Лоран Гунель

Сокровище, которое дремлет в тебе

Laurent Gounelle

Et tu trouveras le tresor qui dort en toi

© Kero 2016

© О. И. Егорова, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство Иностранка®

* * *

Моей сестре Софии

Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их.

Евангелие от Матфея, 7: 14

Часть первая

И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего.

Послание к римлянам апостола Павла, 12:2

1

Положив трубку, Алиса не смогла сдержать довольной улыбки. Потенциальный клиент в Катаре включил консалтинговую компанию, в которой она работала, в предварительный список. Негласный конкурс был объявлен еще шесть месяцев назад. Катарское международное рекламное агентство искало западного партнера, чтобы восстановить позитивный образ своей страны и заставить забыть о подозрениях, связанных с финансированием исламских террористов.

Всего было отобрано пять компаний: две американские, одна испанская, одна немецкая и одна французская. То есть шансы на победу оценивались один к пяти, но Алиса твердо верила в успех.

Она со вздохом потянулась, откинувшись на спинку кресла и развернув его к огромному окну кабинета. В оконном стекле отразилась деловая женщина в строгом костюме, с которым явно не вязались длинные, непокорные каштановые кудри. Алиса погасила настольную лампу, и отражение исчезло. На пятьдесят третьем этаже башни Монпарнас[1] ты чувствуешь себя так, будто висишь в небе, в вечернем темнеющем небе, где неуверенно тают несколько облачков. А под ногами, насколько хватает глаз, раскинулся город – живой, переливающийся огнями, что вспыхивают один за другим в тысячах домов, где живут миллионы людей. В этот час, когда все возвращаются из офисов, дороги запружены машинами, а по тротуарам ползают ничтожные черные точечки. Алиса с улыбкой глядела на толпу. На тех, кого надо было убеждать, чьи вызовы принимать, чье раздражение ощущать… Пройдя тренинг Тоби Коллинза по личностному развитию, она обрела уверенность в себе и научилась получать удовольствие от работы даже в напряженной атмосфере конкуренции.

Она снова вздохнула и расслабилась. Тео сейчас дома, с няней. Поль, как всегда, вернется поздно. Наверное, она уже будет спать, когда такси высадит его у порога дома. Чем жили бы ночные таксисты, не будь поздних возвращений из адвокатских контор?

Скорее бы отпуск, подумала она. Побыть бы хоть недолго всем вместе. Если ее группа получит катарский контракт, ей наверняка повысят зарплату. Или выпишут крупную премию. И не надо от этого отказываться. Ведь тогда они смогут позволить себе отправиться в длительное путешествие всей семьей. А почему бы не махнуть в Австралию? Австралия… мечта ее юности, которая так и не осуществилась.

Зазвонил телефон. Это отец.

– Я в офисе, папа.

– Милая, ты приедешь в Клюни на выходные?

– Конечно приеду.

– Хорошая новость! И Поль тоже приедет?

– Если не будет много работы вроде объезда клиентов во Френе или Флери-Мерожис[2]. И если согласится пропустить субботние занятия рисованием. Не считая тюрем, это его единственная страсть.

– Передай ему привет, – со смехом сказал отец. – Да, кстати, я сегодня утром встретил Жереми. Выглядел он скверно. Его мать очень волнуется и постоянно мне об этом говорит. Если на выходных тебе удастся его хоть немного поддержать, она будет рада.

Жереми скверно выглядит? Интересно… В прошлый приезд в Бургундию на выходные она ничего такого не заметила. Жереми… Стройный, с белокурыми, чуть потемневшими со временем волосами, тонкими и нежными чертами лица, с огромными голубыми глазами, которые всегда светились добротой. Они вместе выросли в Клюни… Играли в догонялки на развалинах аббатства и без конца на что-нибудь спорили, причем награда выигравшему назначалась всегда одна и та же: поцелуй в первый день Нового года. На винограднике во время сбора урожая они помирали со смеху, спрятавшись ото всех и уплетая ягоды, вместо того чтобы их собирать. В девять лет они впервые поцеловались, едва соприкоснувшись губами. Инициатива исходила от Алисы, Жереми при этом покраснел, как помидор с огорода дядюшки Эдуарда. Они мечтали вместе отправиться в путешествие на другой конец света, туда, где все ходят вверх ногами, в Австралию. Прямо в Австралию…

Бедняга Жереми, как грустно, что у него что-то не ладится. Все очень удивились, когда он вдруг принял настолько радикальное решение, ведь с учебой у него проблем не было, все шло как по маслу. Магистратура была у него практически в кармане, и вот так все бросить и сделать крутой вираж…

Жереми. Она всегда могла на него положиться, особенно в ту пору, когда из жизни ушла сначала ее мать, а потом лучшая подруга. Это случилось за несколько лет до знакомства с Полем. Долгий траур повлек за собой настоящий экзистенциальный кризис, и Жереми тогда очень ей помог – ангельским терпением и умением выслушать.

И теперь ей хотелось сделать что-то для него. Но как ему помочь?

Она снова глубоко вздохнула, глядя на снующую внизу толпу. Ее специальность – связи с общественностью в условиях кризиса, а не психотерапия.

* * *

Тяжелые ворота заскрипели, не желая открываться. Жереми протиснулся между створок, и те захлопнулись с мрачным стуком, достойным тюремных ворот. Он повернул направо по узкой улочке Нотр-Дам и вдохнул свежий воздух погожего мартовского дня. В лучах солнца бурые камни мостовой золотились у него под ногами.

На углу улицы Сент-Одиль мрачное здание налогового управления, казалось, дремало за зарешеченными окнами. Рядом, у табачного киоска, в ожидании новой партии лотерейных билетов, уже собралась очередь человек в десять. Сначала налог обязательный, а потом – добровольный.

Жереми вышел на главную улицу маленького городка Клюни, носящую имя Ламартина, с ее фасадами пастельных тонов и яркими витринами. На террасе ресторана «Насьон» он машинально насчитал тридцать шесть человек, потягивающих кофе. «Кофе, – мелькнуло у него в голове, – поддерживает разум в тонусе, но не пробуждает его».

Чуть поодаль, в очереди за лотерейными билетами в другом табачном киоске, еще четырнадцать человек собирались рискнуть и попытать счастья, чтобы хоть как-то улучшить свою жизнь.

Еще двадцать два покупателя Жереми насчитал у колбасника Дюпакье. Из его заведения доносились столь острые, возбуждавшие аппетит запахи, что, наверное, соблазнились бы даже вегетарианцы. Еще человек десять в ресторанчике «Корзина путника» смаковали сыры, потягивая вино.

Он повернул назад и снова двинулся вверх по улице. Лучи утреннего солнца освещали резные пилястры, капители романских фасадов.

Много посетителей было и у Вольфа, прекрасного оптика, и все они, несомненно, стремились улучшить зрение. Однако станут ли они от этого зорче видеть свою жизнь?

За столиками на террасе кондитерской Жермена, слава о которой гремела даже за пределами горного хребта Божоле, сидели тридцать четыре посетителя. Жереми улыбнулся. «Человек, – подумал он, – предается чревоугодию, когда его душа мечтает только о том, как бы угодить телу».

Он свернул по улице Мюнисипаль к аббатству, мимо Центрального кафе, отделанного в стиле бель-эпок, где в зале и на террасе насчитал двадцать восемь клиентов. Но еще больше любителей пропустить стаканчик оказалось в «Винных погребах аббатства». Дойдя до площади перед аббатством, он обогнул просторную террасу «Кондитерской Норд», битком набитую народом (там толпились по меньшей мере семьдесят посетителей), прошел по улице 11 Августа 1944 года, по улицам Мерсьер и де ла Барр. Туристическое агентство обещало своим клиентам райские угодья, что снова вызвало у Жереми улыбку.

А напротив располагался популярный винный погреб под названием «„С удовольствием“, – говорит вино». Странная игра слов, ведь речь идет о напитке, изменяющем состояние сознания, ничуть его не возвышая.

Через несколько метров открылась освещенная солнцем площадь. На паперти собора болтали немногочисленные прихожане. Он поздоровался с ними и толкнул обитую кожей дверь. Та отворилась с глухим шипением, и Жереми вошел в прохладу церкви.

Сумрак внутри был пронизан запахом сырого камня и ладана. По боковому нефу он направился к клиросу, и шаги его совсем не нарушили царившей здесь тишины. Войдя в ризницу, он немного постоял в полумраке. Зазвонили колокола, он вслушивался в перезвон, пока последний звук не погас под высокими каменными сводами. Затем он медленно подошел к алтарю и оказался перед прихожанами. Колонны устремлялись к стрельчатому своду, увлекая взгляд и душу ввысь, выстраиваясь в единую линию с угловыми арками по всей длине нефа. Все в церкви казалось огромным, и это гигантское пространство чудесным образом настраивало на торжественный лад. Боковые нефы и даже середина центрального тонули в полумраке, но стоило поднять глаза, и открывался ослепительный свет, заливавший своды почти нереальным сиянием.

Жереми опустил глаза и перевел взгляд на свою паству.

Двенадцать.

На стульях разместились двенадцать человек.

Жереми начал мессу.

2

После службы Жереми проводил прихожан до паперти. Солнце отражалось в старых, неплотно прилегающих камнях мостовой и освещало фасады средневековых домов.

Две пожилые дамы обступили священника, чтобы обсудить благотворительные мероприятия. Потом подошел Виктор, старый винодел на пенсии, и протянул футляр:

– Вот, отец мой, возьмите, хочу вам это подарить.

Виктор по прозвищу Шателен, то есть «владелец замка», был в Клюни личностью известной. Его издалека узнавали по величавой походке, старомодному твидовому пиджаку, четкой лепке лица и пышной седой шевелюре а-ля Караян[3]. Теряя слух, он компенсировал этот изъян властной осанкой, за которой угадывалось природное благородство. Он был невысок, но поэтому дороден, всегда занимал много места.

Жереми открыл футляр:

– Часы?

– Не подумайте, что это что-то значит! Просто я заметил, что у вас нет часов.

– Но это очень красивые часы…

– Как-как?..

Друг старика, Этьен, хотя и сильно заикался, сразу пришел на помощь. Этьен был маленький, щуплый, его лицо с мягкими чертами обрамляли волосы цвета слоновой кости, зачесанные набок, а в глазах светилась глубокая доброжелательность. Невероятная парочка глухого и заики была не такой уж нелепой: заикание Этьена резко уменьшалось, когда ему приходилось говорить так, чтобы Виктор его услышал.

– Господин аббат сказал… что они… о… оч… чень красивые! – крикнул он приятелю прямо в ухо.

– А… французские… сделаны во Франш-Конте[4]. Одна из последних моделей.

Когда-то Этьен работал на винодельне Виктора, но годы постепенно сгладили разницу в положении. Выйдя на пенсию, Виктор стал позволять приятелю говорить ему «ты». Иногда Шателен взрывался по пустякам и вымещал гнев на Этьене. Но тот только посмеивался, не принимая всерьез выходок бывшего патрона. Оба давно уже породнились: старшая дочь Шателена вышла замуж за сына Этьена. В старые времена вино у Виктора получалось чуть с кислинкой, и злые языки намекали на плохо вымытые бочки, однако в ту эпоху французы еще пили много вина, продавалось оно хорошо, не то что сегодня. Теперь такое производство вряд ли бы выжило. Дети немало потрудились над его улучшением и добились хороших результатов. Вино высоко ценят в регионе, хотя известность распространяется не дальше Макона.

– Очень мило с вашей стороны, – сказал Жереми, повысив голос, чтобы старик услышал.

– Я их купил на улице Мерсьер, у Прадия. Этот часовщик еще помнит, как разобрать механизм, чтобы починить часы.

– Здравствуйте, святой отец, – в один голос сказали Жермена и Корнелия.

Эти старушки так любили сплетничать, что их прозвали Две Ханжи. Быстроглазая Жермена, с крупным крючковатым носом и черными волосами, обожала длинные юбки-брюки из темного бархата и носила их с белыми носочками, которые гармонировали с корнями волос. Корнелия благодаря тихому нраву и скромной внешности просто сливалась с пейзажем: волосы красила в желтовато-бежевый цвет и носила бежевый кардиган, длинную бежевую плиссированную юбку и кожаные мокасины такого же цвета с отделкой зубчиком. Но иногда она позволяла себе нотку смелой фантазии: повязывала волосы зеленой бархатной лентой.

Жереми поздоровался с дамами и вернулся в церковь. Проходя по нефу, он снова оглядел пустые скамьи, зашел в ризницу, снял епитрахиль и ризу. Тут он услышал почти бесшумные шаги и шорох ткани. Это была одна из монахинь, что жили в крыле дома священника. Жереми подошел к ней и протянул футляр с часами.

– Продайте часы и раздайте деньги бедным, – сказал он.

Монашка взяла футляр и улыбнулась.

Он вспомнил, как Кюре из Арса[5] в девятнадцатом веке пустил на благотворительность полученные в подарок часы. Узнав об этом, даритель принес еще одни, потом другие, пока не понял, что кюре все равно их себе не оставит. Тогда он решил просто одолжить ему часы – и был очень рад, когда увидел, что кюре их носит. Жереми считал Кюре из Арса своим наставником.

По узкой винтовой лестнице он поднялся на колокольню и вышел на открытую площадку под куполом. Жереми часто приходил сюда, чтобы побыть одному и перевести дух. Он уселся на каменный бортик. Пахнуло свежим запахом деревьев. Отсюда открывался чудесный вид на крыши Клюни со старой потемневшей черепицей, которая отливала темно-красным, как плоды пассифлоры. Черепица была разная, попадалась и плоская, и даже круглая, что говорило о близости юга. И все это великолепие оттенков красного контрастировало с сияющей синевой неба. С высоты можно было разглядеть лесистые склоны холмов, окружавших средневековый город.

Двенадцать человек…

Он молод, вся жизнь впереди, а он посвятил ее мессам… для дюжины верующих. Жереми глубоко вздохнул. В мечтах он видел себя пастырем, который пробуждает души людей, насыщает пищей духовной, ведет к радости… Двенадцать человек… И тут же упрекнул себя за эту мысль: не гордыня ли побуждает его жаловаться? Разве он не представлял себя в окружении полного зала верующих? Жереми покачал головой. Нет, его искренность была настоящей, побуждения – чистыми. Это призвание свыше. Но как осуществить свое призвание, если нет паствы? Двенадцать прихожан, в основном стариков и старушек, половина ходит в церковь по традиции, а другая – из суеверной боязни смерти.

Жереми проследил глазами за полетом птицы: она пронеслась над крышами и исчезла за колокольней аббатства, глядящей в синее небо. Аббатство… Вернее, то, что от него осталось. Большая его часть сильно пострадала во время Революции, а потом служила для крестьян каменоломней… А ведь встарь монастырь входил в число самых почитаемых в христианском мире. Он принадлежал ордену бенедиктинцев, имевшему в подчинении тысячу двести аббатств и приоратов, около десяти тысяч монахов по всей Европе. Аббат обладал огромным влиянием и повиновался напрямую Святому престолу, к тому же многие папы происходили из Клюни. И что от этого осталось сегодня? Дюжина верующих в церкви, рассчитанной на четыре сотни прихожан.

Жереми втянул в себя свежий воздух. Далеко внизу виднелись крохотные фигурки, снующие по торговой улице и переулкам. Он долго всматривался в прохожих. Как бы он хотел пробудить все эти души, лишь бы они пришли к нему! Но тут нужно озарение, догадка о том, что, кроме денег, видеоигр, шопинга, секса и телика, в мире существует что-то иное… Неужели это еще возможно? Ему казалось, будто он один из последних верующих в мире, где религия вот-вот исчезнет. Мотивация угасла, его подавляло ощущение собственной никчемности.

Иногда Жереми вспоминал о поездке на угольную шахту. В то время он еще учился в магистратуре, изучая проблемы устойчивого развития производства. Директор шахты не понимал, что защищает энергетику прошлого. Он вел себя так, словно в мире ничего не происходит, говорил о работе, будто не знал, что и клиентов, и рабочих у него становится все меньше и меньше, что шахту скоро уничтожат. Жереми тогда стало его жалко. А теперь он спрашивал себя, не оказался ли сам в сходном положении? Ну, разве что уголь вреден для людей, и когда шахтеры, проведя весь день под землей, поднимаются наверх, они черны с головы до ног. Так что закрытие шахты можно считать прогрессивным явлением. Но ведь духовность пробуждает людей, устремляет их вверх. Если и она пропадет, что же останется?

Жереми тяжело вздохнул, чувствуя, что силы его на исходе. Он окончательно пал духом и даже был готов с этим смириться. Но в глубине души появилось предчувствие: именно из такой тьмы рождается свет.

3

Дверцы шумно захлопнулись за соседкой снизу, и лифт стал спускаться дальше. Ослепительная блондинка выглядела чересчур ухоженной. Алиса в ярости провожала глазами светящиеся номера этажей, стиснув маленькую ручку сына. Вот почему Поль так улыбнулся этой бабенке? Легко быть красивой, когда не надо возиться с ребенком, зато можно ползарплаты тратить на шмотки и каждое утро полтора часа накладывать макияж. А муж в эту западню и попался. Невыносимо…

На первом этаже дверцы раскрылись. Красотка закинула на плечо сумочку «Гуччи», ее высокие каблучки зацокали к выходу. Алиса потащила к стоянке такси дорожную сумку «Delsey» и сына. Поль шел следом с чемоданом в одной руке и мобильным телефоном в другой, на ходу просматривая новости и письма.

Спустя два часа они приехали к отцу Алисы в Клюни и оставили у него машину, взятую напрокат на вокзале скоростных поездов в Маконе. Отец жил в доме, построенном в восемнадцатом веке, с высокими окнами с белым переплетом, разделенным на квадратики, и зелеными ставнями в стиле прованс. Красивый бледно-розовый фасад утопал в глициниях. Тео подбежал к двери и принялся увлеченно звонить. Дед открыл, и мальчик прошмыгнул у него под ногами.

– Качели его интересуют больше, чем я, – усмехнулся старик. – Ну как, хорошо доехали?

Алиса обняла отца, Поль пожал ему руку. Приезжая в гости, Алиса каждый раз радовалась, что он такой безмятежный, – а ведь лет ему было немало. Ясное, светлое лицо отца покрывали мелкие морщинки, которые так славно расходились от синих глаз и тянулись к легким седым волосам.

Все вошли в дом и поздоровались с Мадлен, матерью Жереми, сидевшей с чашкой чая в руке. Поль понес наверх багаж.

– Пожалуй, мне пора, – поднялась Мадлен. – Вам надо побыть всей семьей.

– Нет, что вы, оставайтесь! – удержала ее Алиса.

– Не хочу досаждать вам своими россказнями. Я поделилась с твоим папой тревогой за Жереми. Знаешь, я за него так беспокоюсь…

Она направилась к двери.

– Папа мне передал в двух словах.

У порога Мадлен обернулась и грустно улыбнулась Алисе:

– Подумать только, он ведь разрывался между любовью к Богу и страстью к тебе… К тому же поклонялся тебе, как богине! Если бы Жереми выбрал тебя, с ним бы этого сейчас не случилось.

Ошеломленная Алиса смотрела ей вслед.

– Выпьешь чайку, милая? – крикнул из гостиной отец.

– Сейчас иду!

В голове мелькали события давних лет. И тут Алиса смутно припомнила: точно, Жереми вправду пытался за ней ухаживать, довольно неловко… Она очень дорожила старой дружбой, поэтому не стала играть его чувствами и не оставила другу никакой надежды. Жереми, казалось, воспринял такое отношение спокойно, без особых эмоций. Дружба продолжалась, как ни в чем не бывало. Тогда она приняла это за мимолетное увлечение. В юности легко влюбляются во всех, кто очутится рядом. Она и представить себе не могла, насколько у него все серьезно. Когда же это произошло? Наверное, перед поступлением Жереми в семинарию.

Алиса нервно закусила губы. Она вспомнила о своей скорби, о жизненном кризисе, который пережила сама. Это случилось вскоре после их объяснения. Тогда Жереми подставил ей плечо, выслушал, поддержал, словно не было несчастной любви.

– Иди сюда, милая, все готово.

– Спасибо, папа.

Алиса машинально поднесла чашку к губам и обожгла язык. Как же она слепа… Раньше не замечала чувства Жереми, теперь не видит его тоски. Они встречались каждые выходные в Клюни – и она ничего не улавливала. Профессиональные заботы вынудили ее отвернуться от самых близких друзей.

Алиса вдруг почувствовала себя эгоисткой. А с какой теплотой он принял ее мужа… Сердце у нее сжалось. Да, Жереми – просто святой человек. Она тоже должна ему помочь, сделать хоть что-то, чтобы ему стало легче.

Он это заслужил. И она перед ним в долгу.

* * *

– Куда ты меня везешь? – улыбнулся Жереми. – Я не привык, что людей похищают на выходе из храма.

Маленький красный «пежо», взятый напрокат, быстро выехал из Клюни и покатил по шоссе, соединяющему департаменты.

– В Шапез, в «Сен-Мартен».

– Мы едем в Шапез, чтобы просто пообедать?

– Да, это не на краю света, всего четверть часа езды. Там поспокойнее, чем в Клюни, где все тебя знают.

– А твоя семья присоединится?

Алиса покачала головой:

– Поль остался дома. Он учит Тео рисованию, это его единственная страсть, кроме права разумеется.

Вскоре маленький автомобиль уже мчался между лесистыми холмами с виноградниками на склонах. Алиса опустила стекло, и в салон ворвался напоенный чудными запахами воздух.

Они припарковались в живописной деревне и направились к ресторану «Сен-Мартен», что стоял напротив романской церкви с великолепной четырехгранной колокольней. Шапез был настоящей старинной деревней с каменными домами, крытыми черепицей нежных тонов. Многие строения украшали башенки и галереи, вокруг разрослись глицинии и бигнонии.

– Ты часто сюда приезжаешь? – спросил Жереми.

– Очень часто. Обожаю этот ресторан!

Они уселись на террасе и сделали заказ.

Им сразу принесли изысканное белое вино. В Бургундии принято пить аперитив.

Алиса подняла бокал:

– За грех чревоугодия, который мы совершаем сегодня!

Они чокнулись, Алиса отпила глоток. Ммм… Божественно.

– Лучше, чем церковное вино, правда?

Жереми в ответ только улыбнулся.

Воцарилось молчание.

– Я встретила твою маму…

Никакой реакции.

– Она… знаешь, она очень беспокоится о тебе, – сказала Алиса.

– Мамы всегда волнуются.

Тишина.

На другой стороне улочки прозвонил колокол, звук медленно затихал. В деревне было настолько спокойно, что казалось, будто время остановилось. В конце марта воздух еще был свежим, но солнце нежно согревало лица, светлый камень колокольни и арки фасада.

Алиса помолчала и ринулась, как в омут:

– Я тоже беспокоюсь о тебе.

– У меня все хорошо, – поспешно ответил он.

Она хмыкнула:

– Жереми, не нужно быть психологом, чтобы понять, что все не так уж хорошо.

Поначалу Жереми отмалчивался, но Алиса мало-помалу его разговорила. Он не выдержал и рассказал о своей беде: в приходе осталось так мало верующих, что служение теряет смысл. Поле деятельности кюре сузилось до столь смехотворных размеров, что он чувствует себя бесполезным. К тому же наставления Христа не достигают цели – прихожане вовсе не следуют им в повседневной жизни.

Алиса могла только посочувствовать напастям друга: кто же сможет продолжать пастырское служение, если оно не приносит плодов?

Когда он наконец излил душу, наступило долгое молчание. Церковь напротив ресторана казалась уснувшей, хотя солнце ярко освещало ее.

– Я могу кое-что сделать для тебя, – начала Алиса. – Если ты согласен, я готова полностью пересмотреть твою маркетинговую стратегию. Это моя работа.

– Мою маркетинговую стратегию?!!

Он чуть не поперхнулся.

– Это не ругательство, знаешь ли…

– Дело касается церкви, Алиса, а не предприятия. Мне нечего продавать.

– Я просто изучу, как ты говоришь с людьми, и посмотрю, как твои слова можно адаптировать к их ожиданиям.

– К их ожиданиям? – переспросил он отчужденно.

– Послушай, точно существует средство расшевелить людей, как-нибудь иначе их зацепить.

Жереми поднял бровь и грустно усмехнулся:

– Я тронут твоей добротой, но как ты надеешься помочь в вопросах, в которых сама ничего не смыслишь? Ты даже в Бога не веришь…

Алиса хмыкнула.

– Никаких проблем, – солгала она. – Я привыкла вторгаться на неизведанные территории. В этом суть моей работы. Надо только знать несколько приемов. Нет ничего проще.

По его виду она поняла, что он сомневается, и вдохновенно продолжала:

– Ты что, думаешь, я специалист по лапше? По пастам для тартинок? По автомобилям? Нет! Но это не помешало мне помочь «Финдусу»[6] во время скандала с лапшой быстрого приготовления, проконсультировать «Ферреро»[7], когда нашли фталаты в «Нутелле», и поддержать «Фольксваген» в деле об опасных выхлопах.

– Спасибо, что отнесла меня к разряду безнадежных случаев.

Алиса через силу улыбнулась, взяла бокал и отпила глоточек, не сводя глаз с Жереми.

– В любом случае, – продолжал он, – все твои примеры связаны с продажей продуктов, с чем-то ощутимым и реальным. Не думаю, что ты разбираешься в умозрительных вопросах. А ведь духовное не имеет ничего общего с материальным.

Алиса почувствовала себя оскорбленной до глубины души. За кого он ее принимает? Она годится лишь для возни с пастой для тартинок?

Это она-то, гордая ролью консультанта, которую так уважают коллеги… Каждый день она находит самые эффективные формулировки для тысяч клиентов, ведет переговоры о масштабном международном контракте…

– Напомни, сколько у тебя прихожан?

Он бессильно пожал плечами:

– Ничего уже не поделаешь. Мое дело пропащее, все потеряно.

Алиса ощутила себя ребенком, верившим, что сможет переплыть озеро, а ему объяснили, что это полная чушь.

Последний раз ей предсказывали неудачу, когда она начала работать стажером. Она отважилась сформулировать предложения для клиента, хотя ей полагалось всего лишь составлять краткие отчеты по совещаниям. Ее вежливо поставили на место: предложение не имеет под собой почвы, клиенту оно не понравится. Алиса принялась настаивать, поскольку была уверена в ценности своих идей, и выдержала настоящий бой за право представить их клиенту. И тот не только поддержал, но и быстро применил эти предложения, что принесло ему немалую выгоду. Тогда из стажеров ее перевели в сотрудники с бессрочным договором.

«Не думаю, что ты разбираешься в умозрительных вопросах…»

В это трудно поверить…

– Дай мне пару месяцев, и я найду способ удвоить количество твоих прихожан!

Жереми поднял глаза:

– Не знаю, как у тебя это получится, да и потом… Что двенадцать, что двадцать четыре – дела не меняет.

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Сто! Ты обязуешься следовать моим советам, и я приведу в церковь сто прихожан!

Он печально вздохнул:

– Алиса, ты во власти иллюзий, это невозможно. Здесь все не так, как в мире бизнеса. Деловые стратегии в церкви не работают.

Чем больше он сомневался в ее словах, тем сильнее ей хотелось показать свои таланты.

– Спорим, что мне это удастся?

Он ничего не ответил.

– Так что, спорим или нет?

– На что я буду спорить? На пожертвования в моей церковной кружке?

Она одарила его самой очаровательной улыбкой:

– На поцелуй в первый день грядущего года.

Он мечтательно улыбнулся и пробормотал:

– Договорились.

Алиса заказала еще вина, и они чокнулись.

Она отпила глоток, довольная, что все-таки его убедила.

Теперь ей предстояло засучить рукава. Она и понятия не имела, как ко всему этому подступиться, ведь эта сфера деятельности была совершенно новой. А поражение будет огромным, и Жереми его предсказал. Но главная проблема крылась в другом.

Как же себе в этом сознаться?

Она отхлебнула вино.

Алиса была настоящей атеисткой, не выносила ничего, связанного с религией, приходила в ужас от церковных сувениров. Когда она переступала порог храма, ей становилось просто дурно.

4

Так, сначала надо познакомиться с той самой книгой, только чтобы точнее узнать, о чем идет речь. Но листать ее в автобусе, у парикмахера или дантиста, а тем более в конторе все же не получится. Читать буклет или досье клиента – обычное дело, никаких проблем. А вот вытащить на людях Библию – это будет странно, даже немного стыдно…

Тогда она придумала, что сделать. Если отсканировать обложку книги, из тех, что Поль каждый вечер притаскивал домой, и подогнать по формату, то получится отличная суперобложка, этакий камуфляж.

В понедельник надо было досидеть в бюро до семи часов, хотя дел у нее не было. Алиса вытащила из сумки ярко-красную книжку издательства «Даллоз» с броским белым названием «ГРАЖДАНСКИЙ КОДЕКС». На самом видном месте бросалась в глаза цитата из Статьи 716: «Клад принадлежит тому, кто нашел его на своей земле…» Внутри иллюзия тоже была полной: такие же тонкие страницы, текст набран в две колонки мелким шрифтом. Чтобы обнаружить подмену, надо было вчитаться в то, что скрывалось под обложкой: Высший Закон заменяет все законы.

Спустя час, облокотившись на стол и впившись глазами в книгу, Алиса на грани отчаяния кусала губы. Если бы она сама не решила помочь Жереми, то расхохоталась бы, настолько текст показался ей гротескным. Удручающе гротескным. Да это просто сплошная ахинея без конца и без начала, скопище невыполнимых, просто нелепых заповедей… Черт побери, как же она сдержит слово?

Блаженны вы, когда будут поносить вас, – сказал Иисус.

Как же так? Выходит, тебя оскорбляют, а ты от этого млеешь? Всю жизнь только о том и мечтал?

Блаженны нищие духом.

Что верно, то верно: зачем до двадцати пяти лет потеть на факультетской скамье, укрепляя дух, если для счастья он не нужен? К тому же и так хорошо известно: если ты с головой не дружишь, никто не будет тебя использовать, не станет над тобой смеяться…

Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую.

Ага, конечно… И как это она раньше не додумалась?

Всякий, возвышающий сам себя, унижен будет.

Ну прямо как при последней школьной реформе.

Богатый не войдет в Царство Небесное, пока богат…

«Только лишний повод разбогатеть, – решила Алиса. – Я вовсе не тороплюсь на небеса! Короче: чтобы быть счастливым, надо быть дурнем, позволять себя оскорблять, не возражать, когда тебе наступают на ноги, унижаться и срочно стать бедным. Целая программа».

Прежде нежели был Авраам, Я есмь.

Авраам был, а я есмь???… Да, грамматика и спряжения – явно не его конек.

И будут два одной плотью…

И с математикой тоже нелады.

Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе.

А это что-то вроде кровосмесительного совокупления улиток-гермафродитов.

Когда вы обнажитесь и не застыдитесь и возьмете ваши одежды, положите их у ваших ног, подобно малым детям, растопчете их, тогда вы увидите Сына Того, Кто жив…

Он что, хотел открыть клуб нудистов? Тогда почему так осуждали кардиналов, которых в прошлом году застали голышом в гейской сауне в Риме?

– У тебя затруднения в юридических вопросах? – спросил Рашид, коллега Алисы, который делил с ней кабинет.

– Это нужно для клиента.

– И с чем ты столько возишься?

– Да так, с одним старым приемом последнего рывка в конце забега.

– Как в Шаранте, что ли? Я через это прошел. У меня так было, когда я ишачил на «Дюралекс»[8], знаешь, эти модели бокалов, которые лет сорок не меняются. Так вот, хуже всего техническая документация. Лучше загодя выправлять опасную ситуацию, так интереснее, даже возбуждает. А сколько лет этому приемчику?

Алиса хмыкнула:

– Да около двух тысяч.

– Ого! Да твои шарантские штучки давно мхом поросли!

Алиса через силу улыбнулась и снова уткнулась в книгу.

Любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас…

В этот момент в кабинет вошел Арнольд, ответственный за учет финансовых операций с клиентами. Арнольд принадлежал к породе людей «я всегда прав», общаться с ним было неприятно. Синеглазый брюнет, он мог бы даже считаться красавцем, если бы не несносный характер, который его портил.

– Вы напортачили в декларации времени грузоперевозок «ИКЕА», – сказал он.

Алиса подняла глаза. Они с Рашидом месяца два корпели над скандалами в «ИКЕА», особенно когда было продано шесть тысяч шоколадных тортов, в которые попали частицы фекалий.

– Как так?

– Вы декларировали наезженные километры за те дни, когда не были выставлены почасовые счета, – заявил он с мерзким презрением.

Алиса и Рашид озадаченно переглянулись.

– Километры в день декларируют тогда, когда их наматывают, – заметил Рашид.

– Да ну? Значит, вы указывали наезженные километры в дни, когда не работали с клиентом? Но это нелогично.

«Это нелогично» Арнольд говорил по любому поводу – ради того, чтобы сделать из вас идиота.

Алиса сосредоточилась на тексте, чтобы не врезать ему как следует.

Благословляйте проклинающих вас.

– Лично я ничего не знаю, – ответил Рашид. – Может, кто-то выехал пораньше, чтобы успеть на утреннюю встречу?

– Ничего не знаешь… ничего не знаешь… А я тогда откуда узнаю?

Алиса проследила глазами, как он в ярости уходит, и тихо прочла:

– Молитесь за обижающих вас и гонящих вас.

– Что ты сказала? – фыркнул от смеха Рашид.

– Это Иисус говорит… в тексте. Ты не поймешь.

– Милая моя, Иисус – один из пяти великих пророков ислама.

Вот тебе и на! Этого только не хватало! В наше время это, конечно же, лучший из аргументов, чтобы поправить дела…

– Представь на минуту, – продолжил Рашид, – весь день возишься со счетами, по сути выполняя работу за Арнольда. Вот где настоящий ад! Когда у тебя шеф – Арнольд…

– Заметь, приходится любоваться на целую команду таких же придурков. Чокнуться можно!

Рашид согласно кивнул:

– Ага, он еще рекрутер никудышный.

Иисус тоже был никудышным рекрутером, подумала Алиса. Из двенадцати завербованных им апостолов один вообще ничего не соображал и в конце концов от него отрекся. Второй предал, а остальные разбежались, как воры, когда запахло жареным. Ни один не остался верен… И лидером он тоже не был – без конца жаловался, что не удается передать веру даже своим апостолам.

Алиса закрыла Писание и резко отодвинула его. Она совсем растерялась. Впервые за всю карьеру она почуяла, что столкнулась с невыполнимой миссией.

Рашид начал кому-то названивать. Она со вздохом развернула кресло к застекленной стене. Из серого океана парижских крыш то там, то здесь взмывали вверх колокольни, последние остатки агонизирующей религии. Странно, в глубине души она ощущала привязанность к соборам, хотя терпеть не могла в них заходить. И дело не в интересе к архитектуре. Несомненно, это был пережиток цивилизации, к которой она тоже принадлежала.

Алиса снова глубоко вздохнула. Если собрать волю в кулак, набраться смелости и мобилизовать все профессиональные знания, может, что-нибудь да получится? В конце концов, удалось же вернуть посетителей в рестораны «ИКЕА» после того, как их угостили шоколадным тортом с какашками!

5

Возвеселитесь!

Возвеселитесь!

Сидя на скамье в соборе Нотр-Дам-де-Клюни, Алиса с трудом сдерживала хохот, который всякий раз накатывал на нее при звуке церковных песнопений. От напряжения даже свело ребра.

Злоязычные ханжи Жермена и Корнелия, в нелепой одежде, напоминавшей и католиков-версальцев, и палачей 1793 года, выводили хором:

Радостью буду радоваться о Господе,

Возвеселится душа моя о Боге моем!

Так, надо отдышаться, чтобы приступ судороги прошел, скорее отдышаться. Вбирать воздух надо потихоньку, короткими вдохами, ведь если раздуть легкие сразу, то они могут взорваться неудержимым смехом.

Аллилуйя, воцарился Господь!

Радуйтесь, ликуйте!

Подавленный вид Жереми не вязался с веселой мелодией песнопения.

С гласом радости возвещайте эту весть!

Желание расхохотаться все же пошло на пользу, ведь, когда Алиса входила в храм, ей всегда становилось не по себе. Она не могла выбрать, что делать: перекреститься и считать себя лицемеркой? Или не делать этого, но тогда тебя осудят как нечестивицу?

Воспойте Ему и пойте Ему,

Поведайте о всех чудесах Его!

Алису окрестили при рождении по воле отца – скорее по традиции, чем следуя истинной вере. Ее мать восприняла крещение в штыки, переняв враждебность к религии от своей мамы. Та воспитывалась в католической школе, страдая от притеснений злобной настоятельницы, и сохранила об этом самые скверные воспоминания. Контакты Алисы с церковью тем и кончились, Закон Божий она не учила. Естественно, она стала атеисткой.

Вкусите и увидите, как благ Господь!

Господь, я во власти Твоей.

Вдруг ей в голову пришла внезапная мысль, и она достала свой «Гражданский кодекс», чтобы проверить. На это понадобилось время, хотя она и прочла Новый Завет трижды, чтобы проникнуться: старая кабинетная привычка. Ага, вот, нашла! Это в Евангелии от Матфея, глава 6, стих 6. Иисус советует молиться в одиночестве, а не в святилищах. Он и сам их не посещал: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно». Но тогда почему верующие в Иисуса собираются для молитвы в храме? Странно…

Тут Жереми подал прихожанам знак перейти к псалму:

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей,

И по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои.

Многократно омой меня от беззакония моего,

И от греха моего очисти меня,

Ибо беззакония мои я сознаю,

И грех мой всегда предо мною.

Тебе, Тебе единому согрешил я,

И лукавое пред очами Твоими сделал[9].

Потом он произнес проповедь о первородном грехе, из которого проистекает греховная природа человека. Однако Алиса точно знала: в Священном Писании Христос не упоминает о первородном грехе. Даже иносказательно. Ни разу. Откуда же такое расхождение?

Находясь в дальнем приделе собора, Алиса издалека любовалась нефом и клиросом. Если поднять глаза, становились видны высеченные в камне лица. Среди них выделялось изображение знаменитого в Клюни Пиду́ Берлю – с тремя лицами под одной короной.

Маленькая горстка прихожан терялась в просторном нефе. За спинами людей маячили ряды безнадежно пустых стульев. Справа располагалась старинная, покрытая пылью исповедальня из темного дерева. Алиса и сама не понимала, почему при взгляде на нее сразу бросает в дрожь. Дальше стоял стол с религиозными брошюрками. На обложке одной был напечатан портрет папы под ватиканской позолотой.

Когда Иисуса собирались сделать царем иудеев, он попросту сбежал, а потом сказал римлянину: «Царство Мое не от мира сего». Теперь Ватикан – настоящее государство, папа как его суверен имеет собственный двор, подданных, казну. Его царство вполне от мира сего…

Внезапно она вспомнила, как перед мессой Жереми поднялся на паперть. Каждый прихожанин приветствовал его: «Здравствуйте, отец мой». Она быстро перелистала «Гражданский кодекс» и сразу поняла, что ее так удивило. Иисус советовал ученикам: «И отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах».

Алиса хмыкнула. Странная религия: все время противоречит тому, что говорил Мессия.

О Господь! О Господь!

Как величественно имя Твое по всей земле.

Снова зазвучали песнопения. Алиса принялась листать Писание. В Евангелии от Луки, в главе 6, стихе 46, Иисус спрашивает учеников: «Что вы зовете Меня: „Господи! Господи!“ и не делаете того, что Я говорю?»

* * *

После мессы Алиса и Жереми прошли пешком по центру города в сад возле ратуши, возвышавшейся над старым аббатством. В синее небо поднимались столетние кедры, их величавые ветви склонялись к земле, словно в знак почтения к гуляющим. Друзья шли молча, с еле слышным шорохом приминая ногами траву. В воздухе пахло весной, отчаянно хотелось дышать полной грудью. Однако Алиса сдержалась, чувствуя, что все больше и больше пробуксовывает в исполнении той миссии, что сама себе назначила. Она еще помнила, как ее разбирал смех. И теперь опять ощутила полное бессилие. Как заставить современных людей посещать собрания, именуемые мессой? Эта задача казалась выше ее сил. Песнопения были глупыми, проповеди вызывали чувство вины, а остальное наводило смертельную скуку. И все это – на фоне печали и унылой физиономии бедняги Жереми.

По траве перед ними пробежала белка и быстро взобралась на кедр.

Ладно. Начнем сначала.

– Какова твоя задача как священника?

– Прости, не расслышал…

– Ну, зачем все это? И месса, и то, что ты делаешь…

Он воодушевился.

– Нести людям Благую весть.

– Какую благую весть?

– Благую весть Евангелий.

– А можешь объяснить попроще?

Жереми нахмурился.

– Ну хорошо, – снова заговорила она. – Что ты хочешь в конечном итоге донести до людей?

– Я хочу прояснить все истины, о которых Иисус говорил ученикам, а они их записали.

– Хорошо. O’кей… И что это даст людям, какую пользу принесет?

Она едва не допустила грубой ошибки, заговорив о чисто коммерческой пользе, о выгоде. Такую профессиональную деформацию он вряд ли оценил бы. Насколько легче разговаривать так с руководителем предприятия. Если он выпускает посудомоечные машины, нетрудно определить, что это дает людям: те экономят время, экономят воду и стаканы у них всегда блестят. Но здесь мы находимся в менее ощутимой области…

Так, задавая вопрос за вопросом и опровергая каждый довод Жереми, Алиса пришла к очень личному выводу, который остереглась произнести вслух: если бы люди собрали воедино все заповеди Иисуса, они стали бы гораздо счастливее. В это трудно поверить, особенно когда читаешь Библию, ну да ладно, к счастью, она никогда не отвечала за то, удовлетворен клиент или нет. Если из посудомоечной машины вдруг станут доставать мутные бокалы или механизм через три месяца сломается, ее это не коснется.

– А знаешь, – сказал Алиса, подумав, – чтобы привлечь к себе больше людей, хорошо бы во время мессы поменьше говорить о Боге.

– Что?

Жереми едва не поперхнулся.

– В наше время большинство людей в Бога не верит, так что не имеет смысла их сразу же оглоушивать…

– Оглоушивать? А о чем я, по-твоему, должен говорить? О фильме, который накануне показывали по телевизору?

Обычно сдержанный, сейчас Жереми ужаснулся и не мог этого скрыть. Алиса сразу пожалела о бестактности и заговорила, тщательно подбирая слова:

– Тебе надо подчеркнуть именно то, что́ в заповедях Иисуса может пригодиться людям в реальной жизни.

«Ну вот, наконец-то… только бы сработало», – подумала она.

– Я понял. У тебя утилитарный взгляд на духовность, доступный индивидуалистам.

Алиса кивнула и грустно улыбнулась.

Они снова двинулись дальше по саду. У Жереми был задумчивый вид.

– Проблема, – заговорил он наконец, – заключается в том, что духовность противоположна такому сближению: сначала надо отказаться от личных интересов, только тогда человек сможет открыться тому, что его превосходит.

Алиса недовольно поморщилась:

– Когда-то я занималась танцами. Так вот, никто, абсолютно никто не делал больших успехов с первых шагов. В любом случае каждый начинает с той позиции, на которой находится, и двигается вперед очень медленно.

Жереми ничего не ответил, и Алиса почувствовала, что получила очко в свою пользу.

Они прошли еще несколько шагов и уселись на зеленый склон.

– Я вот что хотела посоветовать: а что, если перестать без конца говорить о грехе? Ведь это внушает людям чувство вины, им хочется бежать от тебя со всех ног.

Жереми тряхнул головой:

– Как я могу пойти на такой риск, если Иисус умер ради того, чтобы очистить нас от грехов?

Алиса с сомнением покачала головой:

– Иисус никогда об этом не говорил, а вот о том, что смерть его близка, повторял много раз. И потом, он не был, как вы, одержим идеей греха. Апостолы описывали его как жизнелюба, который не прочь вкусно поесть и выпить…

– Не может быть, чтобы ты всерьез такое говорила.

Она раскрыла Библию:

– Посмотри сам. Я тут стикер наклеила… Ну вот, слушай. Матфей о нем пишет: «Вот человек, который любит есть и пить вино».

Жереми не ответил.

– И потом, – добавила она, – вы сделали из него какого-то бесполого недотрогу, хотя он вовсе не советовал супружеским парам полного воздержания или сдержанности в отношениях. Напротив, он говорил: «Не лишайте себя друг друга»! Он сам позволял куртизанкам гладить себе ноги распущенными волосами. И он мог завести дружбу с проститутками. Твой Иисус был полной противоположностью тому стеснительному аскету…

Жереми по-прежнему молчал. Может быть, его затронули эти доводы? Надо продолжать. Нельзя давать ему остановиться на полпути.

