбнувшись. Роберт ждал, что он достанет из кармана шоколадного мишку, как делал это каждый раз, когда он пытался его уколоть, но нет.

На улицах, в отдалении и рядом, повсюду, раздавались крики.

Анна Сондерс, стоя рядом с ним, снова заплакала.

Поджигатель сбежал…

Несомненно, это была плохая новость для бюро… Но для него самого, скорее, хорошая. Коллинз один удостоится благодарности президента, когда тот узнает, что он сделал.

Он повернулся к Гленну.

– Здание не упадет, – сказал он, не скрывая своего удовлетворения.

– С чего ты это взял?

– Посмотри внимательно на фасад.

– Да, ну и что?

– Ты видишь, что он блестит сильнее, чем фасады других зданий?

– Да, пожалуй…

– Это вода течет, – гордо заявил Роберт. – Я прибыл вовремя и заранее включил систему пожаротушения. Пожара не будет.

Гленн поморщился и медленно покачал головой:

– Это ничего не изменит. Я как-то звонил по этому поводу коллегам в Балтимор, Чикаго и Вэлли-Фордж, и они сказали мне, что разбрызгиватели включаются автоматически, когда начинается пожар. Но это не помешало всем этим небоскребам рухнуть. Они сообщили, что поджигатель, безусловно, разместил взрывчатку рядом с электрическими щитками, где спринклеров нет. Когда начинается пожар, основание раскаляется добела, жар распространяется по всему металлическому каркасу, и тот начинает плавиться. Огню не нужно подниматься по всем этажам.

Роберт выдержал удар.

– Почему ты никогда не говорил мне об этом?

– Ты никогда не задавал мне вопросов, ты же предпочитаешь работать в одиночку, сам по себе.

– Ты самый бесполезный из всех, с кем я работал.

Роберта переполняла злость. Если башня рухнет, он выкрутится, обвинив Гленна в намеренном сокрытии информации, и того уволят, это точно.

Он заставил себя успокоиться, чтобы попробовать сосредоточиться.

– И все же здесь все иначе, – сказал он в конце концов. – Потому что я включил разбрызгиватели до начала пожара. Это все меняет. Вот почему вода бежит снаружи. Она, конечно, затопила и подвал, и электрические щиты. Пожар не начнется.

– А я говорю тебе, что башня рухнет.

Вдруг раздался грохот, глухой и страшный грохот подземного взрыва, от которого задрожал асфальт. Эта дрожь отозвалась внутри Роберта, словно все его тело внезапно завибрировало.

Со всех сторон послышались вопли.

Анна, по-прежнему стоя возле него и не сводя глаз с башни, снова зарыдала.

Роберт проклинал Гленна, который в очередной раз оказался прав.

Краем глаза он заметил крысу, спасавшуюся в уличном водостоке.

И тут ему показалось, что он увидел пламя, да, пламя за стеклами, на всех этажах, в то время как вода продолжала стекать по фасаду башни.

Как такое возможно? Как такое возможно?

А потом кто-то закричал:

– Смотрите! Из башни кто-то выходит!

Роберт прищурил глаза, вопли усилились. И в самом деле у подножия башни появился человек и побежал в их сторону, один на огромной площади перед небоскребом, на пустынном перекрестке.

– Боже мой, это Фишер, – сказал Гленн. – Он никогда не может убраться вовремя…

Все глаза были прикованы к Фишеру, толпа затаила дыхание, но внезапно тот остановился на месте и сделал движение назад.

– Что он творит? – сказал Гленн, ошарашенно вскинув брови.

И тут Роберт почувствовал, как на него стала напирать стоявшая сзади толпа; люди опрокидывали заграждения, теснили его и бежали… по направлению к башне.

Они совсем рехнулись!

Роберт обернулся и… оцепенел.

Он не мог поверить своим глазам.

Напротив него, на Пятьдесят второй улице, другое здание, огромный небоскреб, объятый пламенем, раскачивался в ночи, готовый рухнуть.

Пораженный и сбитый с толку, Роберт попятился, инстинктивно, как и все остальные.

