Кайли Ли Бейкер

Ночь шинигами

Original title:

The Keeper of Night

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2021 by Kylie Ann Baker

Cover Art © 2021 by Harlequin Enterprises ULC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

* * *

Посвящается моим чудесным маме с папой, которые (к счастью) совсем не похожи на родителей Рэн

Глава 1

КОНЕЦ XIX ВЕКА

ЛОНДОН, АНГЛИЯ

Легенды, что обо мне рассказывают, гласят примерно следующее.

Сначала ты увидишь, как через небо, словно сияющая комета сквозь туман, пронесется серебряная полоса.

Вслед за этим стрелки часов остановятся на полпути между секундами.

Мир погрузится в тишину, и в дверь твоей спальни трижды постучит жнец.

И неважно, откликнешься ты или нет, смерть войдет в комнату сквозь замочную скважину.

Жнец запустит руку в твое горло и вытащит душу, словно бесконечную веревку, из самой глубины, из нутра. Ты умрешь в мире, где не будет никого, кроме тебя, собирателя душ и немигающего взгляда его зеленых глаз.

Только, разумеется, городские легенды редко правдивы.

Этой ночью жатвы, когда я открыла окно спальни, человек, по душу которого я явилась, уже проснулся. Люди, особенно тяжелобольные, всегда чуют приближение одного из нас.

Я перемахнула через подоконник, волоча за собой длинный подол, и увидела, что мужчина на кровати смотрит на меня. Его можно было принять за мертвого, так неподвижно он лежал, однако при этом он неотрывно следил за каждым моим движением. Я повернулась захлопнуть окно, затем вытащила из кармана часы и сжала корпус из золота и серебра, замораживая время.

Все звуки за пределами маленькой комнаты стихли. Перестал биться в окно ветер, затих хруст шагов по укрытому снегом тротуару, умолк треск половиц под ногами жильцов этажом ниже. Больной неподвижно лежал под одеялами, словно уже ушел в небытие. Я пересекла комнату и прижала палец к его впалой щеке.

От холодного прикосновения застывшее время выпустило из зубов его глотку, и мужчина пришел в себя, очутившись со мной в бесконечной паузе между мгновениями. В нашем крохотном мире остались лишь его рваные выдохи и скрежещущие вдохи, влажное моргание лихорадочно блестящих глаз да подергивания рук и ног на жестких простынях.

– Ты пришла убить меня? – спросил умирающий.

По сути, нет. Время его смерти было записано в высших учетных книгах с самого дня рождения, и я никоим образом не мешала свершиться предначертанному. Не палач, но освободитель. Я не в силах извлечь душу, не готовую покинуть тело.

– Да, – ответила я, шагнув ближе.

Моя тень упала на кровать, погрузив его бледное лицо в призрачную тьму.

Мужчина смежил веки и несколько раз хрипло вдохнул. Когда же снова посмотрел на меня, в уголках глаз у него показались слезы.

– Будет больно? – прошептал он.

Я выдержала паузу: пусть помучается от неизвестности. Не моргнула, не перевела дыхание, только смотрела сверху вниз с непроницаемым выражением лица.

– Понятия не имею, – наконец ответила я. – Ни разу не умирала.

Он хотел услышать другое, но меня это не волновало. Спросил – я ответила. Зрачки мужчины расширились, превратившись в две зияющие черные пропасти, кости затряслись под тонким покровом кожи. Он потянулся ко мне дрожащей рукой. Я наблюдала за его потугами, но даже не попыталась помочь, лишь выудила из кармана маленький стеклянный флакон.

– Рай существует? – спросил мужчина, ухитрившись вцепиться хрупкими пальцами в край моего мерцающего серебром плаща. Я взглянула на его лихорадочно трясущуюся руку: посеревшая кожа туго обтянула кости. – Жнец, умоляю, ответь мне! Я попаду в рай?

Я усмехнулась. Больной перестал дрожать. То ли, затаив дыхание, ждал подтверждения, а может, застыл от ужаса при виде моей зловещей ухмылки у его смертного одра. Только и нравилось мне во всей церемонии, что этот взгляд, будто я нечто ужасное, потрясающее, способное порвать на клочки весь мир. Никто, кроме людей, не взирал на меня с таким благоговением.