– Я еще хочу сказать пару слов о выборе песенок.

Жереми насупил брови:

– Ты, несомненно, имеешь в виду литургические песнопения?

Не надо его раздражать.

– Я помню, – снова заговорила она, – когда была маленькая, слушала грегорианские песнопения. Это захватывало, было очень красиво. Почему вы расстались с ними ради ваших… литургических песен?

Жереми расхохотался:

– Нет, ты кого угодно собьешь с толку! Тебя бросает от нечесаного модернизма к традиционализму!

– Но грегорианский хорал воздействует гораздо больше, чем нынешние песнопения, разве не так?

К тому же, подумала она, он еще обладает гипнотизмом и как нельзя лучше подходит, чтобы усыпить способности к рассуждению. Как раз то, что нужно.

– Но люди не понимают латыни! Никто не разберет смысла слов.

«Может, оно и к лучшему», – подумала Алиса, вспомнив тексты, что распевали старушки на недавней мессе.

– В любом случае признай, что ваша музыка просто поражает художественной убогостью. Слушая ее, ничего не чувствуешь, кроме скуки. Тут нужна музыка, которая схватит тебя за живое, проймет до глубины души… К примеру, Бах! Слушаешь «Иисус, моя радость» и сразу оказываешься в другом измерении. И это так прекрасно, что слезы наворачиваются на глаза.

Жереми покачал головой:

– Это поют только при бракосочетании.

– Ну и зря! Важно лишь то, что заставляет поверить в иную реальность… Ты только что говорил о душе, открывающейся навстречу чему-то великому… Так вот, когда ты слушаешь такую музыку, ты словно присоединяешься… к Сотворению мира! К самому Создателю! Бах делает верующих большими материалистами, чем неверующие, и большими марксистами, чем коммунисты!

– Но…

– В любом случае с твоими глупыми песнопениями ты не сможешь вывести людей на другой уровень сознания!

Было заметно, что Жереми задели ее слова, Алиса снова пожалела, что не сдержалась и вспылила. Ведь она дала себе слово не делать ему больно…

Воцарилось молчание, и Алиса сразу ощутила его тяжесть. Сад вокруг был безлюден, одно бы дуновение ветерка оживило атмосферу шелестом листьев… Огромные кедры с повисшими ветвями, казалось, сочувствовали ей.

– Ладно, я согласен, пусть будет Иоганн Себастьян Бах, – произнес наконец Жереми.

На лице Алисы расцвела довольная улыбка. Однако к радости примешалась и нотка восхищения: вряд ли в мире найдется много людей, способных так быстро разделить вашу точку зрения после того, как вы их серьезно задели. Несомненно, это говорит о величии души…

Она молча смотрела на Жереми. Он сидел к ней в профиль, глаза его блуждали где-то далеко, на вершинах поросших пихтами холмов. Какая досада, что человек, обладающий таким благородством духа, выглядит как в воду опущенным, а ведь он обретает невероятную силу, стоит ему только засветиться радостью.

Разве ее главная задача не заключалась в том, чтобы вывести его из этого состояния? В самом деле, разве он сможет привлечь людей в храм и сказать им слова, что приведут к свету, к озарению, когда в нем самом свет еле теплится? Как побудить его работать над собой, научить любить самого себя?

– А ты слышал что-нибудь о Тоби Коллинзе?

– Нет.

– Он ведет семинар по личностному росту. Семинар просто гениальный, мне бы очень хотелось тебя туда затащить…

«Неудивительно, что он ничего об этом не знает, – подумала Алиса. – Для чего интересоваться личностным развитием, если твое спасение в руках божьих?»

– Что-то вид у тебя какой-то квелый, – сказала она.

Он через силу улыбнулся.

– Я вот спрашиваю себя, не потеряю ли я свою душу, если стану следовать всем твоим советам, чтобы привлечь людей в храм?

Алиса ничего не ответила, но глаз не отвела. Жереми выглядел озабоченным и растерянным, как человек, потерявший все свои ориентиры. Теперь он рассматривал руины аббатства. Несколько минут она чувствовала себя виноватой и упрекала за то, что вмешалась в его дела, когда ее об этом не просили. А потом, понаблюдав, вдруг поняла: к нему стала возвращаться вера в себя.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– О словах Мейстера Экхарта.

– А кто это?

– Знаменитый христианский мистик тринадцатого века, профессор Сорбонны.

– И что он говорил?

Жереми медленно набрал в грудь воздуха, словно собирался вздохнуть:

– Возможно, надо расстаться с Богом, чтобы обрести Бога.

6

Зал был набит битком, в нем уместилось около восьмисот человек. Мощный прожектор освещал сцену ярким светом. Как обычно, звучала громкая, завлекающая музыка. Сидя в кресле среди публики, Алиса ощущала себя важной персоной.

Появление на сцене Тоби Коллинза вызвало шквал аплодисментов и радостный гул. Этот двухметровый белокурый гигант в шикарном костюме двигался с обычной непринужденной уверенностью и улыбался, сияя невероятной белизной зубов. Алиса приветливо смотрела на него, не аплодируя, словно дружба, завязавшаяся между ними, освобождала от этого ритуала признательности, который она оставляла безымянной толпе. Четверть часа тому назад она привела Жереми с собой в гримерку, где с гордостью представила их друг другу. Она гордилась дружбой со знаменитым, великим Тоби Коллинзом, высшим авторитетом в области личностного роста.

Тоби поздоровался с залом и начал рассказывать милый анекдот, вызвав хохот у аудитории. По-французски он говорил почти идеально. Сегодня темой занятия было самоуважение, что заинтересовало Алису. Она с беспокойством покосилась на Жереми, сидевшего рядом, ибо только сейчас оценила масштаб несоответствия между интимной сосредоточенностью мессы и грандиозным шоу в американском стиле, куда она его затащила. Она вдруг испугалась, что он будет чувствовать себя не в своей тарелке. Но друг не выказывал никакой реакции на происходящее. По крайней мере, не выглядел враждебным. Или пока не выглядел.

– Мне нужен доброволец, – сказал Коллинз, – чтобы сыграть в одну игру…

В публике сразу же взметнулась добрая сотня рук. Все хорошо знали, что это шанс побыть на сеансе у Тоби подопытным кроликом.

– …игру в устный счет.

Все руки, как по команде, опустились, по залу прокатилась волна смеха.

– А я думал, что Франция – чемпион в мире математики! Так где же чемпионы?

Зал разделился на тех, кто смеялся, и тех, кто уставился себе под ноги в страхе, что их вызовут. Коллинз с улыбкой прошелся по сцене и остановил взгляд на девушке в первом ряду.

– Я уверен, что вы прекрасно считаете в уме.

Она энергично замотала головой, публика снова засмеялась.

– Идите сюда, смотрите, вас поддерживают, – сказал он, адресуясь к залу, который с облегчением захлопал.

Девушка зарделась и поднялась на сцену. Брюнетка, волосы до плеч, серые джинсы, голубая блузка.

– Здравствуйте, – с улыбкой сказал Тоби. – Как вас зовут?

– Жюльетта.

– Добро пожаловать, Жюльетта.

Она робко улыбнулась.

– Я хочу предложить вам несколько простых примеров на устный счет. Не волнуйтесь, на ответ у вас будет столько времени, сколько понадобится. Договорились?

Она кивнула:

– Но предупреждаю вас, в математике я не сильна…

– Ну и отлично, – доброжелательно сказал он. – Мы не собираемся оценивать ваш уровень. Это всего лишь игра. К тому же в этом зале семьсот девяносто девять человек, все очень признательны вам за то, что вы поднялись на сцену вместо них.

Она рассмеялась, и чувствовалось, что ей удалось немного расслабиться.

– Итак, для начала, сколько будет двадцать четыре плюс тринадцать?

– Двадцать четыре плюс тринадцать? Э…

– У вас достаточно времени.

– Хорошо… тридцать восемь? Нет… тридцать девять?

– Вы недалеки от истины. Ну, вспомните, сначала надо сложить единицы, четыре плюс три, и мы получим…

– Семь.

– Браво. А теперь десятки, два и один…

– Хорошо, три. Oʼкей! И получилось тридцать семь.

– Еще пример.

– Ой, нет! – взмолилась она.

Но он продолжил, сокрушительно улыбаясь:

– Семнадцать плюс девятнадцать.

– Ух ты… Это еще труднее…

Она покраснела и принялась кусать губы.

– Соберитесь, спокойнее.

– Не знаю… Тридцать четыре? Нет, у меня не получится. Я же вам говорила: я в счете не сильна. Не стоит и пытаться.

– Ладно, не буду вас больше мучить.

Девушка повернулась и собралась спуститься со сцены.

– Подождите, Жюльетта.

Она запнулась.

– Вам ведь не хочется терпеть поражение?

– По правде говоря, нет. Я предпочла бы остаться на сцене.

В зале раздался смех. Алиса тоже рассмеялась: она всем сердцем болела за девушку.

– Поражения в жизни бывают полезны, если в результате что-то понимаешь. Вот вы, что вы уяснили?

– Что я ничего не смыслю в математике! И что не видать мне Филдсовской медали…[10]

Зал снова засмеялся, а Коллинз покачал головой:

– Нет, вы это поняли не здесь, вы об этом сказали, когда игра только началась… Я очень сожалею, но нельзя уйти со сцены без нового навыка.

Девушка вздохнула и скрестила руки. Чувствовалось, она не столько пристыжена, сколько доведена до отчаяния. Коллинз спокойно и терпеливо ждал.

– Я поняла, – сказала она, – больше никогда не надо принимать участия в подобных опытах!

Коллинз доброжелательно улыбнулся:

– А вы согласились бы все начать сначала, но под гипнозом?

Жюльетта сначала удивилась, а потом, чуть поколебавшись, кивнула:

– Смешнее, чем сейчас, все равно не буду.

– Неудача никогда не делает человека смешным. А мне хотелось бы кое-что попробовать.

– Ладно.

– Тогда присядьте, – сказал он, указав ей на одно из двух кресел.

Сам он сел рядом.

– Как вы себя чувствуете?

– Бывало и лучше…

В публике раздались несколько смешков.

– Тогда устраивайтесь поудобнее и расслабьтесь. Глаза закрывать необязательно, хотя, может быть, вам и захочется… Вы сидите в кресле, вы расслаблены…

Твердый и решительный голос Тоби Коллинза стал опускаться в более низкий регистр, а темп речи начал замедляться. Тоби говорил все медленнее и медленнее, голос сползал все ниже и ниже, и создавалось впечатление, что он говорит, уже почти позевывая. Жюльетта закрыла глаза.

– Вы ощущаете все точки соприкосновения вашего тела с креслом, сверху донизу… вы слышите мой голос… и отпускаете себя… спокойно… потихоньку… все глубже и глубже… напряжение спадает…

Он отделял каждый слог, словно всякий раз засыпал, перед тем как закончить слово. А голос сделался все ниже, его вибрации теперь шли откуда-то из живота, резонируя с ритмом дыхания.

– Вот так… хорошо… молодец…

Очевидно, эти короткие реплики помогали Жюльетте расслабиться; Тоби понемногу стал вводить ее в неглубокий транс: он согласовывал внушение с ее сенсорными реакциями, формулируя свои утверждения так, чтобы они отвечали ее расплывчатому самоощущению, а потом постепенно смещал ориентиры. Этими техниками он владел превосходно, и Алиса, хотя и была всего лишь наблюдателем, ощутила, что сама соскальзывает в измененное состояние сознания.

– А теперь, когда вы чувствуете, что достаточно глубоко расслабились, скажите, сколько будет двадцать шесть плюс двенадцать… Не торопитесь, отвечайте в своем ритме.

Жюльетта помолчала, чувствовалось, что она спокойна и расслаблена.

– Тридцать восемь.

Голос ее прозвучал четко и ясно.

– Отлично, Жюльетта, – медленно произнес Тоби низким голосом. – Великолепно. А теперь скажите, сколько будет тридцать девять плюс тринадцать.

Короткое молчание.

– Пятьдесят два.

– Хорошо, Жюльетта, очень хорошо… А пятьдесят три плюс восемнадцать?

Последовало более долгое молчание, но на лице Жюльетты не отразилось ни страха, ни любой другой отрицательной эмоции.

– Семьдесят один.

– Браво, Жюльетта. А теперь спокойно, в своем ритме, когда ощутите, что готовы, можете вернуться к нам.

Прошло еще несколько секунд, Жюльетта открыла глаза и улыбнулась.

Зал зааплодировал.

– Гипноз – вовсе не магия, – сказал Коллинз. – На самом деле это измененное состояние сознания. В этом состоянии вы свободны от ментальных тормозов, от страхов, сомнений и имеете полный доступ к собственным ресурсам. Я говорю только о ваших ресурсах: ваши ответы на мои вопросы исходят только от вас, и больше ни от кого. Вы только что недооценивали свои способности, такая заниженная оценка мешала вам их проявить.

Жюльетта согласно кивнула.

Тоби поблагодарил ее за участие в эксперименте, она вернулась на место под аплодисменты.

Он встал и снова обратился к залу:

– Нехватка самооценки мешает осознать свой потенциал. Когда я говорю о ресурсах, то имею в виду все наши способности: интеллектуальные, физические, способности к общению, наши умения. А также все силы, что дремлют в нас, но мы не всегда их используем. Вы очень удивитесь, узнав, что они гораздо больше, чем вы думаете.

Он помолчал, словно хотел, чтобы его слова лучше впитались в сознание людей. В зале стояла мертвая тишина, как всегда бывает, когда мы вдруг осознаем, какая неразбериха творится в нас из-за привычки сурово себя судить.

Алиса тоже признавала за собой склонность к самокритике, а потому всегда старалась обуздывать свои способности и урезать ресурсы… но вдруг она осознала, что тем самым совершает настоящее преступление!

– Но есть и хорошая новость, – сказал Коллинз, – которая состоит в том, что осознание своего потенциала развивает самооценку, а это, в свою очередь, позволяет быстрее получать доступ к нашим ресурсам, а значит, быть успешными и гордиться собой, и т. д., и т. д… Получаем замкнутый круг собственных добродетелей! Но главный вопрос…

Тут он снова сделал паузу, явно, чтобы мобилизовать внимание зала.

– Главный вопрос вот в чем: как соединить этот круг с повседневной жизнью, с чего начать эту работу?

Алиса искоса взглянула на Жереми. Казалось, он заинтересовался, и это ее успокоило.

– Видите ли, техника, которую я предлагаю, базируется на удивительной особенности нашей нервной системы: не делать различий между реальным и виртуальным.

Коллинз пробежал глазами по аудитории.

– Вы мне не верите? Ладно. Закройте глаза… Нет, все закройте глаза… Хорошо… А теперь откройте рот… А теперь представьте, что я подношу к вашим губам лимон… и давлю на него, пока сок не потечет по вашему языку!

Алиса сразу почувствовала, как рот наполняется слюной.

– Ваш организм отреагировал так, словно все произошло на самом деле. Вы прекрасно знаете, что никакого лимона нет. Но вы приняли условия игры, вы согласились представить себе лимон и повели себя так, словно вправду ощутили на языке кислый сок. И ваша нервная система отреагировала совершенно правильно. Виртуальное влияет на нас точно так же, как реальное.

Алиса подумала о подростках, что проводят вечера напролет, виртуально убивая тысячи людей в ходе компьютерной игры. Какое же влияние это может оказать на их еще не сформировавшуюся личность?

– Техника, которую я предлагаю, чтобы выработать уверенность в себе, основана на этом свойстве нервной системы. Идея следующая: вместо того чтобы стараться убедить вас в наличии собственных ресурсов для дел, к которым вы не решались и подступиться, боясь, что у вас нет способностей, я предлагаю поступать так, словно вы все можете. Попробуйте грезить наяву, представьте себе, что вы все умеете, и придайте этому представлению видимую форму, то есть визуализируйте его. Вы будете удивлены результатом.

Взгляд Коллинза остановился на одном из зрителей в первом ряду.

– У вас такой вид, будто вы сомневаетесь.

Ответа никто не расслышал, но Тоби вслух сформулировал его для зала:

– Вы спрашиваете, как это сможет дать вам способности, которыми вы не обладаете. О’кей. Идея не в том, чтобы их вам предоставить, а в том, чтобы позволить использовать те, которыми вы пренебрегаете из-за неверия в себя. А обретение веры и самоуважения позволит высвободить все ваши способности и наилучшим образом ими пользоваться. Но я слишком много говорю. Гораздо лучше попробовать. Сядьте, пожалуйста, поудобнее.

Тоби и сам уселся в свое кресло.

– Это игра, в которую каждый играет сам по себе, соло, а следовательно, она обеспечивает полную конфиденциальность. Я предлагаю подумать о вашем месте работы, о должности и планах, если таковые имеются, и мне хотелось бы, чтобы вы написали на бумаге, на какое повышение доходов рассчитываете в ближайшие три года. Укажите максимальный уровень прироста дохода, который вы в состоянии ожидать, а также опишите, пожалуйста, как вы намерены его достичь. Даю вам возможность подумать…

Он взглянул на часы и замолчал.

Алиса обменялась взглядом с Жереми и улыбнулась ему. Это упражнение явно не вязалось с его работой, ей снова стало неловко.

Тем не менее для себя она решила все выполнить и для начала сделала глубокий вдох. Максимальный уровень прироста дохода через три года… Не так-то легко это определить… Она взвесила свои доходы на сегодня. Ладно, предположим, она добьется катарского контракта. Тогда она получит серьезную премию либо большую прибавку к жалованью. Хорошо, начнем с прибавки. Никакой прибавки у нее не было вот уже два года. Но тут они не смогут отказать ей в пяти или десяти процентах, учитывая солидность контракта… Скажем так: десять процентов. И это только на первый год. А на два следующих года… Идем дальше, в лучшем случае она сможет заключить такой контракт каждый год, и тогда каждый раз жалованье будут повышать от пяти до десяти процентов. За три года это принесет доход с увеличением примерно на тридцать процентов выше, чем ее теперешняя зарплата. Но это будет в лучшем случае.

Алиса записала все это на листке и бросила нескромный взгляд через плечо Жереми. А тот у себя в блокноте записывал, насколько за три года возрастут пожертвования на добрые дела. Вот интересно, значит, он чувствует свою роль на этом поприще.

– Все готовы? – спросил Тоби Коллинз, встав с кресла и сделав несколько шагов в сторону публики.

– Все отметили максимальный прирост доходов, которого вы способны добиться через три года?

Он обвел аудиторию взглядом.

– Отлично. Тогда у меня для вас скверная новость…

В зале стало тихо.

– Вы никогда этого не добьетесь.

Тишина становилась все тяжелее.

– Вы определили для себя ограничение, лимит. Планку, которую сам себе поставил, ты никогда не перепрыгнешь.

Алиса сглотнула. А ведь он прав, и она это хорошо почувствовала.

– Наверное, вы говорите себе, что надо быть реалистами, что вы не случайно выбрали тот потолок прироста дохода, который соответствует глубокому и трезвому анализу вашей работы, дипломов, пройденного пути и квалификации… У нас, американцев, есть одно выражение для описания всех ваших доводов. Знаете, что за выражение?

Зал молчал. Улыбался только Тоби.

– Чушь собачья!

Улыбка его стала еще шире.

– Именно чушь, чепуха! На самом деле это все – очень слабое оправдание вашего бездействия, страхов, сомнений и чувства вины, что вы больше преуспели в жизни, чем ваши родители, или не знаю, кто там еще.

Алиса не решалась взглянуть на Жереми, в надежде, что Тоби больше не будет об этом!

– Но в то же время, – сказал Коллинз, – у меня есть для вас хорошая новость.

Теперь зал ловил каждое его слово.

– Да сбейте, к чертовой матери, все планки! Пробейте потолок! Послушайте меня хорошенько.

Последний призыв был совершенно лишним.

– Вы берете тот предполагаемый прирост, который себе наметили, и умножаете его на три. И получаете то, чего должны достичь через три года!..

Тоби расхохотался.

– Я заметил ваши недоверчивые лица. Мне понадобилось бы часа два занятий с каждым, чтобы избавить от психологических тормозов. Но мы поступим проще. Сделайте-ка вот что: внимательно оцените сумму вашего дохода, умножьте на три и поступите так, словно все это уже получилось, и вы уже достигли результата. Сыграйте, как на сцене, для самих себя, будто бы эту сумму уже заработали. А теперь спроецируйте себя в будущее, визуализируйте себя, какими будете через три года, словно уже такими стали. Представьте себя на пути к солидному заработку, вспомните все, что было сделано, прочувствуйте каждую деталь этой ситуации. А потом пересмотрите весь виртуально пройденный трехлетний путь, приведший вас к такому результату, и оцените его: что вы сделали, что предприняли, чтобы оказаться в этой точке?

Алиса забавлялась, представив себя владелицей такой суммы и делая вид, что в это поверила. Это и вправду воодушевляло… Она представила себе те три года, что дали ей возможность все это получить, и сразу увидела, что ее повысили в должности. Ну конечно! Ее повысили! Она добилась назначения руководителем своей компании «Ведение дел в кризисной ситуации». Разве она этого не заслужила? По сути дела, большинство внедренных идей исходило от нее, хотя многие этого и не признавали. Она заключила для компании множество контрактов. В конце концов, она была одной из опор компании.

А представлять дальше, как ее повысят в должности? Что еще позволит ей рассчитывать на продвижение? Может быть, создание группы менеджмента… Ну да, чтобы тебя рассматривали как кандидата на это место, надо заслужить доверие и достичь определенного уровня компетенции.

По мере того как Алиса все глубже погружалась в виртуальную ситуацию, в ее сознании всплывали идеи, которым до сих пор она не придавала значения…

– Вам сейчас дадут микрофон, – сказал Коллинз одному из участников, который хотел задать вопрос.

– Все это прекрасно, – сказал тот, кому принесли микрофон, – но в жизни ведь существуют не только деньги. Мне, к примеру, вовсе не интересно утраивать свою зарплату. Мне прежде всего хочется свободно развиваться в той области, где я работаю.

В публике раздалось несколько хлопков. Хоть Алиса и была поклонницей Коллинза, при этих словах она почувствовала облегчение: значит, Жереми был в этом зале не одинок.

Тоби широко улыбнулся тому, кто задал вопрос:

– Как сказал ваш король Людовик Четырнадцатый своему министру финансов: «Я уж думал, что мне придется ждать!» Вообще-то, когда я во Франции завожу речь о деньгах, я сразу же слышу такого рода возражения, а сейчас оно немного запоздало.

В зале послышались смешки.

– Видите ли, это вопрос целиком и полностью из области культуры. Во Франции не любят работать ради денег, здесь работают ради развития личности. А у себя в Соединенных Штатах я сталкиваюсь с противоположной проблемой: когда я говорю соотечественникам о свободе развития личности в профессии, обязательно кто-нибудь встанет и спросит с абсолютно непонимающим видом: «А что это такое? Если человек успешен, он зарабатывает деньги, а если он зарабатывает деньги, то это и означает развитие!..»

Зал взорвался хохотом.

– Это вопрос культуры. Если я так сказал, это вовсе не означает, что я поставил под сомнение ваше замечание, – уточнил Тоби. – На самом деле в нашей игре я базируюсь на деньгах только потому, что получить доход и утроить его – вопрос весьма практический. Тут ясен количественный результат, и людям гораздо легче представить себе возросший втрое доход, чем возросшую втрое свободу развития. Если вы вникли в суть нашей игры, то наверняка поняли, что в конечном итоге дело не в деньгах!.. И деньги – не главное в этом упражнении. Главное – доступ к нашим ресурсам и освобождение той энергии, что дремлет в нас, а деньги – всего лишь метафора возможностей, единица измерения того, что мы собираемся сделать, и результата, который собираемся получить.

Алиса рискнула заглянуть в записи Жереми. Он отмечал утроение размеров пожертвований. Значит, он не сопротивлялся и старался применить то, что услышал, к своей профессии.

– Пользоваться виртуальными представлениями, чтобы получить доступ к своему реальному потенциалу, – метод очень эффективный, но он не исключает иных путей саморазвития. Все они ведут к достижению высокой самооценки, то есть к умению себя полюбить.

А потом Тоби Коллинз предложил еще одно сложное упражнение с четко прописанным протоколом. Участники должны были поделиться на пары, а потом по очереди провести друг друга по начертанной на полу линии времени, чтобы символически представить жизненный путь партнера с самого детства. Они должны были представить себе, что окружены родительской любовью, которой – в реальности – либо не хватало, либо они просто ее не ощущали. Таким образом, люди как бы заново проходили весь свой путь, но уже по-другому, пронося с собой эту виртуально полученную любовь.

Когда пришла очередь Алисы и ее повел по линии другой участник, она включилась в игру и шаг за шагом выполнила все, что было положено. И после этого вдруг испытала колоссальный прилив энергии и спросила себя, как долго продлится это замечательное состояние.

– Это очень полезно: научиться себя любить, – сказал Тоби Коллинз участникам семинара, когда все вновь расселись в зале. – Я бы даже сказал: это и есть самое главное. Все, что позволяет вам продвинуться на этом пути, есть благо, и вы должны пользоваться любым удобным случаем, чтобы повысить самооценку.

Алиса заметила, как на лице Жереми промелькнуло неодобрение.

– А для этого, – продолжал Тоби, – надо просто выработать в себе привычку регулярно записывать свои достоинства, навыки и преимущества, то есть все, что повысит вашу ценность в собственных глазах. И не довольствуйтесь тем, что сделаете это всего один раз. Это надо делать не реже чем каждую неделю и обязательно записывать, пока эта оценка не станет для вас естественной. Один мой приятель советовал каждое утро говорить своему отражению в зеркале: «Я тебя люблю» – и посылать воздушный поцелуй. Это может вызвать улыбку, но считаю, что на этом пути любая идея стоит того, чтобы ее воплотить.

Жереми поднял глаза к небу и медленно покачал головой.

Когда они возвращались с семинара, был уже вечер. Они шли рядом по бульвару Бон-Нувель к автобусной остановке Пуассоньер. Париж, убаюканный мягким светом уходящего дня, наслаждался вечерней прохладой. В этот час все пробки уже рассосались, и автомобили почти бесшумно скользили по улицам.

– Ну… и как тебе семинар? – спросила Алиса.

Жереми ответил не сразу, словно подыскивал нужное слово.

– Очень интересно.

Гм… Когда Жереми настолько немногословен, это дурной признак.

– Как думаешь, техники, что предложил Тоби, эффективны?

– Они вроде бы кажутся эффективными.

Чтобы он яснее высказал свою мысль, его надо было растормошить.

– Но?..

Он улыбнулся, но ничего не ответил.

– Значит, ты не считаешь, что эти техники позитивны, что они активируют и расковывают людей?

Он кивнул, но без особой уверенности.

– Ты не уверен в продуктивности такого подхода? – не унималась Алиса.

– Да нет, напротив…

– Но?

– Скажем так… проблема здесь в другом.

– Да?

Он снова воодушевился:

– В конечном итоге его метод укрепляет уверенность, гордость и любовь к себе… Все это хорошо, но так ли уж надо превращаться в самоуверенных нахалов, считающих себя выше всех?

– Я не вижу в этом ни самоуверенности, ни нахальства. Да, в конце концов, гордость и приниженность – две стороны одной медали. И тому, кто действительно себя уважает, вовсе не нужно унижать других, чтобы доказать собственную значимость.

– Возможно.

У Алисы возникло ощущение, что она заработала очко в свою пользу.

– Если уж пользоваться языком образов, – снова заговорил Жереми, – я бы сказал, что со временем, следуя курсом таких семинаров, ты превратишься в еще более красивую, уравновешенную и сильную гусеницу. Это прекрасно, но бабочкой-то когда станешь?

Алиса толком не поняла, что он хотел сказать, но ощутила себя задетой.

– Но ведь желание стать бабочкой, прежде чем состояться как гусеница, таит в себе риск стать неполноценной бабочкой, которой первый же порыв ветра поломает крылья.

– Может быть… Но видишь ли, цель жизни не в том, чтобы укрепить собственное «я». Напротив, отодвигая свое «я» на второй план, мы получаем доступ к иной реальности.

– Для меня это как-то немного размыто…

– Отрешившись от себя, мы получаем возможность принести себя в дар Богу и открыть в себе истинные, беспредельные силы, которые через нас являет Бог.

Алиса сделала над собой нечеловеческое усилие, чтобы не отпустить какую-нибудь шуточку.

– Я знаю, – сказал Жереми с доброжелательной улыбкой, – что это тебя никак не затрагивает.

Алиса не выдержала и расхохоталась.

– Прости меня, – проговорила она, с трудом отдышавшись, – но когда ты говоришь: «Принести себя в дар Богу», то напоминаешь мне ребенка, который готов рассказать стишок Деду Морозу…

Жереми вздохнул и с досадой покачал головой.

– В любом случае, – прибавила она, – прежде чем себя кому-то подарить, надо себе принадлежать.

Жереми выглядел озадаченным. А она вдруг выпалила, почти не переводя дух:

– А прежде чем получить доступ к иной реальности, надо научиться полноценно жить здесь.

– Чтобы в ней в полной мере жить, важно находиться в состоянии любви, а не глядеть в собственный пуп. Ведь самое важное из наставлений Иисуса: «Любите друг друга».

Алиса посмотрела ему прямо в глаза:

– Вот ты хочешь, чтобы твои прихожане любили друг друга, а значит, не только себя, а и другого. А как они смогут любить других, если они себя не любят? Ведь в другом месте Иисус сказал: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя».

Она почувствовала, что горда собой: ведь смогла процитировать Христа. Она много потрудилась, изучая его досье. В предпринимательстве нет более эффективного приема для убеждения клиента, чем ввернуть пару фраз кого-нибудь из лидеров в данной сфере деятельности.

Жереми ничего не ответил. К остановке они подошли в полном молчании. Мимо проезжали автомобили. Какой-то прохожий спрыгнул на мостовую, чтобы перейти улицу, но никто не остановился и не пропустил его. По тротуару, не глядя друг на друга, сновали люди. Несомненно, все торопились домой.

У Жереми был задумчивый вид.

Момент наступил. Она должна ему сказать. Уважительно и очень мягко.

– Как же ты хочешь, чтобы твои прихожане полюбили друг друга, если ты… сам себя не любишь?

7

– Домработница опять ворует стиральный порошок!

Раздраженная Алиса сидела за кухонным столом. Тео уже приступил к завтраку, его отец намазывал маслом тартинки. Кофейник пыхтел и булькал, распространяя запах кофе по всей квартире.

– Откуда ты знаешь? – с улыбкой спросил Поль. – Ты что, поставила в ванной камеру слежения?

Он ел и одновременно набрасывал в записной книжке портрет Тео.

– Я сделала метку на пакете. Сначала у меня были только сомнения, но теперь есть доказательство.

– Сделала метку на пакете? Да ты с ума сошла!

– Не люблю, когда меня обманывают.

– Да наплюй ты, подумаешь, каких-то двадцать грамм порошка.

– Дело не в этом! Это вопрос доверия. Я не могу держать на работе человека, которому не доверяю. Ведь у нее есть ключ от дома!

– Ну, она же не затем взяла чуть-чуть порошка, чтобы обнести дом в твое отсутствие.

– Тебе это кажется чепухой, потому что ты все дни проводишь рядом с преступниками и бандитами. Но я не хочу это так оставлять. Я ее выгоню.

– Сама себя и накажешь: придется побегать, чтобы найти новую.

– Наплевать, – сказала Алиса, намазывая тартинку.

Потом она встала, чтобы разлить по чашкам кофе, и заодно зажгла лампу над кухонным столом. Когда ты в плохом настроении, свет помогает вернуть присутствие духа. Освещение оживило желтую краску стен, возникло радостное ощущение, что в дом проникли солнечные лучи, хотя небо были серым и мрачным.

– Хочешь попробовать, мама? – спросил Тео, указывая на консервную банку.

– А что это?

– Это очень вкусно.

– Кленовый сироп, – сказал Поль, – я его привез из Квебека.

– В консервной банке?

– Они там так и продают, этот намного лучше, чем сироп в красивых бутылочках, предназначенный для туристов.

Алиса чайной ложечкой полила сиропом тартинку, которую собиралась съесть.

– Отлично, – произнесла она с набитым ртом.

– Ага, – сказал Поль. – Просто умереть и не встать, до чего клево…

– Просто с ума сойти, как твое ремесло влияет на словарный запас…

Он улыбнулся:

– В Квебеке я был на сахароварне.

– Где?

– На сахароварне. Это место, где вываривают кленовый сок, пока он не превратится в сироп.

– Занятное название.

– Да.

– Я уверена, они его придумали специально для туристов, чтобы их завлекать.

– А твое ремесло заставляет тебя повсюду видеть маркетинговые ходы…

– Папа, возьмешь меня с собой в следующий раз?

– Посмотрим.

– Ну пожалуйста…

– Ешь давай, а то в школу опоздаешь.

Алиса уже захрустела тартинкой, как вдруг у нее зазвонил мобильник.

– Салют, Рашид!

– Знаешь хорошую утреннюю новость?

– Выкладывай.

– Мы получили список кандидатов для Катара. Осталось всего трое конкурентов. Я полагаю, дело запахло шампанским.

– Это было бы слишком здорово!

– Мне сказала Полина из информационного центра. Вызов отправили к ним по ошибке. А ты ее знаешь?

– Думаю, да.

– Обожаю эту девушку. Она такая умница. Просто блестящая.

Алиса отключила телефон в дурном настроении, несмотря на хорошую новость. А настроение испортилось из-за этой Полины, которую она видела всего раз в жизни. Почему, когда при ней кого-то хвалили, она чувствовала себя слабой и униженной? Такая похвала ее ранила, словно заодно обесценивалось ее собственное достоинство.

Она отпила глоток горячего кофе, и от сердца немного отлегло.

На ум пришли семинары Тоби, помогавшие чувствовать себя все лучше и лучше. После того занятия, на который Алиса привела Жереми, она вбила себе в голову, что станет руководителем отдела. Едва ее повысят в должности, как все начнут по-другому на нее смотреть. И станут больше уважать.

Алиса была рада, что ей удалось убедить Жереми и дальше посещать семинары. После того раза два месяца тому назад это оказалось нелегко. Поначалу Жереми явно колебался и уходил от ответа, потом Алиса увидела, что он задумался, а потом стал склоняться к тому, чтобы принять ее сторону. Решение далось Жереми нелегко, но он был человеком открытым, готовым выслушать чужую точку зрения и способным изменить свою, что в наши дни – качество весьма редкое…

Начав двигаться в этом направлении, он пошел семимильными шагами: побывал еще на четырех семинарах, проглотил множество книг, которые она приносила, и менялся буквально на глазах. Система поручительства, принятая на семинарах Тоби, оказалась для Алисы очень удобной. Оплатив для друга одно занятие и заручившись пятью рекомендациями, она смогла записать Жереми на тренинг, не потратив ни единого сантима.

Алиса дважды в месяц ездила в Клюни на выходные и с удовольствием тренировала Жереми. И если она ввязалась в эту авантюру по дружбе, а также из чувства долга, то теперь вошла во вкус. Это же было просто счастье! Она гордилась результатами: унылый фаталист Жереми становился энергичным и уверенным в себе. Ей еще не доводилось наблюдать такого прогресса: Жереми словно был создан для того, чтобы воспринимать, впитывать и применять психотерапию. Да, он настолько в этом преуспел, что вскоре, наверное, и сам смог бы помогать другим.

Теперь во время мессы он весь лучился. И слова о любви к Богу, соединяясь с новым обликом священника, лучше доходили до прихожан. Да и проповеди, произносимые с воодушевлением, говорили людям гораздо больше.

Жереми даже хватило мужества внести изменения в свою работу. Алиса за всем этим наблюдала, сидя на скамейке в последнем ряду. Она пробиралась туда незаметно, когда все уже рассядутся по скамьям, и постепенно осваивалась, все меньше ощущая неприязнь к этому помещению. Храм стал для нее почти что местом работы, только более ясным и безмятежным, чем все, где она раньше служила.

Кончилось тем, что она предложила Жереми заключить договор.

– Можешь мне кое-что пообещать? – спросила она однажды.

– Я тебя слушаю.

– Я готова помочь тебе наладить дела в церкви и привлечь людей. Но ты должен дать мне слово.

– Какое?

– Никогда не говорить со мной о боге.

Он согласно кивнул, покорно и немного печально улыбнувшись.

Алиса принялась наблюдать за маленьким мирком прихожан. Ее очень забавляла их непоследовательность, но в конце концов именно эта черта начала привлекать. Ну как, к примеру, не улыбнуться, увидев, как все шествуют к мессе, разодетые в пух и прах, чтобы молиться Иисусу… который, между прочим, ходил босиком и призывал богатых избавиться от роскошных одежд? Как не смеяться, услышав, как они злословят о соседях, когда сами только что благочестиво выслушали проповедь о любви и прощении?

Алисе был симпатичен Виктор, полуглухой винодел на пенсии, и его приятель, заика Этьен, с которым они составляли весьма занятную парочку.

Некоторым прихожанам новшества не нравились, все разговоры на паперти вертелись вокруг этого спорного вопроса. Жермена и Корнелия, сплетницы со змеиными жалами вместо языков, выражали несогласие короткими, на первый взгляд вполне невинными замечаниями.

Жермена, с крашенными в цвет воронова крыла волосами, появлялась перед вами и, чтобы привлечь внимание, заглядывала в глаза, буквально буравя острым взглядом.

– Бах не так уж груб, – говорила она, – но мне больше нравились коротенькие мотивчики, которые потом можно мурлыкать про себя. Вам, наверное, тоже?

Ее ястребиный глаз не оставлял вас в покое, и вы волей-неволей ощущали себя просто обязанным согласиться. А Корнелия, с желтоватыми волосами, навеки застывшими под толстым слоем лака, с вдохновенным видом кивала головой, поддерживая сообщницу.

– Вы не находите, что в последнее время нам чего-то недостает? Уж не оказались ли мы на грани потери традиций?

Обе сеяли вокруг себя семена сомнения, Алиса видела, что в некоторых головах они дают ростки.

Она застала дам, когда те жаловались мадам де Сирдего, баронессе, чье место в первом ряду возле прохода было закреплено за ней пожизненно, его никто никогда не занимал. Баронесса выслушала аргументы сплетниц и пообещала замолвить за них словечко епископу, который восхищался ими в столь же высокой степени, в какой мог не доверять Алисе.

Мадам де Сирдего в Клюни все знали и в лицо, и понаслышке. Эта шестидесятилетняя дама держалась надменно, одевалась изысканно и всегда выставляла напоказ золотой кулон в виде креста с крупным рубином в центре. Несколько лет назад от нее ушел муж, и все знали, что в ходе развода она боролась за сохранение всех привилегий высокого статуса: за собственный особняк, старый «ягуар» под конец жизни, а прежде всего за фамилию мужа и баронский титул. Титул был особым шиком, ибо в замужестве она предусмотрительно уничтожила все документы и даже саму память о своем девичьем имени Жозетта Гроссард. После развода она жила одна в просторном особняке. На его содержание денег не было, но она сочла за благо с достоинством отстоять ту позицию, которую хотела сохранить в глазах общества.

Каждый раз, когда Алиса появлялась в церкви, одна из монашек совала ей в руку сложенную ввосьмеро бумажку, на которой были нацарапаны несколько слов. В первый раз она удивилась и терпеливо развернула бумажку под улыбающимся взглядом сестры.

Блаженны бедные,

Ибо ваше – Царствие Небесное.

– Зачем вы мне это даете? – спросила Алиса.

Та только улыбнулась в ответ. Но Алиса не отставала, пока одна из прихожанок не взяла ее за руку:

– Бесполезно ее спрашивать, она глухонемая.

Тогда Алиса жестом поблагодарила монашку, даже не пытаясь вникнуть, зачем та переписала слова из Евангелия.

В следующий раз монахиня снова сунула ей листок, который она приняла уже с благодарностью.

Блаженны вы, когда вас ненавидят

и вас преследуют.

И не найдут места там,

где вас преследовали.

Алиса заставила себя улыбнуться. Уж не решила ли сестра преподнести ей Евангелие по частям?

Записки посыпались одна за другой в каждое посещение храма, и Алиса про себя уже прозвала монашку «сестра ИКЕА». Наверное, бедняжка была наивной простушкой.

Пока что большим разочарованием для Алисы стал слабый прирост числа прихожан. Раньше их было двенадцать, а теперь всего двадцать один. Если бы ей надо было отстаивать столь скромный результат перед советом директоров, она бы гордилась мощным приростом участников в семьдесят пять процентов. Но здесь Алиса действовала в одиночку, и возникало чувство, что тратит энергию она попусту. Новые прихожане на самом деле были старые, которые потеряли связь с церковью, а теперь вернулись благодаря позитивной информации. Это убедило Алису, что тактика выбрана правильно, и укрепило доверие Жереми. Но триста семьдесят девять мест в церкви так и оставались пустыми.

Это выбило бы из колеи самого самонадеянного маркетолога, но Алиса помнила прекрасный анекдот про фирму «Nike». Та, еще в прошлом веке, поручила двум своим практикантам изъездить Африку вдоль и поперек и оценить возможности рынка обуви. Первый представил очень краткий отчет: «Они тут все ходят босиком. Оставьте эту затею: никакого рынка обуви нет». А заключение второго было еще короче: «Они тут все ходят босиком. Рынок обуви просто гигантский!»

Алиса своего последнего слова пока не сказала. У нее на руках была еще одна карта, и она пустила ее в дело через две недели общения с Жереми. Эта козырная карта имела кроткое имя: ИСПОВЕДЬ.

Сегодня этот религиозный акт, в ходе которого кающийся грешник приходит, чтобы признать свои грехи и получить отпущение, кажется полным анахронизмом. Им, похоже, пользуются только немногие суеверные, у которых есть потребность обнулить счетчик, перед тем как сесть в самолет или отдать богу душу. Но у Алисы был на это совсем другой взгляд. Хотя у нее самой вызывал аллергию один вид деревянной исповедальни в соборе Нотр-Дам, этой мрачной, наводящей тоску кабины, она предчувствовала, что именно исповедь могла бы помочь вернуть в храм многих верующих.

Но вот уже с начала века реалити-шоу взяли на вооружение жанр исповеди, люди вошли во вкус, разливаясь на все голоса во всевозможных признаниях и интимных откровениях. Теперь можно увидеть и звезд, и политиков, бесстыдно признающихся с телеэкрана в собственных слабостях. Они исповедуются в супружеских изменах, в пристрастии к алкоголю или склонности к сексуальным извращениям. Под любым предлогом они готовы выставить на всеобщее обозрение свои причуды. Люди просто обожают исповеди, и Алиса отчетливо увидела в этом хороший маркетинговый рычаг. Конечно, надо было перенести действо в церковь, чтобы сделать его привлекательным. Но вот тут пока не удалось найти чудодейственного средства.

Она ясно чувствовала, что нужно смягчить процедуру, чтобы верующий мог получить совет и настоящую поддержку. Короче, надо избавиться от жесткого протокола исповеди, заменить раскаяние и отпущение грехов на что-то вроде сеанса персональной терапии.

– Это немыслимо, – возразил Жереми. – Процедура строго кодифицирована с шестнадцатого века.

– Ну, знаешь, если вам удавалось обходиться без исповеди шестнадцать веков подряд, то не будет большой потерей, если ее упразднить.

Он покачал головой:

– Акт раскаяния, когда исповедуемый просит его простить, – это самое главное.

– Пф!.. Самобичевание – пустое занятие. А вот доискаться, какие жизненные трудности заставили нас согрешить и повести себя неправильно, – занятие очень даже плодотворное. Понять свои ошибки – это огромный шанс разобраться в себе, чтобы развиваться дальше. А если мне достаточно признать вину, а тебе – отпустить мне грехи, то чему это меня научит?

Наконец Алисе удалось убедить Жереми. Теперь надо было найти способ убедить прихожан прийти к исповеди. И не только прихожан, а и остальных жителей города.

– Мама, тебе положить еще кленового сиропа?

Алиса пристально смотрела на консервную банку.

– Мам, ты чего? Ты почему не отвечаешь?

А ей уже пришла в голову идея.

8

– В это невозможно поверить!

Жермена тряхнула головой. Никогда еще она такого не видела.

Она одернула свой горчичный жилет, чтобы он лучше сидел на длинной шотландской юбке.

– Как это понимать? – отозвалась гнусавым голосом Корнелия.

Она обернулась, и густо залитые лаком волосы поплыли следом, словно на голове у нее была каска.