– Это башня «Блэкрок»! – крикнул кто-то. – Башня «Блэкрок» падает!

Роберт вытаращил глаза.

«Блэкрок»…

Небоскреб «Блэкстоун» возвышался в ночи, безмолвный и… мокрый. Вода струилась по стенам, его стеклянный фасад, сверкающий, как зеркало, отражал танцующее пламя другой горящей башни.

Роберт понял, что он только что разрушил, затопив водой, штаб-квартиру главного союзника президента.

34

На следующее утро, когда я открыл глаза и вспомнил, где я, то не смог удержаться от довольной улыбки: в собственной мягкой постели, в своей комнате, в своем уютном доме в Квинсе. А рядом лежала Анна. Мы не смогли расстаться накануне вечером и вместе отправились ко мне. Было уже поздно, и я так устал, буквально валился с ног, поэтому рухнул в кровать как камень, даже не успев закрыть ставни.

Солнечные лучи просачивались сквозь белые шторы, и в тонком просвете между ними я заметил краешек голубого неба. Весна наконец-то решила заявить о себе.

Анна еще спала рядом со мной. Я любовался ее длинными, нежно загнутыми ресницами и прелестными прядями волос, разбросанными по белому льну наволочки. Я долго смотрел на нее в тишине, созерцая спокойные черты ее лица, нежные ноздри, слегка раздувавшиеся в ритме дыхания; я чувствовал, что счастлив быть здесь, рядом с ней, слушать ее легкое тихое дыхание и видеть ее рядом.

Погруженная в сон, она выглядела хрупкой и уязвимой, ничуть не похожей на свирепую львицу, какой она предстала передо мной накануне. Мне очень нравились обе версии, две совершенно разные грани одного человека.

Анна, видимо, почувствовала мой взгляд, потому что она открыла глаза, и легкая улыбка показалась на ее пухлых губах.

Сидя на ковре, Аль-Капоне смотрел на нее с неодобрительным видом. В конце концов он вспрыгнул на кровать и улегся между нами, повернувшись к ней спиной.

– По-моему, все предельно ясно… – прошептала Анна сонным голосом.

Мы провалялись в постели все утро, пока не проголодались.

– А что, если нам устроить пикник в Центральном парке? – предложила Анна.

– Если тебе так хочется…

– Я ни разу там не была, по-моему, это прекрасная идея, и погода отличная.

– Идет.

– Только тебе, наверное, для начала стоит сходить в душ.

– Почему это?

– Система пожаротушения не справилась с запахом двух океанских ванн. От тебя несет йодом и водорослями.

Я не смог удержаться от улыбки.

– Мы знакомы всего неделю, а ты уже разговариваешь со мной, как будто мы женаты десять лет.

– А ты ведешь себя так, будто женат на мне лет двадцать!

Я залез под душ, потом натянул старые джинсы и свитер, и уже через час мы уплетали сэндвичи на маленькой уединенной лужайке в Грейт-Хилл, на севере парка. Со всех сторон нас окружали деревья, так что было совершенно невозможно поверить, что мы в центре огромного города.

Мы старались говорить только о легких и приятных вещах, желая лишь одного – хорошо провести время, наслаждаясь лучами весеннего, столь долгожданного солнца.

Но в какой-то момент каждый из нас осознал, что это было неизбежно: мы должны снять напряжение последних дней, и самым эффективным было выложить все без остатка, только тогда мы сможем перевернуть эту страницу и жить дальше.

Так что мы прокрутили с самого начала всю ленту событий, с момента нашей первой встречи. Мы поговорили о Гленне, который присоединился к нам накануне на площади у подножия небоскреба. Мы отошли подальше от толпы, и он рассказал нам о встрече с Николасом и обо всем, что он узнал прежде в ходе расследования, о том, что финансовые компании несут ответственность за проблемы с экологией. Он также поведал о том, что сам накануне вечером объявил Кантору: мол, ситуация под контролем и башня не упадет. То, что я принял за рисовку перед лицом смерти, таким образом, было всего лишь игрой. Полиция пустилась на его поиски, но Кантор покинул здание, воспользовавшись всеобщей паникой. Гленн думал, что тот будет объявлен в международный розыск, хотя неизвестно, к чему это приведет. При этом Гленн был более чем когда-либо настроен вершить правосудие и готов был преследовать Кантора хоть на краю света.