Если честно, я не знала, куда отправляются души после освобождения. Высшие жнецы болтали о рае и аде, я же там никогда не бывала и подозревала, что этими байками они просто снимают с себя всякую ответственность. С тем же успехом можно толковать о Санта-Клаусе, единорогах или Боге. Но люди так страстно верили во все это, прямо как в то, что я являюсь с кометы и прохожу сквозь замочные скважины. Умирающий далеко не первым задавал подобные вопросы. Он решил, что я – сама смерть, а не одна из ее детей на посылках. Когда меня спрашивают, я всегда отвечаю.

– Рая нет, – сообщила я. Перекошенное лицо мужчины посерело, хватка ослабла. – И ада тоже нет, – добавила я. – Нет ничего, кроме смерти.

Текущие из его глаз слезы подтверждали: если рай и существует, я туда не попаду. Но мои учителя всегда говорили, что испорченные души, подобные моей, обречены гореть вечно, поэтому мелкая гадость погоды не сделает.

Мужчина стал выкликать имена, должно быть, людей из комнат по соседству, которые все равно не могли его услышать, пока время заморожено. Терпеть не могу нытье. Меня не трогают угрозы, посулы и ярость, но тоскливые мольбы просто иссушают изнутри. Кажется, каждое слово отчаяния оставляет на коже шрамы, видимые только мне. Я часами чешусь после подобных историй, а вопли потом настырно звенят в голове, не давая уснуть.

Я накинула цепочку часов на шею, как медальон, удостоверилась, что металл касается кожи, и принялась за работу.

Прижала лоб умирающего, не давая пошевелиться, и сунула ему в рот большой палец, разжимая челюсть. Мужчина задыхался и плакал, пока я просовывала руку глубоко в глотку. Нащупав размытые края его души, я ухватила ее и выдернула наружу.

Из губ мужчины выплыло облачко золотистого тумана, сверкающее яркими огоньками, которые двигались все одновременно, словно созвездия. Мне попадались души, сделанные из черной смолы и желчи, души из бледно-розовой сахарной ваты и даже такие, что взрывались фейерверком. Как и всякая человеческая жизнь, души уникальны и прекрасны лишь краткий миг, а затем рассыпаются прахом.

Душа бесцельно покружилась, пока я откупоривала сосуд, и стремительно просочилась внутрь, притягиваемая костяным стеклом. Как только я запечатала флакон, душа помутнела, посерела и опала на дно пеплом. Я вырезала на пробке перочинным ножиком цифру 7, так как это была моя седьмая жертва за ночь, сунула сосуд в мешочек, затянула шнурком и бросила в карман, где тот брякнулся на шесть предыдущих пузырьков.

Мертвец с отвалившейся челюстью лежал на постели, а на подушку продолжали течь слезы. Я закрыла ему рот и глаза, вознося предписанную молитву Анку, Отцу смерти, Королю жнецов[1].

Я никогда не встречала Анку, но всегда и везде ощущала его присутствие, точно так же, как люди чувствуют неосязаемое: любовь или ненависть. Все жнецы были его подданными, рожденными на полпути между людьми и богами, обязанными служить и поддерживать баланс в мире смертных. Нас считали кошмарным злом, не представляя, как сильно мы на самом деле нужны. Смерть пугала, а благодаря страху люди становились более интересными. Без смерти человечество оставалось бы вялым и косным. Даже жнецов рано или поздно настигает коса смерти.

В Британии мы служили Анку, но в каждой стране жнецы покорялись своей особой Смерти. В Китае – Яньло, правителю Пятого судилища ада, Царства Стенаний, Пыток и Воплей. В Мексике жнецы были подданными Санта Муэрте, святого скелета в ярком платье, покровительницы отвергнутых. А в Норвегии смерть воплощала Песта, чумная ведьма, сеющая гибель пыльной метлой. По крайней мере, так гласили легенды.

Но я как никто знала, что легенды эти были словно развесистые деревья, выросшие из крохотных семян правды.

Когда я прошептала молитву Анку, мои губы онемели от языка смерти. Священные слова взлетали к Королю, взывая о благословении как моей проклятой души, так и души покойного. Язык мертвых витал в воздухе дольше любого человеческого наречия, будто звуки его врезались в саму ткань вселенной. Он был искаженным и проклятым, этот язык, что понимали все, но произносить могли лишь создания смерти. Когда ледяная ночь поглотила молитву, я распахнула окно и выбралась в застывшую тьму.