Очередь в исповедальню растянулась почти до дверей церкви.

Корнелия сунула палец в холодную святую воду, осенила себя крестом и вытерла руку о юбку-брюки.

– С каждым днем народу все больше.

– Я же тебе говорила – надо спросить у отца Жереми.

– Я спрашивала, он сам не знает, – принялась оправдываться Корнелия.

– Что-то не верится.

– Вот-вот, у него самого вид был удивленный…

– Ты как-нибудь не так поняла. Надо мне самой задать ему вопрос.

Корнелия глупо улыбнулась. При малейшем упреке она принималась заново обдумывать ситуацию, что очень забавляло Жермену.

Люди спокойно дожидались своей очереди. И среди них было много новичков, которых раньше в церкви не видали.

Жермена вздохнула:

– Наверное, таково требование времени: у людей появляется все больше поводов себя упрекнуть.

Корнелия нахмурила брови, словно это предположение заставило ее глубоко задуматься.

– Мы с тобой уже давно не были на исповеди, – сказала она через минуту.

– Не было нужды.

Корнелия, казалось, испытала облегчение.

– Ты права. Нас это не касается.

Послышался шелест ткани. Это Жереми только что вышел из исповедальни. Он жестом попросил исповедующихся подождать и быстрым шагом направился к ризнице.

– Отец мой…

– Он не слышит, – простонала Корнелия.

– Постараюсь его перехватить, когда он будет возвращаться.

Жермена издали следила за священником, который исчез в глубине церкви. Затем подкралась поближе. Дверь в ризницу была приоткрыта. Внутри было тесно и почти пусто: вешалка, маленький столик, над ним скромное зеркало. Мебель по форме напоминала дарохранительницу. Священник, должно быть, прошел в туалет. Если ждать здесь, она уж точно не пропустит.

Минуту спустя раздались легкие шаги. Она инстинктивно отступила в тень за колонну и стала наблюдать. То, что она увидела, в высшей степени ее удивило и даже шокировало: проходя мимо зеркала, отец Жереми послал себе воздушный поцелуй и быстро прошептал такую гнусность, какой Жермена еще никогда в жизни не слышала:

– Я тебя люблю.

Жермена в ужасе попятилась за мраморную колонну, пока спиной не уперлась в холодный камень стены. Она затаила дыхание, когда Жереми быстро прошел мимо, подняв сутаной легкий ветерок, отчего у нее по коже прошел озноб, словно сам дьявол коснулся ее. Она дождалась, пока священник скроется в исповедальне, быстро перешла неф, схватила за руку подружку и потащила на улицу, чтобы рассказать о случившемся и излить переполнявшее ее возмущение.

На залитой солнцем паперти стояли туристы, любуясь средневековыми домами.

– Раньше с ним такого не бывало, – сказала Корнелия.

– Вот уже несколько месяцев, как что-то тут не ладится.

– Да. С начала весны. Я не знаю, что происходит.

Жермена с понимающим видом покачала головой.

– У меня по этому поводу есть соображение.

Корнелия вытаращила глаза.

Жермена помолчала.

– Ты заметила молодую женщину, которая тут бродит по воскресеньям?

– Шатенка, с волосами до плеч?

– Да, – отвечала Жермена.

– Это Алиса, дочка старого вдовца, что живет в доме напротив музея.

– Я много раз видела, как она разговаривает с отцом Жереми перед мессой, а случается, что и после. Уверена, она играет какую-то роль во всех новшествах.

– Мы и сами говорим с отцом Жереми…

– Да, но с ней – все иначе. Просто уверена, это исходит от нее.

– Ты думаешь, что он и она…

Жермена понимающе подняла брови.

– Но я полагаю, она замужем…

– Как бы там ни было, она испортила нам пастыря. Ты посмотри, какие странные штуки он заставляет нас теперь проделывать в церкви. Ну вот, например, хвалить ближнего, говорить, какими замечательными достоинствами Господь его наделил…

– Это верно.

– Все это вредно и безнравственно. О наших достоинствах говорить нельзя, ибо человек грешен.

– Верно, человек грешен.

– Особенно женщина.

– О да, – сказала Корнелия, провожая глазами какую-то девушку в открытом платье. – Особенно женщина.

9

Дорога в епископство заканчивалась аллеей, обсаженной столетним колючим кустарником. Его ветки, покрытые темно-зелеными иглами, поднимались к бледно-голубому небу, по которому плыли тяжелые густые облака.

Когда Жереми в прошлый раз беседовал с епископом д’Обинье, он поделился с ним своей растерянностью и признался, что сомневается в пользе священной миссии при столь малом количестве прихожан. Ведь эти люди посещали церковь скорее из верности традициям, чем по велению души. Епископ успокоил его: все священники «скисают» на начальном этапе служения, все через это проходят, это нормально, говорил он, отметая все страхи тыльной стороной ладони и даже не пытаясь в них вникнуть. Жереми почувствовал себя, как женщина, которой отказали в помощи под предлогом, что «во время месячных это нормально».

А как все изменилось за несколько месяцев… Теперь Жереми чувствовал себя уверенно и был доволен достигнутыми результатами, стараясь, не дай бог, не загордиться. Предложения Алисы действительно помогли привлечь людей в церковь, особенно на исповедь: каждый день он слышал шепот новых голосов в исповедальне. Конечно, Жереми догадывался, зачем приходили неофиты: в основном за советами священника-наставника, а не за Божественным просветлением. Но он был искренне убежден: это начало духовного пробуждения.

Церковь получила новый приток прихожан, хотя до того, чтобы она заполнилась народом, было далеко. Однако, по правде сказать, Жереми хорошо знал, что просторное помещение, более чем на четыреста мест, вряд ли когда-нибудь будет наполнено целиком. Теперь он принимал этот факт со спокойной мудростью.

Должно быть, епископ сейчас довольно потирает руки. У него была репутация человека амбициозного, все знали, что он уже видит себя кардиналом. И он не сможет не сыграть на возрождении одного из приходов своего диоцеза. И какого прихода! Это аббатство, когда-то одно из самых почитаемых в католическом мире, два столетия пребывало в полном упадке; и вот теперь!..

Жереми тихо, без стука прикрыл дверцу «рено-клио» и поднял глаза на величественное здание из бургундского камня с высокими белыми окнами и решетчатыми переплетами, которое, казалось, веками удерживало власть.

Он взошел на крыльцо. Ветер трепал сутану, ткань била его по ногам. На входе аббата встретил секретарь и молча провел по длинным коридорам в переднюю перед кабинетом епископа, небольшую комнату с высоким потолком, гладкими выбеленными стенами и строгими креслами времен Людовика Тринадцатого, из темного дерева с оливковой бархатной обивкой.

Жереми терпеливо подождал несколько минут, потом подошел к окну. За ним собирались облака, они неслись по небу и отбрасывали беспокойные тени на покрытые лесом холмы.

А здесь, внутри, стояла полная тишина, и если бы его не провел сюда секретарь, Жереми решил бы, что он совершенно один в покинутом всеми здании, а единственный его сосед – ветер, который дул все сильнее и сильнее. Ожидание затягивалось, в конце концов Жереми подумал, что хозяин, наверное, где-нибудь задержался.

Устав от ожидания, он уселся в кресло – и в этот миг высокая дверь кабинета распахнулась, на пороге показался епископ.

Жереми рывком вскочил, словно был виноват: ведь он осмелился отдохнуть в кресле.

– Монсеньор…

Епископ, загадочно улыбаясь, смерил его взглядом. На нем была фиолетовая шелковая сутана, которая подчеркивала его превосходство и влияние. Жереми прошел следом за ним в кабинет.

Седовласому епископу было около пятидесяти лет, с серьезного лица смотрели умные глаза. Однако Жереми уже приходилось видеть, как тот умел очаровать собеседника, чтобы его убедить.

Просторный кабинет с версальским паркетом, застланным персидским ковром, заливал яркий свет, оживлявший стены, украшенные подлинными обюссонскими гобеленами.

Жереми примостился на плетеном стуле возле прямоугольного стола, тем временем хозяин кабинета принялся разбирать бумаги.

– Какие новости в приходе?

– Отличные, – воодушевился Жереми. – Я занялся привлечением новых прихожан, и результаты весьма обнадеживают.

Епископ направился к массивному креслу, стоявшему в торце стола. В руке он держал какие-то документы, в которые то и дело заглядывал, слушая собеседника. Пастырский перстень[11] на безымянном пальце правой руки посверкивал аметистом в окружении бриллиантов.

– Я вызвал вас, – вдруг заговорил он, выделяя каждый слог, – потому что хочу составить себе ясное представление о том, что происходит в Клюни в последние месяцы.

В кабинете воцарилась тишина. Жереми не знал, что ответить.

Их своего массивного кресла епископ пристально, с подозрением его разглядывал, полуулыбка не могла скрыть суровости его взгляда. В рассеянном беловатом свете, проходящем сквозь облака, лицо казалось бледным.

– Вы ничего не хотите мне сказать, отец Жереми?

Застигнутый врасплох, Жереми пытался сохранять спокойствие.

– Я воплотил в жизнь некоторые идеи, ради того чтобы привлечь в церковь прихожан, и…

– Идеи? Какого рода идеи?

– Как бы это сказать… я постарался освежить некоторые из наших практик, чтобы меня услышало больше прихожан, монсеньор.

Епископ задумчиво покачал головой:

– А не зашли ли вы, случайно… слишком далеко?

Жереми посмотрел на него. Интересно, кто же ему докладывает, в чем именно его упрекают?

– Каждую минуту я повинуюсь голосу совести и точно следую духу Евангелия.

Епископ наклонился над бумагами, которые держал в руке.

– Духу Евангелия, – медленно повторил он. – Духу Евангелия… А почитаете ли вы дух Церкви, к которой принадлежите?

Он произнес эти слова намеренно безразличным тоном, потом взглянул Жереми прямо в глаза, явно желая уловить малейшую реакцию.

– Я надеюсь на это, монсеньор.

– Так вы надеетесь на это или вы в этом уверены?

Несколько мгновений Жереми медлил с ответом.

– Я со всей искренностью надеюсь на это.

Епископ поморщился, все так же пристально его разглядывая. Жереми чувствовал себя так, словно его раздели донага, посадили на скамью подсудимых и теперь прикидывают, как и за что осудить.

Наконец епископ тяжело вздохнул и, к большому облегчению Жереми, стал расспрашивать о повседневных делах прихода. Спустя десять минут он проводил гостя к выходу.

Огибая стол, Жереми быстро взглянул на листок бумаги, который епископ туда положил.

Это была маленькая афишка, напечатанная на бледно-лиловом фоне. Взгляд притягивал заголовок: «БЕСПЛАТНО!» – за ним шел короткий текст: Приглашаем всех, кто хочет обсудить личные проблемы в доверительной обстановке».

Жереми застыл на месте, увидев на афише адрес своей церкви. Когда же он прочел остальной текст, в нем взметнулись сразу и стыд, и гнев. Половину листа занимал рисунок, похоже сделанный черным фломастером и изображавший его исповедальню. А чуть ниже крупным гротескным шрифтом значилось:

Будка консультанта.

10

Целая куча мусора.

Огромная.

Прямо у подножия башни Монпарнас, у главного входа. Под горой черных пакетов лопаются мусорные мешки. В холле ужасающая вонь. Сотрудники пробираются в свои кабинеты, прикрывая нос и рот носовыми платками, тряпицами или просто ладонями. Забастовка мусорщиков длится всего пять дней, а ситуация уже невыносима. Объем мусора, который выбрасывают пять тысяч обитателей башни, поистине невероятен.

В нескольких метрах от мусорной кучи готовился к подъему мойщик окон. Этого высоченного сенегальца хорошо знали все обитатели башни. Он мог вторгаться в ваше пространство, когда вы меньше всего этого ждали: говорили по телефону, размышляли над бумагами, почесывая затылок, или блуждали по Интернету в рабочее время. Его физиономия неожиданно возникала за окном, заговорщицки подмигивала, либо расплывалась в широкой улыбке, а бывало, что он, выпучив глаза, корчил зверскую рожу, делая вид, что застал вас за чем-то непристойным.

Однажды вечером, когда мойщик вылезал из люльки, Алиса перекинулась с ним парой слов. Она спросила, почему у него всегда такое прекрасное настроение, хотя работа его не из легких.

– У вас все-таки неблагодарная работа, – уточнила она.

– Вовсе нет, – запротестовал он. – Благодаря мне люди лучше видят мир.

Значит, благодаря ему люди лучше видят мир… Алиса задумалась: а что она сама дает людям?

В это утро, стоя в груде мусорных мешков, сенегалец весело болтал с каким-то стариком. Алиса подошла к ним, дыша через легкий хлопчатый шарфик, которым замотала лицо.

– Похоже, все это безобразие вас очень веселит…

– Ха-ха! Месье мне только что сказал – с этим мусором квартал снова стал как раньше. Ой, не могу, со смеху помрешь! Шикарный квартал, выходит, получил название от мусорной свалки? Ха-ха-ха! Значит, хорошая была свалка!

– Неправда, – сказала Алиса. – Квартал назвали в честь горы Парнас, у древних греков она была священной.

– Совершенно верно, – заметил старик, и в глазах его загорелся лукавый огонек. – В семнадцатом веке студенты читали здесь стихи, забравшись на груду мусора и всяких обломков. Она была так велика, что походила на гору, и один студент-насмешник окрестил ее «горой Парнас», то есть Монпарнас. Название прижилось, дало имя кварталу, а потом и башне.

Тут у Алисы зазвонил мобильник.

– Да, Рашид.

– Привет. Ты где?

– У подножия мусорной кучи. А ты?

– А я на макушке, как всегда.

– Отлично.

– Ага. Ты сидишь?

– Знаешь, тут лучше не садиться.

– У меня потрясающая новость.

– Давай, я держусь за мусорный мешок.

– Катарский контракт подписан.

Алиса застыла с разинутым ртом, потом чуть ослабила свой шарфик. Сенегалец со стариком весело что-то обсуждали и смеялись. Сотрудники ускоряли шаг, зажав носы, чтобы скорее пройти мимо свалки. Весь этот маленький мирок вдруг показался ей очень привлекательным.

Катарский контракт.

Получилось!

Все получилось!

Прибавка к зарплате обеспечена… Путешествие всей семьей в Австралию… Может быть, продвижение по службе…

– Они поставили условие срочности, – сказал Рашид. – Ты готова собрать всех в десять на мозговой штурм?

– Конечно. Предупреди сотрудников отдела, я сейчас поднимусь.

Через час все собрались у директора департамента, исполнявшего обязанности руководителя проекта.

– Напомню нашу задачу, – начал он. – Нам надо восстановить позитивный образ Катара в глазах жителей основных европейских стран. Начнем с Франции. Какие будут идеи?

Алиса ринулась в бой. Если она надеется на продвижение, надо показать себя в выгодном свете.

– Пусть они выкупят фирму, которой грозит кризис, с упором на эмоциональную составляющую, например компанию по производству традиционных игрушек из департамента Юра, – она сейчас на грани банкротства.

Затем распространим материалы в СМИ, скажем дадим интервью на «RTL» с сотрудником предприятия, который поблагодарит наших клиентов за сохранение рабочего места. Поставьте себя на место любого человека: если катарцы спасут производителя игрушек вашего детства, вам потом будет сложно представить себе, что они финансируют террористов и головорезов, разве не так?

Директор и бровью не повел, но Алиса почувствовала, что одно очко в свою пользу она заработала. Затем посыпались новые идеи, и она старалась их время от времени переформулировать, умно дозируя каждую свою реплику и позиционируясь в качестве лидера, вроде бы ничего специально для этого не делая. Через полчаса катарцев уже вполне можно было считать святыми. Вдруг она увидела, как за окном завибрировал трос люльки сенегальца, и опять задалась прежним вопросом: а что она сама принесла в этот мир?

Алисе вспомнилось все то, о чем недавно говорил Жереми. У человека есть три измерения: внутреннее, горизонтальное и вертикальное. Внутренняя жизнь, самопознание – это понятно. Горизонтальное измерение – важность наших жизненных связей, человеческого братства. Но что он имел в виду под вертикальным? Это понятие казалось иррациональным и неясным.

Она еле сдержала смех, увидев, как снизу появилась рука сенегальца и стала как будто нащупывать точку опоры. Потом мойщик влез в окно, узнал среди собравшихся Алису и весело ей подмигнул. Он, по обыкновению, весь сиял. А ведь его зарплата вряд ли была больше прожиточного минимума.

Алиса тоже почувствовала себя счастливой, когда помогла Жереми без всякой выгоды. Не за почести, не за ответственный пост, просто так.

И это было странно и занятно.

* * *

– Как ты осмелилась такое сделать?

Алиса вздрогнула и подняла глаза от романа, который читала, уютно устроившись у окна в старом кресле, обитом зеленым бархатом. Приезжая к отцу в Клюни, она любила свалиться как снег на голову. Здесь не было парижских условностей, отношения складывались естественные, и друзья могли завалиться в гости без всякого приглашения.

Голубые глаза Жереми, мягкость которых обычно никак не вязалась со строгой черной сутаной с белым воротничком, сейчас пылали гневом.

Протянув руку, он потрясал афишкой, увиденной у епископа.

Алиса улыбнулась ему самой доброй из своих улыбок:

– А в чем, собственно, проблема?

– Но это же просто смешно!

– Если бы это было смешно, не было бы такого успеха…

– Ты не должна делать такие вещи, не обсудив со мной!

– А ты бы никогда не согласился.

– И имел бы на то вескую причину!

Алиса явно любовалась афишкой.

– На меня показывают пальцами, – прибавил он. – Даже епископ встревожился и вызвал меня.

Дрянь какая… Епископ… Значит, иерархия все-таки вмешалась…

Этого она не предвидела.

Она отвела глаза и посмотрела в окно. Краска цвета слоновой кости облупилась на солнышке, благодаря которому бургундский виноград дает лучшие в мире вина.

– Мне очень жаль, – созналась она, глядя в окно.

– Вряд ли так же, как мне.

– Признаю, что нельзя было этого делать.

– Это и без того ясно.

– Прости меня.

Жереми не отвечал.

Она повернулась к нему:

– Пожалуйста…

Она долго смотрела на него и молчала, потом улыбнулась очаровательной улыбкой:

– Чтобы ты меня простил, мне действительно надо явиться к тебе в будку?

Суровый взгляд Жереми застыл на несколько секунд, а потом панцирь обиды треснул: он улыбнулся и с досадой покачал головой.

Часть вторая

И сказал Иисус: «Пусть тот, кто ищет, не перестает искать до тех пор, пока не найдет, и, когда он найдет, он будет потрясен, и, если он потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать над всем».

Евангелие от Фомы, изречение 2

11

Большое ежегодное собрание обещало быть бурным.

Войдя в расположенный амфитеатром конференц-зал, Алиса сразу почувствовала, насколько накалена атмосфера. Все пятьсот сотрудников компании рассаживались по местам в полном молчании, словно и не было живой и дружеской обстановки прошлых собраний.

За прошедшие пятнадцать дней Алиса так и не успокоилась. Объявление об общем повышении зарплаты на 0,1 процента, без персональных надбавок, вызвало у нее резкий протест.

0,1 процента… Это хуже, чем ничего. Смехотворная утешительная прибавка куда унизительнее, чем ясный отказ в любом повышении жалованья.

0,1 процента.

Прощай, Австралия.

Прощай, долгожданное путешествие всей семьей…

То, что Алиса чувствовала, выходило за рамки простого недовольства. С ней обошлись несправедливо, ни во что не ставя ее огромный вклад в заключение катарского контракта – самого крупного за последние десять лет. Ее работу обошли молчанием, заслуги не признали, с результатами не пожелали считаться. В конце концов у нее пропал стимул работать. Совсем пропал. Судя по атмосфере в компании, это случилось со многими.

0,1 процента…

Очевидно, разоблачения в прессе нанесут теперь крупный урон генеральному директору. Так ему и надо, нечего так неразумно себя вести. Разве это не глупость – назначить общее собрание, а через пятнадцать дней выписать себе премию в два миллиона евро и надеяться, что все это прокатит? Ясное дело, премию заметили! О таких решениях сообщают наверняка, не боясь рисковать. Всегда найдется кто-то в бухгалтерии или другом отделе, чтобы разнести новости по всей компании. А может, это даже не глупость, а чувство собственного превосходства? Хорошо бы вмешались журналисты, чтобы заставить его спуститься на землю.

Серьезный промах накануне ежегодного общего собрания! Как же надо ненавидеть своих сотрудников, чтобы выбрать именно такой момент…

На вопрос журналиста в дирекции лаконично ответили: премия была вполне заслуженной.

Через несколько рядов от себя, с правой стороны, Алиса заметила делегата местного профсоюза. Он явно был в хорошем настроении, чего не скажешь об остальных сотрудниках. Для него это дело стало удачной находкой, он чувствовал, что его позиции укрепились.

Занавес поднялся, и на сцену вышел сияющий улыбкой человек. Алиса сразу его узнала: это был Сэм Бойер, популярный телеведущий и юморист, у него была еженедельная программа на телевидении. Как всегда, начальство пригласило вести церемонию известного артиста.

Сэм принялся рассказывать смешной анекдот, но тот не произвел никакого впечатления. Аудитория молчала. Ведущий не смутился и перешел к короткому спичу, в котором намекал на события в их компании. Он явно был хорошо осведомлен, подготовил выступление с большим мастерством. Но все его остроты никого не рассмешили. Видно, людям было не до смеха.

Сэм невозмутимо продолжал, и Алиса почувствовала невольное восхищение. Не так-то легко вести юмористическое шоу перед пятью сотнями зрителей, которым хочется чего угодно, только не смеяться.

Затем Сэм пригласил на сцену финансового директора, тот появился с удрученным видом человека, который воскресным ноябрьским вечером умудрился попасть под дождь и которому теперь без транквилизатора не обойтись.

Шесть длинных графиков, три круглые диаграммы, четыре кривых и столбик цифр, написанных в произвольном порядке, должны были представить, что дела компании очень хороши, хотя и весьма шатки.

Однако скверное качество обработки диапозитивов бросалось в глаза и никого не могло обмануть: графики были составлены наспех, в последнюю минуту.

Потом на сцену поднялся директор по маркетингу. Тот чувствовал себя явно лучше и все время улыбался, словно показывая, что ему не в чем себя упрекнуть. Он даже с юмором отвечал на шуточки, которые Сэм отпускал в его адрес. Алиса почувствовала, что напряжение в зале стало спадать.

Затем настала очередь генерального директора. Тот прошел по сцене в мертвой тишине, без тени улыбки на лице, хотя выглядел не так растерянно, как финансовый директор. Он явно хорошо поработал над тем, как будет выглядеть: держался твердо, но без надменности.

Сэм Бойер со сцены ушел. Почему? По личной инициативе? По требованию администрации?

Босс начал свою речь, не прибегая, как в прошлые годы, к наигранным эмоциональным излияниям в адрес «лучшей в мире команды».

Он излагал факты, бегло коснулся прошедшего года и принялся рассуждать о будущем компании. Только в этой сфере он все еще надеялся мобилизовать людей, пообещав им радужные перспективы.

Директора встретил ледяной прием, однако, как и следовало ожидать, он все подкидывал и подкидывал разные идеи, не показывая публике, что его это не волнует.

Раньше в конце выступления он обычно отвечал на вопросы сотрудников. Интересно, в этом году рискнет или нет?

Аудитория слушала его затаив дыхание, пожалуй, даже внимательнее, чем обычно. Очевидно, каждый выжидал, когда пойдет речь о максимальном уровне зарплаты.

Однако речь подходила к концу, а этого вопроса директор так и не коснулся. Вдруг, как чертик из табакерки, на сцену выскочил Сэм Бойер.

– И долго это будет продолжаться? – заявил он намеренно дерзким тоном.

Генеральный директор разыграл удивление.

– Хватит уже! – сказал Сэм. – Пора перейти в буфет! Все эти речи хороши, но мы ведь пришли сюда ради буфета! Так пойдемте туда! И пусть самый шустрый набьет себе брюхо!

Директор сделал вид, что хохочет от души, и стал собирать бумаги, чтобы последовать за Сэмом в буфет.

– Не так быстро! – внезапно раздался зычный голос.

Все головы, как одна, повернулись к человеку, поднявшемуся из рядов публики.

Это был делегат профсоюза.

Босс чуть помедлил в свете прожекторов и задержался у края сцены.

– У меня вопрос, – сказал делегат.

Директор, видимо, решил стоически его выслушать.

– При инфляции в три десятых процента повышение зарплаты в одну десятую процента приводит к уменьшению общего дохода на две десятых процента. Как вы объясните такое падение покупательной способности в контексте успешной деятельности нашей компании?

Тишина в зале наэлектризовалась от напряжения.

– Я понимаю, это ущемление в правах, – сочувственно сказал генеральный. – Но мой долг – обеспечить высокие результаты, чтобы подготовить достойное будущее и тем самым гарантировать занятость для всех.

Следующий вопрос, которого все, очевидно, ожидали, прозвучал, как удар плетью:

– В таком случае разве ваша премия в два миллиона евро не ставит эту цель под удар?

На патрона в упор смотрели глаза пятисот сотрудников. Алиса отстраненно наблюдала за этой сценой. Демотивация сделала ее безразличной. Она больше не чувствовала себя причастной к коллективу.

– Таково решение совета администрации, а здесь он главный.

Алиса вздохнула. Ответ был столь же скучен, как и вопрос. Ситуация, сама по себе достаточно красноречивая, не располагала ни к дебатам, ни к замечаниям.

Она принялась думать о Жереми, о своих советах, переменах в жизни прихожан и достигнутых успехах. Конечно, пари она не выиграла, до сотни прихожан на воскресной мессе было еще далеко. Зато много народу приходило к исповеди.

Важно, что Жереми расправил плечи, расцвел, выполняя свою миссию, а ведь именно это было ее целью. Ей чрезвычайно понравилось направлять свою энергию и изобретательность на службу делу, совершенно ей чуждому. Ведь она, атеистка, с детства была пропитана духом антиклерикализма. Она подумала об Иисусе и его обезоруживающих речах, которые, однако, при его жизни достигли цели, и люди за ним пошли.

– А что, если он был самозванцем? – как-то спросила она Жереми. – Ведь в то время их было пруд пруди, и все норовили выдать себя за мессию, которого ждут евреи…

Он не обиделся, а рассмеялся:

– Грядущий мессия должен обладать чертами воина. Время тогда было жестокое, и сила ценилась высоко. А тут появляется Иисус и говорит людям: «Любите друг друга». Сегодня эти слова могу показаться тебе банальными, но перенеси их в ту эпоху – и увидишь, насколько они выбивались из контекста, были революционными. Они противоречили всему, что тогда хотели услышать. Говоря такое, Иисус сильно рисковал: Его могли скорее прогнать, чем полюбить.

Если Он не был самозванцем, рассуждала Алиса, значит был мудрецом, харизматичным мыслителем. Но может ли мудрец давать такие ошеломляющие наставления: «Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»?

В зале вокруг Алисы нарастало напряжение, профсоюзный делегат нервничал, люди шумели. Чувствовалось, что к сцене вот-вот покатится волна злобы.

…Обрати к нему и другую… Как Иисус мог привлечь столько народу такими речами?

В адрес гендиректора уже полетели ругательства. Долго сдерживаемый гнев начинал прорываться наружу. Ситуация грозила войти в штопор…

И вдруг Алиса ощутила нечто странное. Словно какая-то мысль рвалась наружу, минуя голову, прямо из глубины души.

Какая-то внутренняя сила толкала ее поступить так, как требовало абсурдное наставление.

И чем ближе был момент эмоционального взрыва, тем сильнее она ощущала потребность действовать.

Это становилось невыносимым.

И тогда, несмотря на страх, который всегда сковывал ее, когда приходилось говорить перед публикой, Алиса встала и подняла руку в шуме неразберихи:

– Разрешите, пожалуйста!

В результате ее заметили. Как ни странно, все затихли, когда она обратилась к генеральному директору:

– В прессе мы прочли: вы подтверждаете, что действительно заслужили премию. Поскольку вы так говорите, значит так оно и есть.

Алиса заметила, как к ней обратились сотни осуждающих взглядов.

– Раз эта премия заслуженна, мы все должны урезать доходы, чтобы вы могли себе ее позволить.

По залу прокатился гул протеста и неприязни. Алиса физически ощутила груз непонимания и упреков в предательстве. Взгляд ее встретился с гневным взором профсоюзного деятеля.

Директор неподвижно застыл на сцене.

В наступившей тревожной тишине она продолжила:

– Я официально прошу вас уменьшить мне зарплату, чтобы приумножить вашу.

Все оцепенели от изумления.

Гендиректор раздраженно скривился и пожал плечами.

Алиса покинула свое место и пошла по центральному проходу к сцене. Со всех сторон на нее смотрели враждебные лица. На них было написано отвращение. За ней катилась волна неодобрительного шума.

– Вы ее заслужили! – крикнула она начальнику, нащупав в себе искреннюю интонацию.

Он сделал шаг, чтобы уйти.

– Подождите!

Казалось, он на секунду заколебался. И она этим воспользовалась.

– Не убегайте же!

Теперь он уже не мог уйти, чтобы не прослыть трусом.

Он остановился и повернулся к Алисе, а та уже подходила к ступенькам. Наконец она поднялась на сцену.

Ослепленная прожекторами, она сделала несколько шагов к директору, раскрыла сумку и стала в ней рыться. Поль всегда подтрунивал, когда она не могла что-то отыскать в собственной сумке.

В зале наступило пугающее молчание, на нее смотрели пятьсот человек. Она чувствовала их осуждение, их презрение…

Эти проклятые лампы только слепили глаза, а вот донышко сумки осветить не могли.

Наконец она нашла бумажник и в спешке открыла. Нашарив банкноту в пятьдесят евро, она протянула начальнику:

– Вот, примите мой взнос на оплату ваших заслуг.

Тот явно был потрясен: он попятился, лишенный пути к отступлению, почти парализованный таким оборотом дела.

Тогда Алиса повернулась к залу и крикнула:

– Призываю всех последовать моему примеру! Подходите!

Наступила звенящая от напряжения тишина, словно каждому требовалось время, чтобы выйти из ступора и осмыслить, что произошло. Потом Алиса почувствовала, как атмосфера поменялась. Ветер подул в другую сторону.

Несколько мгновений спустя сцену уже штурмовали сотрудники, которые размахивали банкнотами и банковскими чеками перед лицом красного от стыда генерального директора. Люди все шли и шли, вскоре сцена почернела от их наплыва. Толпа окружила гендиректора, ошалевшего от криков, вспотевшего под жарким светом прожекторов. Отбиться от всеобщего порыва обостренной щедрости он был неспособен.

Службе безопасности потребовалось больше часа, чтобы выудить патрона из толпы и эвакуировать из зала.

На следующее утро было опубликовано официальное сообщение дирекции компании. Генеральный директор от премии отказался, зарплата сотрудникам будет повышена на пять процентов.

12

Теперь в бюро Алису встречали как героиню.

С утра до вечера она принимала выражения симпатии, комплименты, приглашения и благодарности, которые ей присылали по электронной почте, на мобильный или же говорили при встрече в коридоре.

Одни коллеги старались объяснить ее поступок, другие комментировали, ссылаясь на модные психологические или философские течения, обращаясь к философам, которых она не читала.

– Ну, ты вчера выступила! Как настоящий даос![12] – воскликнул сотрудник службы коммуникации отдела готового платья.

– Да, – подтвердил коллега из парфюмерного отдела. – Замечательно воплотила дух даосизма.

Вечером Алиса задумалась об этих странных трактовках. И ведь никто, абсолютно никто не увидел в ее действиях влияния христианства.

Конечно, упомянуть даосизм было куда моднее, чем христианскую веру. Иисус, несомненно, давно уже устарел. А в профессиональном кругу Алисы очень ценился имидж. Однако ее заинтриговали заблуждения коллег, и захотелось докопаться до сути.

Она зашла в книжный магазин, где ей посоветовали прежде всего книгу основоположника даосизма Лао-цзы «Дао дэ цзин». Она вернулась домой, отпустила няню, наскоро поужинала с Тео и уложила его спать. Поль, как всегда, придет поздно.

Алиса уселась на диван, поставила на низкий столик дымящуюся чашку с зеленым цитрусовым чаем и взяла в руки загадочный труд.

В предисловии издатель отмечал: Лао-цзы был архивистом при дворе династии Чжоу в шестом веке до нашей эры. Однажды он решил покинуть империю Чжоу, чтобы не стать свидетелем ее упадка. Когда он входил в Западные ворота Великой Китайской стены, стражник попросил оставить ему запись учения. Так появилось на свет «Дао дэ цзин».

Алиса углубилась в чтение. Это был сборник наставлений под номерами. Всего в него вошло восемьдесят одно поучение, каждое занимало отдельную страницу. Можно быстро прочесть. Однако с первых же строчек стало ясно: надо смешать виски с кока-колой. По сравнению с зеленым чаем средство, конечно, устаревшее, зато гораздо более эффективное, чтобы расслабиться и не дать разболеться голове.

Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное дао.

Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя.

Безымянное есть начало неба и земли, обладающее именем – мать всех вещей.

Поэтому тот, кто свободен от страстей, видит чудесную тайну дао, а кто имеет страсти, видит его только в конечной форме.

Оба они одного и того же происхождения, но с разными названиями.

Вместе они называются глубочайшими. Переход от одного глубочайшего к другому – дверь ко всему чудесному.

Ладно.

О’кей.

Что, если включить телик? Какой-нибудь американский сериал или реалити-шоу, чтобы забыться?

Нет уж, вперед. Сделаем небольшое усилие.

Алиса отпила глоток чая.

Вторая страница.

Пробежав начало, она была готова закрыть книгу, чтобы не заснуть, но тут один абзац привлек ее внимание.

Совершенномудрый, совершая дела, предпочитает недеяние; осуществляя учение, не прибегает к словам; вызывая изменения вещей, не осуществляет их сам; создавая, не обладает; приводя в движение, не прилагает к этому усилий; успешно завершая, не гордится. Поскольку он не гордится, его заслуги не могут быть отброшены.

Забавно, это похоже на то, что происходит с ней! Она тоже помогала Жереми, не прилагая к этому усилий. Создавая, не обладала результатами действия. Что же получается: сборник изображает ее как совершенномудрую! Хорошая, однако, книга!

Алиса стала читать дальше, по диагонали проскакивая места, где наставления казались отвлеченными или мутными, а подчас необъяснимыми. В потоке загадочных фраз она выудила несколько интересных мыслей, и это вдохновило продолжать.

В один прекрасный миг в ней вдруг зародилось новое чувство: ощущение дежавю. Таинственные слова, которые она пробегала глазами, напомнили другие, столь же загадочные. Она много раз их читала и перечитывала, не понимая по-настоящему, зачастую они казались настолько странными, что казались смешными.

То были слова Иисуса.

Как же так могло получиться? Ведь их разделяли шесть веков, тысячи километров, в то время редко кто путешествовал, а книгопечатание еще не изобрели…

Потрясенная своим открытием, она кинулась искать Библию и стала заново листать «Дао дэ цзин», чтобы обнаружить все похожие места.

По мере того как она их отыскивала и отмечала, стали ясны истинные размеры находки. Удивление переросло в настоящий восторг.

Иногда суждения Иисуса казались эхом слов Лао-цзы, словно он отвечал китайцу.

Лао-цзы: Я сердце глупого человека. О, как оно пусто!

Иисус: Блаженны нищие духом…

В других речениях мысли учителей перекликались.

Лао-цзы: Чем больше он отдает другим, тем больше имеет сам.

Иисус: Давайте, и дастся вам.

Даже самые темные и непонятные фразы были близки.

Лао-цзы: Кто берет на себя грязь царства… может быть повелителем мира.

Иисус: Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить…

Подчас одна и та же идея выражалась по-разному.

Лао-цзы: Посему премудрый человек желает нежелания…

Иисус: Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна.

И снова – призыв к смирению.

Лао-цзы: Кто сам себя выставляет на свет, тот не блестит. Кто сам себя восхваляет, тот не добудет славы.

Иисус: Если Я Сам Себя славлю, то слава Моя ничто.

Лао-цзы: Когда совершенномудрый желает возвыситься над народом, он должен ставить себя ниже других. Когда он желает быть впереди людей, он должен ставить себя позади других.

Иисус: Ибо кто возвышает себя, тот унижен будет; а кто унижает себя, тот возвысится.

Оба сетовали на то, как трудно донести до людей свои взгляды.

Лао-цзы: Мои слова легко понять и легко осуществить. Но люди не могут понять и не могут осуществить.

Иисус: Что вы зовете Меня: «Господи! Господи!» и не делаете того, что Я говорю?

Оба предупреждают, как опасна жажда материальных благ.

Лао-цзы: …нет большей опасности, чем стремление к приобретению богатств.

Иисус: Как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие!

Порой эту мысль они выражают с помощью похожих метафор, очень близкими выражениями.

Лао-цзы: Коли золото и яшма заполнили покои, никому не под силу их сберечь.

Тот, кто кичится богатством и знатностью, сам навлечет на себя беду.

Подвиг совершен, слава явилась, а сам скрылся – вот Закон небесного дао.

Иисус: Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут; ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

Оба призывают верных уподобиться детям.

Лао-цзы: Кто содержит в себе Благую Силу, тот похож на новорожденного. Ядовитые насекомые и змеи его не ужалят, свирепые звери его не схватят, хищные птицы его не заклюют.

Иисус: Кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царствии Небесном.

И они единодушны во взгляде на смерть.

Лао-цзы: Тот, кто умирает, не прекращая жить, достигает бессмертия.

Иисус: Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода. […] Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее.

Когда Алиса наконец пошла спать, ее снедало любопытство.

Получается, Иисус впитал в себя идеи Лао-цзы либо темные речения обоих учителей таили в себе фундаментальную истину, действительно универсальную для всех…

Раз так, Алиса решила ее расшифровать.

13

– Господин кюре!

Голос Алисы громко раздался под высоким сводом нефа.

Седовласый человек обратил к Алисе морщинистое лицо. Солнечные лучи, едва проникавшие сквозь витражи, слабо осветили глубоко сидящие глаза цвета лесного ореха. Он доброжелательно вгляделся в ее лицо:

– Дочь моя…

– Я бы хотела задать вам несколько вопросов… о Библии.

Он улыбнулся:

– Я не уверен, что знаком с вами, дочь моя. Вы у нас в приходе новенькая?

– Нет, я проездом в Париже… хочу сказать, в этом округе… У меня есть вопросы, которые не дают мне покоя… У вас есть минута?

Она увидела, что кюре с улыбкой выслушал неловкие оправдания. Пожалуй, он не склонен осуждать других.

– Я вас слушаю.

Алиса освежила в памяти заготовленные формулировки. На этот раз ей не хотелось промахнуться. Ей нужны были ясные ответы. Накануне кюре из церкви, что совсем рядом с ее домом, лысый, кругленький и веселый, отвечал столь непонятно и расплывчато, что Алиса спросила себя, все ли у него в порядке с головой.

– Видите ли, мои вопросы касаются хорошо известных слов Иисуса, которые не совсем мне ясны.

– Скажите, что это за слова.

– Это относится к утверждениям от обратного… «Блаженны нищие духом, блаженны плачущие» и так далее…

– Заповеди блаженства.

– Верно. Когда я пытаюсь их понять, смысл от меня ускользает. Вот в самом начале: «Блаженны нищие духом». Что он точно имел в виду?

Алиса намеренно подчеркнула слово «точно», выделяя голосом каждый слог.

– Я понимаю, о чем вы спрашиваете… Именно эта проповедь вызывала больше всего насмешек, потому что долгое время всех сбивал с толку неверный перевод. Я перечитывал и слушал ее множество раз. Говорили и «нищие духом», и «простые духом». Несомненно, отсюда происходит выражение «блаженненький». Скорее всего, лучший перевод – «нищие в душе своей», то есть люди, смиренные и сердцем, и душой.

– Хорошо, но как смирение делает их счастливыми?

– Каждая заповедь блаженства обрисовывает ситуацию, которую нельзя счесть благой в мире земном: бедность, голод, унижения… Иисус обещает нам: все они будут вознаграждены блаженством в Царстве Небесном!

Царство Небесное, Царство Божие… до чего же эти выражения раздражали Алису! Как в двадцать первом веке можно верить в то, что где-то на небесах вправду существует бог? Столько лет небо бороздят самолеты, космические ракеты, исследуют астрономы; если бы там находился бог, Его точно бы обнаружили!

Ладно, идем дальше. Примем как истину, что Иисус сулил счастье всем, кого обижали и преследовали.

– А что именно… позволяет ему это утверждать?

Кюре улыбнулся, и вокруг его карих глаз собрались морщинки.

– Пути Господни неисповедимы, дочь моя.

– Возможно, но мне… хочется все-таки понять…

– Мы и не можем всего осмыслить, поскольку Бог превосходит нас. Все Его замыслы понять невозможно. Речения Сына Его направляют нас, мы должны следовать им в надежде и вере нашей.

Алиса быстро сообразила, что желанных разъяснений она не дождется. Жаль, Жереми сейчас недоступен. Он удалился на две недели в Леринское аббатство, объяснила его мать по телефону. В любом случае сейчас было бы неловко просить его разъяснять библейские тексты, когда она перестала помогать советами. Делать все наоборот – не самый лучший выбор…

Разыскания в области даосизма были не более плодотворными. Даосские монахи не толпились на улицах Парижа, а тот, кого ей удалось разыскать, владел французским настолько плохо, что разговор ограничился обменом любезностями и улыбками.

Алиса все больше убеждалась, что ее расследования ни к чему не приведут. Священники то ли ревностно сохраняли тайный смысл этих наставлений, то ли сами ничего в них не понимали. И все-таки в христианских и даосских писаниях скрывалось что-то, достойное стать открытием. Она чувствовала это буквально нутром, а интуиция редко ее подводила.

К тому же Алиса терпеть не могла попадать в безвыходные ситуации. Ничто ее так не нервировало.

Перед тем как вернуться домой, она собиралась забежать за покупками в супермаркет.

А что, если попробовать поэкспериментировать на себе? Может, это и есть решение? Разве в истории с гендиректором она не «подставила вторую щеку»? То, что пережил сам, куда полезнее, чем вычитанное в книге.

Она вошла в супермаркет. Не забыть купить стиральный порошок, опять кончился. При мысли о вороватой домработнице Алиса сразу почувствовала раздражение.

У входа в магазин, перед линией касс, католики-волонтеры установили большие ящики, куда покупатели могли положить какую-нибудь мелочь для бедняков.

В проходах толпилось много народу: был самый пик вечернего наплыва покупателей.

Ладно, настало время эксперимента. Что же предпринять?

Ну конечно, сперва самое трудное и неприятное. Чтобы избавиться от трудности, надо всегда с нее начинать…

Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить…

Неужели, чтобы обрести счастье, надо стать мазохистом и терпеть унижения?

В этот момент она со своей тележкой как раз проходила мимо полки с презервативами. Она остановилась напротив, вспоминая, как стыдно было выкладывать один из них на ленту перед кассой. Совпадение было слишком явным. Настоящая синхроничность по Юнгу[13]. Она должна воспользоваться таким случаем! Надо наполнить тележку презервативами, аккуратно, не торопясь, разложить их на ленте кассового конвейера, расплатиться, а потом сдать в окошке возврата и получить деньги назад… Вот, сразу два унижения, одно за другим.

Подумав об этом, Алиса ощутила, как вспотели руки.

Только не дрейфить.

Иначе она так ничего и не поймет.

Она огляделась, сделала несколько глубоких вдохов и совершила задуманное.

Минутой позже Алиса, с бешено колотящимся сердцем, стояла в очереди перед кассой. Ее охватил такой страх, словно предстояло выступать перед многотысячной аудиторией. Вокруг было множество людей. Кассирши работали быстро и четко, со всех сторон раздавался писк кассовых аппаратов, потрескивали считыватели платежных карт, вальсировали в руках банкноты.

Перед Алисой стояла старушка, а впереди подросток ставил на ленту упаковки с банками кока-колы. Она обернулась. Сразу за ней стоял красивый синеглазый брюнет лет сорока. Ужас какой…

Подошла очередь старушки, та выложила два йогурта и пакет сухариков.

Алиса закусила губы и почувствовала комок в горле.

Кассирша взяла йогурты, и лента чуть продвинулась, освобождая место.

Алиса почувствовала, как сердце бьется все быстрее и быстрее.

Ей захотелось немедленно убежать.

Смириться, вытерпеть до конца… Завершить эксперимент.

Здесь и сейчас.