– Во всяком случае, – закончил я, – мне не пришлось умереть на черной скале. Либо мой роман не был предвидением, либо мне удалось повлиять на свое будущее.

Анна долго рассказывала мне об отце, об их совместной работе, о его тревожных думах о будущем, которые стали отправной точкой всех этих событий. Мы делились своими мыслями о случившемся, идеями и чувствами.

Вдруг мы услышали звон, донесшийся до нас из города; колокол на соборе Иоанна Богослова пробил час дня.

Мое сердце екнуло. Я совершенно забыл о передаче.

– Опра! У меня же Опра через полчаса!

Я бросился к мобильному телефону.

Сообщения следовали одно за другим, все от ее ассистентки.

– Вот черт! Звук был отключен, я ничего не слышал!

– Что будешь делать?

– Рвану туда.

– Это далеко?

– Возле Таймс-сквер.

– Но… пожалуй, тебе стоит переодеться, – сказала Анна, скептически посмотрев на мои старые джинсы и потрепанный свитер.

Действительно… мой наряд выглядел весьма печально.

– Ладно, ничего не поделаешь. У меня нет времени, пойду как есть!

Мы свернули наш пикник и двинулись в путь. По дороге я позвонил ассистентке и подтвердил, что все в порядке, я буду на месте в условленное время, примерно.

– Примерно? Но это прямой эфир! – напомнила мне она непримиримым тоном.

Я отключился, и мы прибавили шаг.

– А… как же твой страх перед камерами? – спросила Анна.

Странным образом я его не чувствовал, он куда-то испарился.

– Все будет в порядке. Думаю, мне все-таки удалось принять свои недостатки. Видимо, я наконец понял, что они есть у всех…

И, видя, что она улыбнулась, я добавил:

– Кроме Барри Кантора, разумеется!

Мы успели в последний момент. Мне пришлось пройти через сеанс экспресс-макияжа, затем меня снабдили крошечным микрофоном, и вот я уже на площадке, тепло принятый Опрой, несмотря на позднее прибытие.

Меня усадили в кресло. Опра села напротив. Быстрая проверка звука, и в ожидании эфира нам показали последние новости. Это было сообщение, предшествующее нашей передаче: «Департамент юстиции приказал освободить арестованного по ошибке мужчину по делу о поджогах зданий. Кстати, местонахождение Барри Кантора, советника президента, которого, напоминаем, подозревают в соучастии в политическом убийстве в прошлом году, остается неизвестным. В последний раз его видели вчера вечером в здании небоскреба „Блэкстоун“ в Нью-Йорке незадолго до пожара в соседней башне…»

Затем диктор объявил о начале нашей передачи, потом пошел рекламный блок.

– Внимание, – раздался из динамиков голос главного режиссера, – эфир через пять секунд, три, два, один, тишина: заставка!

Помещение наполнила музыка. В одном из углов комнаты, на уровне пола, небольшой экран показывал данные по аудитории: чуть больше двадцати двух миллионов телезрителей.

Двадцать два миллиона…

Я насчитал восемь камер, одна из них небольшая, автоматическая, которая перемещалась прямо передо мной по рельсам.

Конечно, я чувствовал себя взволнованным при мысли о том, что мне придется держать слово перед таким количеством людей, но я сказал себе, что это такие же люди, как я сам, со всеми их слабостями и несовершенствами. Я был всего лишь человеческим существом среди других человеческих существ, и никем больше.

Опра удивительно естественно представила меня телезрителям и кратко перечислила мои литературные достижения, прежде чем перейти к последнему детективному роману, сюжет которого она попросила меня обрисовать.