Снежинки парили в воздухе, словно звезды в беззвучной галактике, вороны замерли в полете, широко расправив черные крылья. Всего в квартале от меня за невидимой гранью падал снег. Я была слишком молодой собирательницей и до сих пор не могла контролировать время на большом расстоянии.

Как бы я хотела остаться навеки в застывшем мире, тихом и спокойном, но, разумеется, это было невозможно.

«Время не создается, но крадется, – повторяли Хранители времени всякий раз, когда упрекали меня за медленную жатву. – Ты заплатишь за каждую украденную секунду». Само собой, ведь для сохранения баланса во вселенной все дополнительные мгновения, что мы утаивали в процессе жатвы, Анку отрезал от наших собственных жизней. Нам было суждено провести украденные минуты, останавливая часы и собирая души, ведь только так мы могли быть уверены: люди не увидят нас до своего смертного дня и мы останемся лишь городскими легендами и суевериями. Жнецы жертвовали своей жизнью, чтобы человечество никогда не открыло пугающую правду. Люди инстинктивно всеми силами боролись со смертью, но не могли победить нас, поскольку до последнего мгновения не знали о нашем существовании.

Жизнь жнецов длилась тысячи лет, а поэтому потеря каких-то минут не играла особой роли. Но часы, дни и месяцы крали только полные придурки. Всякий раз, останавливая ход времени, мы слышим далекое тиканье, что усиливается с каждой украденной секундой, напоминая: сколько бы мы ни пытались прикарманить, однажды смерть придет и за нами.

Я прижала руку к медальону, что так и болтался на шее, холодя кожу под одеждой. Мои часы, сделанные из чистого золота и серебра, были ключом, контролирующим время. На свою сотую годовщину каждый жнец получал такие. Хранители времени отмечали по ним всякий след, оставленный нами, всякую украденную секунду, что причислялась к нашему долгу. Сквозь золото и серебро время просачивалось в кровь, а затем слетало с кончиков пальцев, куда я пожелаю. Каждые часы были уникальны, на их изготовление требовалось несколько месяцев, и их невозможно было передать другому. Мы оберегали свои хронометры пуще родных детей. В конце концов, бездетные жнецы оставались жнецами, а вот жнецы без часов становились просто очень медленно стареющими людьми.

Я сняла цепочку с шеи, натянула капюшон и сунула часы в карман.

Время разморозилось в тот самый момент, как я отпустила металл, и в то же мгновение ледяной порыв завывающей вьюги сорвал капюшон с моей головы. Я снова накинула его, хоть руки тут же застыли на ветру, потому что никому нельзя было увидеть цвет моих волос. Если меня заметят, у меня будут проблемы.

Нужно было вернуться домой до Последней жатвы, а иначе я застряла бы на улице до следующих сумерек. И тогда брат непременно нарушит комендантский час и отправится разыскивать меня, а значит, мы оба окажемся снаружи, когда церковные гримы[2] выйдут на охоту. Я-то с ними справлюсь, но вот Нивену придется туго. Церковные гримы выглядят как собаки, а Нивен скорее собственные часы съест, чем убьет собаку.

Кроме того, терпеть не могу бродить с полным карманом необработанных душ, ведь стекло сосудов хоть и прочное, но не вечное. Если, например, я упаду с часовой башни, или меня насадят на кованую ограду, или толкнут под коляску, флаконы разобьются и души застрянут в мире смертных.

Я пробежала через Белгравию, глубокой ночью почти безлюдную. Площадь, словно тюремные вышки, окружали огромные белые особняки, бойницы окон верхних этажей глазели на улицы. Я промчалась мимо покосившихся зданий красного кирпича на Уилтон-Кресент, свернула с открытого пространства и нырнула в темные боковые улочки, надеясь спрятаться в тени.

Как только я оказалась на Кадоган-плейс, время снова изменилось.

Я ощутила призрачную руку на шее и обернулась, но на морозной улице больше не было никого. Не слышалось ни далекого гудения труб, ни глухого стука копыт по мостовой, ни отголосков разговора из соседнего квартала – только бесплотная тишина. Каждый мой вздох звучал громче крика.

Я подняла капюшон и посмотрела на миллион снежинок, застывших в воздухе, но не по моей воле.

Шла бы я, бежала или ползла – меня ничего бы не спасло. Их холодные руки втащили меня в замороженный мир. Они наблюдали, скрываясь в тени, выжидая, что я предприму дальше.