Она еще раз вдохнула и положила на ленту конвейера первую коробочку с презервативами. Вторую. Третью. Потом стала выкладывать по четыре штуки.

Старушка искала деньги.

Презервативы громоздились высоченной кучей. Алиса поставила последнюю коробочку и оглянулась. Красивый брюнет ей улыбнулся.

Беда…

Мужеподобной, очень коротко стриженной кассирше было лет пятьдесят. Она взяла первую коробочку, даже не обратив внимания, что еще в тележке.

– Все одинаковые? – спросила она, указав на груду.

Алиса пробормотала:

– Да… Да-да.

Кассирша поднесла к аппарату первую упаковку, послышался писк, и дальше уже просто считала товар, не глядя. К счастью, она перекладывала презервативы так же безразлично, как пачки чая, и вдруг воскликнула:

– Нет! Не все одинаковые! Смотрите: тут всюду нормальный размер, здесь XL, но есть и XXL!

Алиса чуть не поперхнулась.

– Э… да, – признала она, стараясь рассмеяться, чтобы снять напряжение.

– Вы ошиблись. Желаете их заменить?

– Нет… Я беру все, – быстро ответила Алиса и тут же пожалела.

Кассирша сгребла рукой презервативы, сдвинула назад и принялась по одной подносить упаковки к считывателю. Многие попадали с ленты на пол, Алиса нагнулась, чтобы их поднять. Вместе с ней наклонился красивый брюнет. Протянув ей коробочку, он заговорщицки улыбнулся. Алиса почувствовала, что краснеет.

Каждый писк кассы вонзался в нее жалом стыда, пока упаковки, одна за другой, проплывали перед глазами.

Она расплатилась и живо смахнула все в тележку.

– Удачного вечера, мадам, – сказал брюнет, глядя на нее сверкающими глазами.

Она быстро ретировалась. О том, чтобы возвращать товар, не могло быть и речи. Что ж, тем хуже.

Она торопливо вывалила все покупки в коробку католической миссии.

– Благодарю вас, мадам, за вашу щедрость, – произнесла шикарная дама лет шестидесяти.

Алиса кивнула и быстро пошла прочь, пока дама надевала очки, вертя в руке упаковку презервативов.

14

Полное фиаско.

Из этой неудачи даже урока она не извлечешь.

Унижена? Да. Счастлива? Нет.

Ни малейшей перспективы.

Вернувшись домой, Алиса намотала шагов сто по гостиной, пока закипала вода для чая. Она была в ярости, но не желала признать, что эти таинственные заповеди ее ничему не научили. Никто не сумел их разъяснить.

О’кей, опыт не удался.

Ладно… она собиралась провести еще один эксперимент.

Никогда не сдаваться после первой неудачи. Никогда.

Это обещание восемнадцатилетняя Алиса дала себе, когда завалила экзамен на степень бакалавра. Она сдала на следующий год, а еще через два года прошла по конкурсу в Институт политических исследований. Ничего не потеряно.

Конечно, в супермаркете она испытала унижение, кому же такое понравится? Но все же осталась в живых! Это уже хороший урок…

Четверть седьмого. До прихода няни осталось больше часа. У Алисы родилась новая идея, надо воплотить ее немедленно. Нельзя заканчивать день поражением.

Алиса зашла в спальню, сняла туфли на каблуках, облегающий английский костюм и шелковую блузку. Потом порылась в шкафу и вытащила старые джинсы. Она уже давно обрезала их чуть ниже колен, мечтая сплавиться на каноэ по Ардешу. Быстро напялив штаны, Алиса посмотрелась в зеркало. Шорты давно потеряли всякую форму и на бедрах выглядели просто безобразно, а необработанные края лохматились бахромой.

Потом надела старые кеды, которые хранила, чтобы бегать зимой, когда повсюду лужи. Последним штрихом стала футболка без рукавов, подаренная подружками в честь окончания одинокой жизни. Футболка была белая, с крупной оранжево-желтой буквой «С» в слове «СУПЕРМАМА».

Забежав в ванную, Алиса ярко накрасилась, распустила волосы, надела часы и всю бижутерию, какая попалась под руку, и снова взглянула в зеркало.

Оттуда на нее смотрело что-то невообразимое.

Смелее.

Вытряхнув все из сумочки в пакет с надписью «Замороженные продукты из Пикардии», она выскочила на лестничную площадку. Внизу, в холле, она столкнулась с соседкой снизу, та смерила ее презрительным взглядом, даже не поздоровавшись.

Это унижение Алиса перенесла сравнительно спокойно, ведь что-то подобное она всегда чувствовала в присутствии этой дамы… или другой такой же вычурно-утонченной гордячки.

Небольшой пеший переход, пять остановок на метро – и Алиса оказалась у цели.

«Hermès»[14].

В витринах знаменитого магазина в предместье Сент-Оноре красовались вещи новой весенне-летней коллекции, искусно размещенные, и с таким ценами, словно их специально приберегли для богачей из Японии или арабских шейхов.

Тут какая-то женщина европейской внешности подошла к сверкающей лаком двери темного дерева, привратник почтительно поздоровался, услужливо распахнув створки.

Алиса впервые заколебалась. Неужели ей вправду хочется пережить этот стыд, когда продавщицы разглядывают тебя, а потом перешептываются за спиной? А вдруг ее выведут из магазина? А если вообще не впустят?

Чего она хочет этим добиться?

Вот дурочка! Это все потому, что ты сама не знаешь, что тебе надо!

А если не будет никакой пользы, опять как в супермаркете? Почему же там ничего не получилось?

«Все потому, что я боролась с собственным стыдом, – подумала Алиса. – Тогда я старалась избавиться от него любой ценой, оглядывалась по сторонам, пыталась думать о чем-то другом… Может быть, я не вытерпела унижение до конца?»

Э, да ты становишься мазохистской, моя бедная девочка.

Но разве в трагедии «Агамемнон» Эсхил не призывал страдать, чтобы понять?

Ей надо испытать унижение, пережить его и прислушаться к своим ощущениям.

Давай, вперед…

Алиса глубоко вдохнула и подошла к величественной двери. Привратник дверь перед ней не распахнул, она сама толкнула и вошла. Привратник молча уставился на нее.

Приглушенный свет и разлитые в воздухе ароматы создавали изысканную атмосферу. Алиса впервые вступила в мир парижской роскоши. Она предпочла бы оказаться здесь совсем в других условиях, а сейчас у нее свело живот, все сжалось в груди.

Расслабься, это всего лишь эксперимент…

Она огляделась по сторонам, заметив, как высокомерно разглядывают ее продавщицы.

О, то, что надо. Мне стыдно…

В самом деле, она ощутила странную смесь стыда и гнева, рассердилась на продавщиц, на привратника – и на Иисуса с его никчемными проповедями.

Хотела бы я на него поглядеть здесь, в бутике, в тунике и сандалиях!

По магазину бродили клиенты, не толпа, конечно, но кто-то был. Она обернулась и увидела, как в магазин вошла молодая девушка. И сразу же к ней с приветливой улыбкой устремилась продавщица.

А к Алисе никто не подошел. Все, все ее игнорируют.

Должно быть, ее нелепый наряд обличал, что у нее ни на что не хватит денег. Странно, Алисе это показалось ужасно унизительным, словно на груди висел плакат: «Недостаточно богата, чтобы что-то купить». Тут ей отчаянно захотелось разубедить остальных, заявить громко и твердо: «Неправда, я все могу себе позволить! Это только игра, эксперимент! У меня достаточно средств, я такой же клиент, как другие».

Но почему ей так сильно захотелось оповестить об этом весь свет?

Пусть все знают, что я тоже чего-то стою.

Между тем Алиса прекрасно знала: ее человеческая ценность никак не связана с доходами. Человек – вовсе не то, что он зарабатывает, это очевидно! Но в глубине души она на секунду так подумала… и сразу на себя разозлилась.

Да какое мне дело, как чужие люди меня оценивают?

И правда, она не знакома с ними и вряд ли когда-нибудь их встретит. Она снова обвиняла себя в том, что ее самооценка зависит от взгляда других. Зачем было столько лет заниматься личностным развитием, если ничего не изменилось?

Я – это не моя одежда! Я – это не мои деньги! Я – не то, что во мне видят другие!

Алиса ощутила потребность мысленно прокричать эти истины, чтобы наконец освободиться от глупых иллюзий, которые против воли вбили ей в голову. Она все еще заблуждалась, несмотря на всю работу над собой.

Внезапно она ясно осознала смысл этих негативных формулировок: Я – это не моя одежда, я – это не мои деньги и так далее. Но отказ от иллюзий еще не говорил о том, кто же ты есть: невозможно определить себя по тому, кем ты не являешься… У Алисы голова пошла кругом: как перестать быть тем, кем ты не являешься, если не знаешь, кто ты есть?

Мимо, даже не глядя в ее сторону, проходили богатые покупатели, продавщицы высокомерно ее игнорировали. Для этого маленького мирка она вовсе не существовала. В их глазах она была только тем, кем не являлась.

Взволнованная, с уязвленным самолюбием, Алиса все шла и шла по магазину, ступая по пушистым коврам, среди роскошных тканей и драгоценных кож, мерцавших в приглушенном свете. И чем глубже она заходила, тем сильнее отстранялась от этого места, от его обитателей, да и от самой себя. Унижение медленно превращалось в какое-то подобие внутренней пустоты, в умиротворяющее небытие.

Алиса брела из зала в зал, с этажа на этаж, словно плыла по воздуху, чувствуя, как из этого состояния небытия рождается ощущение свободы, приятной и легкой, поднимается из самых глубин, освобождая от гнета привычки кем-то казаться. Она наслаждалась этим странным и новым чувством, позволила себе его вкусить – и вдруг ощутила, что она живая, по-настоящему живая.

Она уже не была плывущим облаком, как несколько секунд назад. Наоборот, Алиса все острее ощущала собственное тело, все лучше себя понимала. Она осознавала, что живет, что она – это она, мало того, существует и за пределами тела. От этого сознания в ней поднималась необычайная радость, ширилась и разливалась по всему телу, заполняла ум и пространство вокруг, как невидимая, но совершенно реальная аура. Это блаженство превосходило все счастливые минуты, которые довелось пережить прежде.

Невзрачная, неухоженная, плохо одетая, всеми презираемая – Алиса ощущала себя живой, как никогда.

15

Клюни ничуть не походит на типичные маленькие городки, обновленные до мельчайших деталей, что пленяют с первого взгляда, а потом вы спрашиваете себя: не в Диснейленд ли попали? Клюни, напротив, настоящий средневековый город, прелесть которого не сразу бросается в глаза. Узкие улочки, ведущие к центру, могут показаться поблекшими и унылыми, словно тут не осталось ничего интересного, кроме памятников, всегда привлекающих туристов. Истинная красота Клюни откроется только тем, кто найдет время прочувствовать его, вглядится в слои облупившейся штукатурки – и обнаружит пилястры, полуколонны, капители, которые сливаются с фасадами, как хамелеоны – с ветвями деревьев. Есть места как люди: их внешность обманчива. Настоящая красота проявляется тогда, когда проходит первое впечатление; с годами она не тускнеет, а становится только глубже и достигает всей полноты.

Алиса любила бродить по древним улочкам Клюни, особенно по крутым спускам и подъемам улиц Сент-Одиль, Жозефин-Дебуа или Барр. Спускаясь по ним, наслаждаешься очаровательным видом крыш и рапсодией старой черепицы, переливающейся всеми оттенками красного и коричневого. Над крышами вздымаются вверх колокольни аббатства, храмы, а за ними – романская Сырная башня в обрамлении лесистых холмов, темнеющих на фоне синего неба.

Дойдя до улицы Республики, Алиса ускорила шаг, чтобы не поддаться искушению: из кондитерской Альтмайера доносился запах горячих бриошей, устоять было очень трудно. Она прошла мимо Змеиного фонтана. Его выщербленный, затянутый мхом камень не радовал глаз, а надпись на консоли, казалось, была выбита для тех, кто высоко держит голову. Они могли увидеть роскошную золотую корону с девизом: Felix Cluniaci Locus in quo Ridenti Naturae Soli Prestant Cives. В детстве эта надпись казалась Алисе таинственной магической формулой. Только спустя годы она узнала, что это означает: Клюни – счастливое место, его обитатели вершат дела под солнечной улыбкой природы.

Алиса вспомнила, как вчера в бутике «Hermès» испытала почти мистический опыт. Никогда еще она не чувствовала себя так чудесно. Все бы отдала за возможность жить в таком блаженстве до конца дней!

Отныне она жаждала разгадать таинственные поучения Иисуса, прежде всего – самые странные и непостижимые, ведь именно в них скрывались невероятные истины и откровения. Возможно, Иисус говорил притчами потому, что хотел выразить необычайное, и теперь Алиса хотела расшифровать это любой ценой.

Она подошла к дому отца и увидела, что калитка открыта. Старик возился на грядках, нахлобучив соломенную шляпу.

– Милая! – воскликнул он, обернувшись. – А я тебя ждал.

Она поцеловала его, придвинула поближе старый кованый железный стул, выкрашенный в нежно-зеленый цвет, и уселась в тенечке под старой орешиной. На маленьком круглом столике лежали секатор и срезанные розы. Отец остался стоять, опираясь на лопату.

– Ну как ты? – спросил он.

– Очень жарко, и в поезде не работал кондиционер. А ты?

– Отлично.

Она сообразила, что обычно мало интересовалась его делами, машинально спрашивала, что нового, уклончиво отвечала на расспросы. Это что, была простая вежливость?

Она спокойно следила глазами, как отец снял садовые перчатки и положил на стол. Его лицо, сточенное резцом времени, казалось, хранило отпечаток прожитых лет, как радостей, так и невзгод.

Он куда-то ушел и сразу вернулся, неся маленькую вазу с водой, и поставил в нее розы.

– Это очень тяжело – стареть? – осторожно спросила Алиса.

Он улыбнулся:

– Конечно, старость приносит невзгоды, но все же я чувствую себя куда счастливее, чем в двадцать лет.

Она нахмурила брови:

– Ты мне никогда не рассказывал, что в молодости тебе тяжело жилось.

– Ну, не особенно тяжело.

Алиса вгляделась в него:

– И ты сейчас счастливее, чем тогда? Правда?

– Совершенно точно.

– Но у тебя ведь ослабло зрение и слух… Ты все время говоришь, что память уже не та…

– Конечно.

– И постоянно ищешь слова…

– Да.

– Тебе приходится отдыхать после часа работы в саду.

– Ясное дело.

– Что даже шум тебя утомляет…

– Все так, но это не мешает мне быть счастливее, чем в двадцать лет.

Алиса глядела на него с изумлением.

– А как ты это объясняешь?

Он улыбнулся, пододвинул себе стул и положил на стол соломенную шляпу.

– Видишь ли, возраст позволил мне освободиться от моих химер, жить в настоящем мире. А реальная жизнь гораздо счастливей, чем воображаемая.

– От твоих химер?

– Они сами, одна за другой, исчезали с возрастом.

– Я не совсем понимаю…

Он глубоко вздохнул.

– Со временем мы понемногу избавляемся от всего, что составляет несчастье для молодых: от красоты, физической силы, успешности и даже отчасти от интеллекта. Мы утрачиваем ту фору, что дается нам в двадцать лет.

Алиса вдруг испытала настоящий шок, поняв, что у отца что-то случилось с головой. На нее словно резким движением набросили пелену печали. Как могла она до сих пор этого не видеть? Слишком зацикливалась на себе, несомненно. Она почувствовала, что вот-вот расплачется. А вдруг это болезнь Альцгеймера?

– Папа, как ты… себя чувствуешь?

– Прекрасно. А что?

– А ты… можешь повторить все, что только что сказал? Кажется, ты оговорился.

– Я сказал, время освобождает нас от всего, что составляет несчастье для молодых: от силы, от красоты, от…

– Папа, пожалуйста, соберись. Ты не мог сказать такое…

Он рассмеялся:

– Слушай, может, перестанешь вести себя так, словно я во власти старческого слабоумия?

Алиса силилась улыбнуться, хотя догадывалась, что ее отчаяние видно за полкилометра.

– Папа… ты ведь прекрасно знаешь, что красота, сила, успешность не делают людей несчастными. Все… совсем наоборот. Видишь, мне далеко не двадцать лет, а ощутить себя счастливой мне как раз мешают моя внешность, неудачи, неумение быстро и метко ответить…

Он улыбнулся:

– Конечно, все так думают в твоем возрасте.

Она вздохнула:

– Я ни разу в этом не сознавалась, но, когда была подростком, я ненавидела тебя за то, что унаследовала твой нос. Считала, что он великоват.

Тут он уже расхохотался:

– Хорошо еще, что тебе не передалась моя лысина!

– Папа, есть серьезные исследования, доказывающие, что красивым людям легче найти работу, получить высокую должность. Что они успешнее. То же самое с ростом: чем выше человек, тем легче ему все удается. Это обосновано социологами, папа… Ну что ты смеешься?

– А на что тебе высокая должность или успех, если ты несчастна?

– А почему ты считаешь, что красота или эти свойства, которым все завидуют, делают людей несчастными?

Он медленно откинулся на спинку стула.

– Наконец-то хороший вопрос.

Алиса наморщила лоб. Ее досаду постепенно сменяла спокойная уверенность в разумности речи отца. Он глядел на нее с улыбкой.

– Пойди-ка поищи, там должна быть бутылочка бургундского, которую я припас в холодке к твоему приезду. И прихвати что-нибудь погрызть.

Алиса вышла и вернулась с блюдом, полным всякой всячины для аперитива.

Отец взял бутылку и раскрыл штопор швейцарского ножа.

– «Макон-шантрэ», вино Филиппа Валетта… Он страстно увлечен натуральными винами, занимается ими двадцать лет и овладел этим искусством в совершенстве.

Он плеснул немного вина себе в бокал, повертел его в пальцах и поднес к носу. Алиса заметила, как радостно сверкнули его глаза.

Потом он отпил маленький глоточек, лицо просияло от удовольствия.

– Что за тонкость!.. Какая полнота вкуса!.. А эти легкие нотки цитрусовых…

Он налил вина Алисе и поднял бокал:

– За молодость, ведь ее козыри – главная преграда счастью!

Алиса пригубила вино, наслаждаясь безупречно сбалансированным букетом ароматов.

Отец обернулся на свой сад, утопающий в цветах, – таких тайных садов в Клюни было множество, они прятались за домами, так что прохожие видели лишь скучные фасады.

Когда он снова заговорил, голос звучал спокойнее и глубже:

– В молодости у меня было возвышенное представление о старении. Все, что составляет нашу ценность, с возрастом мало-помалу у нас отбирается…

Он немного помолчал. Алиса согласно кивнула головой.

– Затем, – продолжал он, – поскольку время не остановишь, я стал ощущать изменения. Поначалу они незаметны, лишь когда тебе случайно попадется старое фото, осознаешь, что процесс пошел. У тебя легкий шок. Но это сперва, потом перестаешь об этом думать, жизнь продолжается, а вместе с ней и старение…

Он отпил еще глоток, за ним и Алиса: у нее пересохло в горле.

– Однажды, лет в пятьдесят, я понял совершенно невероятную вещь: по мере того как я утрачивал все, что составляло источник гордости, я чувствовал себя все лучше и лучше. Это было нелогично, непостижимо, такого я никак не ожидал. Вот тогда мою жизнь перевернуло нелегкое событие.

– Увольнение с работы.

– Да, когда мои достоинства начали убывать, я вдруг потерял работу. Это было настоящее потрясение. В мое время безработица была довольно редким явлением. Многие всю жизнь делали карьеру на одном предприятии. Конечно, официально пожизненной работы никто не гарантировал, но на практике все шло к тому.

Он отпил еще глоток.

– Когда миновал шок, а за ним и гнев, мне стало очень грустно. Но печаль тоже рассеялась. Я не особенно тревожился, надеясь, что смогу найти место: толковый руководитель торгового отдела всегда нужен. Конечно, производство фаянса – для нашего региона отрасль умирающая, но мой опыт пригодится где угодно. К тому же зарплаты твоей матери и пособия по безработице хватало, чтобы семья могла жить спокойно. Я довольно долго был безработным – и в результате понял удивительную вещь.

– Какую?

– Это трудно выразить, но… мне стало ясно, что я – это не моя работа.

– Как это: ты – не твоя работа?

– Я продолжал жить, несмотря на полный провал в деловом мире, несмотря на то что оказался никому не нужен. А ведь прежде работа была для меня источником гордости… Моя жизнь заключалась в том, что я возглавлял торговый отдел.

– Так ведь это нормально, правда? Когда любишь свое ремесло, реализуешь себя в нем, посвящаешь ему жизнь…

– Все гораздо глубже: я существовал лишь внутри моего ремесла. Мысленно я воспринимал себя как руководителя торгового отдела, но, если посмотреть со стороны, никем другим я и не побывал. Да к тому же не был хорошим отцом.

– Папа, забудем это.

– Понимаешь, я полностью отождествил себя с профессиональной ролью. Когда ее отобрали, у меня словно отсекли огромную часть, если не сказать – лишили смысла жизни. Я очень сильно страдал, а потом сделал открытие: моя жизнь не сводится к этой роли! Я – не моя работа, а просто тот, кто выполняет работу.

– Понимаю…

– И если я отождествлял себя с ней, то потому, что она была главным источником гордости.

Алиса задумчиво посмотрела на него:

– Ровно так же, как в молодости – твоя сила, внешность, интеллект, культура…

Он кивнул.

Алиса съела оливку и глубоко вздохнула. Белые соцветия жасмина источали чудесный нежный аромат. Отец взглянул на нее.

– Как я понял, нас привлекает то, чем можно гордиться, с чем можно отождествить себя, вплоть до сто шестьдесят второго пункта в списке. Чем больше в это веришь, тем дальше уходишь от себя настоящего. Гордость – вот мастер иллюзий, губитель подлинности, карбюратор машины, что увозит нас от истинной природы.

Губитель подлинности…

Что да, то да, проблема именно в этом, подумала Алиса.

Когда отождествляешь себя с чем-то одним – ты сужаешь пространство души…

– И постепенное увядание красоты, утрата былой силы и ума помогают освободиться от ложных представлений о себе?

– Для тех, кто принимает и увядание, и утраты…

– Что ты имеешь в виду?

– Мне кажется, те, кто всерьез отождествляет себя со своими лучшими качествами, потом отчаянно стремятся не постареть. Они силятся во что бы то ни стало замаскировать дряхление в глазах других людей, да и в собственных. Они не догадываются, что на самом деле цепляются за химеры – и мешают проявиться истинной сущности. Думая, что спасают свою подлинность, они ее теряют.

У Алисы возникло странное ощущение, что последнюю фразу она уже слышала или читала. Может, у Иисуса. Кажется, он что-то похожее говорил.

– Ты с кем-нибудь об этом разговаривал? Ну, например, с людьми из твоего круга, которые пошли по ложному пути?

– Знаешь, это ведь не лежит на поверхности. С иллюзиями бороться невозможно, и людям очень не нравится, когда им пытаются открыть глаза…

Алиса недовольно поморщилась и пожала плечами:

– Если друг не дал мне потерять себя, это настоящий друг…

Ее замечание, казалось, затронуло отца, он долго задумчиво смотрел в пустоту, словно блуждая по укромным тропинкам прошлого.

– Сдается, – признался он, – что многие мои друзья полностью отождествили себя с ремеслом. Казалось, они живут только внутри его. Да я сам таким был, пока потеря работы не помогла понять, что все относительно.

– Но теперь, по-моему, все они вышли из рабочего возраста… И как они живут?

Отец вгляделся в ее лицо, словно сомневаясь, сказать или нет. Потом глаза его подернулись пеленой грусти.

– После ухода на пенсию все быстро угасли. Буквально за несколько месяцев.

16

– Вы уверены в своих аргументах, мадам де Сирдего?

А ведь он думал, что на этом фронте может быть спокоен…

Она согласно кивнула, щуря глаза под ослепительными солнечными лучами, проникавшими сквозь высокие окна епископского дворца. Дама весьма уважаемая, она постоянно сохраняла суровый и важный вид, голову несла высоко. Она держалась так прямо, словно была затянута в корсет. Так же прямо на ней висел крестик с крупным рубином. Епископ не помнил, чтобы она когда-нибудь улыбалась. Хотя нет, пожалуй, один раз видел: перед разводом.

Он выглянул на улицу. Баронесса поставила свой старый темно-зеленый «ягуар» у него под окнами.

– Значит, отец Жереми находится под влиянием некой молодой особы?

– Это очевидно, монсеньор. Впрочем, я предупреждаю вас только из дружеских побуждений, чтобы вы не узнали об этом последним.

– Очень мило с вашей стороны. Как я понимаю, другие это тоже замечают?

– Это не вызывает ни малейших сомнений.

– И многие?

– Весьма.

Епископ вздохнул. Слава богу, баронесса регулярно держит его в курсе всех дел в приходе. Без знания нет власти.

– А она… хорошенькая?

Мадам де Сирдего бросила на него суровый взгляд:

– Не в моих привычках оценивать привлекательность молодых женщин, монсеньор.

Епископ пристально на нее посмотрел, но она выдержала взгляд, ни разу не моргнув.

– Какой, по-вашему, находят ее остальные?

– Считают ее красивой.

Епископ покачал головой. Считают ее красивой…

Возможно, отец Жереми еще слишком молод, чтобы противостоять соблазнительницам, которые вмешиваются в то, что их не касается… Назревает скандал, в котором церковь вовсе не нуждается. Тем более в его диоцезе.

* * *

В понедельник Алиса заехала домой в разгар дня, чтобы забрать забытые документы. Открыв дверь квартиры, она почувствовала запах разогретого утюга.

– Вы уже здесь, Розетта? – крикнула она.

– Я пришла пораньше, – ответила та из спальни.

Алиса уложила документы, открыла стенной шкаф и достала большой пакет в новогодней бумаге, оставшейся от старого рулона, купленного для упаковки детских подарков.

Она зашла в спальню и протянула сверток домработнице:

– Держите, Розетта, я на выходные ездила в Бургундию и привезла вам вот это.

Розетта удивилась:

– Это мне? Как мило…

Алиса улыбнулась.

Розетта взяла пакет и чуть не уронила.

– Да он тяжелый!

Она положила пакет на гладильный столик рядом с утюгом, из которого тоненькой струйкой шел пар, и попыталась надрезать скотч ногтем указательного пальца. Но у нее ничего не вышло, тогда она порвала бумагу.

– Ой!

Алиса улыбнулась:

– Я думаю, вам это понравится.

Розетта покраснела, как новорожденный, которого опустили зимой в холодную воду крестильной купели.

– Большое спасибо, – пробормотала она, не сводя глаз с объемистого пакета стирального порошка.

* * *

Спустя час Алиса вернулась в офис на пятьдесят третьем этаже башни Монпарнас. Удобно устроившись в крутящемся кресле у окна, за которым простирался Париж, и глядя в необъятное небо, она обдумывала эксперимент в «Hermès» и разговор с отцом.

Допустим, она существует независимо от профессии, облика, интеллекта и чужой оценки. Это можно понять и принять, это вполне очевидно. Но почему тогда она так тщательно заботится о своем имидже? Отчего чувствует себя словно меньше ростом рядом с более красивой женщиной, с блестящей коллегой или более ухоженной подругой?

Почему, встречая вышестоящее лицо, она стремится показать, что у нее престижная должность консультанта? Если истинное достоинство от этого не зависит, отчего возникает потребность в таком притворстве?

В «Hermès» она сознательно наступила на свою гордость и самолюбие, позволив продавщицам не замечать и даже унижать себя. Странно, это привело к невиданному озарению и радости. Значит, за пределами нашего представления о себе и нашего образа в чужих глазах есть другая жизнь.

Глядя в синее небо, Алиса глубоко вздохнула. Все это было так туманно и таинственно. Она чувствовала, что прикоснулась к самому важному, но идет наугад по неизведанной земле.

И вдруг в голове у нее сверкнула неожиданная мысль. Тоби Коллинз, ее друг, может внести ясность. Несомненно.

Она взяла телефон, набрала номер мобильника Тоби и еле дождалась конца гудков. За окном подрагивал трос, которым крепилась люлька мойщика стекол. Должно быть, тот висел несколькими этажами ниже.

– Тоби?

– Да.

– Тоби, это Алиса, из Парижа. Как дела?

– Алиса! Господи, как я рад!

Услышав теплый баритон друга, Алиса невольно улыбнулась. Выслушав все новости, она поделилась с ним заветными мыслями.

– Это эго, – сказал Тоби. – Ты заинтересовалась эго.

– Эго?

– Да.

– Понятия не имею, что это такое. Я пользовалась этим словом в разговоре, как все, не понимая, что за ним кроется.

– Все просто: на самом деле никто не знает, кто он такой, ведь наша сущность слишком абстрактна. Поэтому мы склонны приравнивать нашу суть к вполне осязаемым вещам: внешности, личным качествам, уму, профессии или даже к выбранным ролям.

– К ролям?

– Ну да: мы способны безотчетно выбрать себе роль и потихоньку с ней срастаться. Например, с ролью невозмутимого человека, активной дамы, нелюбимого интроверта, мускулистого мачо, нежной и деликатной особы и так далее. Существует великое множество вариантов.

– Это опасно?

– Само по себе безопасно, хотя ограничивает нас: мы замыкаемся в рамках ремесла, красивой внешности, интеллекта или взятой роли. Поскольку мы склонны отождествлять себя с этими атрибутами, какая-то часть личности ощущает шаткость такой позиции – и зарождается страх: а что, если мы не те, за кого себя выдаем? Вдруг мы недостаточно красивы, не слишком умны, талантливы или компетентны, вдруг мы мало подходим для профессии или роли, которую себе избрали?

– Понимаю.

– И мы принимаем на веру, что нас станут оценивать по этим качествам, не подозревая, насколько они далеки от нашей сущности или, во всяком случае, вторичны. А поскольку мое истинное «я» определить крайне трудно, я все больше цепляюсь за элементы, которые якобы определяют меня, являются мною, и стремлюсь защитить их от любых угроз. Малейшую критику моей внешности, идей или компетентности я расцениваю как нападки на мою сущность, словно самооценка ставится под вопрос. Тогда я чувствую себя задетым за живое, отстраняюсь и прячусь в панцире иллюзорного «я» либо отрицаю замечания, могу даже пойти в контратаку.

– Вот оно что, а я и правда не отдавала себе в этом отчета.

– Вот так.

Алисе показалось, что в голосе Тоби промелькнуло раздражение. Может, он сейчас занят, а она ему надоедает? Ну, еще пара минут – и она отстанет.

– А как это связано с эго?

Он помолчал.

– «Эго» обычно называют представление о себе самом, ту ментальную конструкцию, которую человек выстраивает вокруг своих идей. Эго – это ложная личность, она выступает как экран, скрывающий нашу подлинную природу. Но все же мы срастаемся с ним и стремимся отстоять любой ценой. Представь, будто какая-то часть нашей личности возобладала, стала действовать, смотреть, слушать вместо нас, а главное – занимать все больше и больше места внутри.

– А как… выйти из этой ситуации?

На том конце провода снова наступила тишина. Когда Тоби снова заговорил, Алиса услышала в его голосе откровенно холодные нотки.

– Скажи, Алиса, все эти вопросы… ты задаешь другу или консультанту?

– А разве это не одно и то же?

– Нет, Алиса, не одно и то же.

– Ну хорошо… А в чем разница?

Короткое молчание.

– Разница в пятьсот долларов, моя дорогая.

Алису словно остановили на всем скаку. Она забормотала что-то невнятное, потом разговор сам собой прекратился, она разочарованно отсоединилась. На сердце было тяжело.

За окном мойщик стекол, веселый сенегалец, скорчил печальную мину, делая вид, что вот-вот сам расплачется, а потом уж начнет жалеть ее.

Она заставила себя улыбнуться в ответ. Интересно, он и вправду был симпатичным и забавным или сжился с ролью симпатичного и забавного мойщика стекол?

Разочарование в Тоби сделало ее недоверчивой.

Тоби.

Алиса вздохнула. А была ли она действительно настоящим другом? Во время семинаров она делала все возможное, чтобы в перерыве завязать отношения с Тоби. Зачем? В сущности, любила ли она его на самом деле?

Отвечая на эти вопросы, она убедилась, что гордится дружбой со знаменитостью… Получалось, она снова рассматривает себя сквозь призму взаимоотношений: «я общаюсь с людьми значительными, значит тоже чего-то стою». И разве не старалась она при каждой возможности намекнуть окружающим, что Коллинз – ее друг? Опять эго, это уж точно…

Тоби Коллинз. Высший авторитет в области личностного развития. Надо признать, что он невероятно много ей дал. Как бы она ни была раздражена, а отрицать это невозможно. Благодаря ему Алиса научилась себя любить, освободилась от страхов и сомнений. Он излучал такую уверенность в себе, был живым воплощением успеха…

За окном сенегалец старательно делал свою работу. Они снова встретились глазами, он доброжелательно улыбнулся, и у Алисы стало тепло на душе, ведь улыбка была совершенно искренней.

Коллинз. Может быть, цель жизни заключается не в том, чтобы хорошо себя чувствовать и блюсти свои интересы, то есть быть эгоистом…

Кстати, в слове «эгоист» тоже есть «эго»…

Она вздохнула, задумчиво следя за ритмичными, уверенными движениями мойщика стекол… Ей самой надо бы прочистить кривые стеклышки очков, сквозь которые она смотрит на мир.

Алисе нравилось, как он держится: доброжелательно, позитивно, человечно. Нет, это вовсе не было ролью. Этот парень вправду такой, она готова поклясться. Выглядел он очень естественно, она отчасти завидовала такой простоте. Ему не надо было забивать себе голову экзистенциальными проблемами!

И тогда Алиса поняла, что все-таки ставит себя чуть выше его, ведь она интересуется философскими вопросами, пытается духовно расти. Это чувство пришлось ей не по душе. Она неожиданно догадалась, что угодила в серьезную ловушку: личность, которая стремится освободиться от своего эго, жаждет духовного роста, рискует увидеть, как ее эго захватывает это стремление и отождествляется с ним!

Это напомнило карикатуру Вуча[15]: человек в одеянии восточного монаха лезет на гору и приговаривает: «Я хочу достичь смирения! И еще хочу занять первое место в мире по смирению!»

Она снова обернулась к окну, но люлька уже поднялась к верхним этажам. Она осталась одна в своем роскошном кабинете на пятьдесят третьем этаже башни Монпарнас, а мойщик стекол взмыл к небу.

17

Зазвонил телефон. Это был Поль.

– Дорогая, я уже дома.

– А что ты делаешь дома в такой час? Еще нет шести вечера.

– У меня была встреча совсем рядом, потом не хотелось ехать обратно через весь Париж, по пробкам.

– Отлично! Значит, сегодня вечером ты посмотришь за Тео! Меня пригласили на вернисаж, и я уже думала, что не смогу приехать!

– O’кей, – неохотно ответил он. – Ты вернешься поздно?

– Я разок обойду выставку – и все. Раз уж меня пригласили.

– Хорошо. Мне надо кое-что тебе рассказать. Представь себе: возвращаясь, я нос к носу столкнулся с Розеттой, она выходила из дома. И знаешь, что несла под мышкой? Здоровенный пакет стирального порошка!

– А…

– Я вспомнил, как тебя расстраивали ее мелкие кражи, вот случай и подвернулся: преступление налицо. Я воспользовался этим и сказал, что она уволена за серьезную провинность и может убираться на все четыре стороны. Это лучший выход: очередной отпуск мы ей не оплатим. Ты довольна?

– Нет, подожди…

– Представляешь, она еще протестовала… Но все ее оправдания ничего не будут стоить, даже в конфликтной комиссии никто не поверит. Она крупно влипла. Мы от нее избавились.

– На самом деле…

– Слушай, тебя это повеселит: она уверяла, что это твой подарок, сувенир из Бургундии! Я уж не стал смеяться, чтобы выдержать роль потерпевшего ущерб.

– Поль… Но она говорила правду.

В трубке долго молчали.

– Как так?

– Я вправду сделала ей подарок… сувенир… Пакет стирального порошка.

Снова безмолвие.

– Я тебя совсем не понимаю, Алиса.

Алиса вдруг почувствовала себя совсем одинокой… Ну как ему объяснить?

– Алиса, что за бред?

– Понимаешь… тебе, конечно, покажется смешным, но я просто решила исполнить заповедь Иисуса и посмотреть, что получится. Он сказал: если «кто захочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду».

Тишина.

– Какая-то ты нынче странная, Алиса…

* * *

Через час Алиса входила в дверь модной арт-галереи Мэг Дэниелс на улице Сены. На вернисаж уже стекались гости. Казалось, здесь, с бокалами шампанского в руках, толпился весь квартал Сен-Жермен-де-Пре, так что Алиса почувствовала себя польщенной.

Она прохаживалась по галерее, вслушиваясь в оживленные разговоры, вдыхая запахи шикарных духов, вглядываясь в наигранно-непринужденные жесты людей. В глубине на краешке стола сидел одетый во все черное художник и слушал какую-то гостью. Несомненно, речь шла о том, насколько та обожает его живопись.

Алиса тоже взяла бокал шампанского и стала пробираться сквозь весь этот бомонд к экспозиции. Приглашенных, похоже, больше интересовали собственные рассуждения об искусстве, чем сами картины. Среди публики особенно выделялся мужчина лет пятидесяти. Он выступал важно, как петух, говорил громче всех, напуская на себя вид утонченного аристократа, и ему удалось сосредоточить на своей персоне общее внимание. Казалось, будто ему стараются угодить.

Алиса обошла всю экспозицию. Работы художника были выдержаны в едином стиле. Во всех огромных картинах варьировался один и тот же мотив: параллельные вертикальные линии разной толщины бирюзового, лимонного или малинового цвета, нанесенные поверх темно-синего, коричневого или черного фона. Смотреть на них было даже приятно, они походили на стилизованный и раскрашенный в разные цвета штрих-код.

Со всех сторон до Алисы долетали обрывки разговоров, это было очень забавно: настоящий театр самодовольства, где каждый выходил на сцену, чтобы покрасоваться, а все вместе это походило на задний двор фермы. Гости нараспев мяукали свои звания, лестные для себя истории, вдохновенно ворковали комментарии, нетерпеливо били копытом, высказывая критику только ради того, чтобы возвыситься над спущенной шкурой жертвы. И если кто-то выделялся парой замечаний по истории искусства, остальные понимающе качали головами: в царстве болванов педанты становятся королями.

Проходя мимо женщины, беседующей с художником, Алиса поняла, что та говорит о картинах, которые пишет сама.

Ярмарка тщеславия была в самом разгаре. Эго хозяйничало повсюду, безраздельно царя на вечере. Алисе показалось, что никто, абсолютно никто здесь не был просто самим собой. Каждый напускал на себя вид, играл какую-то роль. Все позы были тщательно отработаны, выражение лиц, как и манера говорить, симулировало эмоции. Человеческая сущность пряталась за эго и почти исчезала. Все они словно больше не существовали, будто уже… умерли, а пустующее место занял какой-то паразит, завладевший их жестами, словами и душами.

Мертвецы. Алиса подумала об Иисусе. Раньше она не понимала, когда Тот употреблял слово «смерть» во фразах, словно бы не связанных с этой темой: «Слушающий слово Мое… перешел от смерти в жизнь». Она вспомнила, как когда-то эти слова ее рассмешили: ведь перед тем, как узнать Его слово, она была живехонька!

А что, если Иисус имел в виду то же, что и она, называя мертвецами людей, поглощенных эго? Впрочем, если вдуматься, Иисус был полностью свободен от эго, хотя не употреблял этого слова. Другие величали Его Мессией, Пророком, Сыном Божьим или Царем Иудейским… Сам же Он не присваивал себе никаких титулов, называя себя просто «сыном Адама» – иногда это переводят как «сын человеческий», то есть такой, как все люди! Он словно отказывался отождествлять себя с чем бы то ни было, будто не хотел, чтобы Его оценивали. Или словно стремился подать пример, указать верный путь и наглядно пояснял его личным поведением.

Вспоминая эту историю, Алиса мало-помалу приходила в замешательство.

Исцеление больных! Чаще всего Иисус лечил их вдали от посторонних глаз, просил, чтобы окружающие отошли в сторонку. Более того, Он запрещал людям говорить об этом, рассказывать другим, что те видели… Он явно избегал славы.

Алиса связала это с экспериментом в «Hermès», с тем озарением, которое пережила, осуществляя на практике заповедь «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить». А что, если Иисус имел в виду, что блажен будет тот, кто освободится от своего эго?

– Как правило, мне всегда представляют хорошеньких женщин. Но обычаи утрачивают силу… Как ваше имя, моя милая?

Алиса подняла глаза.

Перед ней стоял тот самый человек, которого она видела несколько минут назад: тот важно, как петух, расхаживал по вернисажу.

– Алиса.

Он похотливым взглядом обшарил ее грудь, пробежал по животу и ниже, и она сразу почувствовала себя куском мяса.

– Какое нежное имя. А чем вы занимаетесь в жизни, милая Алиса?

Она помедлила в нерешительности, потом взглянула ему прямо в глаза:

– Я мойщица окон.

– О!.. О!.. – недоверчиво загоготал он.

– А почему вы смеетесь?

Она заметила, что в его глазах недоверие сменилось сомнением, и продолжала в упор его разглядывать.

– Нет-нет… я вовсе не смеюсь…

Она послала ему высокомерную, снисходительную улыбку. Ей показалось, что он уже готов повернуться и дать тягу.

– А вы? Скажите мне откровенно: кто вы такой?

В первый миг она все-таки ощутила себя приниженной, назвав столь низко котирующееся ремесло, но потом испытала… непривычную свободу. Ей больше нечего было терять, не надо было защищать свой статус, играть роль, чтобы соответствовать имиджу консультанта.

Он коротко и презрительно рассмеялся:

– Вы, несомненно, единственная здесь, кто этого не знает. Я художественный критик.

Одна из приглашенных, что вились вокруг него как мухи, скользнула взглядом по Алисе и широко улыбнулась своему сюзерену:

– Это он создает погоду на рынке искусства.

Алиса все смотрела ему прямо в глаза.

– Ну да, вы этим занимаетесь. Но я спросила о том, кто вы есть?

– Но… Но…

Судя по виду «петуха», вопрос его смутил.

Подбородок у него пополз вверх, словно он собирался приподняться над Алисой.

– Вы не знаете, кто вы такой?

– Но… Я Антуан Дюпон! – самодовольно заявил он. – Меня все здесь знают…

Свита закивала головами.

Она огляделась вокруг. Картины, похоже, больше никого не интересовали.

А в конце галереи в барочном кресле сидел, нахохлившись, одинокий, всеми забытый живописец. Теперь он изображал оскорбленного и непонятого художника.

Алиса скорчила гримасу:

– Если бы ваши родители дали вам другое имя или сами бы носили иную фамилию, вы бы не были Антуаном Дюпоном. Тем не менее разве вы были бы другим человеком?

Критик все больше и больше терялся.

– Нет… конечно, – наконец проблеял он.

Алиса не сводила с него глаз.

– Тогда кто вы на самом деле, по сути своей, если вы не Антуан Дюпон?

18

Когда вы обнажитесь и не застыдитесь и возьмете ваши одежды, положите их у ваших ног, растопчете их, тогда… вы не будете бояться.

Алиса закрыла Библию, на которой уже надорвалась обложка Гражданского кодекса, и вспомнила, как смеялась, когда впервые прочла эту фразу.

Теперь она видела между строк особенное послание. Видимо, Иисус утверждал, что именно стыд заставляет нас носить одежду. Когда мы научимся сбрасывать ее, то избавимся и от страхов. Однако Иисус не ходил голым, как червяк! Значит, слово «одежда» не следует понимать в буквальном смысле. Ясно, что это метафора, Иисус часто их использует. Алиса не могла не вспомнить еще раз об эго: одежда, несомненно, означает ложные образы, которые мы набрасываем на себя, как покрывала, чтобы замаскировать истинную сущность. Когда мы отождествляемся с какой-то ролью, профессией, внешним видом или качеством, у нас складываются ошибочные представления о себе. Иисус назвал причину этого явления: стыд.

Тем временем неподалеку от Алисы Рашид прилип к экрану компьютера. Алиса задумчиво повернулась к окну и посмотрела вдаль, за облака, наползавшие на парижское небо.

Стыд.

Ну конечно.

Стыд присущ нам от природы, он существует помимо понятий о том, что дозволено делать или демонстрировать. В нас сидит страх быть хуже других, заставляя примерять на себя разные роли или отличительные признаки, а потом защищать любыми средствами, ибо они прикрывают наготу подлинного «я», которое кажется несостоятельным.

Алиса глубоко вздохнула.