Я собрался с мыслями, чтобы ответить, но… странным образом мысли словно перепутались у меня в голове, я почувствовал тяжесть в животе, будто сильная инерция заставляла меня… молчать. Внезапно мой роман показался мне… вторичным и серым. Я столько лет мечтал, чтобы меня пригласили на эту передачу, чтобы я мог рассказать о своих книгах и продвинуть свою карьеру… а тут вдруг перестал этого хотеть. В этот момент у меня в голове была только цифра в двадцать два миллиона телезрителей, обратившихся в слух, и мой тихий внутренний голос нашептывал мне: «Скажи то, что ты действительно хочешь сказать. Не упускай такой возможности, это единственный шанс».

– Тимоти Фишер?

– Простите. Я немного задумался… На самом деле… я считаю, что… я не хотел бы говорить о моем романе.

Опра расхохоталась, но в ее глазах мелькнуло некоторое беспокойство. Мы были в прямом эфире… а передача должна была длиться целый час.

– Но я пригласила вас именно для этого.

– Да, это так, но я понял… что предпочитаю поговорить на темы, которые особенно волнуют меня сегодня.

Опра улыбнулась, нахмурив при этом брови:

– И что же волнует вас сегодня?

– Мы. Мы, люди. Наше место на Земле и наше будущее.

С известным чувством гибкости и истинной широтой взглядов, Опра позволила мне высказаться. И я стал говорить об интуиции, этом непризнанном чувстве, которым обладаем все мы и которое всем нам необходимо, потому что поможет нам прийти к согласию с самими собой и к гармонии с миром, жить в унисон с часами Вселенной. Я стал говорить об экологии, и в первую очередь об экологии духа: если ты находишься в мире с самим собой, прислушиваясь к своим ощущениям, к своему телу, уважаешь свою внутреннюю реальность, то велики шансы, что ты будешь уважать и природу, поскольку мы все и есть природа, а природа – это мы. Я стал говорить о больших финансовых фирмах и рассказал о том, что узнал от Гленна вчера вечером: о решающей роли этих фирм в климатических катаклизмах, в загрязнении природы, а также об их разрушительной деятельности, связанной с инвестициями в жилой фонд. Я говорил о безнаказанном загрязнении океанов некоторыми торговыми судами и танкерами.

– Инвестиционные фонды скупают предприятия по всему миру, в разных секторах экономики, а затем принимают решения, которые серьезно затрагивают жизнь работников. Но с высоты своих небоскребов они их не видят и не слышат, они никогда не почувствуют их рукопожатия. Это люди без лиц, без голосов, без тел. Индейцы лакота, которые все еще живут в нашей стране, говорят, что, когда человек отдаляется от природы, его сердце становится жестоким. Там, в этих высоких башнях, люди отрезаны от природы, но также они отрезаны и от других людей.

– Именно, – поддержала меня Опра, – вот уже неделю журналисты расследуют деятельность этих финансовых монстров. И несмотря на эти неприемлемые пожары в их офисах, мы видим, что общественное мнение изменилось, и чувствуем волну гнева, а может, и ненависти, которая поднимается против руководства этих компаний. Вы тоже чувствуете что-то подобное?

Впервые в жизни у меня спрашивали, ненавижу ли я кого-нибудь. Первой моей реакцией было ответить: да, в самом деле, я их ненавижу. Потому что они принимают решения, которые отвечают лишь их личным интересам. И это стало причиной катастрофы для людей и природы… Я хотел все это сказать, но неожиданно в груди у меня возникло странное ощущение. И я позволил себе прислушаться к самому себе и попытался понять, что хотело сказать мне мое тело. И то, что мне открылось, было приглашением… к сомнению.

У сомнений иногда бывает чудесное свойство рождать мгновенное озарение. Я подумал, что мне ведь и самому тоже случалось принимать решения, служившие лишь моим интересам, наносящие вред природе, а значит, и другим людям.