Они отлично знали, что чем дольше таятся в тишине, тем более страшные картины я воображаю, представляя, как меня разорвут на кусочки, разнесут по косточкам. В отличие от людей, которые встречают их лишь раз в жизни, перед тем как душа унесется в пустоту, я прожила рядом с ними почти два столетия.

Стоило слагать городские легенды о таких жнецах, как они, а не о подобных мне. Пусть я и ужасная, но новичков бояться не стоит.

Вот какие истории следовало бы рассказывать людям. Сначала ты почувствуешь на лице их руки, прикосновение смертельного холода пробудит тебя ото сна.

Затем стихнет тиканье часов, и ты останешься один в темноте. Лишь дыхание участится в абсолютной тишине.

На полпути между сознанием и смертью зрение затуманится из-за недостатка кислорода, и к тебе приблизится фигура в серебряном плаще – чтобы погубить тебя.

Время лентами извивается в их руках, и они вольны перерезать эти ленты, скрутить или затянуть вокруг твоего горла.

Они могут так заморозить время, что ты выпадешь из мира, застрянешь в застывшей картине.

Они могут так замедлить время, что ты попадешь в ловушку вязкого янтаря, тратя столетия на один-единственный вдох и мучительно осознавая происходящее.

Они могут вонзить белые ногти в самое сердце, выудить худшие моменты твоей жизни, а затем закольцевать их и вечно воспроизводить снова и снова.

Они изгоняют из семей слабых и ломают спины любовникам. И пока им что-то от тебя надо, ты никогда, никогда не будешь в безопасности.

– Привет, Рейн.

Слова прозвучали где-то за спиной, женский голос у левого уха предсмертным звоном разнесся по всему телу. Исковерканное имя эхом отдавалось в голове: «Рейн, Рейн, Рейн» – словно стук капель по крышам. Мое настоящее имя звучало иначе.

Мама, которую я не помню, назвала меня Рэн, «лотос» по-японски. Я это точно знала, потому что, как у всех шинигами[3], иероглифы кандзи были выгравированы на моем позвоночнике несмываемыми черными чернилами. Однако отец записал меня в книгах как Рейн – «дождь». Такое имя, хоть и не особенно примечательное, лучше подходило британскому жнецу. Хоть звучало похоже, но все же я хорошо различала, кто звал меня настоящим именем, а кто коверкал его на английский манер.

– Что стряслось, Рейн? – шепнул другой голос прямо в правое ухо.

Им так нравилось коверкать мое имя, растягивая гласную, как большую ириску, потому что они обожали демонстрировать пренебрежение. За пределами семьи нам полагалось обращаться друг к другу «жнец» или «собирательница», но подобного соблюдения этикета ждать не стоило.

– Ты сегодня подозрительно тихая, – произнес третий голос, и вот его я узнала.

Но не успела и рот открыть, как меня поймали за руки и повалили на спину прямо в снег. Неподвижные снежинки тянулись вверх, сколько хватало глаз, постепенно теряясь в застывшей бесконечности тускло-черного неба.

На мою челюсть обрушился ботинок, впечатывая лицо в снег. Белая вспышка – и мозг будто расплющился о стенки черепа. Пятка впивалась в висок, я лежала распластанная, ожидая расправы, совсем как души в кармане моего плаща.

На кончиках моих пальцев опасно вскипело адское пламя. Однако прежде чем оно вырвалось наружу, я вдохнула холодный воздух и плотно сжала веки, заставляя палящий свет погаснуть.

Тем глазом, что не был впечатан в колючие кристаллы, я взглянула на нападавших.

Ботинок, который вжимался в мою щеку, вполне предсказуемо принадлежал Айви, ведь именно она всегда появлялась в самый неподходящий момент. Серебряный плащ колыхался у нее за спиной, словно чистая река, сотканная из шелка и лунного света. Пепельно-русые волосы, цветом подобные кости, падали мягкими локонами. Айви была прекрасна идеальной красотой собирательницы. Казалось, снежинки пролетают сквозь нее, будто она наполовину растворилась в другом мире. Острые черты лица, глаза всех оттенков северного сияния мерцали переливами драгоценных камней и далеким звездным светом.

Я не походила ни на нее, ни на остальных жнецов.