Иисус обещал: избавившись от этих ухищрений, мы освободимся от страха… Может быть, потому, что поймем бесконечную ценность своей сущности и нам больше не надо будет что-то делать или показывать. Сущности, а не видимости.

Не это ли она пережила в «Hermès»?

Она улыбнулась, припомнив, что в мифологии Гермес, посланник Зевса, был именно посредником между миром небесным и миром земным.

Мифология… Во время недавнего путешествия по Греции она была поражена, обнаружив, что на фронтоне храма Аполлона в Дельфах есть второе изречение. У всех сохранилось в памяти «Познай самого себя», но, похоже, мало кто знает другое: «Ничего сверх меры». Она никогда не слышала, чтобы его упоминали.

Когда-то эти максимы казались ей загадочными, но сейчас стали яснее. «Познай самого себя» и «Ничего сверх меры» призывают вернуться к своему подлинному «я», не принимать себя за того, кем на самом деле не являешься…

За окном кабинета облака начали понемногу рассеиваться.

Сначала Алиса открыла близость наставлений Иисуса и Лао-цзы, а теперь обнаружила, что те напоминают изречения мудрецов Древней Греции, живших за много веков до Христа.

Похоже, все сходилось в одной точке…

Вероятно, существует вселенская истина, универсальная мудрость, говорящая об освобождении от эго, которая прошла сквозь века и разнеслась по всем континентам, а до человека так и не дошла. Люди словно неосознанно пропускали эти послания, избегая всего, что затрагивало их эго…

И все же Алиса поняла важную вещь о себе самой: наверно, именно эго порождает большую часть личных проблем и ежедневных терзаний.

Этой мудрости она не находила в христианстве, несмотря на то что начала расшифровывать послания Иисуса. Конечно, она не принялась ходить к мессе, как несколько месяцев назад! Она пока не чувствовала себя знатоком в этом вопросе. Но когда она думала о друзьях-католиках, ей казалось, что духовность одних сводилась к соблюдению мелких запретов: к примеру, не есть мяса в Страстную пятницу. А вот для тех, кто ревностно соблюдал обряды, было предусмотрено множество запрещений: не заниматься любовью до свадьбы, не предаваться греху чревоугодия, лени, алчности или гневу… В результате они чувствовали себя виноватыми почти во всем!

Алиса не видела в их практиках ничего, что вело бы к освобождению от эго. Больше всего это смахивало на моральный кодекс. Ей было трудно понять, каким образом такое поведение духовно возвышает человека.

Сейчас она предчувствовала, что с избавлением от эго познает что-то иное, несравненно более полезное с духовной точки зрения, будто перед ней откроется дверь в другой мир, к которому она еще только прикоснулась.

Ей очень хотелось пойти дальше в этом направлении, но как? Она уже вышла за пределы того плана, который себе наметила: претворить в жизнь слова Иисуса и испытать заповеди на себе. Пока что это удавалось. Но как быть с наставлением «Блаженны нищие духом» или со строгим воздержанием? Попробуй притвориться дурачком на месяц – потеряешь работу. Попробуй на пару месяцев объявить воздержание – нарвешься на развод.

Нищие духом… Алиса вспомнила, что у Лао-цзы было похожее выражение: простые духом. Теперь она могла прояснить найденные параллели, хотя неудачный диалог с даосским монахом все еще сдерживал ее пыл. Может, попробовать снова? А что, если эта древняя философия таит в себе ключ к пониманию слов Христа?

– Слушай, у тебя случайно нет знакомых даосов?

Рашид поднял глаза:

– Никогда не встречал.

– А знаешь кого-нибудь, кто с ними общается?

Он удивленно поднял брови:

– Э-э… Нет, не припомню…

– А кого-нибудь, кто знаком с теми, кто с ними общается? – улыбнулась она.

– Нет. Приходит на ум разве что Рафаэль Дюверне, специалист по восточным религиям.

– Рафаэль Дюверне? А разве он не умер?

Рашид прыснул со смеху:

– В некотором смысле умер! Но еще пребывает в этом мире. Я подключил его к одной затее с конференцией, как раз перед скандалом. Если тебе нужно, у меня есть его координаты.

Несколько лет назад Дюверне оказался в эпицентре постыдной истории. В то время он находился на вершине славы, был любимцем прессы, его книги о духовности расходились миллионными тиражами. Жена ученого, очевидно выведенная из себя его изменами направо и налево, призналась: Рафаэль Дюверне, которого почитали как мистика, на самом деле был самовлюбленным невротиком. Он тиранил родных, был готов убить и отца, и мать ради приглашения на телеканал. И вишенка на торте: он пользовался трудом литературных рабов, чтобы выпускать по две книги в год и наводнить рынок работами по восточной мудрости.

– К тому же он живет недалеко от тебя, – прибавил Рашид.

– Возле Бастилии?

– Нет, в Бургундии.

– Шутишь!

– Ничуть. Господин Дюверне живет в собственном замке. Жизнью аскета.

В следующий выходной Алиса уже переходила подъемный мост величественного средневекового замка, стоявшего в парке среди столетних деревьев неподалеку от деревни Маконнэ, что в двадцати километрах от Клюни. Пройдя под портиком, она очутилась в саду, огороженном полукруглой крепостной стеной. Вокруг партеров с приподнятым газоном возвышались бордюры плохо стриженного самшита, – видимо, изначально сад был во французском стиле. Она подошла к массивной, подбитой гвоздями дубовой двери, которая, наверное, была главным входом. Не найдя звонка, она взяла тяжелый чугунный молоток и трижды ударила в дверь.

Сейчас появится рыцарь в латах… Но врата открыла женщина с усталым лицом и печальными глазами. Служанка? Кто-то из семьи?

– Входите, он в замковых погребах, – прошептала она, когда Алиса представилась. – Это вон там.

Она указала на мрачную лестницу, уводящую в недра замка.

– Я предпочла бы дождаться его здесь. Не могли бы вы предупредить…

Женщина взглянула на худого человека с изможденным лицом, которого Алиса сначала не заметила в полумраке. Тот молча пожал плечами, смотря мутными, остекленевшими глазами.

– Разумеется, он не так скоро поднимется, – со вздохом сказала женщина. – Будет лучше, если вы спуститесь к нему.

Алисе вовсе не хотелось туда идти.

Она колебалась, а хозяева замка искоса на нее поглядывали. У них были серые лица и глубоко запавшие глаза.

И она начала медленно сходить по полустертым каменным ступеням. Чем ниже она спускалась, тем сырее становился воздух. Внизу оказалась длинная сводчатая галерея, облицованная серым камнем и слабо освещенная светильниками, похожими на старые каретные фонари из позеленевшей меди. Галерея выводила в огромный грот, тоже сводчатый, который озаряли солидные кованые бра, чей мягкий, рассеянный свет создавал теплую атмосферу, несмотря на земляной пол и каменные стены. Большие бочки с вином стояли ровными рядами. В глубине прямо на полу лежал огромный персидский ковер, а на нем высился дубовый виноградарский стол в окружении совершенно неожиданных в погребе кресел эпохи Людовика Тринадцатого, обитых красным бархатом. По столу было разбросано штук тридцать бокалов.

Сидевший в кресле знаменитый Рафаэль Дюверне окинул Алису мрачным взглядом. В руке он держал бокал с красным вином. Волосы у него были всклокочены, неухоженная седая борода топорщилась во все стороны.

Было странно увидеть его вживую после десятков раз на телеэкране несколько лет назад. Красное, отекшее лицо избороздили глубокие морщины, взгляд был тяжелым, но за этой суровостью, почти грубостью угадывалась тоска.

Алиса кашлянула и с приветливой улыбкой подошла к столу:

– Я Али…

– А я Раф, – проворчал он в бороду, отводя взгляд.

Алиса старалась улыбаться.

– Вас должны были предупредить о моем приходе, сказать, что я нуждаюсь в разъяснениях…

– Относительно дегустации бургундского бренди, – мрачно произнес он.

– Нет, относительно восточных духовных учений.

– Вы ошиблись адресом.

– Мне хотелось бы осмыслить некоторые понятия даосизма.

Он пожал плечами и уставился в стакан, медленно вертя его в пальцах.

После долгого молчания Дюверне почти беззвучно выдохнул:

– А на кой хрен вам это надо?

Алиса ощутила, как в ней закипает гнев, и с трудом сдержалась, хотя испытывала страстное желание размахнуться и врезать ему кулаком по физиономии.

Надо ему немного польстить, чтобы задобрить.

– Послушайте. Я знаю, что вы специалист по духовным вопросам.

На его лице появился оскал, – наверное, так улыбается человек, которого пытают.

– Я давно перешел от духовного к спиртному[16].

Алиса закусила губы. Не сработало…

– Тогда налейте и мне бокал.

Он удивился, повернул голову и очень долго ее разглядывал, не говоря ни слова.

Потом с трудом поднялся и наклонился над столом, осматривая стоящие там бокалы. Алиса заметила, что все они грязные.

– Надин! – крикнул он. – Бокал для мадемуазель!

– Для мадам.

Он помолчал и повторил сквозь зубы:

– Для мадам…

Шансов, что Надин его услышит, было мало. Алиса очень удивилась, услышав шаги на лестнице, а потом и в галерее. Она узнала женщину, которая ее впустила. Та поставила на стол чистый бокал и исчезла.

За это время Дюверне взял бутылку игристого вина и открыл с громким хлопком, эхо разнеслось по всему погребу.

Искрящееся вино полилось в бокалы. Он поднес свой бокал сначала к глазам, потом к носу.

– Трипоз, – сказал он. – Брют. Натуральный. Изумительный букет ароматов. Высочайшее мастерство.

Он нахваливал вино хриплым голосом, в его тоне слышались и уныние, и агрессивность.

Он протянул Алисе второй бокал.

Надо выждать время.

Приручить это животное.

– И правда, аромат очень тонкий и нежный, – сказала она.

– Пузырьки невероятно тонкие!

Его неприветливый тон резко контрастировал со словами о тонкости.

Она отпила глоточек. Для разговоров о вине ей недоставало воображения.

– Согласна, вино великолепно.

– Вот видите…

– Да, просто прекрасно. Вы абсолютно правы.

– Ах…

– Вы давно знаете этот сорт?

– Только что откупорил, для меня это открытие.

Они умолкли.

Не давать ему молчать. Продолжать разговор.

– Прекрасное открытие, – произнесла она.

– Да, царская находка…

– Несомненно.

– Чтобы получить такое вино, нужны годы, десятилетия труда!

– Да, а еще недюжинный ум, я думаю. Тут простаком и глупцом быть не годится.

– Конечно.

Алиса набрала воздуху в легкие и ринулась в бой:

– Простак, глупец… Я всегда спрашивала себя, почему Лао-цзы сказал: «У меня сердце глупца». Странно, правда?

Она напряженно ожидала ответа. Надо сказать, довольно долго.

– По-моему, он ничего не пил, кроме чая.

Алиса с трудом подавила желание встряхнуть Дюверне, как грушу.

– А может, рисовую водку все-таки пил?

– Гадость ужасная…

Она хихикнула для проформы и секунду помолчала.

– А как вы думаете, что он хотел сказать?

– Что, несомненно, обладал добротой деревенского дурачка. Этакий милый и глупый…

Алиса почувствовала, как в ней закипает раздражение. Ее стратегия не сработала, только время зря теряет с этим типом. Она постаралась дышать глубоко, чтобы успокоиться.

Бесполезно.

– Когда вы, наконец, перестанете держать меня за чокнутую дуру?

– Когда вы перестанете держать меня за чокнутого дурака.

Они впервые посмотрели друг другу прямо в глаза.

– Тогда, как два чокнутых дурака, давайте чокнемся.

Похоже, он оценил такое предложение и в первый раз улыбнулся. Они сдвинули бокалы с такой силой, что Алиса испугалась, что они разобьются.

– А теперь ответьте, пожалуйста, на мои вопросы. Мне это очень важно.

Дюверне тяжело, как старый работяга, вздохнул:

– Что именно вы хотите узнать?

У него изменился тембр голоса: теперь он звучал не агрессивно, а глубоко и тихо.

– От меня ускользает смысл некоторых слов и понятий, я хочу их понять. Например, выражение Лао-цзы «глупец».

Он отпил большой глоток, полюбовался янтарным цветом напитка и медленно заговорил. Его формулировки были точны, но казалось, что каждое слово дается ему с трудом, потому он подолгу молчал между фразами.

– В устах Лао-цзы разум означает интеллект. Даосизм призывает от него освободиться, так же как индуизм и буддизм. Интеллект – это непрерывная работа мысли, что берет верх над душой и телом, в ущерб интуиции, инстинкту и осознанию своей сущности.

– Осознанию своей сущности?

Снова несколько секунд молчания.

– Когда вы пребываете в размышлении, вы словно не обитаете в своем теле, не прислушиваетесь к душе, не чувствуете, что живете: вы объясняете реальность, чаще всего искаженно. Вы приписываете другим намерения, которых у них нет, проецируете на них свои страхи, проблемы, сомнения и ожидания. Вы думаете о событиях, вместо того чтобы их проживать. Восточные учения предлагают избавиться от господства интеллекта, чтобы ощутить вещи такими, какие они есть, здесь и сейчас, между тем как разум знает лишь прошлое и будущее.

Только прошлое и будущее…

– Мне непонятно, как разум связан со временем?

Он взглянул на нее и глубоко вздохнул. Подступиться к этой теме было тяжело.

– Разум толкует событие или высказывание, опираясь на ваши познания, жизненный опыт, верования и представления человека о себе самом, других людях и мире. Но весь ваш опыт относится к прошлому. Поэтому, если в данную минуту вы пугаетесь, вы мысленно проецируете в воображаемое будущее объяснения, взятые из минувшего. Таким образом, интеллект отрезает вас от настоящего.

– И Лао-цзы говорит, что у него «сердце глупца», потому что сумел избавиться от власти разума?

Молчание.

– Вполне возможно.

«Блаженны нищие духом», – утверждал Иисус. Несомненно, Он имел в виду то же самое. И вовсе не дух бедности, как сказал ей парижский кюре.

Дюверне взял бутылку вина и снова наполнил бокалы.

Она не возражала.

– А есть ли… связь между интеллектом и эго?

– В основе эго находится страх: мы боимся быть хуже других, боимся, что нас недооценят. Итак, необоснованные страхи, как правило, результат размышления. Именно наши раздумья приводят к тому, что мы принимаем себя не за тех, кто мы есть: под влиянием интеллекта эго начинает примерять на себя разные роли. Разум взращивает эго.

Он отпил глоток и добавил:

– Буддизм призывает отказаться от этих чертовых ролей.

Он произнес слово «чертовых» с остервенением.

– Буддийская отрешенность… Когда мне говорили о ней, сразу появлялось противоречие: вроде бы надо жить в отрешенном состоянии, не ощущая того, что происходит вокруг. Но мне вовсе не хочется жить, отстранившись от мужа, от маленького сына, от всех, кого я люблю… Я не хочу, чтобы они считали меня безучастной или бесчувственной. Возможно, отдалившись, я буду меньше страдать, если с ними что-нибудь случится. Но если все идет своим чередом, я не понимаю, как отстранение сделает меня счастливой. Скорее наоборот!

Тишина.

– Не стоит все принимать так буквально, – снова заговорил он низким, тягучим голосом. – Поймите, буддийская отрешенность заключается прежде всего в освобождении от привязанностей эго. Ведь оно привязано ко всему, что вы цените, но что вами не является: все ваши роли, красивые вещи, лестные качества и, уж конечно…

Он выдержал долгую паузу и тихо пробурчал себе в бороду:

– Этот ваш гребаный успех.

Не стоит все принимать так буквально…

Алисе вспомнился ответ Иисуса богатому юноше, который пришел к Нему за советом. Иисус сказал тому: «Пойди продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах…» Когда-то этот совет казался Алисе странным: как отказ от всех благ поможет этому юноше? Разве большинство людей не работают всю жизнь, чтобы иметь дом и еще две-три необходимые вещи? На самом деле указание Иисуса отвечало буддийской отрешенности: может быть, Он почуял, что юноша слишком привязан к своему добру, что это тяготение и создает проблему. Вероятно, мысль Христа вовсе не означает, что надо лишиться всего до копейки, чтобы стать счастливым. Просто нельзя чересчур дорожить материальными благами, слишком к ним привязываться.

– Когда-то, – снова заговорил Дюверне, – в Маконе я видел, как какой-то тип трогался с места на своем «БМВ», а другой попытался обойти его справа. Удар был несильный, «БМВ» только слегка помял крыло. Оба остановились, из «БМВ» вышел сорокалетний мужик, увидел вмятину и заплакал. У самого ни раны, ни царапины, у машины всего-то вмятина на крыле, а он ревел, как ребенок. Честное слово. Я к нему подошел и спросил:

– У тебя где-нибудь болит?

– Нет.

– У тебя нет страховки?

– Есть.

– Ты подпадаешь под повышение страховых взносов?

– Нет, все в порядке.

Он говорил, а у него дрожал подбородок.

Так вот, это ревело его эго, потому что помятый драндулет был продолжением хозяина, способствовал его самооценке, с ним была неразрывно связана жизнь владельца. В какой-то мере покоробили часть его самого, и он плакал.

– Привязанность к материальным благам подводит меня к вопросу, который я хотела бы вам…

– И долго это будет продолжаться?

– Я скоро закончу!

– Тем лучше…

– Мне бы хотелось узнать, что вы думаете о грехе и сопротивлении соблазнам…

Алиса произнесла это в тот самый момент, когда он наливал себе очередной бокал вина.

Дюверне мрачно на нее воззрился, не выпуская из руки бутылки:

– Вы что, издеваетесь?

– Ничуть! Лао-цзы часто говорит о желаниях, мне интересно, возможна ли здесь параллель с представлением о грехе в христианстве.

Несколько секунд он недоверчиво ее разглядывал, потом медленно поднял бокал, словно любуясь цветом вина, и сделал глоток.

– Желание в восточных духовных учениях напрямую связано с эго: именно оно жаждет какую-то вещь, продвижение по службе, богатство… Дело в том, что наше эго стремится усилиться с помощью объекта желания. В том, чего мы хотим, мы неосознанно ищем возможность укрепить свое «я». Надо сказать, мы часто стыдимся себя, стало быть, не особенно знаем, как быть собой. И нам хочется обрести что-то ценное, чтобы прибавить себе «самости». Когда вы стремитесь получить новое платье, машину или что-то еще, вы безотчетно полагаете, что эти вещи сделают вас особенным, интересным, придадут вес в чужих глазах. Короче, ваша позиция укрепится. Но это все иллюзии – и традиции даосизма, буддизма и индуизма призывают освободиться от желаний.

– Но почему? В чем трудность?

– Это быстро становится рабской зависимостью. Поскольку желание порождено обманчивым стремлением укрепить свое «я», новая вещь не приносит того, что вы искали. И получается бесконечный поиск: все время хочется чего-то новенького, но оно никогда не даст вам искомого. Именно об этом говорит Лао-цзы: Нет худшей беды, чем желание обладать. И еще: У премудрого человека нет других желаний, кроме как жить без желаний.

Это быстро становится рабской зависимостью…

Алиса вспомнила слова Иисуса, которые сперва ее рассмешили: «Всякий, делающий грех, есть раб греха».

– По-вашему, это связано с христианским взглядом на грех?

Он вздохнул:

– У этих двух мифологий действительно нет ничего общего, потому их трудно сравнивать.

– Мифологий?

– Гм… Я хотел сказать: религий. «Lapsus révélateur»[17]. Читайте Кэмпбелла[18], знаменитого американского мифолога, и поймете, что Библия очень близка к мифологии…

Алиса взяла это имя на заметку.

– Ну а если все-таки попытаться сравнить?

– Христиане смотрят на грех как на оскорбление самого Бога, неподчинение Божественным законам, которое после смерти может привести в ад. Но это все глупости. Иисус говорил на арамейском языке, спустя многие годы апостолы изложили Его слова в Евангелиях. Вот только писали они на древнегреческом языке, переводя речения Иисуса с арамейского. А потом уже Евангелия были переведены на современные языки. Сегодня многие специалисты по древним языкам полагают, что слово Иисуса, в переводе звучащее как «грех», обозначает не оскорбление Бога, а ошибку, неподобающее поведение, то есть совсем иное. В конечном итоге грех вреден только тем, что держит сознание в подчинении, поэтому мешает вам расти.

– То есть?

– Чем больше человеку нравятся чувственные удовольствия, тем меньше у него возможностей для духовного роста. Он никому не делает зла, Богу на него наплевать – но он сам тащит себя вниз.

Алиса несколько мгновений размышляла, тем временем Дюверне осушил бокал до дна.

– Значит, то, что христиане называют отречением от греха или искушения, напоминает освобождение от желаний в восточной духовности?

– Можно так сказать, но христиане переживают его иначе.

Алиса подумала, что между сиюминутным переживанием и намерением, коренящемся в какой-то первичной идее, может быть огромная разница.

– А «небо»? В «Дао дэ цзин» Лао-цзы часто пользуется этим словом.

– В восточных учениях «небо» означает неосязаемую, неощутимую реальность. Это другой мир, куда мы переходим благодаря личному развитию, пробуждению, как говорят индусы. Для этого понятия французы неудачно выбрали термин «небо», поскольку в нашем языке он обозначает место физическое: услыхав это слово, все представляют синее небо, пространство. Англичане небосвод называют sky, а мир неощутимой реальности – heaven. У них не возникает двусмысленности, а у нас использование одного термина для разных понятий приводит к путанице.

– Но в таком случае, когда Иисус говорит богатому юноше, что если тот последует Его совету, то обретет сокровище на небесах, это необязательно метафора загробной жизни, рая, куда попадают после смерти? И знаменитое «Царствие Небесное», обещанное Иисусом, может быть, наступит еще до кончины? Возможно, оно и есть та самая иная реальность, о которой говорит Лао-цзы?

– Перестаньте сопоставлять христианство с даосизмом, они несравнимы!

Дюверне начинал нервничать не на шутку. Ладно, сменим тему.

– Скажите, а что имеет в виду Лао-цзы, когда говорит: «Тот, кто умирает, не прекращая жить, достигает бессмертия»?

Дюверне шумно вздохнул:

– Вы сказали, что скоро закончите с вопросами…

– Я почти…

– Как это понять?

– Это мой последний вопрос.

– Отлично! – проворчал он, собираясь с духом. – В большинстве восточных духовных учений задача человека состоит в том, чтобы утратить себя прежнего, чтобы возродиться в новом облике.

– Это еще зачем?

– Например, в ведическом учении только после смерти…

– В каком учении?

– В ведическом. Веды – это собрание священных индийских текстов, они лежат в основе древнего индуизма. Как я говорил, в этой традиции жизнь считалась возможной только после смерти. Пробуждение – это не эволюция, не прогресс, это настоящий качок маятника, прорыв, когда меняется сама ваша природа. Вы пребываете здесь, в земной жизни, вы раб своих страстей, эго и всех проблем, которые оно породило. И вот вам удается прорваться в иную жизненную реальность, свободную от эго, желаний, и познать полноту бытия. Словно вы умерли на одном уровне и воскресли на другом.

– Но это гениально! Наконец-то я понимаю слова Иисуса: Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее.

Дюверне досадливо отмахнулся:

– Хватит сравнивать христианство с восточными учениями! У них нет ничего общего!

– Да почему же нет?

– Потому что в большинстве восточных учений нет дуализма, а христианство дуалистично.

– Для меня это китайская грамота. Выражайтесь, пожалуйста, яснее.

– Слишком поздно: вы уже задали последний вопрос.

– Так это не вопрос, а просьба.

– Это одно и то же.

Алиса скорчила гримаску:

– Ну, тогда, скажем так… это приказ.

– Да вы с ума сошли!

– Но вам же это нравится.

Он вздохнул и покачал головой, но она заметила, как по его лицу пробежала легкая улыбка.

– Когда мы смотрим на окружающий мир, то видим совершенно разные вещи.

– Конечно.

– Так вот, согласно восточным учениям, за этим видимым различием кроется глубинное единство – просто оно являет себя в формах, которые только кажутся разными. Однако, чтобы воплотить свою истинную природу, надо постигнуть и ощутить эту скрытую целостность, нужно понять, что человек – единое целое со всем миром.

– Со всем миром? А что такое весь мир?

– Все живые существа, населяющие вселенную.

– Это для меня всегда было непонятно. Я – это я, вы – это вы, мы ведь абсолютно разные, верно?

– Мы различные с виду, на определенном уровне реальности. Тем не менее нас что-то связывает, хотя мне и не нравится единение с дерзкой девчонкой, которая мне докучает.

– Так и мне не по душе связь со сварливым стариком, который смакует собственную горечь, хотя мог бы поделиться тем, что у него есть ценного.

Вместо ответа он налил себе игристого вина, не предложив Алисе, и долго хранил молчание. Та уже решила, что он больше ничего не скажет, и собралась откланяться, когда он снова заговорил, уже более спокойно:

– Видите ли, в чем дело… то, что нас сейчас разъединяет, на самом деле разделяет наши эго, то есть каждый из нас ощущает себя автономной личностью. И мы не понимаем, что независимость от других – это иллюзия, возникающая на определенном уровне сознания. Но стоит только изменить ракурс – и нам может открыться вход в иную реальность, тогда мы будем воспринимать все совсем по-другому…

Он на несколько секунд замолчал, смакуя вино. Потом продолжил:

– Чтобы пояснить этот феномен, буддисты и индуисты пользуются одной метафорой: волна и океан. Если бы у волны был мозг, она могла бы ощущать себя единственной, независимой и отчасти была бы права: возьмите фотографию океана крупным планом и выберите любую. Вглядитесь хорошенько: из миллионов волн второй такой не будет, у всякой свой размер, форма, высота, рябь на поверхности… Каждая абсолютно уникальна. Тем не менее она неотделима от океана, она составляет его, а он – ее. В определенном смысле она – это и есть океан.

Алиса не сводила с него глаз.

Дюверне задумчиво произнес:

– Если я – волна, то для меня и приятно, и почетно ощущать себя единственной в своем роде, независимой от всех, можно гордиться, что я такая красивая… И если я перестану цепляться за мою личность волны, позволю ей исчезнуть, разрешу умереть, тогда постепенно, не спеша начну ощущать себя океаном. И вот я уже полностью им становлюсь, и… О-го-го!.. Быть океаном – это здорово!

Он умолк, а слова, казалось, все еще звучали в пространстве.

Алиса вдохновилась. В глубине души она начинала понимать важность мыслей старика.

– Но… – сказала она, – если вернуться к человеку…

Он немного помолчал, набрал воздуха и медленно произнес низким голосом:

– В восточных духовных учениях человек, отказавшись от своей самости, осознает, что он Бог.

Вибрации его голоса повисли в воздухе.

Алису покоробила эта мысль, хотя она и была атеисткой.

– Отсутствие дуалистичности в восточной духовности, – заговорил он, тщательно подбирая каждое слово, – и есть единение человека с Богом. Следуя путем духовного пробуждения, смертный становится Богом.

Он посмотрел на Алису.

– Вы же понимаете, эти идеи нельзя сравнивать с христианской традицией, в которой их сочтут еретическими. Христианство – религия дуалистическая: Бог выступает как всемогущее существо, к Нему верующий обращается, Ему молится и поклоняется, просит прощения… Христианин верит, что набожность и благочестие дадут ему освобождение после смерти. Буддист, индуист или даос убежден, что познание способно освободить его уже в этой жизни.

Дюверне разлил вино по бокалам.

– Христианин верит, что рай и ад существуют в реальности и в эти места он когда-нибудь отправится. Индуисты же знают, что все в нас самих: и рай, и ад, и Бог. Это великое откровение Упанишады, полученное в восьмом веке до нашей эры.

– Упанишады?

– Это индийские философские тексты.

Алиса начинала понимать, что за неприветливым, порой агрессивным поведением Дюверне кроется, по сути, человек добрый. Она была даже готова его полюбить.

– Вы упомянули путь духовного пробуждения. А в чем он состоит?

– В освобождении от эго.

– Снова мы к этому пришли.

– Разумеется, ведь это неизбежно. Обычное состояние сознания не позволяет нам отчетливо осознать свою божественную природу, нас тревожит неясность положения. Я уже вам говорил: мы боимся быть хуже других, не иметь веса в глазах окружающих. Потому мы создаем себе утешительную личность: свое эго. И чем быстрее она развивается, тем дальше мы уходим от своей истинной природы – божественной сущности. И тем несчастнее становимся: ведь жить в эго все равно что в аду.

– Я начинаю понимать.

– Наше эго алчет быть уникальным и независимым, но для этого надо отличаться от других. Получается, именно эго отделяет нас от людей… и мы все больше отдаляемся от своей подлинной природы, которая, напротив, стремится к единению. Если ему понадобится, эго сможет толкнуть некоторых к протесту, конфликту, отщепенству.

Он прокашлялся и продолжал:

– Отщепление. От-щепление. От-деление. Мое эго не желает целостности, жаждет разделенности. Есть такие люди, которые нуждаются в постоянном конфликте, чтобы ощущать, что они существуют!

Он улыбнулся.

– Вот видите, дьявол сидит в нас самих. И это не сторонний персонаж, это наша внутренняя склонность…

– Дьявол? Почему вы заговорили о дьяволе?

– Дьявол, по-древнегречески diabolos, – это то, что разделяет, вызывает разлад.

Дюверне отпил еще глоточек и спокойно продолжал:

– Но если волну отделить от океана, она исчезнет, перестанет существовать. Она не знает, что океан – это и есть она.

Алиса огляделась по сторонам. Огромный сводчатый подвал был великолепен. Большие светильники из кованого железа озаряли золотистым светом камни и длинные ряды дубовых бочек, создавая удивительную атмосферу. Как в таинственном храме.

– Людям надо соприкоснуться со своей божественной природой, – сказал Дюверне, – но они этого не умеют. Даже у атеистов есть потребность в трансцендентном. Вы никогда не задавались вопросом, почему не пустеют кинозалы? В наше время можно скачать любой фильм за несколько евро, а потом спокойно смотреть его, лежа на диване. Но отчего тогда люди стремятся в кинотеатры, где впереди маячит чья-то голова, закрывая экран, коленки сидящего сзади упираются вам в спину, попкорн соседа сыплется на брюки? Почему?

– Хороший вопрос.

– Потому что кинотеатр – это храм.

– Это как?

– Люди приходят туда, чтобы одновременно испытать одни и те же эмоции, одинаковые чувства, вместе перенестись на два часа в другой мир… Если взглянуть более широко, перед нами опыт едва ли не духовного единения.

Алису потрясли слова Дюверне, она почувствовала, что ее очень привлекает восточное видение мира, лишенное дуализма…

– Вы не раз говорили о различных состояниях сознания, которые позволяют или мешают ощутить божественное в нас самих. А что поможет войти в правильное состояние?

– В восточных духовных традициях – медитация. Она позволяет перенастроить сознание с помощью методов разнообразных духовных школ. Одни советуют сосредоточиться на дыхании, другие концентрируются на определенной части тела, мысли или поэтической строке.

Это помогает расслабиться, успокоить взбудораженный ум западного человека, фиксировать внимание и шаг за шагом, путем тренировок постичь, что не стоит отождествлять себя со своим разумом. Вот тогда придет ощущение, что ты поймал поток сознания. Медитация может привести нас к этому состоянию, позволяя на несколько мгновений погрузиться в жизнь без «эго». В этом, к примеру, состоит цель буддистских медитаций. Будду порой называют анатма-вадин, что означает лишенный эго. В каждом учении есть своя практика медитации.

– Несколько мгновений без эго… А что надо, чтобы окончательно от него освободиться?

– Практика, практика, долгие годы… Некоторые скажут: вся жизнь…

Алиса задумалась, и лицо ее затуманилось.

Ей на память пришли молящиеся прихожане Клюни. Она хорошо понимала, что они тоже пребывали в измененном состоянии сознания.

– Думаю, медитация близка к христианской молитве.

– С той только разницей, что молитва адресуется к…

– К Богу, который существует вовне, я знаю.

– Вы не отличаетесь быстрым умом, но уже начали понимать.

Она улыбнулась:

– А вы-то сами, с таким знанием темы, почему же позволяете эго портить вам жизнь?

Он поморщился:

– Зачем вы так говорите?

– Ваша история всем известна… Если вы однажды начали вытворять черт знает что, ваша жизнь вошла в штопор, так это потому, что слава ударила в голову, ведь так? Это эго постаралось? Тогда почему? Вы же прекрасно понимали риск…

Дюверне с недовольным видом отвел глаза и долго молчал.

– Знания мало что меняют, – мрачно заявил он. – Между ученостью и внутренним преображением большая разница. В этом плане я настоящий западный человек: стоит что-нибудь уразуметь, будь то в области психологической или духовной, сразу решаешь, что работа окончена…

– А вы сами… не практиковали медитацию?

Он снова повернулся к ней и пристально вгляделся:

– Я что, по-вашему, дубина: медитировать по два часа в день, сидя в позе лотоса перед тремя камушками, положенными на бортик бассейна с кувшинками?

19

В понедельник утром бюро, вознесенное на макушку башни Монпарнас, было залито ослепительным светом.

«Ладно, – думала Алиса. – Если индусы верят, что Бог внутри нас, христиане – что Он вне нас, то я полагаю, что Его нет нигде, хотя мне бы хотелось, чтобы правы оказались индусы!»

Вдруг ее посетило сомнение.

А что об этом говорил Иисус? Она помнила, что Ему задавали такой вопрос, а вот что Он ответил – забыла. Если точка зрения Иисуса совпадала с мнением индусов, то, по всей видимости, это все меняет…

Она поспешила к «Гражданскому кодексу» и стала быстро листать, хотя знала, где искать ответ. За это время она прочла все Евангелия раз семь-восемь и прилично знала текст. Нужное место отыскалось в 21-м стихе 17-й главы Евангелия от Луки. В ответ на вопрос фарисеев Иисус говорит: «Царствие Божие внутри вас есть».

Алиса разочарованно закрыла Священное Писание.

Ничего не поделаешь. Как бы то ни было, в Бога она никогда не верила.

Самым важным оставалось волнующее открытие: христианство, индуизм, буддизм и даосизм призывают освободиться от эго. Как она смутно предвидела, эта идея выявляет вдохновляющую перспективу всеобъемлющей истины.

Она отъехала назад в кресле на колесиках и потянулась.

Внимание Алисы привлекало лишь одно – представление о том, что Бог внутри нас. В самом деле, как поверить в ту внешнюю творческую силу, о которой говорили еще в школе? Адам и Ева, сад Эдем – все это красивая сказка, но теперь известно и о Большом взрыве…

Она повернулась к коллеге, как всегда уткнувшемуся в компьютер:

– Рашид?

Тот что-то промычал, не отрываясь от экрана.

– Слушай, в твоей лекционной картотеке не найдется какого-нибудь физика или астрофизика?

Он вздохнул.

Алиса несколько секунд подождала, пока он стучал по клавиатуре.

– Жак Лабори, доктор астрофизики, научный сотрудник Парижского института астрофизики. Подойдет?

– Гениально! А сколько раз мы его приглашали?

– Сейчас посмотрим… Он прочел нашим клиентам четыре лекции.

– Отлично, значит, он не откажется уделить мне четверть часика! А ты не можешь назначить ему по телефону короткую встречу со мной?

– Я тебе что, ассистент?

– Ну пожалуйста!

– Ладно, постараюсь.

– Ты ангел!

Больше Алиса об этом не думала и до перерыва изучала текущие досье. Обедать в ресторан компании она не пошла, поскольку немного завязла в бумагах и запаздывала, а потому решила поесть прямо в бюро. В компьютере она включила радиоканал «Смех и песни». Он как нельзя лучше подходил, чтобы спокойно перекусить и поразмыслить, уплетая бутерброд с ветчиной.

«Вы же сами видите».

Тягучий голос Режи Лапале сразу вызвал улыбку: комик исполнял известный скетч о поезде в По вместе с Филиппом Шевалье.

Но мысли Алисы вернулись к отказу от эго. Ведь в этом вопросе, похоже, сходились разные религии, и она все больше склонялась к тому, чтобы проверить эту практику на себе и попробовать…

«А кое-кто и попытался».

…войти в необычное состояние, которое пережила в «Hermès».

Освободиться от эго.

Наверное, это будет нетрудно, ведь ее эго не кажется сильным, когда она…

«И поимел кучу проблем».

…сравнивает себя с самовлюбленными особами, сновавшими вокруг. Их было полно в дирекции компании, в спортзале, куда она иногда заглядывала, и, конечно же, на экранах телевизоров, где раздутое эго, похоже, было пропуском для приглашения в эфир. Пальма первенства, разумеется, принадлежала миру политики, где скопилась богатая коллекция карикатурных образов.

«О, там столько знаменитостей, ух ты!»

Ей захотелось сразу же приступить к делу, используя все удачные случаи, которые представятся, чтобы отказаться от преимуществ.

– Привет, Алиса.

Она подняла глаза. Это была Лора из отдела кредитных расчетов, молодая блондинка, очень жеманная и слегка надменная.

– Привет, Лора, как дела?

«Вы меня ищете?»

– О, ты слушаешь «Смех и песни»?

Алиса сразу уловила презрение, промелькнувшее в улыбке Лоры, и почувствовала себя пристыженной.

– Я только что включила радио и пока не поняла, что за передача.

– Не оправдывайся, – высокомерно отрезала Лора. – Тебя же никто не заставляет слушать радио «Франс-Культюр».

– Я и не оправдываюсь, просто…

«Да, вы меня точно ищете!»

– Ладно, я тут оставлю материалы для Рашида. Отдай ему, пожалуйста, когда он вернется с обеда.

И она удалилась.

Алиса сдержала гнев. Она сердилась на коллегу, заговорившую с ней свысока, и на саму себя, сразу растерявшую все благие намерения.

Она набрала в легкие воздуха и попыталась успокоиться.

Откуда взялось это чувство стыда? Она имеет право слушать любую передачу, даже самую глупую. Любой может расслабиться… Что же случилось? Ведь ничего не было сказано о культурном уровне или интеллекте Алисы!

И потом, даже если эта зануда посчитала ее дурой, что с того? Ведь это не изменило ее истинной сущности, почему же она так расстроилась, вопреки всем решениям?

«Это еще как сказать!»

Она медленно прокрутила в уме разговор, как часто советовал Тоби Коллинз, и наконец поняла: виной всему не то, что сказала Лора, смысл ее фраз был нейтрален. Эго Алисы отреагировало на то, как та говорила: на презрение, которым сочилась улыбка, на тон голоса, высокомерно задранный подбородок…

А что подтолкнуло Лору к этой снисходительности? Несомненно, собственное эго, которое и привело в действие эго Алисы!

«Он меня ищет!

В любом случае я вас нашел, но это не самое лучшее, что я сделал».

Так и есть, теперь она в этом убедилась: на самом деле ее эго довольно слабое, не считает себя бог весть кем и редко отождествляется с ее ролями. Зато оно мгновенно отзывается, когда другие пытаются возвыситься над ней и тем самым придать себе больший вес.

«Говорят, он очень скорый».

И тут Алиса поняла, что отнюдь не свободна. Если чужое поведение может так ее задеть, когда она стремится духовно расти… Она хочет избавиться от собственного ложного «я» – но эго других возвращает его обратно.

«Да, месье, он останавливается. Но сразу же отправляется».

Тут ей вспомнилась сцена, которая произошла накануне вечером, когда она вернулась из Клюни. На подземной парковке дома она наткнулась на соседку снизу, такую же жеманницу, как Лора. Алиса только что поставила свой запыленный «рено-сценик» и, шаркая кедами, пошла к лифту, когда из новенького, сияющего «мини» вылезла соседка на высоченных каблуках. Алиса сделала над собой невероятное усилие, чтобы казаться дружелюбной и даже, на ее взгляд, симпатичной, но та в ответ смерила ее презрительным взглядом, и на ее губах заиграла высокомерная улыбка, явно означавшая: «Мы с тобой не одного круга». Алисе ужасно захотелось сказать, что в ее квартире на целую комнату больше и туда она вполне могла бы уместить парочку «мини» и целую коллекцию лабутенов.

«Ой, но ни один не останавливается!»

Ведь знала же она, что ее достоинство никак не связано с тем, чем она владеет, а эго все равно взыграло. Оно таилось, как чертик в табакерке, а чужие эго открывали табакерку на ходу, и тот выпрыгивал, заставляя ее страдать. Так эго становилось главным источником мучений.

«Я вовсе не устал».

Алиса глубоко вздохнула.

Надо придумать, как с этим справляться, найти какое-то средство, кроме медитации по два часа в день… В конце концов, она ощущала, что за несколько лет продвинулась в саморазвитии, не пытаясь специально обуздать эго, о котором даже не подозревала.

Разумеется, в ней выросло самоуважение, доверие к себе, к другим и к жизни. Что верно, то верно: раньше она гораздо острее реагировала на колкости эгоистов. Словно, принимая себя, она утратила часть эго. Хотя, конечно, это и кажется парадоксальным… А что, если избыток эго и нехватка уважения к себе – две стороны одной медали? В конечном итоге, возможно, надменные себялюбцы, крепко связанные со своим эго, в глубине души страдают от уязвленного самолюбия?

Алиса чувствовала: если она будет укреплять веру в свою истинную ценность, то это поможет слабее реагировать на нападки и реже проявлять эго. К тому же, раз источник чужого высокомерия кроется в глубоко запрятанном страдании, может быть, лучше посочувствовать обидчику, чем злиться на него?

«Благодарю тебя, Господи, его коснулась милость Твоя».

«Если у меня получится, – думала Алиса, – усмирить эго, освободиться от него, я буду счастлива и горда, что мне это удалось… Горда? Горда? Но кто именно будет горд? Мое эго? Караул! В процессе духовного поиска оно пытается завладеть моей новой личностью!!! Прямо как персонаж с рисунка Вуча!»

Но… с этих пор… О каком порядке вообще может идти речь?

«Вы же сами видите!»

20

В понедельник вечером.

– Алиса, что с тобой? Что-то вид у тебя вялый…

– Да нет, все в порядке. Просто немножко устала.

На самом деле ей крайне наскучили юридические споры, вспыхнувшие во время аперитива в гостях у коллеги Поля, женатого на адвокатессе. Алиса погрузилась в свои мысли. Что за идея принять приглашение на вечер понедельника! Лучшего способа убить всю неделю не найдешь.

Она отпила глоток шампанского и взяла сырный крокет.

В уголке гостиной младший сын хозяев смотрел телевизор, усевшись на пуфе, который был больше его самого. С экрана рекламный ролик мужского парфюма обещал малышу сделать из него сверхчеловека. Алиса улыбнулась.

Эго – тот самый рычаг, который несложно привести в движение. Реклама действует наверняка. Как проще всего всучить товар, обещающий наделить вас лестными качествами? Достаточно упомянуть, что он укрепит выдуманную личность, которую мы считаем собой, увеличит нашу ценность в глазах окружающих, повысит нашу самооценку – и товар станет неотразимо привлекательным. Вирус желания забирается в сознание и будет действовать, пока оно не покорится. Постепенно нами овладевает жажда богатства, и кумиром, божеством становятся деньги, служители привитого вируса…

Все страдают из-за эго – как своего, так и чужого. В наше время никто не призывает от него избавиться, наоборот, его всеми силами раздувают, поскольку это выгодно социуму.

После рекламы началось интервью с политиком. Раньше Алису увлекали политические дебаты, где гости искренне защищали свою точку зрения на общество. А нынче всякий отстаивает свою карьеру, личные интересы или шансы на выборах. Конечно, не каждый может стать Жоресом или де Голлем, но все же…

Алиса уловила фрагменты разговора. Журналист задавал вопросы скорее о политической игре, чем о решении социальных проблем. Он расспрашивал собеседника о его профессиональной стратегии, стремился выяснить, каким способом тот рассчитывает добиться власти.

Поразмыслив, Алиса поняла: деление на правых и левых тоже вызвано и поддерживается эго, которое нуждается в разделении, в создании враждебных кланов, чтобы ощущать себя членом одного из них, а главное – противостоять другому. Впрочем, политики обоих лагерей прекрасно знают: чтобы сплотить ряды и привлечь электорат к избирательным участкам, достаточно показать, что в противоположном лагере обитает чудовище, и крикнуть: «Волки!» Тогда в лагере все объединятся, даже не раздумывая. Разделение на правых и левых – могучий демократический анестетик.

Глаза малыша были прикованы к экрану, хотя вряд ли он что-то понимал.

В другом конце гостиной подросток играл в аэрохоккей[19] со старшим братом. Должно быть, он был хорошо натренирован, потому что обладал удивительной реакцией.