Мне случалось покупать фрукты или овощи, не обращая внимания на то, где их вырастили: поблизости от меня или на другом конце света. Бывало, что я покупал стейк, даже не пытаясь узнать, провел ли бычок свою жизнь, питаясь травой на пастбище, или его пичкали соей из Амазонии в промышленном ангаре. Зачастую я покупал одежду, которая была мне не нужна, и не всегда думал о том, чтобы проверить, где и как ее произвели. Когда я покупал обувь, и она мне действительно нравилась, я не всегда проверял, не сшили ли ее дети в Бангладеш или других подобных местах. Бывало, когда мне хотелось отдохнуть, я пользовался рекламными предложениями круизов или путешествий в далекие края, хотя изначально думал о том, чтобы провести отпуск, не выезжая за границу. Если бы я мог себе позволить, то наверняка уже раскошелился бы на более спортивный, а значит, более вредный для атмосферы автомобиль. А когда у меня накапливалось немного денег, то я искал для них вложение повыгоднее, не слишком стараясь выяснить, что на самом деле будут делать с моими сбережениями…

– Тимоти Фишер?..

– Простите… В сущности… я считаю, что… да, эти компании и их владельцы обладают чрезмерной властью, просто огромной… но гнев и ненависть порождают нечто вроде коллективного эгрегора[19], который тянет всех нас на дно. Впрочем, он чувствуется сегодня и в других областях, и это давит на все человечество. Это чистый негатив и, кроме того… совершенно бесполезный.

– Почему же?

– Потому что мы все можем изменить ход вещей прямо сейчас.

– Вы нас заинтриговали…

– В самом деле, чем станет их власть, если вы, я, все мы, просто решим быть более осмотрительными в наших повседневных решениях? Их предприятия существуют благодаря нам, нашим покупкам, нашему выбору. Они целиком базируются на нас и без нас ничего собой не представляют. Их несколько сотен. Нас восемь миллиардов. Их власть рухнет быстрее, чем любая башня… – Я замолчал ненадолго и добавил: – Да, сейчас эти компании более могущественны, чем правительства. Но настоящие хозяева мира – это мы.

* * *

После того как передача закончилась, мы с Анной прошли по студийным коридорам и скоро оказались под солнцем, сиявшим на ярко-голубом небе. Мы поднялись до Седьмой авеню и через десять минут снова оказались среди зелени Центрального парка.

Свернули с одной из аллей, пересекли рощицу и сделали несколько шагов по лугу, гораздо более приятному, чем искусно подстриженные лужайки. Анна замедлила шаг, остановилась и повернулась ко мне.

Она молча смотрела на меня с серьезным выражением лица.

– Думаю, мой дар предвидения возвращается, – сказала она.

– Серьезно? Это правда?

Она кивнула с немного вымученной улыбкой.

– Но… это же отлично, – сказал я.

– Да, да.

Она выглядела немного странной.

– Как ты это поняла?

– Сегодня, как раз перед тем, как ты оказался на съемочной площадке, у меня в голове возник образ, вот так, неожиданно, как прежде…

– И что это было?

Ее взгляд устремился к небу, в то время как она пыталась подобрать слова.

– Я увидела автора, который что-то бормочет… и оказывается не способен сформулировать три предложения, чтобы рассказать о своей книге.

Я просто онемел на несколько секунд, не в состоянии вымолвить ни слова.

– Ладно… это мило… очень приятно…

Анна некоторое время сохраняла серьезность, потом расхохоталась и так близко подошла ко мне, что я отступил. А потом она повалила меня на траву и оказалась сверху, лежа на мне, с лукавой улыбкой на губах.

– Я тебя разыграла! – сказала она.

Ее улыбка исчезла, и она внимательно посмотрела на меня:

– Когда ты поднимался на площадку, у меня было предвидение, что описанное в твоем романе было правдой.

– Я ничего не понимаю из того, что ты говоришь…

Она не ответила, но посмотрела мне прямо в глаза долгим взглядом, потом, медленно, ее лицо приблизилось к моему, и она поцеловала меня; ее поцелуй был сладким и быстрым, такие поцелуи заставляют вас мгновенно воспарить и в то же самое время оставляют самое жестокое разочарование.

Я не мог оторвать от нее взгляда: от ее глаз, ее нежных губ, я вдыхал тонкий аромат ее кожи и чувствовал ее дыхание. Я не мог устоять и обнял ее, осыпал ее поцелуями, нежными и страстными. Мы покатились по траве, растворяясь друг в друге; и в этом чудесном опьяняющем слиянии скользнули в тайную вселенную, где души соединяются в едином порыве, чтобы коснуться благодати.