Мои глаза и волосы были цвета Ёми – японского подземного мира и Царства Вечной Ночи, места, куда не осмеливался заглянуть ни один лучик. Назвать это цветом было сложно – скорее, полным отсутствием оного. Именно потому я всегда зачесывала волосы назад и натягивала пониже капюшон: если меня увидят, я стану мишенью.

Мою левую руку сильнее вжали в асфальт, и я предположила, что это Сибил. А за Сибил обычно следовала Мэвис, хотя какая разница, кто не давал мне подняться. Надо мной издевались все Высшие жнецы, но где-то рядом постоянно маячила Айви.

Ботинок приподнялся, давление ослабло, отчего у меня сразу закружилась голова. Синяки исчезнут за пару минут, но до того момента Айви наверняка наставит мне куда больше. Она пошевелилась, и я напряглась, но ботинок всего лишь отбросил назад мой капюшон.

Черные волосы рассыпались по снегу, словно пролившееся масло, коса растрепалась от удара.

– Можно подумать, одежда скроет твою истинную сущность, – бросила Айви.

– Полукровка, – прошипела Мэвис, еще сильнее прижимая к тротуару мою руку.

– Не смей отворачиваться от Высших жнецов, когда они обращаются к тебе, – приказала Айви.

Я подняла глаза к небу и встретилась взглядом с главной мучительницей, ее радужки превратились в тошнотворный водоворот лилового и зеленого.

Она склонилась ко мне, и я снова инстинктивно зажмурилась, представляя тысячи разных видов боли, которые мне могут причинить. Каждый мускул напрягся, вздрагивая от предвкушения агонии. Ноги чуть подергивались, как у пришпиленной бабочки. Я до скрежета сжала зубы, воображая мир, где смогу отбиться без последующего наказания Верховного совета, где найдется могущественный защитник, кому я буду небезразлична.

Боль не приходила мучительно долго. Мои мышцы напрягались все сильнее, сотрясаясь от напора.

А затем с непривычной мягкостью Айви собрала мои волосы и приподняла со снега. Я открыла глаза в то мгновение, когда перед лицом промелькнули ножницы, блеснув в слабом свете фонарей.

– Нет! – вскрикнула я, сопротивляясь рукам, которые прижимали меня к земле.

Я рванулась, но в меня вцепились еще сильнее. Я не могла встать, не навредив нападавшим, а если покалечу их, это дойдет до Верховного совета.

Так что я только заметалась, словно выброшенная на берег рыба, глядя на неподвижные снежинки и пытаясь максимально усложнить троице задачу.

Я знала, что мои локоны неправильного цвета, и мне никогда не стать красивой, как ни старайся, но это были мои волосы, и я не хотела отдавать их Айви.

Она схватила меня за подбородок и поднесла ножницы к самому зрачку.

– Не шевелись, или вместо волос заберу глаз, – предупредила мучительница.

От ее слов по коже побежали мурашки. Наверное, именно таким тоном Айви обращалась к людям перед тем, как забрать их души, потому что я обмякла, точно увядающее растение. И пусть порезы быстро затягивались, а кости возвращались на место в течение нескольких минут, глаз мне отращивать еще не доводилось, и я не горела желанием узнать, каково это.

Я застыла, боясь даже пошевелиться, чтобы серебряные лезвия не сдвинулись ни на миллиметр. Меня сдерживала не угроза боли, а предвкушение того давящего ощущения, когда ножницы пронзят мой глаз и зрение рассыплется калейдоскопом. От этой мысли тошнило, но я могла только пялиться на острые лезвия, мерцающие серебром под уличным фонарем.

Задний план расплылся сонной дымкой, и я слишком поздно поняла, что Айви обращает против меня время, растягивая момент все дольше и дольше. Я лежала в ловушке мира, где были только я, ножницы и ожидание вонзающихся в глаз лезвий. Айви могла столетиями продержать меня в таком состоянии. Я запаниковала, хотя не могла ни пошевелиться, ни вдохнуть. Медленные удары сердца участились, легкие молили о глотке кислорода, который, по сути, был им не нужен. Я смотрела, смотрела, не в силах отвести взгляд, лезвия казались все более острыми и зловещими, они будто приближались, и вдруг мне захотелось, чтобы Айви уже выколола мне глаз и положила этому конец. Чтобы все закончилось, закончилось, закончилось…

Внезапно ножницы исчезли из поля зрения, и я ахнула, безвольно упав в снег. Сибил и Мэвис смеялись где-то рядом. Я обливалась холодным потом, глаза горели от сухости, хотя прошло лишь несколько секунд.