Наблюдая за мальчишками, Алиса подъедала сырные крокеты.

Рассуждения на духовные темы были ей в новинку, постоянно казалось, что чего-то не хватает. Благодаря опыту саморазвития она знала: в любой ситуации надо сохранять веру в себя – только так можно получить доступ к внутренним ресурсам и преодолеть трудности. Впасть в уныние равносильно гибели.

Мальчик ловко орудовал грибком, проталкивая шайбу на территорию противника и отражая удары брата. Шайба двигалась с бешеной скоростью, пульсирующий поток воздуха ликвидировал трение, а значит – любое сопротивление.

Любое сопротивление…

Алиса улыбнулась. Было бы здорово направить этот поток прямо в мозг, чтобы рассеять противодействие эго!

Ей вдруг вспомнилось, как Тоби Коллинз предлагал устранять сопротивление переменам. На занятиях Тоби говорил: «Бороться бесполезно, тут надо действовать хитростью». И впрямь предлагал разные способы, порой весьма странные, которые позволяли обходить эпизоды сопротивления.

Алиса отпила шампанского.

А что, если перенести эти способы в духовную сферу? Как же она раньше об этом не подумала? Если методам развития личности часто не хватает глубины, то духовным практикам отчаянно недостает инструментов психологии, чтобы приносить жизненную пользу.

Новая идея ее очень увлекла, в сознании зашевелились первые мысли, как это можно применить на деле.

Воодушевившись, она схватила бутылку шампанского и налила себе еще бокал.

– О, теперь ты выглядишь гораздо лучше! – сказала ей жена коллеги Поля.

Алиса с улыбкой кивнула.

– Ну и скучища, ты все время выигрываешь, – сказал старший брат, выходя из-за игрового стола, и уселся рядом с младшим перед телевизором.

– Убавьте немного звук, – попросила мать.

Подросток встретился глазами с Алисой:

– Не хотите сыграть, мадам?

– Сыграть? – рассмеялась она. – Но я никогда не пробовала…

– Это легко, как футбол.

– Ни разу в жизни не играла в футбол.

– Да? В этом нет ничего сложного.

Мгновение Алиса колебалась, потом встала с места. Взяв «грибок», оставленный старшим, она устроилась напротив подростка. Несомненно, это гораздо интереснее юридических споров.

Он принялся легко подталкивать шайбу к Алисе, но та легко парировала ее, заставив скользить по воздушной подушке. Увидев, что она неплохо справляется, мальчишка нарастил темп.

Казалось, тут все зависит от скорости реакции и концентрации внимания – надо успеть отбить шайбу за четверть секунды. Между тем Алиса вовсе не старалась сосредоточиться. Ничуть не бывало. Наоборот, она была абсолютно расслаблена. Позиция взрослого человека вне критики освобождала от выжидания, борьбы за начисление очков или нужды сохранять репутацию. У нее ничего не было на кону. Она была абсолютно свободна, безмятежна и отбивала каждую шайбу просто из желания сыграть хорошо. Кисть и предплечье двигались, будто повинуясь инстинкту, казалось даже, что они действуют сами по себе.

Она забила гол, что оставило ее равнодушной, и снова бездумно погрузилась в игру.

Голы пошли один за другим, Алиса заметила, что противник увеличил темп. Потом еще и еще. Она была словно не в себе, не размышляла, не переживала, но и не отстранялась от игры. Она отдавалась ей без остатка, погружаясь в непривычные подачи и возвраты шайбы. Каждый замах подчинялся интуиции тела, а рука словно знала, что делать, без малейших команд рассудка. И все получалось с ювелирной точностью и плавностью движений. Она легко забивала голы в игре, проходившей на небывалой скорости.

Настал момент, когда подросток объявил конец матча и признал победу за Алисой. Тогда она увидела, что бедняга взмок от пота, но так и не забил ни одного гола.

– Это невероятно, – сказал он. – Я никогда такого не видел, никто из друзей меня не обыгрывал. Вы, наверное, профи, да?

– Я играла в первый раз.

– Ни за что не поверю. Артюр! Ты наблюдал за игрой?

– Чего? – отозвался старший, не отрывая глаз от телевизора.

Он словно приклеился к мерзопакостным изображениям, заполнявшим экран.

– Да ничего, – сказал подросток. – Мам?

– Да, мой милый.

– Ты видела? Твоя подруга играет в невероятном ритме.

– Ты заставляешь меня краснеть, – сказала Алиса.

– Да нет, это круто. Покажите ей. Смотри, мама!

Он взял в руку свой «грибок», Алиса – свой. Похвала ее окрылила, теперь она была довольна, что пошла на вечеринку.

За новой партией заинтересованно наблюдала мать семейства.

Алиса, гордая вниманием к себе, собралась и повела игру в том же бешеном темпе. Играла она настолько хорошо, насколько могла. Но достаточно быстро поняла, что магия кончилась и теперь, несмотря на все старания, придется признать себя побежденной.

– Она действительно здорово играет, – заключила хозяйка.

– Да она играла гораздо лучше, ты все прозевала, это было круто!

Алиса поблагодарила мальчика и вернулась к взрослым.

А в углу телевизор продолжал перебирать дневные новости, как четки, перед ошалевшим малышом.

Алисе предложили шампанское и бриоши с семгой, но она отказалась. Ей почудилось, будто она очутилась на облачке и сверху пытается разобраться в пережитом опыте.

Это был не хоккейный матч.

Это вообще был не матч.

Случившееся не имело отношения к спорту, соревнованию, победе или поражению.

Это что-то совсем иное.

Это был глоток осознания. Глоток понимания.

Если она действовала уверенно, если ее движения были просто движениями, без всякой корыстной мотивации или личного интереса, то они обретали невероятную, почти сверхъестественную мощь. Она вдруг получала силу, которую не могла контролировать, потому что сама была ее вектором. Была волной, несущей в себе энергию океана.

Алиса глубоко вздохнула. Она лишь угадывала, что может означать ее открытие, к чему оно приведет.

И мысли ее снова вернулись к Иисусу.

Он стремился исцелять больных в укромных местах, вдали от посторонних глаз, и просил не болтать о результатах. Вероятно, Он опасался потерять силу в том случае, если эго поработит Его и присвоит подвиги? А может быть, на своем примере хотел показать, что наша энергия прямо связана с отказом от славы?

Алиса провела руками по волосам.

В «Hermès» ей удалось на несколько секунд отрешиться от «эго» – и она испытала истинное блаженство. А играя в аэрохоккей, смутно ощутила, какой мощью могут обладать действия, совершенные без влияния «эго». Алиса все больше и больше убеждалась: «Царствие Небесное», о котором все время говорил Иисус, не имеет ничего общего с раем, куда попадают после смерти – или в конце времен, или с наступлением так называемого Царствия Божия.

Когда ученики (которые, похоже, так ничего и не поняли) спрашивают, когда они Его увидят, Иисус отвечает: не придет Царствие Божие приметным образом, на самом деле оно уже наступило. Значит, оно не происходит во времени.

Царствие Небесное, как она почуяла на встрече с Рафаэлем Дюверне в подземелье замка, могло быть иной реальностью, куда она, вероятно, переносилась дважды на несколько минут. Существует две параллельные реальности: преходящая и духовная. Повседневная развертывается во времени, где каждое событие занимает свое место, а духовная находится… вне времени. Это словно иное измерение, которое не зависит от длительности. Когда она играла первый раз в хоккей, у нее пропало ощущение времени, а с ним все сиюминутные интересы, такие как цель или выигрыш. А во второй раз, едва эго вдохновилось успехом, у Алисы появилась задача: ей захотелось выиграть партию, разум уже предвкушал победу. Она вернулась в преходящую реальность.

Алиса улыбнулась, вспомнив наставление Иисуса: «Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем». Поначалу эти слова показались ей плохим советом. Как можно, возмущалась она, рекомендовать верным забыть о предусмотрительности? Теперь она поняла: Иисуса не заботили проблемы обыденной реальности. Он возвещал об ином измерении, звал туда людей.

Возможно, это и есть та самая вечная жизнь, которую Он неустанно предрекал? Вечная, то есть не связанная со временем? Она смутно помнила какое-то наставление, что-то вроде: «Тот, кто слушает слово Мое, обретет жизнь вечную и перейдет от смерти к жизни». Неужели действительно кто-то наивно верит, что однажды мертвые оживут, что плоть облечет иссохшие кости? Затем ей пришла мысль: может, Иисус пользовался словом «мертвый», чтобы обозначить себялюбца? Находясь во власти эго, тот настолько сильно заблуждается, что и жизни своей не видит, – он становится как мертвый. А потом Рафаэль Дюверне поведал: согласно восточной мудрости, духовное пробуждение состоит в том, что человек умирает на одном уровне, чтобы возродиться на другом…

Казалось, все было связано. Совпадали все гипотезы, все толкования. Вечная жизнь вовсе не была раем, в который попадали достойные умершие, правильно прожившие свой век. Она была иной реальностью (Алиса к ней лишь прикоснулась) и отныне была открыта живым!

– У вас какой-то странный вид, Алиса, о какой чертовщине вы думаете?

Алиса вздрогнула. Это был коллега Поля.

– О вечной жизни. А вы?

– Ха-ха!.. Милый способ послать собеседника куда подальше.

Он понизил голос и прибавил:

– Должно быть, вас посетили непристойные мысли…

– Точнее, неосмысляемые…

Он рассмеялся и, как подобает хозяину, наполнил бокал гостьи шампанским. Они чокнулись.

Алиса вздохнула. Конечно, самое разумное – хранить все мысли при себе, а то еще станут смеяться или примут за сумасшедшую. Ну как понять, как представить хоть на миг иную реальность, параллельный мир вне времени, если сам этого не испытал? Если не побывал и в этом мире, и в другом, как посчастливилось ей? Кто способен вообразить, что именно она пережила?

Она смутно чувствовала: мало кто сможет даже не принять, а просто выслушать подобные вещи.

Несколько месяцев назад она и сама бы не поверила…

Алиса вспомнила о генеральном директоре и той истории с унизительной прибавкой к жалованью. Благодаря начальнику она тогда решила на практике применить христианский принцип подставить другую щеку. С этого вся авантюра и началась…

Нет, это точно: разумнее всего держать это при себе.

Она отпила глоток шампанского.

Но ведь это эгоистично?

Эго-истично…

Она закусила губы.

– Не может быть! – прошептала она.

– Простите? – отозвался подросток.

– Нет, ничего.

Надо сделать так, чтобы это знание принесло пользу всем, чтобы люди поняли: мы можем помешать эго коверкать нашу жизнь! А начать надо с тех, с кем она сможет действовать быстро и легко…

С тех, кто…

– А что вы делаете на выходных? – спросил коллега Поля.

– Мы пока ничего не планировали, – ответил Поль. – Может быть, поедем прогуляться в Марэ…

– Нет, – сказала Алиса. – На выходные мы отправимся в Клюни!

Часть третья

…наступил уже час пробудиться нам от сна.

…Ночь прошла, а день приблизился: итак, отвергнем дела тьмы и облечемся в оружия света.

Послание к римлянам апостола Павла, 13: 11–12

21

Старая деревянная дверь, обитая кожей, заскрипела и закрылась с тяжелым вздохом кузнечного меха. Войдя в церковь, Алиса ощутила знакомый запах сырого камня и ладана. В нефе звучал голос Жереми, который заканчивал мессу. Она остановилась в боковом нефе, чтобы его подождать. В полумраке она впервые разглядела памятную доску у подножия статуи Девы Марии, которую несколько лет назад отреставрировали: «Торжественно открыта в присутствии монсеньора Франсуа д’Обинье, епископа Отёна». Имя епископа было заботливо выбито в бронзе в назидание потомкам…

В тишине Алиса вошла в неф. Количество прихожан стало весьма солидным, и она порадовалась за Жереми. Она узнала мадам де Сирдего, как всегда прямо сидящую на стуле в первом ряду у прохода. На шее у нее висел все тот же крест с рубином. За ней находился полуглухой винодел Виктор с другом-заикой Этьеном. С другой стороны прохода разместились Жермена и Корнелия, каждая в очках в полукруглой оправе, с молитвенником в одной руке и четками в другой.

Алтарь освещался естественным светом; Жереми, в черной сутане с белоснежным воротничком, четко выделялся на блеклом фоне каменной стены.

Он произнес последние слова мессы, грянули звуки двух органов, и прихожане начали расходиться под горестную музыку Иоганна Себастьяна Баха. Алиса почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, как всегда, когда она слышала хорал «Иисусе, моя радость». Есть мастера, чьи произведения трогают нас до глубины души.

Глухонемая монашка, которую она про себя называла «сестра ИКЕА», подошла к ней, сунула в руку сложенный листочек бумаги и исчезла. Алиса развернула листочек: там оказались очередные извлечения из Евангелий, нацарапанные от руки.

Она стала терпеливо ждать, пока церковь опустеет. Орган умолк, только последний аккорд еще колебался под высокими сводами. Он замер, и снова воцарилась тишина. Алиса двинулась к Жереми. Он поднял глаза и встретил ее широкой улыбкой.

– Я вернулась, – сказала она, улыбаясь в ответ.

– Ты вернулась…

– Я пришла, чтобы еще поработать с тобой.

Алиса спокойно, не торопясь прошлась возле алтаря, ее шаги звонко раздались в пустой церкви.

– Я думаю, – сказала она, – тут надо еще кое-что поменять.

Жереми смотрел на нее со страхом и любопытством, и она это заметила.

– Пора перейти к серьезным вещам, – сказала она. – Теперь будем раскрывать людям истинное содержание заповедей Иисуса.

Он поднял бровь.

– Коротко говоря, хватит заниматься глупостями.

Он еле заметно отклонился назад и поинтересовался:

– Неужели тебе так нравится провоцировать?

В ответ Алиса послала ему самую очаровательную улыбку. Шаги ее по-прежнему звенели в пустоте. Святые со всех витражей, казалось, следили за ней с неослабным вниманием. А с высоты колонны на нее таращились каменные глаза всех трех голов трехликого Пиду Берлю.

– Как ты считаешь, в каком возрасте знакомятся с греческой мифологией? Ну так, в общем… – спросила Алиса.

– Лет в десять-двенадцать?

– А знаешь ли ты, что в ней содержатся философские размышления невиданной глубины? От их метафизического смысла кружится голова. И все же взрослые редко читают древнегреческие мифы. Как думаешь отчего? Почему их отдали на откуп десятилетним подросткам, не понимающим глубокого смысла, между тем как пятидесятилетний интеллектуал всегда найдет в них пищу для размышлений? Да потому, что мифологию вообще рассматривают как собрание исторических небылиц, годных, чтобы разбудить детскую фантазию. Но ведь это неверно!

Последние слова эхом отозвались в нефе.

– Вижу, куда ты клонишь.

– Я заинтересовалась символами и метафорами восточных духовных учений, только что прочла Кэмпбелла, сотни страниц, где сравниваются мифы народов мира. И я… поняла в Библии множество вещей, о которых ни разу не слышала на мессе.

– Может, ты не очень внимательно слушала…

Алиса рассмеялась:

– И еще я осознала: многие события в Библии описывают… внутреннюю реальность каждого из нас. Если об этом не предупредить, эти истории заставят нас смеяться – в лучшем случае покажутся безосновательными, а в худшем – гротескными.

Жереми весь подобрался. Алиса продолжала:

– Если вы, священники, не объясните, что Ноев потоп символически изображает поток неосознанных стремлений и эмоций, выводящих нас из равновесия, а ограничитесь рассказом о ковчеге и всех добрых животных, что его населяли, люди станут смеяться. Ведь даже пятилетний малыш понимает: лев не станет держать газель за копытце, чтобы ее не укачивало…

А если вы, как прежде, будете говорить об Исходе как о реальном факте, когда Моисей на самом деле вывел свой народ из земли рабства в Землю обетованную, снова раздадутся насмешки. Ведь известно, что археологи прочесали Синай вдоль и поперек, но не нашли ни одного черепка, который говорил бы о том, что здесь сорок лет жили шестьсот тысяч семей… Но вас поймут гораздо лучше, если вы растолкуете, что этот текст – миф, иллюстрирующий внутренний путь, который может каждого привести от духовного рабства к свободе… Когда вы твердите, что Иисус вознесся на небо, и не объясняете значения слова «небо», то люди, хоть сколько-то проучившиеся в школе, поднимают вас на смех. Когда вы принимаетесь бичевать грехи, не поясняя, что привычка чрезмерно предаваться наслаждениям лишает нас шанса познать что-то лучшее, к вам относятся как к брюзгливым занудам, что мешают радоваться жизни. Это абсолютно справедливо для всех притч Иисуса: если вы не дадите ключа, чтобы расшифровать и усвоить послания, призванные помочь нам на жизненном пути, то мы все – и я, кстати, первая – станем над вами потешаться, а церкви опустеют.

Жереми вздохнул:

– Ты рассуждаешь слишком жестко, мне кажется…

– На данный момент надо научиться оценивать результаты.

– В любом случае ты слишком уверенно рассуждаешь о том, что у нас получается…

Она улыбнулась:

– Ну так вот: тридцать четыре процента французов верят в существование дьявола в человеческом облике. Вот результат ваших стараний! Прибавь к этому достижению пятьдесят девять процентов американцев. Там вы еще больше преуспели.

В церкви повисла тишина.

– Может, ты представляешь наши действия в карикатурном свете? – робко начал Жереми.

Алиса усмехнулась:

– Да ты взгляни на своих ханжей…

– На кого?

– Да на Жермену с Корнелией! Они знают молитвенник наизусть. Как по-твоему, они похожи на пробужденных?

Алиса заметила, как он спрятал улыбку, а потом с осуждением покачал головой:

– Иисус сказал: «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?»

– О’кей, принимаю комплимент. Но я не посещаю культовое место с усердием шестьдесят лет подряд.

Вместо ответа он снова вздохнул, вид у него был обескураженный.

– Мы живем в двадцать первом веке, Жереми! Проснитесь уже, наконец! Проснитесь, чтобы разбудить нас…

Он долго молчал, потом спросил:

– То есть ты бы хотела, чтобы я растолковывал метафоры, так?

– Так.

– Но трудность в том, что люди не созрели для восприятия этих посланий. Потому Иисус выражался иносказательно, обращаясь к толпе, а вот с апостолами, которые были ближе, рассуждал без обиняков.

Жереми выглядел растерянно. Алиса чувствовала, что пошатнула его убежденность, но он еще сопротивлялся.

– Ты обращаешься, – сказал он, – к восточным духовным учениям. У азиатских духовных наставников принято, чтобы ученик приходил к ним и задавал вопросы. И они рекомендуют никогда не говорить с людьми о том, чего те не в состоянии воспринять.

– Я убеждена, что очень многие в состоянии…

Он задумчиво покачал головой:

– Иисус советовал быть очень осмотрительным в этом вопросе.

– Чрезмерная осторожность ни к чему не ведет.

– Он также говорил: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас».

– Твои прихожане оценят сравнение.

Жереми расхохотался:

– Не приписывай мне то, чего я не говорил и даже в мыслях не имел!

Потом покачал головой и прибавил:

– Ты воистину неисправима! И не видишь, где мы в результате рискуем оказаться…

– Это не моя вина, у меня ведь бревно в глазу.

Он перевел дух.

– Хорошо… Значит, ты хочешь разъяснять притчи. А что еще? Я ведь чувствую, этим дело не кончится…

Она улыбнулась:

– От тебя ничего не утаишь.

– Ну, так что еще?

– По-моему, у церкви есть и другая проблема: от нас требуют слепой веры, без проверки опытным путем. Вот индуизм призывает к опыту.

– А что ты предлагаешь?

– Духовные упражнения по развитию личности, которые позволят участникам освободиться от власти «эго», от беспокойства ума и хотя бы немного ощутить иную реальность, другой берег, как говорил Иисус.

– Алиса, при всем желании, речь все-таки идет о церкви, о культовом месте! Это не место для упражнений, не студия Тоби Коллинза! Надо уважать церковные традиции…

– Традиции? Да Иисус первым их нарушал! Он исцелял по субботам, хотя это было строжайше запрещено. Он ел что хотел, хотя закон строго ограничивал его в еде.

– Алиса, но я обязан следовать литургическим кодексам, это ты понимаешь?

– Напомнить тебе слова Исайи, которые Иисус сам повторял? «Люди сии чтут Меня устами, сердце же их далеко отстоит от Меня, но тщетно чтут Меня, уча учениям, заповедям человеческим». Что же до культовых мест, не надо делать из них святыню. Впрочем, Иисус редко их посещал, если не считать стычки с торговцами, которых Он выгнал.

Жереми с улыбкой качал головой. Но Алиса ясно чувствовала, что смутила его.

– И давай не будем путать цель и средства, – сказала она. – Ваши традиции – это система понятий и ритуалов, придуманных в давно минувшую эпоху, чтобы лучше донести учение до народа. Но времена сменились, люди стали другими, а ваши устои должны остаться прежними? Две тысячи лет назад наука была в зачаточном состоянии, никто не понимал, что такое Вселенная, всех сковывали страх, предрассудки и глупые верования. И было достаточно добавить новую веру, чтобы люди пошли за вами, ведь человеку всегда нужен смысл. Сегодня другое дело: мы стали умными, образованными, никто не захочет верить во всякую ерунду. У людей есть желание понять, им надо все объяснить, дать возможность самим испытать и попробовать.

Жереми не ответил.

– Возьмем, к примеру, индуизм, – продолжала Алиса. – Две тысячи восемьсот лет тому назад авторы Упанишад отказались от строгого соблюдения ведических ритуалов, чтобы приблизиться к сути Вед. Пора то же самое проделать в христианстве, это лучше, чем цепляться за традиции и рассуждения, которые утратили смысл для огромного числа людей.

Жереми поморщился.

– Ну вот какой метод вы предложите верующим, чтобы избавиться от эго? Бичевание? Власяницу? – спросила она.

– Вот что в тебе хорошо, так это то, что ты никогда не утрируешь!

Алиса прыснула со смеху:

– Будете внушать им чувство вины, это уж точно. Сколько веков оно портит жизнь христианам, ничего не принося взамен. А если попробовать по-другому?

Жереми молчал, вид у него был задумчивый.

– В мире больше двух миллиардов христиан, – снова заговорила Алиса. – Как им увидеть свет? Как достичь иной реальности, которая откроется, когда мы освободимся от эго? Вот уже две тысячи лет вы за работой! Иисус давно должен был в гробу перевернуться!

Жереми медленно поднял на нее глаза:

– Его там нет, Алиса.

22

– Его нет.

– Попробуйте еще раз! Может быть, он в туалете?

Секретарша не ответила, Алиса снова услышала в трубке длинные гудки. Телефонное интервью со знаменитым астрофизиком Жаком Лабори было назначено еще пятнадцать дней назад. Не мог же он ее обмануть.

Гудки все продолжали звучать, потом наконец трубку сняли.

– Господин Лабори?

– Он самый.

Алиса почувствовала облегчение.

– У нас назначен разговор, я Али…

– Да, но мы условились на четырнадцать часов, а теперь я уже занят.

– На четырнадцать часов? У меня записано четырнадцать тридцать, я очень сожалею…

– У меня осталось очень мало времени, разговор можно перенести, если нам не хватит десяти минут. Все зависит от того, насколько сложен ваш вопрос…

– Ничего трудного! Мне просто хочется понять, как был создан мир!

В трубке послышался смех:

– Действительно…

– Мне будет достаточно короткого ответа, как можно более простого. Мои познания в физике крайне примитивны…

– Хорошо.

Наступило короткое молчание.

– Все началось с пустоты, – сказал он, – крошечной и невероятно плотной, наполненной энергией, в которой при появлении Вселенной произошел гигантский взрыв.

– Большой взрыв, я полагаю.

– Совершенно верно. Это случилось около четырнадцати миллиардов лет назад. Высвободившаяся энергия была столь велика, что Вселенная раскинулась во все стороны. С тех пор она постоянно расширяется, а галактики удаляются друг от друга. В хаосе Большого взрыва зародилось множество частиц, они соединялись и создавали сложные системы. Порожденные взрывом химические элементы, гелий и водород, были очень просты. Затем они чуть остыли и сжались от собственного веса. Атомы водорода и гелия соединились в молекулы. Материя сгустилась и разделилась на части. Под воздействием огромного давления раскаленный газ воспламенился. Это было пламя термоядерного синтеза. Зародились первые звезды.

– Жизнь появилась именно в эту пору?

– В биологическом смысле слова она возникла намного позже. Сначала образовалось Солнце – звезда, окруженная восемью планетами, среди которых и Земля. Произошло это четыре с половиной миллиарда лет тому назад. Жизнь зародилась три и восемь десятых миллиарда лет назад, а человек появился только несколько миллионов лет назад.

– А благодаря чему она зародилась?

– Термоядерная вспышка в глубине первых звезд синтезировала тяжелые химические элементы. Когда же эти звезды – по существу, солнца огромных размеров – взорвались, они засеяли пространство тяжелыми элементами.

На планете Земля звездные частицы соединились, чтобы дать начало жизни. Малейшая частица нашего тела – это не что иное, как звездная пыль, по прекрасной формуле Хьюберта Ривза[20].

Звездная пыль…

Алисе вспомнилось понятие глубинного единства в восточных духовных учениях, о котором говорил Рафаэль Дюверне. Его слова до сих пор звучали у нее в мозгу: «Единство являет себя в формах, которые только кажутся разными. Однако, чтобы воплотить свою истинную природу, надо постигнуть и ощутить эту скрытую целостность, понять, что человек – единое целое со всем миром».

– У меня есть еще вопрос, который меня мучает.

– К сожалению, у меня больше нет времени. Давайте сразу назначим новую встречу, если хотите. Я на три недели уезжаю в обсерваторию в Мидлбери и могу предложить вам поговорить, когда вернусь. Что вы скажете насчет вторника, десятого августа, в четырнадцать часов?

– Отлично!

– Запишите себе: в четырнадцать часов, хорошо?

Алиса положила трубку. Она почувствовала, что укрепилась в своем мнении. Если у нее пока не было объяснения параллельному миру, с которым она встретилась, то создание мира материального, с ее точки зрения, прекрасно разъясняла физика. И для химических реакций во Вселенной не нужен был никакой Бог!

* * *

В теплый летний вечер в тенистом отцовском саду, удобно устроившись под орешиной возле кованого железного стола, Алиса и Жереми уплетали апельсиновый кекс. Чай источал запахи розы и жасмина.

Поскольку пяти процентов прибавки к жалованью явно не хватало на семейное путешествие в Австралию, Алиса решила провести отпуск в Клюни. Это не так экзотично, но хотя бы никаких ядовитых пауков и крокодилов на речных берегах! Поль было запротестовал, но она знала его слабое место: «Запишись на курсы рисунка к Жану Полю Жило на улице Мерсьер. Он мастер своего дела, может даже из простого маляра сделать Рембрандта». Поль дал себя уговорить.

Алиса откусила кусочек кекса (мммммм… как вкусно…), слушая Жереми, бубнившего вполголоса:

– Это может показаться парадоксальным, но, чтобы избавиться от эго, надо развить его в себе. Но эго здоровое. Например, если вы уязвлены какой-то личной историей, тормозящей развитие самоуважения, страдание может подтолкнуть вас восполнить урон с помощью эгоистического поведения. Ваше эго стремится взять верх, всем перечить и возражать, а потому развивается с искажениями. И вы рискуете заблудиться в потемках ложных идентичностей, за которые эго будет упорно держаться.

Я не могу таким образом строить проповедь, – сказал Жереми. – Это абсолютно лишено моментов вероучения. Я священник, а не школьный учитель!

– Ты продолжай, обсудим потом!

Он с явным неудовольствием вздохнул и стал читать дальше:

– Бороться против своего эго – еще не решение проблемы: это его лишь ослабит, а в вас поселит мучительное чувство вины, породит внутренний конфликт. Впрочем, Иисус говорил: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет».

– А вот это очень важно, – сказала Алиса. – Ты можешь провести аналогию с диетой: бороться с желанием съесть шоколадку бесполезно.

– Пока мы не проиллюстрируем это словами Иисуса, правда вырванными из контекста: «Блаженны алчущие… ибо они насытятся».

Алиса расхохоталась:

– Ладно, давай продолжай!

И откусила еще кусочек кекса.

– Поэтому в нашем храме мы несколько месяцев учились любить себя. Теперь мы постараемся себя уважать, и нам будет легче избавиться от влияния эго. Тогда мы освободимся от ложных идентичностей, от ролей, которые играем, и сможем открыть свою подлинную значимость. Затем необходимо будет не просто забыть о своих выгодах, а выйти за пределы личности. И там мы наконец обнаружим, как наши действия обретут необыкновенную силу и мощь.

– Хорошо, – заключила Алиса. – А как ты сам к этому относишься?

Он не ответил, и это было хорошим признаком.

– Если хочешь, можно сдобрить это любым католическим соусом, – прибавила она.

Жереми молчал, снова задумавшись.

Алиса отпила глоток горячего чая.

– О чем ты размышляешь? – спросила она.

– О Кюре из Арса.

– А кто это?

– Один священник, жил в девятнадцатом веке.

– Ясно. Почему ты о нем вспомнил?

Жереми ответил, еще чуть помедлив:

– Я часто о нем думаю, он отчасти и мой учитель… Начальство считало его проповеди слабыми с точки зрения христианской доктрины, а епископ делал все возможное, чтобы помешать публиковать его тексты. Однако все признавали, что ему удалось изменить жизнь прихожан. Некоторые даже считали его святым.

Алиса сдержалась и не выкрикнула: «Победа!» – и так зная, что выиграла.

Чуть позже, провожая Жереми до храма, она уже была уверена – ее послания принесут людям пользу.

Она следила, как друг удаляется и исчезает в пресвитерии.

– Вы разрешите, мадам?

Алиса обернулась.

На нее робко глядела молодая пара лет тридцати. Они очень трогательно держались за руки, совсем как дети.

– Здравствуйте, – сказала она с улыбкой.

Те переглянулись, словно каждый ждал, что заговорит другой. У обоих были очень симпатичные лица. Каштановые волосы женщины были забраны в хвост. Наконец она-то и решилась заговорить первой:

– Вы не знаете, где можно найти отца Жереми?

– Вряд ли у вас получится, он только что ушел, боюсь, к нему не попасть.

Они были так разочарованы…

– Отец Жереми вечером служит мессу, вы сможете поговорить после литургии.

– Сегодня у нас не выйдет.

– Мы не из этого прихода, – вставил мужчина. – Мы приехали из Шароля, это далеко.

– Мой муж – ночной сторож, вечером он выйдет на смену. Мы не сможем остаться.

Алиса почему-то забеспокоилась и почувствовала себя неловко.

– Давайте я передам ему записку?

Они снова взглянули друг на друга.

– На самом деле, – сказала женщина, – мы бы хотели, чтобы он крестил нашего младшего ребенка.

– Вы знакомы с отцом Жереми?

– Нет, но нам надо с ним поговорить, – ответил мужчина. – Мы еще вернемся.

Алиса смотрела, как они уходят, все так же держась за руки. На кой черт им крестить ребенка в Клюни, если они живут в Шароле, в сорока километрах отсюда?

Она медленно побрела к дому отца, размышляя о Жереми.

Тот опасался, что его прихожане уйдут. В глубине души Алиса была уверена, что люди останутся, более того, приведут с собой еще кого-нибудь. Но в конце концов, это всего лишь пари, и терять ей нечего. Она могла ошибиться, сбиться с дороги, но ей не грозили никакие последствия. А вот ставка Жереми была высока: он решил посвятить жизнь Церкви, между тем иерархи уже бросали на него косые взгляды, и причина крылась в ней, в Алисе. Вероятно, они закроют на это глаза, поскольку Жереми имеет большой успех у прихожан. Но если верующие начнут отворачиваться от него, то его священничеству конец…

Она все понимала, но что-то ее подталкивало удерживать Жереми на этом пути. Словно некий таинственный знак.

23

– Кто вы? – спросила женщина приятным низким голосом.

Эта была брюнетка лет сорока, одна из новых прихожанок. Она развернула свой соломенный стул, чтобы оказаться лицом к соседу. Они сидели в храме на последнем ряду.

– Я… я тот, кто работает, – ответил мужчина лет тридцати.

– Вы тот, кто работает, но, наверно, иногда вы бываете тем, кто ленится, – спокойно и доброжелательно сказала она. – Приятно сознавать, что вы можете быть двумя разными людьми в одно и то же время.

Сосед медленно кивнул, осмысляя непривычный разговор в своем темпе.

– Кто вы? – снова спросила женщина.

– Я… очень известен, – ответил он.

– Вы очень известны, но случается, что вас никто не знает. И приятно сознавать, что вы можете быть двумя разными людьми в одно и то же время…

Алиса сделала несколько шагов по боковому нефу и услышала голоса второй пары. Да, эти упражнения с психологическим уклоном некоторые верующие восприняли очень холодно. Жереми пришлось прибегнуть к просто невероятным педагогическим ухищрениям.

Она молча шла вдоль прохода. В конце концов все прихожане включились в игру, хотя некоторые из стариков буквально скрежетали зубами.

Верующие разделились на пары, и каждый, казалось, прилежно следовал инструкции.

Жереми оставался возле алтаря, внимательно и озабоченно наблюдая за людьми.

Алиса придумала это упражнение, используя опыт знаменитого американского психолога Стивена Гиллигена. Практика преследовала сразу три цели. Во-первых, надо осознать роли или качества, которые мы сами себе задаем. Во-вторых, принять другую, подавленную сторону, а в-третьих, воссоединить в себе эти противоречия, чтобы они больше не влияли на образ собственного «я» и стремление к совершенству. Если мы примем свои границы и разрешим себе стать уязвимыми, это поможет шагнуть навстречу пробуждению личности.

Соединение противоположных стремлений и мотивов и должно освободить от внутреннего конфликта и принести душевную гармонию.

Осторожный Жереми не торопился знакомить прихожан с этой практикой. Он начал с цитаты из Иисуса: «Не о них же только молю, но и о верующих в Меня по слову их, да будут все едино… да будут едино, как Мы едино… да будут совершены воедино».

Со стороны упражнение выглядело очень странно, но никого не оставило равнодушным, каждый участник достиг умиротворения. Алиса улыбнулась, подумав, что любой чужак, заглянувший храм, наверняка решит, что попал в какую-то диковинную секту.

Она незаметно подошла к двум женщинам.

– Кто вы? – спрашивала одна из них.

Вторая, лет пятидесяти, с печальным лицом, долго думала, прежде чем тихо ответить:

– Я одинокая женщина.

– Вы одинокая женщина, но иногда вы, наверно, тесно связаны с другими людьми. И приятно сознавать, что вы можете быть двумя разными женщинами сразу.

Она помолчала и продолжила:

– Кто вы?

– Я недооцененная личность.

Ее собеседница набрала воздуха в грудь.

– Вы недооценены, но, возможно, порой вас ценят очень высоко. И приятно сознавать, что вы можете быть и такой, и такой.

Алиса вздрогнула, почувствовав на плече чью-то руку, и живо обернулась. Это была «сестра ИКЕА». Та, как всегда, протянула сложенный кусочек бумаги с цитатой из Евангелий.

Алиса улыбнулась и машинально сунула бумажку в сумку. И тут до нее долетели голоса Этьена и Виктора.

– Что?

– К… к… кто ты? – заикаясь, спрашивал Этьен.

– Чего? Я ничего не понимаю в этом упражнении!

– Ск… кажи по п… правде, к… кто ты! – почти крикнул Этьен, стараясь, чтобы друг его услышал.

– Кто я, кто я… Я, конечно, человек умный, – убежденно ответил Виктор.

– Т… ты… т… ты у… умный, н… но и-и-иногда б… бываешь г… глупов… ват.

– Что?

– Т… ты г… глупо… ват.

– Чего?!

– Т… ты г… глуповат, – изнеможенно простонал Этьен.

– Говори громче!

– Д… дурак ты, вот что! – рявкнул Этьен.

Виктор был настолько ошарашен, что автоматом отвесил Этьену оплеуху.

А тот прыснул со смеху:

– И это п… прият… тно…

Прямо напротив них разместилась еще одна пара: парень в синих очках лет двадцати пяти – тридцати и мадам де Сирдего, которую упражнение явно раздражало.

– Кто вы? – спросил парень.

– Как же так, здесь все знают, кто я!

– Да, но упражнение требует, чтобы вы ответили.

Она шумно вздохнула:

– У меня титул баронессы, не забывайте об этом, молодой человек!

– У вас титул баронессы, но кто вы?

– Да в конце-то концов! Моя репутация известна всем…

– Я слышал о вашей репутации, но кто вы?

– Да я только об этом и говорю! Мое имя достаточно известно в регионе… Семья Сирдего имела собственное место на церковной скамье задолго до того, как вы появились на свет, мой бедный друг!

– Я спрашиваю вас не о том, что вы имеете, а о том, кто вы есть…

– Нет, все это просто смешно! Я отвечаю искренне! У меня есть вера! Зачем он ко мне пристает?

– И вера у вас тоже есть, у вас много чего есть, это правда.

Мадам де Сирдего впала в ярость:

– От этого можно сойти с ума! Это выводит меня из себя!

И тут сзади отозвался Виктор, который наконец понял, в чем суть упражнения, и принял эти слова на свой счет:

– И точно так же делает вас здоровой и доброй, когда вы в себе, и это приятно…

– Аминь, – тихо произнес Жереми, чуть заметно улыбнувшись.

Литургическая программа Алисы, если так можно назвать коктейль из методов личностного и духовного роста, длилась несколько недель и должна была передать верующим то, что Алиса извлекла из посланий Иисуса. В цикле сочетались поясняющие проповеди, практические упражнения и молитвы – все ради того, чтобы прихожане опытным путем достигли другого берега, иной реальности, что, по мнению Дюверне, и было целью буддистской медитации.

«Все мы слышим внутри себя голос иного мира, но не знаем, что это за мир», – говорил Эрнест Ренан[21]. Алиса была убеждена: такой эксперимент – лучший способ познания.

Она предлагала еще переименовать некоторые молитвы в «медитации», чтобы затронуть и тех, у кого само слово «молитва» вызывало отторжение. Но Жереми отказался:

– Ты заходишь слишком далеко, мы все-таки в храме!

– Сознайся, это одно и то же.

– Ничего подобного: молитву обращают к Богу.

Алиса поморщилась:

– Может, тебе напомнить, что говорил Иисус: «Не всякий, говорящий Мне „Господи! Господи!“, войдет в Царство Небесное»?

Но более не настаивала.

Вскоре верующие привыкли к иной форме богослужения и ощутили ее прелесть. Сарафанное радио заработало, храм наполнялся новыми прихожанами.

Сильнее всего людей привлекала исповедь, которую Алиса значительно изменила. Она придумала идею парадоксального покаяния: можно освободиться от эго, если перестать видеть трагедию в своих дурных наклонностях и даже суметь над ними подшутить. Юмор создает дистанцию между человеком и событием, а самоирония обладает целительной силой. Эта идея к тому же помогала по-настоящему осознать свои устремления и увидеть их в забавном свете, чтобы дальше эго было нечем поживиться. Оно ведь не понимает, что зубная паста находится в тюбике: вы ее выдавили, а теперь попробуйте засунуть обратно…

Старые ханжи Жермена и Корнелия догадывались, что Алиса тоже отвечает за перемены в привычных приходских делах. Исподтишка они бросали на нее презрительные взгляды, а когда та проходила мимо, отводили глаза. Алиса боялась их как чумы и краем глаза за ними наблюдала.

Утром в воскресенье ее удивил долетевший до нее обрывок их разговора с мадам де Сирдего.

– Пора действовать, – сказала Жермена.

– Так не может дальше продолжаться, – поддакнула Корнелия.

– У вас такие связи, вы ведь можете что-то предпринять!

– Я вас не слышала, – высокомерно бросила мадам де Сирдего.

Ханжи переглянулись и посмотрели ей вслед, а потом отправились строить козни к Этьену.

* * *

Жереми выгнулся, вытягивая ноги. Он стал невольной жертвой своего успеха: провел два часа в тесной исповедальне – и ноги начало сводить судорогой.

– Один человек мне перечил, отец мой, – говорил женский голос. – Друг моего мужа, с которым мы сидели на террасе за бокалом вина. Он возражал, спорил, и я поняла: он хочет показать, что я виновата. И я почувствовала себя задетой, почти… униженной. Отверженной. Может, я впадаю в грех гордыни?

– С вами это случилось в первый раз?

– Нет, со мной такое бывает часто, не только с ним. Я чувствую себя отвратительно, когда мне возражают. Так бы хотелось быстро и метко отвечать, но не выходит.

Жереми подумал.

– В следующий раз, когда окажетесь в такой ситуации, скажите себе: «Я – это мои мнения».

– Я – это мои мнения?

– Примерно так. «Я существую только благодаря моим мнениям, идеям и намерениям».

– Не понимаю.

– Скажите себе: «Мое достоинство сводится к моим идеям. Если они ошибочны или их опровергли, значит я ничего не стою».

Молчание.

– Вы действительно так думаете, отец мой?

– Скажите себе: «Не соглашаясь со мной, он меня упрекает».

– Может быть, в самом деле…

– А дальше вы должны доказать, что правы именно вы. Не дожидайтесь, пока он до конца выразит мысль. Как только ощутите, что он собирается возразить, прервите и отстаивайте вашу точку зрения, не давая ему слова вставить. Если начнет отвечать – перебивайте и повторяйте ваши доводы. Необходимо, чтобы последнее слово оставалось всегда за вами. А потом скажите себе: «Я сохранила свое достоинство, он будет меня уважать». Если же, услышав первый довод оппонента, вы поймете, что он прав, а вы ошиблись, ни в коем случае этого не признавайте, не меняйте свое мнение. Наоборот, старайтесь доказать вашу идею: отстаивайте, навязывайте, наносите удары по противнику. И повторите все это десятки раз.

– Но я так не смогу…

– Если не получится, возьмите пример с наших политических деятелей, они в этом большие специалисты.

– Я… не уверена, что это хорошая идея.

Жереми сдержал улыбку, хотя его не было видно в исповедальне. Он боялся, что улыбка выдаст себя в голосе.

– Вы мне противоречите?

– Ну, скажем так, не совсем с вами согласна.

Жереми придал голосу оттенок печали:

– Нет, вы определенно мне противоречите.

– Мне очень жаль… Но я вынуждена с вами согласиться.

Он выдержал паузу и проговорил оскорбленным тоном:

– Вы отвергаете своего духовного отца, дочь моя?

– Да нет, вовсе нет! – поспешила она себя оправдать.

– Вы совершенно со мной не считаетесь…

– Это не так!

– Вы более не уважаете меня, я это чувствую…

– Да ничего подобного!

Наступила тишина.

И тут она расхохоталась от души, и ее смех звонко разнесся по всему нефу.

Жереми бросил быстрый взгляд из-под занавески и увидел, как по центральному проходу с оскорбленным видом движутся Жермена и Корнелия.

– Спасибо, отец мой, – сказал женский голос. – Думаю, теперь я буду иначе относиться к возражениям.

Прошла минута, и Жереми, кое-как вытянув ноги, услышал за занавеской мужской голос.

– Здравствуйте, отец мой. Как-то я провожал сына к приятелю на день рождения. Мы поболтали немного с его отцом, так, ни о чем, очень просто и спокойно. И был момент, когда я подумал, что нам можно увидеться еще разок и подружиться. Но когда я узнал, что он директор завода, я был озадачен. Это глупо, конечно, но я себя ощутил пристыженным, что ли… из-за того, что не на его уровне. Вообще-то, я всегда гордился тем, чего мне удалось добиться. Я товаровед. Раньше был простым техником и много работал, чтобы продвинуться, и тем горжусь. А тут, когда он мне сказал, кто он, я себя ощутил не на высоте, как бы приниженным… И у меня пропало всякое желание встретиться с ним снова. Может быть, потом, когда займу пост поважнее.

Жереми вздохнул:

– В следующий раз в такой ситуации скажите себе: я этому человеку в подметки не гожусь.

– Это уж чересчур сурово…

– Исходя из этого, перестаньте видеться с друзьями и семьей, а всю неделю и выходные напролет вкалывайте, чтобы продвинуться выше. Когда добьетесь своего, не вздумайте почить на лаврах. Чтобы не утратить мотивацию, ощущайте себя приниженным рядом с теми, кто выше вас по статусу. Вот увидите, это очень действенный способ.

– Хорошо.

– Приложите все усилия, чтобы запрыгнуть в высший эшелон. Но не забывайте: необходимо страдать, когда кто-то вас превосходит.

На этот раз наступила тишина. Когда он снова заговорил, в голосе уже не было прежнего энтузиазма.