Анна, прижимаясь к моей щеке, прошептала мне на ухо:

– В твоем романе все было правдой. Испуганный, эгоистичный и озабоченный своим имиджем человек, которого я знала несколько дней назад, умер вчера вечером на черной скале.

И крепко обняла меня.

Эпилог

Тринадцать месяцев спустя

Рио-де-Жанейро, Бразилия

Лежа на спине, совершенно голый под бесформенной голубой робой, Барри Кантор попросил в последний раз взглянуть на рисунок.

Он приподнялся, опершись на локти, и внимательно посмотрел на тщательно прорисованный портрет.

– Дайте мне зеркало, – попросил он.

– Это невозможно, оно не стерильно.

– Я не буду его трогать.

Медсестру послали за зеркалом и поднесли его к нему.

Он долго с любовью и даже какой-то ностальгией смотрел на свое отражение.

Затем отвернулся, лег и закрыл глаза.

Он не открыл их, когда на его лицо надели маску, и скользнул в туманные глубины, унося с собой навсегда образ безупречного лица, которое некогда было его лицом и больше не будет ему принадлежать.

* * *

В искусственном сне не бывает сновидений.

Кошмар обретает форму, когда сознание медленно выплывает из небытия, куда его погрузила анестезия. Он чувствовал тяжесть и слабость, все было как в тумане. Вокруг неприятно пахло. Очень неприятно.

Первое, о чем он подумал, было зеркало. Где у них тут зеркало?

Он пошарил вокруг, но не нащупал ничего, кроме матраса. Повернул голову, но окружающие предметы все еще были размыты.

– Дайте мне зеркало, – с трудом выговорил он.

Его слова потерялись в тишине комнаты.

Запах был отвратительный. Так пахло в комнате или его обоняние исказилось после операции?

Он собрал все свои силы и попытался сесть. Ему это удалось, и он замер на кровати на несколько секунд, зажмурив глаза, пытаясь восстановить зрение. Он чувствовал, что его качает.

Черт возьми, куда они дели зеркало?

В комнате было темно. Но постепенно он начал видеть отчетливее.

Комната была совершенно пустой… Ни мебели… Ни телевизора… Стены казались серыми… Серый пол… бетонный…

Это клиника в стране третьего мира или где?

Он ощутил приступ ярости, вспомнив о стоимости операции. Вас принимают в интерьерах, отделанных мрамором, пускают пыль в глаза в роскошных кабинетах, а сразу после операции бросают вас в подобном…

Его охватила тревога.

Мне нужно зеркало, немедленно!

Теперь он видел достаточно ясно. Он встал, сделал, шатаясь, пару шагов, потом обрел равновесие.

Что это за бред?

Это не было похоже даже на второразрядный отель, все было гораздо хуже. Сплошь серое, совершенно пустое, в удручающем состоянии и… грязное. Ужасно грязное.

Обезумев, он поднес руки к лицу, дотронулся до него, ощупал, очень бережно. И не почувствовал ничего необычного. И, кроме того… на нем не было никаких бинтов! Его надули, операции не было. Где-то в глубине души он даже был этому рад…

Потом он вспомнил, что не заплатил пока никаких денег. Хирург лишь попросил его паспорт в качестве залога.

Тут ему в голову пришло совершенно другое объяснение, и его охватил настоящий страх.

Он обшарил взглядом пространство вокруг себя, и все встало на свои места. Скорее форточка, чем окно, да еще и зарешеченная. В углу отверстие вместо унитаза, в ужасном состоянии. Узкая кровать, белье с желтыми пятнами…

Он бросился к двери из ржавого металла, покрытой отвратительными рисунками. Заперто.

Он стучал, звал, кричал, орал.

В центре двери открылось зарешеченное окошко. Он попытался посмотреть в него, но ничего не увидел.

– Куаль э о проблема?[20] – раздался грубый голос.

– Я хочу видеть директора!

– Диретор? Нао! Эсперар![21]

– Я не понимаю ни слова!

– Эсперар!