– Посмотри на нее, вся трясется, – бросила Сибил, тыча пальцем мне в щеку. – Вот так наследница Высшего жнеца.

– Да не станет она наследницей. – Мэвис набрала пригоршню грязного снега и сунула мне в лицо.

Глубоко внутри я хотела подняться до Высшего жнеца им назло, пусть побесятся. Вот только шансов не было. Отец никогда не станет готовить меня к вознесению, хоть я и его первенец.

Айви схватила мою растрепанную косу, и я вспомнила, зачем ей понадобились ножницы. Я сжала зубы, когда взмах острых лезвий обрушил на снег пряди волос. Краем глаза я заметила, что газовый уличный фонарь, попавший в заморозку времени, бросает на нас и снег слабый круг света.

«Это неважно, – сказала я себе. – Все хорошо, ты цела, это вообще не имеет никакого значения».

Но слова, что я шептала, не достигали сознания. Пламя уличного фонаря сердито билось в стеклянной клетке, вторя моему отчаянию. Отрезанная прядь упала мне на плечо, и я вонзила пальцы в снег, принуждая себя зажмуриться и вознести молитвы к темному святилищу в надежде успокоиться. Но слишком яркий огонь проникал даже сквозь веки.

Мне нужно было взять себя в руки, пока пламя не разгорелось ярче. Помню, как в мои пятьдесят отец схватил меня за плечи и затряс так сильно, что в глазах помутилось, а вокруг валялись осколки взорванной лампочки. «Жнецы не контролируют свет, – орал он. – Никому не показывай!» Храни свою тайну. Будь маленьким вороненком и никогда больше не делай ничего подобного.

И отец был прав, потому что британские жнецы не могли контролировать свет. А вот японские жнецы – шинигами – умели.

Мое происхождение ни для кого не было секретом, но мы оба знали, что, если Высшие жнецы почуют опасность, дело окончится плохо.

Высшие могли так управляться со временем, как мне и не снилось, но какой от этого толк, если они не смогут меня увидеть? Кто знает, как далеко они зайдут, чтобы удержать меня в узде, сохранить свою власть?

Хоть я и ненавидела отца, тот был прав: нельзя показывать мою силу шинигами.

– Ой, кажется, из-за тебя она расплакалась, – съязвила Мэвис.

Ножницы затихли. Айви подняла мой подбородок.

Неужели я и правда плакала? Даже лица не чувствовала, все тело сотрясала дрожь – так сильно я старалась не обрушить на нас поток огня и осколков. Грань между контролем и хаосом истончилась до такой степени, что вся моя энергия уходила на сдерживание. Пусть Айви закончит поскорее, пока я не взбесилась и все не испортила.

– Бедняжка, – протянула садистка, вытирая слезу с моей пылающей щеки. Ее ногти, острые, словно зубы змеи, впились мне в лицо. – Я же говорила тебе смотреть на Высших жнецов, когда им угодно что-то сказать?

Я открыла глаза, и слова вырвались прежде, чем я успела сдержаться:

– Заканчивай уже!

Улыбка исчезла с лица Айви, и она дернула меня к себе так, что челюсть хрустнула, а голову пронзила боль.

– Ты этого хочешь, полукровка? – прошипела она. – Чтобы я тебя прикончила?

Ее слова скользили по мне, обвиваясь вокруг шеи и запястий. Глаза Айви вспыхнули цветом индиго, темная глубина затягивала.

«Да», – прошептало что-то внутри меня.

Я знала: угроза пустая, но иногда мне хотелось, чтобы так и случилось.

Жнецы жили почти два тысячелетия, если кто-то более могущественный не обрывал их бренный путь раньше срока. Люди – слабые создания: они могут содрать со жнеца кожу, отрезать руки и ноги и вырвать сердце из груди, но убить меня им не под силу. Церковные гримы и демоны мощнее, способны даже обглодать мясо до костей, но и они не в состоянии меня прикончить. Однако Айви была Высшим жнецом, и, если она вздумает раздробить все мои кости в порошок о тротуар, а затем отобрать мою душу, ей это удастся.