– Но… всегда найдется тот, кто будет выше…

– Вот потому-то нельзя останавливаться, прекращать отдавать и тело, и душу продвижению по социальной лестнице. Вам не будет жизни, пока не займете самую высокую позицию.

Поскольку собеседник не отвечал, Жереми продолжил:

– Прошу вас, подумайте над этим…

Но он уже знал, что мысль пробила себе дорогу.

Становилось жарко. Это зимой в исповедальне хорошо, а летом она быстро превращается в духовку.

Следующим был мужчина, с чисто мужскими проблемами, которые вызвали у Жереми улыбку. Этого типа раздражало, задевало за живое… когда кто-то на светофоре трогался с места быстрее.

– Отлично, – сказал ему Жереми. – В следующий раз говорите себе: «Я не живу, я вообще ничего не стою, ведь моя самооценка зависит от того, насколько быстро я тронусь с места. Мне должно быть стыдно, если меня кто-то обгонит на старте, родные в салоне обязаны сгорать со стыда, все пешеходы, что видели мой позор. Наверно, они решили, что я вырожденец, недочеловек, загубивший свою жизнь».

Парень громко рассмеялся, а Жереми продолжал:

– Заставьте себя трогаться первым на ближайшем перекрестке и, если получится, похвалите себя: «Получилось! Я молодец! Все теперь увидят, чего я стою, все будут мной восхищаться. Жизнь удалась!»

И постарайтесь повторить этот подвиг раз десять, при любой возможности.

Из исповедальни парень вышел, весело смеясь.

– Когда какая-нибудь женщина красивее меня, я чувствую себя несчастной, – призналась следующая прихожанка. – Вчера при мне восхищались прелестной секретаршей из торгового отдела, я просто заболела.

– Вы совершенно правильно чувствуете себя несчастной, ибо она гораздо умнее вас…

Молчание.

– Но…

– У нее и здоровье лучше, чем у вас…

– А…

– Она гораздо образованнее…

– Но… откуда вы знаете, я…

– Она духовно вас превосходит…

– Но…

– И в работе обгоняет…

– Но это неправда!

Голос женщины разнесся по всей церкви.

Жереми выдержал паузу, а потом шепнул:

– Сеанс окончен.

24

Выйдя из автомобиля, который она поставила на небольшой частной парковке бридж-клуба в Шалоне, мадам де Сирдего увидела другого завсегдатая клуба, мадам Лафонтен. В этот миг та тоже захлопнула дверцу своей машины. Брюнетка с короткой стрижкой, чуть полноватая, но искусно скрывающая недостатки складками элегантной одежды, мадам Лафонтен дарила свою симпатию только избранному кругу людей. Мадам де Сирдего к нему не принадлежала.

– Как поживаете? – спросила мадам Лафонтен с поразительно приветливой улыбкой.

Мадам де Сирдего сразу поняла, в чем причина непривычной любезности: у той на плече висела последняя модель сумочки Louis Vuitton – предмет восторгов женских журналов и мечта всех дам.

Она приветствовала мадам Лафонтен сухим кивком и повернулась к ней спиной, чтобы вставить ключ и закрыть дверцу. Машина, конечно, старая, но все-таки «ягуар»!

Но та, хотя обычно держала дистанцию, вдруг захотела сблизиться.

– Вы сегодня приехали раньше всех! – бросила она.

Скорее всего, ей было абсолютно наплевать, когда приехала мадам де Сирдего, просто был нужен повод пофорсить.

Она не отставала ни на шаг, держа сумку перед глазами мадам де Сирдего. Под таким конвоем та скорее поспешила к двери клуба. В животе вдруг закололо, словно кто-то по-садистски медленно выкручивал ей внутренности.

– Как приятно, что вышло солнышко, – продолжала мадам Лафонтен. – Надо сказать, что в этом году его очень ждали.

«Курица, – подумала мадам де Сирдего, – и кудахчет, как курица».

Вечером, оставшись одна в старом, типично клюнийском особняке, который после развода ей оставил муж, она вспоминала этот досадный эпизод. Каждый раз происходило одно и то же. Стоило кому-нибудь выставить напоказ приобретение, которое было ей недоступно, как внутри закипал гнев с привкусом ненависти. Она сердилась оттого, что ее так оскорбили, но главное – потому, что после развода лишилась возможности с кем-то соперничать. Это портило настроение на весь день, а иногда и на вечер. Если виновные снова попадались на глаза, враждебное чувство вспыхивало в ней, как уголек в камине, когда все уже решили, что он погас.

Она рассказала о терзающих ее демонах предшественнику отца Жереми. В ответ тот процитировал поучение Иисуса: «Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Красивые слова очень ее тронули, она их часто вспоминала. Но только ничего не изменили в привычно возникавших эмоциях. И в присутствии куриц вроде мадам Лафонтен ее все так же мучили и горечь, и бесконтрольные враждебные мысли.

Она подумала об отце Жереми. Прийти к нему не хватало мужества: ведь она тогда резко возражала против его методов, считая их неуважением традиций, и даже много раз жаловалась на него епископу.

Мадам де Сирдего открыла буфет, достала бутылку бургундской терновой настойки и налила несколько капель в ликерную рюмку.

С рюмкой в руке она подошла к высокому решетчатому окну. Рассохшийся венгерский паркет заскрипел у нее под ногами. Старинные, чуть волнистые стекла еле заметно искажали вид за окном, и казалось, что церковная колокольня над средневековыми крышами слегка наклоняется к ней.

Большая часть прихожан оценила методику отца Жереми. Особенно те, кто пришел недавно, по преимуществу молодежь. Мадам вздохнула. Может, она уже слишком стара, чтобы принять новшества…

Она отпила маленький глоток настойки, наслаждаясь нежным ароматом миндаля. Ликер Жакуло… Она улыбнулась при мысли о том, что пьет один и тот же ликер вот уже… да, уже тридцать лет.

Колокольня наклонилась к ней еще ниже.

Прихожане, которых исповедовал отец Жереми, выглядели очень весело. На паперти только и говорили что о переменах в ритуале. Одни смеялись, другие вспоминали о пользе, которую получили от исповеди.

По всей видимости, стоило попробовать…

Даже Жермена и Корнелия, несмотря ни на что, были заинтригованы. Разумеется, они так же ядовито громили практику нового священника, о которой рассказывали вышедшие с исповеди прихожане, но разве за отчаянным неприятием не прячется тайная зависть?

Отпив еще глоточек, мадам де Сирдего вдруг подумала, что такие рассуждения вполне применимы к ней самой. Эта мысль выбила ее из колеи, и она отправилась спать в полной растерянности.

Наутро она приняла решение. Тщательно оделась и накрасилась, надела украшения – и тут же поняла абсурдность ситуации: появиться в таком виде на исповеди, когда идешь покаяться в пристрастии к материальным благам и внешнему виду? Но ничего менять она не стала. Для нее было немыслимо выйти из дома, не позаботившись о внешности, ведь надо держать марку и сохранять репутацию самой элегантной дамы в Клюни.

Приготовившись должным образом, она отправилась в церковь. В боковом нефе уже дожидались несколько человек, пришлось встать в очередь, что ей не понравилось. Наконец она вошла в исповедальню. В воздухе еще витал запах ее предшественницы, самый заурядный.

Мадам де Сирдего сомневалась, что отец Жереми узнает ее голос, а значит, легче будет сознаться в непорядочных поступках.

Она постаралась все проделать с достоинством.

Когда она закончила, наступила полная тишина, и она стоически принялась ждать, какое наказание назначит священник.

– Отныне вы должны собрать все лучшие наряды…

– Хорошо.

– И надеть на себя.

Она нахмурила брови:

– Надеть на себя…

– Да.

– Отец мой, мне кажется, ваши рекомендации нуждаются в некотором пояснении.

– Но это ведь так просто: вы наденете на себя все ваши наряды, один на другой.

– Один на другой?

– Именно так.

– Я не понимаю…

– А мне кажется, вы все осознаете.

Как можно потребовать в качестве покаяния совершить такой смешной поступок?

Она почувствовала, как ее захлестывает ярость, и принялась глубоко дышать, чтобы сдержаться. Не хватало еще, чтобы голос выдал раздражение.

– Давайте трезво смотреть на вещи: это не совсем возможно.

И дернул же ее черт пойти на исповедь к этому хлыщу…

– Вам также надлежит собрать все украшения…

– Все украшения…

– И все их надеть на себя.

– Надеть все украшения?

– Да.

– Все сразу?!

– Именно так.

Она почувствовала, как давление у нее взлетело на несколько делений.

– Затем вам следует приготовить всю вашу косметику.

– Косметику…

Она изо всех сил старалась сдержать ярость, отчего губы задрожали, голос стал тонким и сиплым.

– И нанести на лицо несколько слоев крем-пудры…

– Крем-пудры…

– Смешать и нанести все тени на веки…

– Тени…

Она уже не различала своего голоса, настолько он стал невнятным.

Почему этому извращенцу и садисту позволили служить в Клюни? Она ощущала себя скороваркой, у которой до предела завинтили крышку.

– Три слоя туши на ресницы, один на другой.

Куда смотрит епархия?

– И четыре слоя помады на губы…

– Но это уже ни в какие ворота не лезет! – взорвалась она. – Представьте меня на минуточку в таком виде! Я же задохнусь! Если я все это напялю, меня даже видно не будет!

Голос отдавался и в церкви, и в голове.

Священник ничего не ответил.

Абсолютно ничего.

Она покинула исповедальню в полной растерянности, совершенно сбитая с толку. Остаток дня она провела, закрывшись дома. Последние слова без конца крутились в голове:

Я же задохнусь… Если я все это напялю, меня даже видно не будет!

Вечером, сидя за рюмкой настойки перед почти опустевшей бутылкой, когда давление снова упало, она размышляла о словах, что сорвались с губ в минуту ярости.

Отстраниться от себя.

Чем больше хлопочешь о внешности, тем сильнее удушаешь сущность.

25

Смотреть на радостную мордашку Тео было одно удовольствие. Уютно устроившись на бирюзовом стуле, опираясь локотками на металлический столик цвета фуксии, он уплетал шарик персикового мороженого, такой огромный, что не умещался в рожок.

Алиса обожала мороженицу «У Луизы» возле старых ворот аббатства. С уличной террасы, устроенной прямо на бугристой старинной мостовой, среди обломков золотистого, разогретого жарой камня, открывался замечательный вид на залитые солнцем развалины.

Алиса спокойно потягивала кофе, когда заметила ту самую пару из Шароля, которая разыскивала в субботу Жереми.

– Ох, как нам повезло, – сказала женщина. – Мы как раз вас искали.

– Меня?

– Мы опять не застали отца Жереми, к тому же наша просьба не совсем обычная… Нам сказали, если обратиться к нему через вас, проще будет его уговорить.

Алиса удивилась:

– Кто вам это сказал?

– Одна женщина на паперти.

– Понятно. Но вам не нужна поддержка, чтобы договориться об обряде крещения…

Женщина чувствовала себя явно неловко и взглядом искала поддержки у мужа. Но тот смотрел себе под ноги.

– На самом деле кюре Шароля отказался крестить нашего ребенка, тогда мы обошли все окрестные деревни, где есть церкви.

– Он отказался? Это еще почему?

Женщина снова кинула взгляд на мужа, надеясь на подмогу.

– Видите ли, когда мы крестили старшего, кюре взял с нас обещание научить его катехизису. А мы… не смогли. Это не наша вина: он сам не желает. Мы с ним говорили, пытались его заставить. Но он не хочет. Ну, не бить же его… Но кюре сказал, что в таком случае не станет крестить младшего.

Алиса спросила себя, что же мешает кюре провести обряд. Очевидно, пара что-то скрывает.

– Но на этот раз, – продолжала женщина, – кюре окрестных приходов тоже отказались, потому что якобы все в курсе, понимаете? Нас загнали в угол…

Алиса вздохнула:

– Вы действительно полагаете, что его надо крестить?

Оба вытаращили глаза.

– Ну конечно… Мы твердо решили! – сказала женщина.

– Если он останется некрещеным, это будет ужасно, – поддержал ее муж.

Алиса не понимала, что в этом страшного, но они вели себя так искренне, что она была тронута.

– Я поговорю с отцом Жереми, – сказала она.

– О, спасибо!

Ей показалось, что оба собираются упасть перед ней на колени.

– Я убеждена, что он согласится, – прибавила она, чтобы их успокоить.

– Правда?

– Я так думаю.

– О, спасибо, спасибо!

– Не стоит благодарности.

– Но вы нам обещаете, да?

Алиса посмотрела на них. Вид у них был умоляющий, они снова трогательно держались за руки. Она кивнула.

* * *

Вышагивая вдоль высоких окон кабинета, епископ нервно крутил кольцо с аметистом вокруг безымянного пальца. За окнами небо заволокло облаками, поднялся ветер, скоро наверняка разразится обещанная гроза. Ветер уже принес ее запах.

– До сих пор вы проявляли необычайное терпение, монсеньор, – сказал викарий.

Он стоял перед епископом, держась, как всегда, очень прямо. Несмотря на молодость, волосы у него уже поседели, а на лице застыло жесткое и непримиримое выражение.

Епископ не ответил.

Он всегда благосклонно относился к известным свободам в своих приходах, но отец Жереми действительно зашел слишком далеко.

– Он к нам не прислушивается, – настаивал викарий, поджав губы.

В окна застучали первые капли дождя, над самой землей в стремительном балете кружили ласточки.

Епископ перебрал в уме полученные свидетельства. Все сходились в одном: отец Жереми впал в заблуждение…

– Мы должны проявить настойчивость, – сказал епископ. – Постарайтесь его уразумить.

– Напрасный труд. Он совершенно не считается с нашими советами.

Дождь полил как из ведра. С ближнего луга галопом рванули жеребята.

– Иисус советовал возвращать заблудшую овцу в стадо, – сказал епископ.

– Но она не желает возвращаться в лоно Церкви, монсеньор.

Епископ вздохнул. По всей видимости, викарий прав.

– Под угрозой репутация всего диоцеза, – настаивал тот.

На самом деле все обстояло не так просто. Опасность того, что сведения о «фокусах» отца Жереми дойдут до Святого престола, была минимальной. А вот большой прирост числа прихожан мог сослужить свою службу: папа высоко ценил епископов, способных привлечь паству в лоно церкви.

– Я подумаю, – сказал епископ. – Господь приведет меня к правильному решению.

* * *

Среда, 10 августа, ровно 14 часов.

Алиса взяла телефон и набрала номер.

Ей ответила секретарша, доложила о звонке и соединила с ученым.

– Ну так что же за вопрос вас мучает? – послышался голос Жака Лабори.

Алиса улыбнулась. Продолжить разговор, который состоялся несколько недель назад, с того места, где прервались, – в этом было что-то сверхъестественное.

– Итак, вы мне рассказали про Большой взрыв, возникновение звезд и планет, зарождение жизни внутри звезд и взрывы сверхновых. Но меня занимает очень важный вопрос. Я часто слышу, как ученые отвечают верующим: Бог не мог сотворить Вселенную, потому вначале был Большой взрыв.

– Совершенно верно.

– Прекрасно. Вселенную создал Большой взрыв. Но тогда возникает вопрос: а кто же создал его?

Физик рассмеялся:

– Я вижу, к чему вы клоните. Но если вы повсюду ищете Бога, вам хорошо бы спросить, что произошло непосредственно после Большого взрыва.

– После?

– Я бы сказал, именно в этом и кроется загадка, способная породить некоторые гипотезы.

– Вы меня заинтриговали.

– В прошлый раз я вам объяснил, что жизнь зародилась в мельчайших фрагментах звезд, которые соединились в одно целое.

– Да, в этом смысле все мы являемся звездной пылью.

– Вот-вот. Тут надо понять, что, не будь звезд, не было бы и жизни. Вселенная, рожденная Большим взрывом, осталась бы стерильной.

– Я понимаю.

– И это заставляет задуматься, почему стало возможным появление звезд.

– О’кей.

– И тут мы отдаем себе отчет, что в ходе создания космоса должны были сложиться совершенно определенные условия.

– Согласна.

– Надо было, чтобы Вселенная располагала специфическими особенностями.

– А чем определяются эти особенности?

– Необходим специальный набор составляющих: количество темной материи, степень начального расширения, масса протонов, скорость света, масса электронов, гравитационная константа и так далее.

– Согласна.

– Обязательно надо, чтобы любая из этих частей находилась на максимально точном уровне, чтобы во Вселенной было все, что требуется для появления звезд.

– О’кей.

– И необходима тончайшая выверка каждого элемента, ведь если хоть один из них будет с бесконечно малой погрешностью, не возникнет полного комплекса составляющих, нужного для зарождения звезд. А ведь, как я уже говорил, не будет звезд – не будет и жизни.

Алиса немного подумала.

– Но тогда рождается следующий вопрос: кто же осуществляет эту выверку?

– Вот!

– А может это совершиться… случайно? Происходит Большой взрыв, материя взрывается – и хоп! По воле великой случайности Вселенная разом вбирает в себя все необходимое для создания звезд: и темную материю, и степень расширения, и массу протонов, и все остальное.

– Это одна из возможностей.

– Правда? Я не чувствую, что вы сами в этом убеждены…

Он вздохнул:

– Достаточно любому элементу получить крошечное отклонение – и условия не сойдутся, звезды не возникнут, жизнь не зародится. Надо понимать, речь идет о максимально точной выверке.

Алиса кивнула:

– А какова вероятность, что она все-таки произойдет случайно?

– По порядку величины десять в минус шестидесятой степени: стоит только изменить одну цифру в шестидесятом десятке – и все потеряно. Ни звезд, ни жизни. Пустота.

Алиса примолкла и задумалась.

А Жак Лабори снова заговорил:

– Мой знаменитый коллега Трин Сюань Цюань[22] так иллюстрирует возможность случайного возникновения жизни при условии десяти в минус шестидесятой степени. Это вероятность, что лучник попадет в мишень площадью в один квадратный сантиметр, висящую на другом конце Вселенной, на расстоянии четырнадцати миллиардов световых лет.

26

Стоя возле кропильницы, Жермена с любопытством разглядывала очередь из прихожан перед исповедальней.

– И все же это какое-то безумие, – сказала она.

– Даже представить не могла, что при жизни увижу столько народу в церкви, – отозвалась Корнелия.

– Думала, увидишь после того, как помрешь?

– Вечно ты надо мной издеваешься, – простонала Корнелия.

Жермена смерила взглядом одного из новых прихожан, парня лет тридцати.

– Тут полно совершенно незнакомых людей.

Корнелия поморщилась:

– Когда у нас был свой кружок, было гораздо лучше.

Жермена насупила брови и мотнула головой в сторону исповедальни:

– Я все не могу понять, почему это так нравится людям. То, что мне рассказали, меня ничуть не убедило.

Корнелия покачала головой:

– Мне бы хотелось быть маленькой мышкой…

Жермена взглянула на подругу и подумала, что та похожа скорее на жирную крысу.

– Если бы только, – продолжала Корнелия, – я могла незаметно проскользнуть внутрь…

– Срочно садись на диету.

Из исповедальни, весело смеясь, вышла женщина.

Жермена следила за ней глазами, пока та шла по боковому нефу.

– Это ненормально, – заявила она, качая головой. – В религии нет ничего смешного.

– Ты так думаешь?

– Нам надлежит уподобиться Иисусу.

Корнелия медленно подняла глаза к распятию и сокрушенно кивнула.

Сияя улыбкой, женщина прошла мимо них к выходу.

Жермена буквально разрывалась между осуждением и мучительным любопытством.

– Идея! Ты пойдешь к исповеди. Только так мы сможем узнать, что там творится.

Корнелия побледнела:

– Ой, нет, я не отважусь…

– А чем ты рискуешь? Давай вставай в очередь!

– Я не осмелюсь, давай лучше ты.

– Но мне не в чем себя упрекнуть.

Корнелия подняла плечи и с безнадежным видом опустила:

– Да ладно… Можешь рассказать о нашем грешке…

Жермена нахмурилась:

– Это еще о каком?

– Сама знаешь…

– Нет.

– О наших маленьких сплетнях… Когда говоришь кому-нибудь то, что о нем думают другие…

– Это не значит сплетничать. Мы открываем им глаза.

Корнелия молчала, пока ее мозг переваривал информацию.

– Ну хорошо, тогда сделай вид, что считаешь это грехом. В любом случае исповедь анонимна…

– Ага, как же! Он сразу узнает мой голос!

– Он обязан хранить тайну исповеди.

Жермена поморщилась. Но идея заслуживала того, чтобы подумать.

* * *

Алиса взяла записку у «сестры ИКЕА», которая смотрела на нее сияющими добротой глазами, и улыбнулась в ответ. Таких записок в сумке скопилось уже с десяток, она привыкла к этому ритуалу, смысл которого всегда от нее ускользал.

Выходя из церкви, она развернула листок, как мальчишка лезет в пакетик со стикерами «Панини» – в надежде, что найдет недостающее звено для коллекции и та станет полной.

Яркий солнечный свет после полумрака церкви слепил глаза, она с трудом разобрала каракули:

Иисус сказал: «Тот, кто знает все, нуждаясь в самом себе, нуждается во всем».

Алиса с каким-то странным ощущением трижды перечитала изречение.

Эти слова не входили ни в одно Евангелие.

Она была уверена.

Вокруг раскинулась пустая площадь. Туристы попрятались от полуденного зноя кто в чайных, кто в подвальчиках Азе или Блано. Вернувшись к отцу, Алиса включила ноутбук. Набрав текст записки, она нажала кнопку поиска в Интернете.

Открылось множество сайтов, и все они сходились в одном:

Евангелие от Фомы.

Алиса о таком даже не слышала.

И тут ее одолели сомнения. Она достала из сумки все записки глухонемой, расправила и разложила перед собой на столе. Потом прочла одно за другим все изречения Иисуса. Вправду ли монахиня их выписала из библейских Евангелий? Алисе казалось, что да.

Поколебавшись, на всякий случай она набрала одно изречение в Интернете:

Блаженны вы, когда вас ненавидят и вас преследуют. И не найдут места там, где вас преследовали.

И снова оказалось:

Евангелие от Фомы.

Вот еще…

Она взяла Библию, по диагонали пробежала глазами четыре Евангелия и нашла похожие места. По смыслу они совпадали, а вот формулировки различались.

Алиса глубоко вздохнула, глядя из окна на отцовский сад, где по старым каменным стенам взбегала цветущая бегония.

Все записки глухонемой были выдержками из Евангелия от Фомы, о котором Алиса до сих пор ничего не знала.

Она порылась в Интернете и быстро нашла оригинал.

В 1945 году возле селения Наг-Хаммади в верхней части Египта один крестьянин обнаружил в пещере глиняный кувшин. В нем находились пятьдесят три рукописи, соединенные в двенадцать папирусных книг, которые археологи называют кодексами. В одном из сборников содержалось Евангелие от Фомы, написанное на коптском языке, близком к древнеегипетскому. К тому времени археологи уже знали об этом тексте благодаря тому, что отдельные его фрагменты были отысканы во время раскопок 1896 года в Оксиринхе, в другой части Египта. Рукопись, найденная в Наг-Хаммади, была копией, сделанной во II веке с оригинала, который по целому ряду признаков относится к I веку н. э.

Историки считают, что Евангелие от Фомы включает сведения гораздо более древние, чем те, что входят в Евангелия канонические, то есть официально признанные Церковью.

Продолжив поиски, Алиса узнала: Фома был одним из двенадцати апостолов Иисуса. Считалось, именно он проповедовал христианство в Сирии, в районе Эдессы. Там один из его учеников основал христианскую общину, в которой вера воспринималась как образ жизни, как путь, а не догма.

Образ жизни, путь. Именно так Алиса и воспринимала слова Христа.

Когда-то Ватикан назвал Евангелие от Фомы апокрифом, то есть не подлинным Евангелием, хотя много веков спустя папа Бенедикт Шестнадцатый на общей аудиенции неуверенно напомнил о его значении. Что могло послужить причиной такого неприятия?

Она нашла Евангелие от Фомы в Сети.

Сам Иисус ничего не написал, мы знаем Его изречения со слов учеников и последователей, что объясняет разночтения: те сообщали о том, что слышали, притом каждый невольно интерпретировал услышанное, согласно собственным чаяниям, убеждениям и верованиям…

Четыре канонических Евангелия – от Матфея, от Марка, от Луки и от Иоанна – рассказывают о жизни Иисуса, увиденной глазами авторов. Иоанн и Матфей были учениками Христа. Марк и Лука близко знали апостолов, но с Иисусом самим знакомы не были. Все четыре текста очень похожи друг на друга, особенно версии Матфея и Марка.

Алиса обнаружила, что Евангелие от Фомы совсем другое: там нет рассказа о жизни Иисуса – ни чудес, ни историй об исцелениях, абсолютно ничего о смерти и вознесении… Текст содержал только слова Христа в чистом виде, без пояснений и прикрас.

Едва начав читать, она заволновалась: наставления Иисуса сразу напомнили ей слова восточного мудреца, загадочные и порой парадоксальные, смысл которых поначалу неочевиден, но они таинственным образом пробуждают что-то в наших душах.

Закончив чтение, она откинулась в кресле и долго смотрела в окно на цветы, на птиц, на облака.

Судя по этому тексту, Иисус обладал недуалистическим взглядом на мир, что очень сближало его с Лао-цзы и другими восточными мудрецами, однако вступало в противоречие с дуализмом, который приписывала ему церковь и который отделяет человека и от мира, и от Бога…

В этом Евангелии Христос призывал к самопознанию и утверждал, что Бог тоже пребывает внутри себя.

Пребывает внутри… Но почему тогда Он говорил обратное в канонических Евангелиях? Алиса вспомнила, что несколько недель назад проверила Его формулировку. Группе фарисеев, которые спрашивали, где Царствие Божие, Он ясно ответил: «Оно среди вас», а не «внутри вас». Откуда взялось такое противоречие? Один из евангелистов неверно записал Его слова или Христос сам был непоследователен?

Алиса вздохнула и задумалась. В саду на ветке вишни заливалась ласточка, а напротив нее рядком сидели еще три. Алиса улыбнулась, подумав, что ласточка, быть может, передает пичугам духовное послание, те сообщат следующим, и через пару тысяч лет другие птицы получат его, хотя оно чуть-чуть изменится! Вот бы научиться переводить с птичьего…

Ей вдруг захотелось удостовериться, что «среди вас», произнесенное Иисусом, не было ошибкой переводчика. Она нашла это место: стих 21 главы 17 Евангелия от Луки. Еще несколько кликов – и перед ней открылись самые известные и распространенные переводы Священного Писания.

В Иерусалимской Библии Алиса, к сожалению, нашла то же словосочетание: «среди вас». Однако в сноске была оговорка: «Это переводится также как „внутри вас“, хотя на это не указывает контекст». Ну и ну…

Она продолжила изыскания.

Весьма уважаемый экуменический перевод Библии тоже дает «среди вас», хотя звездочка отсылала к сноске в конце страницы. Комментарий поразил Алису: «Иногда это переводится как „внутри вас“, но такой перевод имеет неосторожность трактовать Царствие Небесное как только лишь личную, внутреннюю реальность».

Наконец она обнаружила на одном сайте оригинальную греческую версию Евангелия от Луки. Выделив 21-й стих, она нашла нужное выражение:

«ἐντὸς ὑµῶν ἐστιν».

Все сайты онлайн-переводов были единодушны:

«Оно внутри вас».

Опасаясь случайной неточности, Алиса уделила больше внимания термину entos и поняла, что он означает не только внутреннюю часть, но и глубину души.

Она откинулась на спинку кресла.

Это было просто поразительно.

Переводчики произвольно заменили «Бог внутри вас» на «Бог среди вас», потому что эта мысль их не устраивала.

Потрясающе.

И тогда Алиса подумала: каждый евангелист мог невольно исказить слова Христа, пропустив через фильтр собственного восприятия. Тем не менее переводчики могли также намеренно их переиначить, что просто уму непостижимо.

Конечно, это все меняло…

Чем глубже она постигала эту недуалистическую картину мира, где каждый из нас, крупиц звездной пыли, был частью Всего – а значит, частью Бога, тем яснее виделась концепция, которую Алиса была готова разделить. Принять, несмотря на то что даже не знала толком, что таится за понятием «Бог»: творческая сила? Всеобщий разум, часть которого любой человек хранит в себе?

Эти искаженные переводом высказывания Иисуса наводили на мысль, что другие элементы Его языка и мировосприятия тоже могли быть изменены… Как знать?

Алиса вернулась к клавиатуре, поискала еще, но напрасно: в огромном количестве публикаций на темы Библии невозможно найти то, что нужно, без точных условий поиска.

И тут ее осенило: Рафаэль Дюверне! Исследователь восточных духовных учений. Вероятно, он знает ученых, изучающих христианство. Наверняка знает.

Она взяла телефон, вызвала замок и предприняла настойчивую атаку на домашних, чтобы добиться возможности с ним поговорить. Она представила, как Дюверне сидит у себя в погребе в кресле времен Людовика Пятнадцатого, стоящем на огромном персидском ковре, в окружении винных бочек, бутылок и грязных бокалов, и строжайшим образом требует, чтобы его не беспокоили. Однако опыт работы с клиентами, видимо, сломил сопротивление близких, и она услышала вдали знакомый, потешно агрессивный голос бывшего специалиста:

– Какого хрена ей еще надо? – говорил он, подходя к трубке.

Она не удержалась и расхохоталась.

– Ну что вам нужно на этот раз? – без обиняков спросил он.

– Ваша записная книжка с адресами и телефонами, – ответила она спокойнейшим тоном.

– Вы самая нахальная из всех женщин, кого я знаю.

Но ее просьбу он выполнил.

27

Узкая извилистая дорога без конца петляла по склону горы. На яркое предвечернее небо быстро набежали темные тучи. Алиса пришла пораньше, надеясь, что гроза разразится уже после того, как она вернется домой. Она спокойно могла подождать до завтра, чтобы без помех увидеться с Жереми в церкви или дома, но Тео рано заснул. Значит, можно воспользоваться свободным вечером.

Дорогу на гору Суэн перегородил сломавшийся трактор. Алиса оставила машину на обочине и пешком отправилась через лес Морфе, усеянный странными на вид валунами, словно свалившимися с неба. Выйдя из леса, она пошла по тропинке, которая поднималась на благоухающую песчаную равнину, заросшую дроком и вереском. Здесь, на высоте в шестьсот метров, воздух был гораздо свежее, чем в долине.

Она очень скоро увидела на вершине горы статую Мадонны, а потом, подойдя ближе, разглядела со спины силуэт Жереми.

Его черная сутана, мягко освещенная охровыми лучами закатного солнца, резко выделялась на фоне неба, по которому неслись темные облака, как будто торопясь за горизонт, к Монблану.

Звук колоколов романской церкви, стоявшей ниже на склоне, еле доходил до Алисы: его относило ветром.

Она подошла ближе. Жереми обернулся и смотрел, как она приближается. Лицо его было бесстрастно.

– Я зашла к твоей матери, – проговорила она, запыхавшись, – и она сказала, что ты здесь.

Он не ответил, все так же доброжелательно и отстраненно наблюдая; ветер ерошил ему волосы.

Алиса немного отдышалась и залюбовалась воздушным пейзажем. Во все стороны до самого горизонта разбегались долины, холмы, леса и рощи.

Они с Жереми молча подошли к скалам, которые громоздились на верхушке горы, там, где возвышалась статуя.

– Кто-то рассказал мне старинную индуистскую легенду, – сказала она. – Это было во времена, когда люди были богами. Но они обратили свою могущество во зло, и тогда бог-творец Брахма решил лишить их божественности и спрятать ее там, где они не смогут найти. Низшие божества предложили закопать ее поглубже, но Брахма ответил, что люди станут рыться в земле и отыщут. Спрятать на дне океана? Нет, они станут нырять и найдут. Тогда низшие божества признали: нет такого места, куда люди рано или поздно не доберутся. И Брахма сказал: «Мы спрячем божественность человека глубоко внутри его самого, ибо это единственное место, где он не станет искать». Легенда гласит: с тех пор смертный исследует и землю, и глубины океана, чтобы найти то, что спрятано у него внутри.

Жереми улыбнулся.

Потом они забрались на скалу и уселись, свесив ноги.

Вдалеке на западе, ближе к долине Луары, небо беззвучно пересекла молния.

– Я кое-что нашла в Евангелии от Фомы. Там Иисус высказывает взгляды, лишенные дуализма, которые сильно отличаются от церковной доктрины.

Жереми остался невозмутим, на губах его играла легкая улыбка.

– На этот раз я провела целое расследование, – начала Алиса. – Поговорила с исследователями, с очень интересными людьми, которым редко дают высказаться. И поняла одну вещь, о которой раньше не подозревала. Похоже, Церковь всегда делала все, чтобы уничтожить недуалистический взгляд на мир и представить Бога как трансцендентную сущность. В канонических Евангелиях слова Иисуса на эту тему изменены. Даже протестанты, щепетильно относящиеся к Священному Писанию, сочли за благо кое-что присочинить. В молитве «Отче наш», которую сам Иисус продиктовал апостолам, они прибавили в конце: «Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки».

Жереми молчал. Алиса подняла глаза к статуе Мадонны. В воздухе запахло грозой.

– Несомненно, чтобы подчеркнуть представление о всемогущем Боге, Церковь создала догму о вечной девственности Марии. Однако у Христа были сестры и четыре брата, о них упоминается в Евангелиях: Иаков, Иосиф, Симон и Иуда. Трудно остаться непорочной, родив столько детей. Тогда Церковь официально переименовала их в «кузенов», чтобы сохранить догму; эта позиция остается официальной до наших дней.

Жереми никак не реагировал.

– Тем не менее, – снова заговорила Алиса, – идея божественной сущности человека, которую выводит на сцену индийская легенда, обнаруживается еще в четырех уголках планеты. В иудейском псалме написано: «Вы – боги». Буддисты говорят: «Мы – сознание Будды». Иисус, сказав, что Его Отец есть и наш Отец, утверждает: «Я и Отец – одно…» Это стоило Ему преследований за богохульство и смертного приговора. И конечно, венец всего – то, что, действуя от Его имени, Церковь не прекращает преследовать за богохульство тех, кто разделяет эту недуалистическую точку зрения… Ты открыл мне великого доминиканского мистика Мейстера Экхарта. И я узнала, что его вызывали на допрос перед трибуналом инквизиции за то, что он публично изложил свой взгляд на божественную природу человека. Папа лично вынес ему порицание.

Жереми по-прежнему слушал ее и молчал. Алиса недоумевала, почему он не возражает, даже не удивляется?

– Иисус, – продолжила она, – утверждал, что любой из нас может, как Он, творить чудеса: «Дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит…» Понимаешь, Жереми, для меня всегда было неясно, что Он имел в виду, говоря ученикам: «Все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что вы уже получили, и будет вам». Переводчики предпочли изменить конец фразы и написать: «…вам это будет даровано», то есть имеется в виду, что это дарует всемогущий Бог, отдельный от нас… и вот что меня поразило. Иисус не говорит «Верьте, что вы это получите», то есть уповайте на будущее, а утверждает: «Верьте, что вы уже получили». То есть Он утверждает, что действительность будет соответствовать нашему представлению. У человека с рациональным складом мышления это наверняка вызовет удивление. Я много над этим размышляла в последние дни и думаю, что напала на след: представим себе, что Бог существует…

– Знаешь, от меня это не потребует больших усилий…

Алиса рассмеялась:

– Если я хочу что-то получить, то сама формулировка мысли подразумевает, что у меня этого нет. И тогда мое послание к Богу таким и будет: «У меня этого нет». Наоборот, если я верю, что я это уже обрела, то, возможно, Бог посчитается с моим представлением, поскольку пребывает… внутри меня. А если я – частица Бога, то, значит, я тоже обладаю творческой силой и могу воплощать мои мысли, реализовать то, что я считаю истинным. Может быть, именно поэтому Будда утверждал: «Мы сами творим свой мир нашими мыслями»? Помнишь наши семинары с Тоби Коллинзом? Чтобы помочь осуществить наши желания, он советовал поступать так, словно мы уже обладаем даром воплощения…

Темные облака отнесло в сторону Божоле, на западе горизонт очистился, засияв золотисто-коньячными красками. Сквозь остатки облаков кое-где прорывалось солнце, круги света плыли по полям, окаймленным лесными полосами. Над полями парили хозяева вечернего неба, хищные птицы, их черные силуэты четко вырисовывались на фоне зелени.

Сидя на краешке скалы и болтая ногами в пустоте, Алиса подставляла лицо ветру, еще пахнущему грозой, и ощущала себя зрительницей захватывающего спектакля, сидящей в ложе первого яруса.

– Такое представление о Боге внутри нас побуждает человека соединить веру в себя с верой в жизнь, – сказала Алиса. – Может, это и есть истинная вера…

Жереми улыбнулся:

– Если бы дело было в Средние века, такое представление побудило бы церковные власти отправить тебя на костер, тебя сожгли бы как еретичку.

Алиса расхохоталась:

– Мысль о вере, способной творить реальность, напомнила мне библейскую историю о том, как Иисус ходил по воде «яко по суху». Когда я прочла ее в первый раз, то смеялась до упаду. Если увидеть в этом сверхъестественное событие, то сразу становится интересно. Я точно не помню текст, но…

– А лодка была уже на средине моря, и ее било волнами; потому что ветер был противный, – прочел Жереми наизусть. – В четвертую же стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю. И ученики, увидев Его идущего по морю, встревожились и говорили: это призрак. И от страха вскричали.

Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал: ободритесь; это Я, не бойтесь. Петр сказал Ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу. Но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня.

Иисус тотчас простер руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! зачем ты усомнился? И когда вошли они в лодку, ветер утих.

– Вот-вот, именно это место. Иисус не говорит, что эта чудесная сила дана внешней божественной субстанцией. Он показывает, что она получена в результате веры. Как только Петра одолевают сомнения, он эту силу теряет.

Две молнии, одна за другой, рассекли черные облака, бегущие к Божоле. Гроза сместилась к югу.

– В Евангелии от Фомы, – снова заговорила Алиса, – Иисус указывает другой путь к достижению этой силы: «Если же вы не познаете себя, тогда вы в бедности и вы – бедность». Иными словами, самопознание помогает освободиться от эго, в противном случае у тебя не будет никакой силы.

Алиса смотрела вдаль.

Раскинув крылья, без малейшего усилия, словно скользя между облаков, по ветру быстро планировал сокол.

– Это представление о внутренней божественности наводит на мысль, что есть некое измерение, в котором отсутствует время, – сказала Алиса. – Впрочем, некоторые физики уже способны доказать, что это измерение существует. Быть может, я живу вне времени, а моя инкарнация в этом теле вовсе не самая главная. И та частица звезд, часть всего сущего, что я собой представляю, находится в иной реальности, по ту сторону преходящего земного мира. Освобождаясь от своего эго, которое отделяет меня от других, я избавляюсь от дуализма, а отделавшись от дуализма, я отрешаюсь и от понятия времени. «Прежде нежели был Авраам, Я есмь», – говорил Иисус. То, что раньше я принимала за неправильный оборот речи, может быть, и есть самая глубокая и тревожащая фраза из всех.

Гроза удалялась на юг, небо понемногу очистилось, и ветер на вершине холма стих.

Алиса взглянула на Жереми:

– Когда я упомянула о Евангелии от Фомы, ты даже не спросил, откуда я о нем узнала.

Он ничего не ответил, но, ей показалось, по его бесстрастному лицу пробежала легкая тень улыбки.

– Ну, сознавайся, это ведь ты посылал ко мне глухонемую монашку!

Он с улыбкой вздохнул:

– Ты же взяла с меня обещание никогда не заводить речь о Боге. Я держу слово.

– Но тогда, значит, ты разделяешь эти воззрения на божественную природу человека?

Жереми на миг застыл, поморщился и медленно кивнул.

– Тогда я не понимаю, почему ты принадлежишь к Церкви, которая борется с этими воззрениями.

– Я не принадлежу к Церкви, Алиса. Я принадлежу Богу. Это эго заставляет людей считать себя католиками, буддистами или мусульманами. Оно стремится примкнуть к какому-либо лагерю, чтобы отличиться от других и обособиться. Цель настоящего духовного роста в том, чтобы преодолеть свою принадлежность, избавиться от отождествлений эго и соединиться с другими, с Вселенной, с Богом…

Идя по тропинке обратно к машине, Алиса размышляла о сверхъестественных способностях Иисуса. Прочитав книги Кэмпбелла, сравнившего сотни мифов народов мира, она начала видеть в ходе жизни Христа некую череду мифологических посланий. С той лишь разницей, что, в отличие от мифических персонажей, Иисус был человеком, который жил на самом деле. Она отказывалась принимать за чистую монету исцеление слепых и паралитиков, возвращение умерших к жизни и воскресение самого Христа. Ее рациональный ум не воспринимал рассказы о чудесах, и Алиса не могла избавиться от ощущения, что все эти истории были придуманы, чтобы подкрепить наставления Иисуса.

Когда мы читаем о том, что Иисус исцелял слепых, то почему бы не увидеть в этом наглядную иллюстрацию желания открыть нам глаза? Он приказывал паралитикам встать, взять свою постель и идти. Разве это не призыв взять жизнь в собственные руки? Когда Он пробуждал от смерти мертвых, разве Он тем самым не призывал нас очнуться и понять, что жить только материальными понятиями – все равно что не жить вовсе? А когда Он повествует о своей смерти и воскрешении, разве Он не призывает нас умереть, чтобы возродиться, иными словами – уничтожить эго, чтобы расцвела наша божественная природа?

Допустим, ученики рассказывали Его историю, расставляя по ней, как вехи, всяческие чудеса, чтобы укрепить Его учение. Но тогда тем более удивительно, что благочестивые люди могли так беззастенчиво врать, когда Библия бессчетное количество раз повторяет, что лгуны будут изгнаны от лица Господа…

Предположим, Иисус действительно совершал чудеса и все повороты Его судьбы с самого начала иллюстрировали Его послания и учение, но в таком случае Он не мог быть простым человеком.

«Я есмь путь и истина и жизнь», – сказал Он.

28

Чтобы уместиться в исповедальне, Жереми вытянул ноги поперек. В этот момент занавеску сдвинули в сторону.

– Отец мой, я хочу исповедаться… в злословии.

Он не выдержал и улыбнулся, услышав знакомый старушечий голос, явно педалирующий раскаяние…

– Поведайте мне, дочь моя, в чем вы себя упрекаете?

– Себя упрекаю…

И тут голос обрел уверенность:

– Скажем так, иногда я считаю необходимым привлечь внимание прихожан к неблаговидным поступкам других, хотя, может, надо оставить их в наивном неведении.

– Я вас слушаю…

– Понимаете, некоторые слишком легко позволяют себя одурачить. Им просто нужно раскрыть глаза!

– Дочь моя, Иисус говорил: «Замечайте, что слышите: какою мерою мерите, такою отмерено будет вам…»

– Но… я всего лишь изобличаю то, что люди делают вопреки христианскому человеколюбию!

– Дочь моя, вы пришли сюда исповедаться в грехах или оправдать их?

Поскольку ответа не последовало, Жереми продолжил:

– Святой Иоанн говорил: «Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего, тот еще во тьме».

Она не промолвила ни слова.

Жереми вспомнил, какую епитимью однажды назначил Кюре из Арса, которому он старался во всем следовать, прихожанке, тоже каявшейся в злословии.

– Вот что вам надлежит сделать, дочь моя: попросите, чтобы вам на птичьем дворе в Каннате дали мешок перьев, и рассыпьте их на руинах аббатства. А на следующее утро придите и соберите их все обратно в мешок.

– Все перья? Но это невозможно! Их же унесет ветром! Как же их собрать?

Жереми молчал, давая ей возможность обдумать свои слова.

Она ушла, ворча себе под нос, что уж лучше бы он назначил десять раз прочитать «Отче наш».

* * *

– Таким образом, он бросает вызов вашему авторитету, монсеньор.

Епископ вышагивал вдоль длинной анфилады высоких окон в кабинете. Когда приходилось принимать трудное решение, он должен был обязательно ходить. Движение раскрепощало мысль.

– Вы уверены, что крещение этого ребенка назначено на конкретный день?

Викарий кивнул, сжав губы.

– На воскресенье, двадцать восьмое августа, сразу после мессы.

– И отец Жереми знает, что кюре Шароля отказал семье в таинстве?

– Да, монсеньор.

– Вы в этом уверены?

– Конечно.

Епископ несколько секунд пристально на него смотрел, потом снова принялся вышагивать по кабинету.