Окошко с грохотом закрылось, лязг металла эхом отозвался в пустой комнате, и Кантор услышал звук удаляющихся шагов.

– Эй, американо![22] – раздался голос.

А потом все стихло.

На несколько минут воцарилась тишина. А затем снова раздались шаги. Другие.

– Кьюдаду![23] – сказал кто-то снаружи.

Звук ключа в замочной скважине. Тяжелая дверь со скрипом повернулась на петлях, и потрясенный Барри Кантор увидел, как в комнату входит…

Гленн Джексон.

Дверь с грохотом закрылась за ним, ключ снова повернулся в скважине.

Гленн Джексон. Прямо перед ним, в коричневом, страшно измятом костюме.

Кантор инстинктивно попятился. Гленн сделал три шага вперед, сдержал гримасу отвращения, принюхиваясь и обводя взглядом комнату, а затем замер напротив него.

Некоторое время они не сводили друг с друга глаз в полной тишине.

Барри Кантор почувствовал, что силы ему изменяют.

Это был конец.

Конец всему.

Он отошел к стене и прислонился к ней спиной.

Джексон не двинулся с места, достал пачку сигарет из кармана пиджака и поднес одну из них к губам.

– Я выслеживал вас тринадцать месяцев. Тринадцать месяцев день за днем. Тринадцать месяцев без отпуска и выходных. Тринадцать месяцев я рыскал повсюду.

Он прервался, чиркнул спичкой и неторопливо прикурил сигарету.

– Месяц назад я чуть было не бросил свою затею, бюро этого потребовало. Они сказали, что прошел уже год, это стало слишком дорого обходиться. Но я знал, что найду вас, я всегда это знал. К сожалению, у меня не было выбора, мне пришлось остановиться.

Он затянулся и выпустил струю дыма, долгую, как последний выдох.

Он не спешил.

– В тот вечер я возвращался домой довольно подавленный. На станции, проходя мимо книжного киоска в ожидании поезда, я увидел фотографию Фишера на рекламном постере с презентацией его последней книги. Было забавно увидеть его вот так, поэтому я взял книжку в руки, пролистал ее, посмотрел, что написано на обороте… Это меня не слишком увлекло, я не из тех, кто много читает, так что я вернул ее. Но когда я клал ее на прилавок, обратил внимание и на другие книги. Его старые романы, которые тоже выставили в киоске. И мой взгляд упал на один из них. Как только я его увидел, то понял, что куплю его. Не могу сказать вам почему. Безусловно, из-за названия. Я начал читать его в поезде, это был детектив, он меня прямо захватил…

– И как же он назывался? – спросил Кантор.

Гленн очень медленно затянулся сигаретой. Он никуда не торопился, явно решив насладиться своей победой.

Барри скрестил руки на груди.

– Не стану рассказывать вам всю историю, – сказал Джексон. – Только финал. Герой романа – биолог, увлеченный латынью и…

– Латынью? Биолог?

– Да. Он выдает в среднем три латинских выражения в час, что всех изрядно раздражает. Короче, этот биолог преследует преступника на скалистом островке где-то у побережья Бразилии и в конце концов загоняет его в угол на вершине скалы, возвышающейся над морем. Этот преступник в ответе за пандемию, которая угрожает охватить весь мир и заразить человечество неизлечимым вирусом, созданным в лаборатории. Биолог не знает, что эта катастрофа случилась из-за его исследований, которые были украдены по причине его небрежности. И в последний момент, на скале, преступник говорит ему об этом. Узнав о своей причастности к катастрофе, герой не может прийти в себя. И тут он видит свое отражение на поверхности воды. Это зеркало его души, его доли ответственности в страшной общей трагедии. Отсюда и название романа. Противник пользуется этим моментом, чтобы столкнуть его в пропасть, и биолог разбивается о камни.

– Так что там с названием? – спросил Кантор.

Новое облачко сигаретного дыма.

– После его смерти один сыщик вбивает себе в голову, что должен найти преступника, и это длится больше года. Последняя сцена погони разворачивается во время карнавала в Рио, где сыщику удается его разыскать. Преступник был в маске, которая делала его неузнаваемым…

Джексон бросил окурок на пол и раздавил ногой.