И все же Айви не станет меня убивать, потому что после смерти воспоминания жнецов попадают к Анку, и она не сможет сохранить убийство в тайне. Даже Айви не избежать карающей косы Анку.

И все же в минуты, когда сердце наполнялось той же ночной темнотой, что и мои глаза, я мечтала о смерти.

Айви наклонилась ниже, ее волосы упали плащом, скрывая нас от остального мира.

– А что, если мы привяжем тебя к этому фонарю и оставим до рассвета? – прошептала она. – Братишка придет оттаскивать церковных гримов?

– Не надо, – с судорожным выдохом ответила я.

Пальцы, уже наполненные неестественным теплом, непроизвольно дернулись. Я ненавидела, когда Айви упоминала Нивена, и она отлично это знала. Мой бедный младший сводный братик, которому повезло родиться полноценным жнецом, но не повезло заполучить такую сестру.

Когда Нивен забирал души детей, то держал их за руки и пел колыбельные. Он разрешал старикам помолиться и рассказывал им истории про Небеса, как там все чудесно и ничто им больше не навредит. Но из-за меня у Нивена никогда не будет друзей, он не войдет в Верховный совет, навсегда останется только братом шинигами. Нивен мог отречься от меня, как наш отец, но вместо этого приносил бездомных кошек, строил надо мной башни из книг, пока я спала, а еще показывал на стенах театр теней, когда я пыталась читать.

Айви не имела права произносить его имя.

– Он расплачется, если увидит, что тебе откусили пальцы и выпили глаза?

– Не смей, – повторила я, но слова прозвучали безжизненно и неуверенно.

– Или обрадуется, что наконец-то свободен?

Я закусила губу и взмолилась, чтобы боль помогла мне сосредоточиться, увела внимание от света фонаря, который разгорался все ярче, грозя взрывом битого стекла и огня. Ведь только правдивые слова ранят в самое сердце.

– Как думаешь, он тебя быстро забудет? – продолжала Айви. – Лет через пятьдесят, пожалуй?

Я еще сильнее сжала зубы. Айви была права. Жизнь жнецов тянулась тысячелетия, а Нивен провел со мной каких-то сто лет. Время сотрет у него из памяти мое лицо, хочет он этого или нет.

Огонь снова ярко полыхнул под колпаком фонаря оранжевым, синим и солнечно-белым. Я закрыла глаза, но продолжала видеть разбросанные по снегу пряди, и ножницы, и лунный свет, и свою душу, навеки потерянную в вечности, и лицо Нивена, и… «Все хорошо, ты цела, это вообще не имеет никакого значения». Но снег заискрился в разгорающемся пламени, и наш маленький кружок света, убежище от зимней тьмы, превратился в сияющий прожектор посреди Лондона. «Я не могу это остановить».

Айви наклонилась еще ближе, касаясь моего уха холодными губами.

– Тебя никто не вспомнит, – прошептала она, – будто и не было никогда.

И в этот момент я окончательно утратила контроль, самообладание разлетелось на куски.

Слабый огонь фонаря взметнулся и заполонил свою стеклянную клетку. Это было уже не теплящееся пламя, а обжигающий звездный свет, который обесцвечивал ночное небо и стирал краски с улиц. Высшие собирательницы заозирались.

– Не смотрите! – крикнула я, но они, как обычно, не обратили на меня никакого внимания, и свет выжег мягкую плоть их глаз.

Мучительницы закричали и отпустили меня, закрывая лицо и падая на землю. Я заслонила голову рукавом, защищаясь от взорвавшегося стекла. Тысячи острых кристаллов посыпались вниз, словно адский огонь, ярко-белыми вспышками прожигая дыры в плаще. Заморозка времени схлопнулась, снег залепил мне лицо и затушил пламя, оставив клубящийся дым. Я стряхнула тлеющие угольки с подола и обернулась к трем слепым и рыдающим Высшим собирательницам, которые скорчились в лужах растаявшего снега. Их плащи тихо дымились, окруженные прядями моих волос.

Глядя на эту сцену, я не смогла сдержать ухмылки: «Вы сами это заслужили – валяться у меня в ногах». Но злорадное чувство исчезло так же быстро, как и появилось, будто внезапно навалилась тьма. Я посмотрела на свои дрожащие руки, усыпанные осколками стекла, на обрезанные волосы, щекочущие лицо, на всхлипывающих собирательниц, пытающихся утереть кровь со своих глаз.