Стараясь побороть раздражение, викарий всегда в конце фразы поджимал губы, при этом рот у него на удивление походил на куриную гузку.

– Он вас испытывает, монсеньор. Это провокация в ваш адрес. Если вы не отреагируете, его ничто больше не остановит. А потом будет слишком поздно.

– Никогда не бывает слишком поздно.

– За ним стоит много прихожан, с каждым днем их становится все больше. Еще немного – они объявят его святым, и тогда у вас окажутся связаны руки. Вы будете вынуждены с ним соглашаться, это станет вечной проблемой.

Викарий напряженно смотрел на него, сложив губы куриной гузкой.

Епископ уселся за стол. Так оно и есть, он не ошибся, мадам де Сирдего дважды предупреждала. Впрочем, ее что-то давно не видно.

– И он станет все себе позволять, монсеньор…

Епископ вздохнул.

– К нему надлежит применить санкции, – сказал викарий, – и спокойствие вернется в приход Клюни.

Епископ колебался. Как отнесутся к санкциям другие священники? Укрепит это епископскую власть или, наоборот, дискредитирует лично его?

– Подумайте о том, что он посмел натворить за несколько месяцев, – не унимался викарий. – Стоит позволить ему продолжать в том же духе – и он выйдет из-под контроля. Святой престол будет тщетно призывать нас к порядку, и мы прослывем некомпетентными.

Епископ принялся вертеть аметист на перстне.

Его стали утомлять проблемы, возникавшие в Клюни. Терпение не должно оборачиваться нерешительностью, за которую рано или поздно придется платить.

* * *

Мужчина терпеливо дожидался своей очереди. Столько людей перед исповедальней он увидел впервые. Сам он к исповеди не ходил, впрочем и в церковь тоже. Разве что несколько раз на концерты. Единственный раз он молился, когда тяжело заболел отец, а потом с отчаяния слегла мать. Но тут двоюродная сестра так уговаривала, что он наконец решил приехать сюда из Макона.

Когда подошла его очередь, он втиснулся в узкую исповедальню и задернул за собой занавеску. Ему показалось, будто он попал в фотоателье, только не хватало табурета. Вместо него стояла низкая и неудобная скамеечка. Чтобы сесть, ему пришлось согнуться в три погибели и упереться лопатками в какую-то полку. Да уж, удобства не ахти. Но, учитывая, что все бесплатно, привередничать не приходится. Ладно, по крайней мере, не заснет, как на диване у психоаналитика, к которому как-то попал на прием.

– Я вас слушаю, сын мой.

– Здравствуйте. Я пришел к вам, потому что у меня нелады с соседом сверху. Я живу в многоэтажном доме в Маконе, и сосед постоянно меня третирует. Когда я выхожу и сталкиваюсь с ним, мне становится дурно, на весь день портится настроение. И ничего нельзя поделать: у нас одинаковый график работы, мы встречаемся почти каждый день…

– Опишите, пожалуйста, обстоятельства ваших встреч.

– О, это проще простого: мы часто поднимаемся вместе в лифте. Он всегда разговаривает снисходительным тоном. Я чувствую, он меня презирает, считает себя на голову выше, намного выше.

– Но вы не можете отвечать за то, что думают другие…

– А он не должен возвышать себя!

– Это его проблема, а не ваша…

– Но это очень досадно, выводит из себя!

– А тут уже ваша трудность…

– Как так?

– Когда он возвеличивает себя, это его проблема, тут вы ничего поделать не можете, вы ведь не его психоаналитик. А вот когда это задевает вас, трудность ваша.

Наступила тишина, Жереми пытался понять, дошли его слова или нет.

– Но это нормально, что мне неприятно… я ведь не бесчувственный…

– То, что сосед мнит себя выше вас, меняет вашу значимость?

– Нет, конечно.

– Тогда что же изменяется?

Посетитель снова задумался.

– Может быть, мое ощущение собственной ценности, – согласился он.

– Вы так чувствительны к мнению других, потому что сами не особенно уверены в своей значимости.

– Возможно…

– И если сосед ведет себя с вами высокомерно, догадайтесь, по какой причине.

– Понятия не имею…

– Наверняка тоже сомневается в своей ценности… В таком случае у него та же проблема, что у вас. Только его эго проявляет себя по-другому. Стоит ли обижаться на того, кто терзается, как и вы?

– Может, и страдает, но я ведь никого не заставляю платить за свои неприятности.

– Вероятно…

– А вы в этом не уверены?

– Никогда не знаешь, какое зло можешь невольно причинить другим…

– Ладно. Тогда что же сделать, чтобы этот тип больше не смотрел на меня свысока?

– Если чужое эго не оставляет вас равнодушным, если вы отвечаете на его вызов, вы его поддерживаете. Однако, если за завесой ложного «я» сможете увидеть человека и обратитесь к нему, вы освободите его из тюрьмы, в которой он сам замкнулся. Ведь в наших отношениях чужое эго – это клетка, и ее стены рухнут в миг, когда вы разглядите личность.

Мужчина вздохнул:

– Ну а конкретно сейчас-то что надо сделать?

Прошло несколько секунд, прежде чем священник ответил:

– Иисус говорил: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними».

Вечером следующего дня мужчина возвращался с работы и снова столкнулся с соседом в подъезде дома, возле почтовых ящиков. Он поздоровался, стараясь придать голосу как можно больше теплоты и радушия. Тот смерил его взглядом и сухо бросил сквозь зубы: «Добрый вечер». А потом так задрал подбородок, что глаза смотрели сверху вниз, что придавало лицу заносчивый вид.

Если вы отвечаете на его вызов – вы его поддерживаете.

Он решил снова дружески улыбнуться соседу.

Тот быстро отвел глаза в сторону.

Они вошли в деревянную кабину старенького лифта, раздвижная дверь медленно закрылась, и тяжелая застекленная дверь с проржавевшей решеткой захлопнулась за ними.

Лифт бесконечно медленно пополз вверх. Мужчина повернулся к соседу, который разглядывал какую-то невидимую точку на потолке. Тесное соседство и повисшая тишина давили на обоих.

И тогда мужчина тихо заговорил и сам смутился, услыхав звук своего голоса:

– Вчера я был в церкви…

Он ощутил, как напрягся сосед, с утроенным вниманием сверля глазами потолок.

– И я молился за вас…

Тот вытаращил глаза, не отрывая взгляда от невидимой точки, словно его заворожили магическим заклинанием.

Наступило безмолвие, но слова, казалось, все еще звучали в узкой кабинке. Старый скрипучий лифт с тяжким вздохом остановился.

Мужчина вышел, обернулся и прибавил:

– Потому что я знаю, что, в сущности, вы хороший человек.

Больше сосед никогда не смотрел на него свысока.

29

Сидя в саду под тенистой орешиной, Алиса углубилась в Библию. Перед ней на столе стоял дымящийся чайник и тарелка теплых мадленок.

– Иди есть мадленки! – крикнула она Тео.

Конечно, трудно соперничать с качелями…

– Иначе я съем сама и поправлюсь на два кило, – прибавила она чуть тише.

Алиса подняла глаза от Священного Писания в затрепанной обложке Гражданского кодекса.

Она только что поняла важную вещь и воодушевилась. Дело в том, что Иисус указал основной путь к освобождению от эго, а она его еще не реализовала. В голове моментально сложился план ближайшей проповеди Жереми.

Сзади послышались шаги, Алиса обернулась.

– О! А я как раз о тебе подумала! – сказала она, увидя входящего в сад Жереми. – У меня идея насчет воскресной мессы. Бери стул.

Он уселся, Алиса подвинула ему тарелку с мадленками, но он отказался.

Он дружески махнул рукой Тео и посмотрел вокруг, словно хотел впитать в себя и сад, и мадленки, чтобы все отпечаталось в памяти. Потом перевел глаза на Алису и дружелюбно улыбнулся. Но она сразу уловила нотку грусти.

– Что-то случилось, Жереми?

Он приветливо улыбался, и она почувствовала, что Жереми стремится продлить мгновение душевной легкости, что встревожило больше всего. Наконец он заговорил спокойным, хорошо поставленным голосом:

– Это будет моя последняя месса в Клюни.

– Что?!

Он кивнул.

– Но… почему?

– Меня назначили священником в Яунде[23].

Алиса глядела на него, не веря своим ушам, не осознавая ни смысла, ни важности его слов. Она просто лишилась голоса.

Все вдруг стремительно рухнуло. Все, что они сделали, все усилия по привлечению в храм прихожан, все благодарности от людей…

Она вдруг почувствовала, как ее наполняет печаль, разочарование, горечь…

– Но отчего? Почему они так поступили?

Он ничего не ответил.

– У них что, есть право отослать тебя прямо завтра в Камерун?

Он кивнул, подняв плечи в знак того, что ничего не может поделать.

– Епископ напомнил мне, что апостолы всегда были в движении.

– А все то, чего мы добились…

– Назначат нового священника.

– И он все уничтожит.

– Ну, необязательно…

Алиса почувствовала, что у нее внутри тоже все рухнуло.

– Одна мысль о том, что в церкви снова начнется это блеянье и кудахтанье, портит мне настроение. Это всех оттолкнет.

– Нельзя знать наперед, Алиса.

Она поморщилась и тряхнула головой:

– Когда ты едешь?

– В четверг рано утром. Викарий заедет за мной и отвезет в Женеву, в аэропорт.

– В четверг? Почему так скоро?

– Наверное, есть какая-то необходимость. Я узнаю в воскресенье утром, меня вызывают перед мессой в резиденцию епископа.

Ей было очень больно сознавать, что скоро его здесь не будет, они станут видеться очень редко… И прихожанам его будет не хватать, это уж точно.

– У семейства из Шароля пока есть шанс, крещение назначено на воскресенье. Еще неделя промедления – и все бы сорвалось. А ведь они берегли малыша как зеницу ока…

– Да, представляю себе.

– И все-таки несправедливо переводить тебя сейчас, когда усилия начали приносить плоды!

Он вздохнул и спокойно улыбнулся:

– Главное – разбудить души и разум, Алиса, а не пожинать плоды своих трудов. Иисус говорил: «Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая».

– Не думаю, что достигла такого уровня мудрости…

Он посмотрел на нее долгим добрым взглядом:

– Кто знает точный результат своих деяний? Кто знает, что нам принесет этот опыт? Мы зачастую не сознаем, что произошло на самом деле. Так и есть, во время действия мы не понимаем его глубинного смысла.

* * *

Жермена переходила рыночную площадь, прижимая к животу полотняную сумку.

– Манипулировать перьями – это черная магия!

– С трудом верится, – сказала Корнелия. – Если бы мне сказали, что такое произойдет в Клюни, вопреки всему…

– Иисус ведь говорил, что существуют лжепророки.

– Это правда, – сказала Корнелия.

Жермена понизила голос:

– Отец Жереми – посланник дьявола!

– Замолчи, мне страшно…

– Неудивительно, что он уезжает в Африку. Наверное, едет, чтобы разыскать там колдунов вуду.

– Ох! Господи боже!

– А я с самого начала говорила – его надо остерегаться! С самого начала!

– Ну, по крайней мере, его здесь не будет, – сказала Корнелия. – И никакое это не прегрешение: предупредить остальных.

– Погляди на мадам де Сирдего. Она недавно принялась его защищать.

– Должно быть, он ее околдовал!

– Бедняжка…

Жермена закивала с понимающим видом.

Вдруг она застыла на месте и остановила Корнелию, удержав за талию:

– Ты только погляди, кто идет!

По улице Республики с другого конца площади шел отец Жереми в длинной сутане цвета воронова крыла.

– Господи! – воскликнула Корнелия, осеняя себя крестом.

Жермена, сохраняя хладнокровие, обеими руками схватила нательный крест и направила в сторону священника, бормоча нравоучительным голосом:

– Изыди, Сатана!

30

Когда Алиса вышла на площадь, ее охватила тоска.

На паперти храма, как обычно, собралось еще больше народу, настроение у всех было веселое и беззаботное. Видимо, весть о том, что Жереми уезжает, не успела дойти.

Утреннее солнце освещало фасады средневековых домов, на старых камнях вспыхивали коричневато-золотистые отсветы. Большинство окон были широко распахнуты, чтобы впустить утреннюю прохладу.

Алиса поздоровалась со знакомыми и вошла в храм, чтобы увидеться с Жереми. Прихожане уже расселись по местам, особенно старики, которые опасались, что новенькие не дадут сесть на привычные места и оттеснят их куда-нибудь назад.

Она обменялась взглядом с супружеской четой из Шароля, сидевшей рядом с купелью. Малыша держал на руках отец, старший мальчик, лет семи, стоял рядом. Вокруг толпился народ – видимо, родственники и друзья. Супруги встали и направились ей навстречу. Глаза у них сияли.

– Мы хотим еще раз сказать вам спасибо. Это ведь благодаря вам сегодня его окрестят.

– Ну что вы…

Алиса пересекла неф. Жереми еще не пришел, в ризнице никого не было. Видимо, встреча с епископом немного затянулась…

По боковому нефу она вышла из собора. На паперти шли оживленные беседы. В воздухе витала какая-то особенная легкость, и Алисе стало грустно при мысли, что сегодня они собрались в последний раз на мессу, которую будет служить Жереми.

Но когда же он придет?

* * *

– Я сделал все возможное, чтобы удержать его, монсеньор. Но думаю, теперь лучше его принять, иначе я ни за что не отвечаю.

Сидя за массивным столом с позолотой, епископ поднял бровь:

– Пусть войдет.

Викарий вышел в прихожую.

– Мне необходимо уйти, – сказал отец Жереми, увидев его. – Прошу вас извиниться за меня перед епископом, скажите ему, что я обязан исполнить свой долг перед прихожанами. Я готов вернуться после мессы, если он пожелает. Предупредите меня, пожалуйста.

Он уже собрался уйти, но викарий удержал его за руку:

– Подождите…

– Я не могу больше ждать.

– Монсеньор примет вас тотчас же, – сказал викарий.

Отец Жереми помедлил несколько мгновений.

– Сожалею, но у меня нет больше времени.

Он снова повернулся к выходу, но тут из кабинета раздался голос епископа:

– Войдите, отец Жереми!

Священник застыл на месте.

– Идите за мной, – шепнул викарий.

Они вошли в кабинет.

– Садитесь, отец Жереми, – сказал епископ, занимая место в огромном кресле в торце длинного прямоугольного стола.

Викарий отошел назад и занял незаметную позицию возле двери, за высокими окнами.

– К сожалению, я не могу остаться, монсеньор, поскольку месса в Клюни должна начаться в…

– Не беспокойтесь, времени у нас предостаточно. Прошу прощения за опоздание, нам необходимо заняться подготовкой вашего отъезда.

– Меня к десяти часам ждут к мессе.

– Не тревожьтесь. Мы сообщим, что вас задержали чрезвычайные обстоятельства. Прихожане поймут.

Священник ничего не ответил.

Викарий вздохнул с облегчением.

Мессы не будет, а значит – ни слов прощания, ни взрывов чувств. Диоцез не сделает из священника жертву.

Лучше коротким и решительным ударом обрубить эту ветку и перейти к другим занятиям.

* * *

10:15.

Опоздание Жереми выходило за рамки приличия.

Алиса подумала, что встреча с епископом перед мессой была не лучшей идеей.

Среди прихожан она заметила монашку и подошла к той.

– Отца Жереми еще нет, – тихо сказала она. – Позвоните в епископство и узнайте, когда вернется отец Жереми.

Монашка поколебалась минуту, но послушалась.

Люди стали смотреть на часы и проявлять признаки нетерпения. Паперть понемногу пустела, а храм заполнялся народом.

К ней подошел старый Виктор. Он узнал, что Жереми уезжает, и очень сожалел. Даже принялся перечислять всех его предшественников. Но Алиса не слушала. Она была слишком обеспокоена отсутствием друга.

Только бы с ним ничего не случилось по дороге…

10:25.

Монахиня наконец вернулась.

– Отца Жереми задержали в епископстве, – сказала она. – Месса отменена, мне велели предупредить прихожан.

– Месса отменена?

Монашка качнула головой. Похоже, она разделяла чувства Алисы.

– А вы не могли бы… сами сказать людям? – умоляющим голосом произнесла она.

Алиса согласно кивнула.

Сестра скрылась.

Задержали в епископстве.

Хуже ничего быть не могло.

А обещанное крещение…

А проповедь, которую он считал такой важной…

Это подлый удар в спину. Бедный Жереми не сможет даже попрощаться с паствой. Вызвать его перед мессой в епископство, до которого от Клюни больше часа дороги… Удивительно. Почему нельзя было пригласить его накануне? Во второй половине дня или завтра? А сейчас еще задержали… Очень все это странно.

А может, все для того, чтобы не дать окрестить малыша?

Не доверяла она церковному начальству, особенно после явно беззаконного перевода Жереми. Алиса догадывалась – они способны на все.

Удрученная, скрепя сердце, она вошла в храм, чтобы объявить скверную новость. Теперь ей чудилось, будто она невольно оказалась вовлечена в махинации епископства.

Когда Алиса снова увидела семью из Шароля, сердце у нее сжалось. Но она взяла себя в руки и подошла к ним.

– Возникла проблема, – сказала она. – Отца Жереми задержали в епископстве. Мессу отменили.

– Отменили? – вытаращив глаза, ужаснулась мать.

– А… а как же крещение? – спросил отец.

– Я искренне вам сочувствую, сама ничего не понимаю…

Они выглядели такими растерянными, что Алиса не решилась добавить: отец Жереми больше не будет служить мессы, крещение точно не состоится.

– Пожалуйста, сделайте что-нибудь…

Алиса беспомощно заглянула в умоляющие глаза супругов.

Они прошли сквозь огонь и воду, к тому же она обещала, что сегодня ребенок будет окрещен.

– Мне очень жаль…

Она отошла от них и двинулась к клиросу. К ее печали, смятению и гневу прибавилось огромное разочарование молодых родителей.

Алиса прошла мимо грустно мигающих огоньков восковых свечей. Дыхания ее горечи вполне хватило бы, чтобы все загасить.

Как всегда, когда что-то не получалось, к ней вернулось желание взять дело в свои руки, не сдаваясь перед обстоятельствами, случайными или порожденными злой волей. Но сейчас сделать ничего было нельзя, и это только усиливало огорчение.

Дойдя до возвышения, она обернулась к прихожанам. Неф храма на три четверти был заполнен народом. Ей вспомнилась первая месса, на которую она пришла пять месяцев назад. Тогда на стульях сидели всего двенадцать человек… А теперь на мессу собралось двести, а то и триста. И было бы еще больше, если бы пришли все, кто ходил на исповедь. А сколько же останется к концу года?

Алиса заметила мадам де Сирдего, как всегда сидевшую на своем месте в первом ряду. Интересно, отчего у нее такой взволнованный вид? Чуть дальше она увидела Этьена. Потом снова встретилась глазами с молодой парой. Старший сын сидел на коленях, малыш на руках, вокруг них – крестный отец, крестная мать, родственники, друзья… И у всех были потерянные лица. Они, несомненно, ждали праздника, подарков, крестильных облаток с датой, написанной на пакетиках… А теперь все покатилось в тартарары.

Алиса тряхнула головой. Ситуация сложилась несправедливая во всех отношениях.

Она глубоко вдохнула, чтобы унять волнение. И чем яснее она ощущала несправедливость события, тем настойчивее в ней росла жажда деятельности.

Внезапно Алису пронзила мысль, настолько невероятная, что пришлось отмести ее с порога.

Однако изнутри поднималась волна небывалой энергии, Алису что-то звало и влекло за собой…

Нет. Этого она позволить себе не может, это неприемлемо.

Она разрывалась между мощным внутренним зовом и здравым смыслом. Нет, следует немного остыть, рассудить разумно и соблюсти правила…

И тут она вспомнила Иисуса: ведь Он говорил, что Бог отвергает теплых[24].

«Бог отвергает теплых», – повторяла она про себя.

Она поднялась на возвышение и подошла к закрепленному на аналое микрофону:

– Здравствуйте!

Голос ее разнесся по всей церкви.

– Я очень сожалею, что мне приходится вам сообщить: отца Жереми переводят в другой приход. Через несколько дней он уедет в далекую страну. Как мы только что узнали, сейчас его задержали в епископстве.

Она оглядела прихожан. В полной тишине на нее были устремлены все глаза.

И она решилась:

– Сегодня я… оглашу вам текст мессы.

По нефу со всех сторон прокатился шум, раздались даже негодующие крики.

Две старые сплетницы были на грани апоплексического удара. Казалось, что Пиду Берлю с макушки колонны взирал изумленнее, чем раньше.

Несколько человек встали и вышли, за ними потянулись другие.

Ситуация становилась опасной, особенно для Алисы, ведь она цепенела от страха, когда приходилось выступать публично. Но она ринулась в бой, повинуясь внутреннему зову, слушая только свое сердце. Она не пыталась изображать священника, войти в эту роль, а стремилась просто поделиться открытиями, высказать мысли, появившиеся при подготовке проповеди для Жереми. Конечно, дословно она ее не помнила, но решила положиться на интуицию, инстинкт и память сердца, вместо того чтобы цитировать слова, написанные в последнее время. Эти дни уже канули в прошлое, а истина настоящего момента всегда гораздо важнее былого.

Впрочем, это не должно было превратиться в шоу, она собиралась служить мессу для прихожан, а не для себя – и ничего не ждала взамен.

Она оглядела тех, кто остался. Если они пришли, значит стремились духовно пробудиться, как и она сама несколько месяцев назад. В конце концов, их поиски лежали в одном русле, и теперь ей хотелось поделиться своим опытом. Не сберечь для себя, а отдать другим.

В ней росло желание передать людям все, чему она научилась, и она вдруг заметила, что в глазах прихожан появилось дружеское выражение.

И случилось невероятное: страх растворился, словно по волшебству. Она всю жизнь боролась с робостью и так ловко ее прятала, заставляя себя идти напролом, что в результате ее стали считать дерзкой… А тут она играючи ощутила себя свободной, к тому же поняла, что застенчивость была порождением эго: она каждую секунду ловила оценивающие взгляды и потому робела. А не было ли это… нарциссизмом?

А теперь, отказавшись играть роль и блистать любой ценой, она радовалась, что сможет выразить все, что ее волнует. Она отодвинула в сторону амбиции и полностью посвятила себя служению идеям, что хотела донести до людей. Искренне обратившись к ним, она избавилась от робости.

– Меня зовут Алиса, с отцом Жереми мы дружим с детства. Хотя я много раз наблюдала, как он служит мессу, я все-таки не уверена, что смогу соблюсти все каноны, но…

– Да вы в Бога-то веруете?

Зычный голос нарушил тишину, и его раскаты пронеслись по всему храму. Внезапно остановленная в своем порыве, Алиса взглянула налево, откуда раздался вопрос, но не разглядела того, кто мог бы его задать. Судя по голосу, ему было лет шестьдесят. Это наверняка кто-то из соседей, знавших, что ее семья настроена атеистически…

В смущении Алиса начала подбирать слова, промедление вызвало новую волну шепота.

Она снова посмотрела туда, откуда послышался незнакомый голос.

– А вы скажите мне, кто такой Бог, и я отвечу, верю ли в Него.

По нефу опять прокатился гул, затем наступила тишина.

Все обернулись к человеку, задавшему вопрос.

Но ответа не последовало. Тот, кто так резко перебил Алису, видимо, был неспособен дать определение Богу.

Алиса, воодушевившись, снова ринулась в бой:

– Довольно долго я считала себя атеисткой, но потом мне открылось значение слов Иисуса, которого ныне считаю великим мудрецом. Я испытала Его заповеди на практике – и меня потрясло то, что я пережила. Тогда я осознала, что Его наставления ведут к освобождению от эго, и в те редкие моменты, когда мне это удавалось, я прикасалась к иной реальности. К миру, где больше не надо лихорадочно искать независимости, свободы от других, потому что я связана с ними, составляю единое целое с людьми, со Вселенной, со всем на свете. Возможно, это и есть то, что Иисус называл «Царствием Небесным»? Может быть, это было прикосновение к Божественному началу, что заложено в нас самих? Я часто слышала: глубоко в нас кроется грех. Сегодня я знаю, что это ерунда: внутри нас таится Божественность. А грех – это то, что нас отвращает от нее. Но тогда существует ли Бог? Меня всегда забавляла мысль о всемогущем бородатом старике, что сидит на облаке.

Евреи, несомненно, правы, когда отказываются именовать Бога. Дать имя – значит создать в сознании образ, персонифицировать то, что не является личностью, перевести нематериальное понятие на материальный уровень. Простое слово «Бог» заставляет подумать о совершенно реальной персоне, наделенной абсолютной властью, которая распоряжается всем на свете, от рождения до смерти, влияет на судьбу каждого создания и на ход светил. В это я поверить не могу.

Но возможно, существует некая творческая сила, энергия, мировой разум – и мы, сами того не ведая, являемся его частицей. Подобно тому как наши тела, сотканные из звездной пыли, – это крупицы Вселенной, так и наше сознание – часть мирового разума, высшей творческой силы. Несмотря на иллюзию независимости, мы все равно связаны с этой силой, ибо она превосходит индивидуальное сознание.

Алиса оглядела верующих.

– Личное сознание заставляет человека позабыть о едином мировом разуме, эго тоже отделяет от него и разобщает всех нас, побуждая каждого отличаться от других.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы отдышаться.

– Если именно эту неосязаемую энергию, творческую силу, мировой разум мы назовем Богом, то это будет вовсе не то могучее существо, отделенное от нас, которое надо молить о ниспослании благ, как властителя мира. Скорее это космическая сила, но также сила внутренняя, с которой любой может соединиться, возродиться к жизни, словно бы вернуться в отчий дом, избавившись от силы, которая нас туда не пускает, то есть от эго. Еще в тринадцатом веке Мейстер Экхарт говорил: «Человек должен освободиться, забыв о самом себе, и погрузиться со всем, что он есть, в бездонную глубину своего истока». Иисус неустанно призывал избавиться от эго, хотя даже не использовал это слово.

Я сама пыталась освободиться от эго, но это удавалось лишь на краткий миг. Ведь чем сильнее стремишься от него отделаться, тем отчаяннее оно противится. На самом деле именно поэтому христиане много столетий подряд внушали людям ложное чувство вины. Евангелия дают прекрасную иллюстрацию сопротивления эго, описывая огромные трудности, с которыми столкнулись апостолы, когда старались применить идеи Христа и пробудить божественное начало, дремлющее в них самих. Поистине, им это не удалось, сам Иисус на это сетует вечером накануне ареста, когда Он просит учеников бодрствовать вместе с Ним, а у них не получается. Все засыпают, несмотря на то что хотят поддержать Учителя. По этому поводу Иисус говорит: «Дух бодр, плоть же немощна». Но здесь есть одна тайна.

Она выдержала паузу, дождавшись, когда утихло эхо и в храме воцарилась полная тишина.

– Здесь есть одна тайна, сам Иисус, похоже, открыл ее под конец жизни, потому что в последние дни чаще всего о ней говорил. Надеяться больше не на что, и Он уповает только на нее. Я недавно поняла: именно она способна вызволить нас из ада эго и привести в рай просветления. Эта тайна – умение любить. Когда ты любишь – человека, животное, цветок или просто закат солнца, – ты выходишь за пределы самого себя. Все наши желания, страхи, сомнения рассеиваются. Исчезает жажда признания, мы больше не стремимся соперничать, не хотим быть лучше остальных. Когда нас переполняет любовь, душа вырастает и в этом сердечном порыве стремится обнять всех и вся. Философ Ален[25] писал: любовь – это волшебное душевное движение, побуждающее выйти за пределы самого себя. А еще чудесное средство для того, чтобы обрести себя и слиться со Вселенной, с источником, где наши проблемы теряют силу и царит радость.

Алиса снова окинула взглядом людей. Они слушали, но удалось ли донести до них послание, которое должно помочь стать счастливыми и ощутить, что жизнь удалась?

– Любить – это любить и себя самого. Когда мы принимаем себя, мы способны не поддаваться на провокации окружающих, не давать им сдачи. Любить – значит принимать другого, уметь разглядеть личность за чужим эго, подчас очень неприятным, и тем самым его растворить. Любить – это находить в себе силы возлюбить врагов и обратить их в союзников. Это значит любить саму жизнь, какие бы удары мы ни получали, и понимать, что все эти передряги – всего лишь инструменты нашего освобождения и духовного роста. Любовь – это ключ ко всему. Она – главная тайна мира.

Ее слова гулко раздавались под высокими сводами церкви, озаренными светом.

Алиса немного передохнула и продолжила мессу.

Теперь она приступила к обряду крещения.

31

Среда, конец дня.

Жереми уже собрался выйти из исповедальни, где он в последний раз принимал верующих в Клюни, когда услышал, как по ту сторону тесной клетушки зашуршала занавеска.

Кающийся помалкивал, поэтому Жереми решил его подбодрить. Но тот продолжал молчать.

– Я вас слушаю, – настаивал Жереми, – говорите, не бойтесь.

Он терпеливо ждал, пока до него не донесся женский голос, который он без труда узнал. Голос был неестественно напряжен, каждое слово давалось явно с трудом.

– Отец мой, я поступила дурно.

Она запнулась и помолчала несколько мгновений. Сквозь занавеску он слышал ее дыхание.

– Я поступила дурно и очень на себя сердита.

Иногда Жереми слышал исповеди, произнесенные таким безразличным тоном, что потом спрашивал себя, зачем человек вообще явился к нему. По традиции, из суеверия, а может, просто желая поболтать? Но тут голос выдавал глубокое чувство вины и настоящее страдание.

– Я покритиковала одного человека… и тем самым нанесла ему вред…

Жереми застыл. Сердце у него забилось, а в уме, обычно сосредоточенном на выслушивании исповеди, вдруг взметнулся рой мыслей и чувств. Чтобы взять себя в руки, он глубоко вдохнул. Может быть, эта женщина все же нуждалась в сочувствии? Во всем сознаться – значит получить отпущение грехов.

– Ему это повредило очень серьезно, – сказала она.

Чувствовалось, что каждое слово режет ее как ножом. Она словно окаменела от раскаяния.

– Может быть…

– Не «может быть», а совершенно точно.

Жереми вздохнул.

– Кто может знать? – тихо сказал он. – Эпиктет[26] говорил: «Тебе вредят ровно с того момента, когда ты сам решишь, что тебе вредят». Но для оценки ситуации надо перенестись в будущее – тогда мы сумеем глобально взглянуть на событие и его последствия: что оно нам принесет, от чего избавит, чему научит… Только время поможет нам все это узнать.

Она долго молчала, потом наконец проговорила:

– В любом случае я сожалею о своих словах. Я была несправедлива и безмерно на себя сержусь.

– Бог прощает вас, дочь моя.

Из-за занавески послышался сдавленный всхлип.

– И я тоже, – прибавил он шепотом.

* * *

– Женщина? Женщина?

– Да, монсеньор, – ответил викарий.

Он был расстроен, лицо его осунулось.

– Женщина служила мессу!

Викарий закрыл глаза и грустно покачал головой.

Епископ тяжело опустился в огромное кресло:

– Женщина. Боже мой, какой ужас…

За что Господь его так наказал? Ведь это катастрофа!

В его собственном диоцезе…

Теперь он станет добычей репортеров. Об этом быстро узнает вся Франция. И Святой престол тоже…

Силы покинули его, уступив место горечи.

Какое унижение…

Епископ поднял глаза. Викарий, всегда такой прямой в монашеском одеянии, сейчас как-то разом осел, словно на него давил груз свершившегося.

– Женщина служила мессу, – задумчиво повторил епископ.

– Мои источники доложили о проповеди, окрашенной в тона пантеистического синкретизма, весьма далекого от католической доктрины, – презрительно заявил викарий.

Епископ медленно вертел аметист на безымянном пальце.

– И вы говорите, она окрестила младенца?

Викарий снова кивнул.

Епископ вздохнул.

Надо было послушать викария и отреагировать раньше. Тот несколько месяцев назад требовал санкций. И был прав. Все это время священник и его вдохновительница подрывали авторитет епископа.

Он слишком долго выжидал.

Его долготерпение медленно и упорно вело к краху. И хуже всего была охватившая его горечь.

Он взглянул на свой аметист, и ему показалось, что камень потускнел. Прощай сапфир, прощай кардинальский пурпур.

И тут его захлестнул гнев.

Он вскочил с кресла:

– В любом случае крещение неправомерно! Следовательно, оно недействительно, его не было. Вычеркните его из регистра и известите родителей. Хоть что-то будет сделано по правилам. И последнее слово останется не за этим проклятым священником и его сообщницей.

Викарий поднял на него глаза:

– Я позволил себе опередить вас в этом вопросе, монсеньор, и…

– И правильно сделали.

– И получил разъяснения. Согласно каноническому праву вы абсолютно правы: такое крещение неправомерно…

– Прекрасно!

– Оно неправомерно, но… имеет силу.

Епископ испепелил его взглядом:

– Что вы несете?

– Я запрашивал Рим, монсеньор. Это крещение, хотя оно и неправомерно, не может быть аннулировано. На этот счет каноническое право утверждает: оно имеет силу.

* * *

В этот августовский вечер молодой клерк из салона «Рено» скучал на рабочем месте. Услышав, как с мягким шорохом открылась автоматическая дверь, он поднял глаза и с удивлением увидел на пороге баронессу де Сирдего.

Ее старый зеленый «ягуар» был припаркован как раз напротив салона. Надежда, конечно, слабая, но вдруг пожилая аристократка и правда решит сменить свою колымагу…

Клерк поднялся и направился к ней. С людьми такого ранга не всякий день имеешь дело.

– Добро пожаловать в наш салон, мадам де Сирдего.

– Здравствуйте, – ответила она, разглядывая автомобили.

На огромном настенном экране крутился рекламный ролик: сидя за рулем «рено-эспейса», Кевин Спейси смотрел клиенту прямо в глаза и говорил: «Я могу стать даже президентом Соединенных Штатов».

Продавец взглянул на посетительницу и увидел, что она смотрит на «рено-каптюр».

– Этот автомобиль прекрасно вам подойдет, вы будете в нем выглядеть молодо и динамично…

Баронесса сдвинула брови.

– Протрите очки, молодой человек. Мне уже минуло шестьдесят, – сказала она с улыбкой.

Он почувствовал себя глупо, как мальчишка, застуканный на какой-нибудь шкоде.

Быстро взять себя в руки. Не оставаться виноватым дураком.

– В таком случае «рено-меган» или «рено-талисман» поддержат элегантность вашего имиджа.

Она ответила не сразу, а принялась осматривать машины.

– Это не то, что я ищу, – сказала она наконец.

Клерк закусил губы. Опять та же оплошность: он начал приводить доводы, не поняв, в чем дело. Ему вспомнился совет менеджера по продажам: сначала задать несколько вопросов, разузнать, каким клиент видит автомобиль своей мечты…

– В самом деле, расскажите, пожалуйста, что вы ищете?

Она спокойно шла вдоль ряда машин и вдруг остановилась напротив «твинго».

– Автомобиль, чтобы ездить.

Клерк застыл, разинув рот. Ему впервые в жизни ответили подобным образом.

Это в норму не укладывалось.

Он был уверен, такой ответ не значился в классификаторе вопросов, составленном менеджером. Тут было что-то не то.

– Автомобиль, – добавила она, – способный возить меня раз в месяц в Макон за покупками.

Он не знал, что и сказать.

Баронесса вопросительно на него посмотрела:

– Вы полагаете, он не доедет?

– Э… ну, если…

Она очень быстро выбрала именно эту модель, через несколько минут они уже сидели за столом и вводили данные в компьютер.

– Напомните мне, пожалуйста, как пишется ваше имя, мадам де Сирдего…

– Гроссард. Жозетта Гроссард. Так же как и произносится, с «д» на конце.

* * *

Алиса поднялась перед рассветом, быстро оделась, выпила воды и вышла в ночную темень. Прохладный воздух пах росой, жемчужинками блестевшей на листьях глицинии, что росла перед домом. Вдоль спускающейся вниз улицы стояли старые, покрытые патиной фонари, озаряя неярким золотистым светом теплый предрассветный полумрак.

Над крышами высоко в небе тихо гасли звезды, а вместе с ними тонкий, словно заточенный, серп, месяц. Внизу, в конце сонного переулка, из открытого окна булочника уже плыл запах свежего хлеба.

Алиса свернула налево, на улицу Мерсьер, потом направо, на улицу Барр, и вошла в церковный двор. Напротив приоткрытой двери дома священника виднелась машина с выключенными фарами.

Неподалеку, скрестив руки, стояли два священнослужителя, один в черном одеянии, другой в лиловом. Несомненно, это были сопровождающие отца Жереми в аэропорт. Она с удовольствием прошла мимо них.

Шаги гулко отдавались на старых плитках двора. Тот, кто был в черном, указал на нее другому легким кивком, и лиловый смерил ее долгим, полным неприязни взглядом.

Она на ходу коротко их приветствовала, но те не ответили. Алиса дошла до ворот и увидела Жереми…

Он спускался по ступенькам крыльца на другой стороне двора, в своей неизменной черной сутане, в руке у него был маленький чемоданчик, наполовину покрытый цветными наклейками. Она сразу узнала чемоданчик, сердце у нее сжалось: тот был в руках у Жереми, когда они всем классом ездили в Италию.

Он увидел ее и с улыбкой пошел навстречу.

– Ты пришла, – сказал он.

Она качнула головой, но сказать ничего не смогла: сдавило горло.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Потом она подошла совсем близко и поцеловала его в щеку.

– Береги себя, – прошептала она.

Жереми кивнул, ободряюще улыбнулся и направился к ожидавшему его автомобилю епископства.

– Ой, чуть не забыла, – сказала Алиса.

Он обернулся.

– Вчера вечером я встретила мадам де Сирдего. Она знала, что на рассвете ты уезжаешь, и сказала, что оставит тебе записку в ризнице, от имени одного человека, который не сможет сам проводить тебя. Она не сказала от кого, но просила, чтобы ты обязательно забрал записку перед отъездом.

– В ризнице? Почему именно там?

– Понятия не имею.

– Надо поторопиться, – сказал епископ.

Алиса и Жереми переглянулись.

– Пойдем вместе, – сказал Жереми и повернулся к епископу. – Я сейчас вернусь.

Алиса быстрым шагом поспешила за ним по дорожке, огибающей церковь. Через узкую дверцу между контрфорсами они вошли прямо в ризницу. Дверь недовольно скрипнула. В ризнице было темно и пахло ладаном. Жереми зажег маленькое опаловое бра. Конверт лежал на дарохранительнице. Он его открыл и вынул кусочек бумаги, на котором красивым почерком было написано всего одно слово: «СПАСИБО».

Ни подписи, ни имени отправителя.

И вдруг Алиса вздрогнула: в церкви раздались звуки органа.

Жереми открыл дверь, на уровне клироса отделявшую ризницу от остального пространства храма. Все светильники горели. Они вошли в неф.

Паства была в сборе, прихожане дружно встали, увидев их. Весь неф был набит битком.

Музыка Баха наполняла церковь мощным звучанием хорала «Иисус, моя радость».

Тут были и Этьен, и Виктор, и все верующие, что приходили к мессе и на исповедь. Пустовало только одно место. Не заметить его в первом ряду у главного прохода было невозможно. Занять его никто не решился.

Алиса немного отступила, чтобы дать Жереми проститься с паствой, но тот взял ее за руку, и они вместе шагнули вперед.

Люди тоже ринулись им навстречу, окружили их, жали руки, даже целовали. Отовсюду слышались слова благодарности и ободрения, уверения в дружбе, обещания не терять связи и обязательно общаться любыми способами.

Один из прихожан распахнул центральную дверь прямо перед недовольными физиономиями викария и епископа, оба инстинктивно отступили в полумрак улицы.

Дойдя до конца главного прохода, Жереми увидел мадам де Сирдего, сидевшую в последнем ряду. Скромно одетую, без макияжа и украшений, даже без золотого креста с рубином, он не сразу ее узнал. Сквозь слезы в глубине глаз светился какой-то новый огонь.

И он впервые увидел, как она красива.

А снаружи уже заблестели первые лучи рассвета.

Они миновали дверь, Жереми обернулся к собравшимся прихожанам, посмотрел на них в последний раз и тихо, так что Алиса с трудом расслышала, прошептал слова Иисуса:

– Вы свет мира.

Примечания

1

Башня Монпарнас – 60-этажный небоскреб, расположенный в Пятнадцатом округе, одно из самых высоких зданий региона Иль-де-Франс. (Здесь и далее прим. перев.)

2

В городках Френ (Fresnes) и Флери-Мерожис (Fleury-Mérogis) находятся крупнейшие тюрьмы Франции. В частности, Fresnes Prison (Centre pénitentiaire de Fresnes) – вторая по размеру тюрьма в стране.

3

Герберт фон Караян – знаменитый дирижер, в преклонном возрасте обладавший очень красивой, совершенно белой шевелюрой.

4

Франш-Конте (Franche-Comté) – регион на востоке Франции, находится на месте древнего графства Бургундия. Среди прочих достоинств имеет развитую часовую промышленность, изделия которой высоко котируются во Франции.

5

Кюре из Арса – святой Жан-Батист-Мари Вианней (1786–1859), католический святой, покровитель приходских священников.

6

«Финдус» (Findus) – шведский бренд быстрозамороженных продуктов.

7

«Ферреро» (Ferrero) – итальянская компания, которая производит шоколад и другие кондитерские изделия. Принадлежит семье промышленника Микеле Ферреро.

8

«Дюралекс» (Duralex) – французская фирма по изготовлению посуды из очень прочного стекла. Изделия «Дюралекс» крайне редко бьются.

9

Пс. 50: 3–6.

10

Филдсовская премия и медаль – премия по математике, вручается раз в четыре года на международном математическом конгрессе.

11

Пастырский перстень, в данном случае епископский, представляет собой символ единения священнослужителя с Богом. Епископы имели право украшать свои перстни любыми драгоценными камнями, кроме сапфиров, которые считались прерогативой кардиналов.

12

Даосизм (даоизм, таоизм) – учение китайского философа Лао-цзы (ок. 604 г. до н. э. – ок. 524 г. до н. э.). Лао-цзы – прозвище, данное почитателями его мудрости, которое означает Старый Учитель или Старый Ребенок.

13

Юнг Карл Густав (1875–1961) – швейцарский психолог и психиатр, основатель аналитической психологии.

14

«Hermès» – французский дом моды, основанный в 1837 г., выпускает парфюмерию, готовую одежду и аксессуары.

15

Вуч (Voutch) – псевдоним французского карикатуриста Оливье Вукчевича. Его остроумные рисунки пользуются большим успехом.

16

Здесь во французском языке игра слов: spirit означает одновременно и дух, и спирт.

17

Оговорка обличает (лат.). Имеется в виду, что зачастую человек, ошибаясь в определении или выражаясь неточно, невольно выдает то, что у него на уме.

18

Джозеф Джон Кэмпбелл (Joseph John Campbell) (1904–1987) – американский ученый, историк религии и мифологии, работал в области сравнительного анализа мифологии и религии разных народов.

19

Аэрохоккей – настольная игра, где над поверхностью хоккейного поля с помощью наддува образуется воздушная подушка, по которой скользит шайба. Роль клюшки выполняет пластиковый «грибок». Воздушная подушка увеличивает скорость игры и, соответственно, требует увеличения скорости реакции игроков.

20

Хьюберт Ривз (Hubert Reeves) (1932) – канадский астрофизик и космолог, ныне живет во Франции.

21

Эрнест Ренан (1823–1892) – французский писатель, историк, востоковед, автор многочисленных исторических, философских и лингвистических трудов. Более всего известна его книга «Жизнь Иисуса», раскритикованная не только церковными авторитетами, но и либеральными учеными. Скрытые цитаты из нее присутствуют в книге Гунеля.

22

Трин Сюань Цюань (Trinh Xuan Thuan) (р. 1948) – американский астрофизик и писатель вьетнамского происхождения. Преподавал в Университете Вирджинии, является научным сотрудником Института астрофизики в Париже.

23

Яунде – столица Камеруна.

24

…знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Откровение 3:15.

25

Ален (Alain) – псевдоним французского философа, писателя и литературного критика Эмиля-Огюста Шартье (Émile-Auguste Chartier) (1868–1951).

26

Эпиктет (ок. 50 – ок. 138 н. э.) – греческий философ-стоик. Был рабом во Фригии, потом получил вольную, преподавал в Риме, основал школу в Никополе. Основная мысль философии, согласно Эпиктету, заключается в освобождении человека от власти внешнего мира, в совершенствовании духа через познание Божества.

Content

Лоран Гунель
Сокровище, которое дремлет в тебе

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Часть третья

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Примечания