– Забавно, не знаю почему, но, когда я отложил книгу, у меня вдруг появилось убеждение, что вы собираетесь изменить свою внешность. Кроме того, я понял, что это будет в Бразилии… Что-то типа предчувствия. Тогда я начал искать в этом направлении. После этого добраться до вас было не слишком сложно.

Он глубоко вздохнул с удовлетворенным видом:

– Процедура экстрадиции будет завершена на следующей неделе.

Барри Кантор был раздавлен. Он думал, что пятьдесят тысяч долларов, обещанные хирургу, станут достаточным основанием, чтобы сохранить все в секрете… Он мог бы заплатить вдвое больше и, возможно, был бы сейчас на свободе.

– Сколько вы выложили, чтобы разговорить эту крысу? – спросил Кантор. – В какую сумму обошлось это налогоплательщикам?

Гленн, улыбнувшись, покачал головой:

– Я долго с ним беседовал. Обо всем этом деле, об амазонских лесах… Я узнал, что в Бразилии тоже есть люди, которые любят природу…

Он подошел к двери и несколько раз ударил по ржавому металлу.

Тяжелая дверь заскрипела и открылась.

Он переступил через порог, а затем обернулся:

– Чуть не забыл: роман Фишера назывался «Интуицио». Биолог был латинистом, а на латыни «интуицио» означает «отражение в зеркале».

Примечания

1

Фишер (от англ. Fisher) – рыбак. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Рон Макгиннис (Ron McGinnis) – современный американский фотограф, наиболее известен работами, посвященными ковбойской теме.

3

Флашинг-Медоуз (англ. Flashing Meadows) – общественный парк в районе Квинс в Нью-Йорке. Озера, упомянутые выше, находятся на территории парка и называются Луговое и Ивовое (Meadow Lake и Willow Lake).

4

Образ действия (лат.).

5

«Пусть шоу продолжается» (англ.) – самая известная песня британской группы «Квин» («Queen»).

6

«Спритц» («Апероль Сприц») – имеется в виду популярный коктейль на основе итальянского аперитива «Апероль», игристого вина и содовой.

7

«Удаленное видение» (англ.).

8

SWAT (Special Weapons and Tactics) – специальное подразделение правоохранительных органов США, аналог российского СОБРа.

9

В 1920 г. организация называлась просто Бюро расследований (Bureau of Investigation). Нынешнее наименование было присвоено в 1935 г.

10

«Эй-ти-энд-ти» (AT&T, American Telephone and Telegraph Company) – американская транснациональная телекоммуникационная компания.

11

Яномами (в оригинале «Yanomani») – видимо, речь идет о большой группе индейских племен, известных как яномама (яномами, яномамо), живущих на севере Бразилии и юге Венесуэлы.

12

Шимпанзе по имени Чита – один из персонажей голливудских фильмов о Тарзане.

13

Джейн Паркер (Портер) – героиня романов и фильмов о Тарзане, его возлюбленная.

14

Morton Williams – небольшая сеть (16 магазинов) продуктовых супермаркетов в Нью-Йорке.

15

NYPD (New York Police Department) – полицейский департамент Нью-Йорка.

16

«Карнивал корпорейшн» («Carnival Corporation») – транснациональная круизная компания, одна из крупнейших в мире.

17

«Блэкстоун» («Черный камень», англ.) – крупная американская инвестиционная компания со штаб-квартирой в Нью-Йорке на Парк-авеню.

18

«Амазон Вотч» («Amazon Watch») – неправительственная организация, созданная в 1996 г. для защиты дождевых лесов Южной Америки и прав коренных народов бассейна Амазонки.

19

Коллективный эгрегор – душа вещи, «ментальный конденсат», порождаемый мыслями и эмоциями людей и обретающий самостоятельное существование.

20

В чем дело? (порт.)

21

Директора? Нет! Жди! (порт.)

22

Эй, американец! (порт.)

23

Внимание! (порт.)

Content

Лоран Гунель
Интуицио

От автора

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Эпилог

Примечания