Это была катастрофа.

Я бросилась бежать, поскользнулась на льду и с трудом поднялась на ноги. Вот бы свет сделал противниц беспомощными. Пока они слепы, не смогут ни поймать меня, ни добраться до дома. Надо опередить Айви любой ценой. Как только Совет получит известие о том, что я напала на трех Высших жнецов, да еще и на правнучку самого Анку, меня точно прикуют цепью в склепе на ближайшее тысячелетие. Надо сдать сосуды в Собрание, а потом вернуться домой и рассказать обо всем Нивену.

На бегу я оглядывалась через плечо, запоминая отполированные льдом булыжники, вечнозеленые гирлянды, дымоходы красного кирпича и колючие звезды. Я видела их в последний раз. С каждым шагом я прощалась с местом, которое никогда по-настоящему не любила, но это был весь мой мир.

Я перестала оглядываться и посмотрела вперед, потому что в конце концов выбора-то все равно не было. Не стану ждать, пока меня закуют в цепи. Уеду из Лондона и больше не вернусь.

Глава 2

На дальней окраине Лондона, где-то между ночными кошмарами и смутными снами, днем дремлют жнецы.

В нашу обитель можно попасть только через катакомбы кладбища Хайгейт, пройдя сквозь ныне не существующую дверь. Ее создали в незапамятные времена, когда в наши края пришли бритты, и Анку пробил дыру в их мир, открыв ворота смерти. Но люди запечатали дверь, надеясь, что погибель к ним не проникнет: сначала деревом, затем камнем, потом скрепленными раствором кирпичами.

К девятнадцатому столетию люди почти забыли о двери и ее значении. Но когда церковные дворы переполнились костями, смертные стали подыскивать новое местечко за окраиной Лондона, чтобы хоронить покойников.

Волею судьбы люди устроили новое кладбище прямо над дверью. Оказывается, смерть притягивает нас помимо нашей воли.

Ни один фонарь не освещал путь через Хайгейт, но я могла отыскать дорогу домой даже в полной темноте. Еще не успела я войти в главные ворота кладбища, а смерть уже тянула меня. Всех жнецов будто магнитом влекло к праотцу Анку. Как только я ступила на кладбищенскую землю, казалось, под кожей загудел поезд. Кровь быстрее заструилась по венам, пока я отмахивалась от иссушенных морозом ивовых ветвей и низко нависающих крон вязов. Я бежала по скользким дорожкам, а под ногами похрустывал снег.

Спотыкаясь, я пробиралась сквозь неровные ряды обледенелых надгробий, через скопления склепов, пока наконец не дошла до готической арки, ведущей в катакомбы. Притяжение становилось невыносимым, влекло в головокружительном трансе, пока я спускалась по ступеням в хладную тишину сырых кирпичей и темноты. Ни за что бы не прошла лабиринт, если бы не эта неодолимая тяга.

Наконец ладони наткнулись на стену, где ранее была дверь, а сейчас – только отсыревшие кирпичи да вырубленная вверху на арке надпись: «Появившись, Анку не уйдет с пустыми руками». Я стиснула часы в кармане, прижала ладонь к кирпичам, закрыла глаза и повернула время вспять, до начала начал.

Мгновения потекли сквозь золотые и серебряные шестеренки, проникли в мою кровь и через кончики пальцев просочились в стену. Столетия рухнули, раствор отсырел, и кирпичи рассыпались. Один за другим они вывалились из стены и уложились в сухие стопки, снова ожидая начала строительства.

Манипулировать предметами во времени было легко, поскольку я могла черпать их собственную энергию, а не тратить свою. Кирпичи способны лежать веками, прежде чем обратятся в пыль, так что для меня не составляло труда одолжить у них годы, вместо того чтобы расходовать свои собственные. А затем можно было быстренько вернуть долг, собрав стену обратно.

Я шагнула в открывшийся проем, и притяжение наконец отпустило меня. Вдохнула полной грудью влажный ночной воздух, повернулась и закрыла за собой дверь. Кирпичи вернулись на прежние места, их скрепил мгновенно высохший раствор, и долг времени был погашен.

За порогом простирались бесконечные катакомбы, но занимали их не покойники, а спящие жнецы. Закрепленные на стенах фонари бросали слабые отблески на грязные полы и серые кирпичи. Уже почти настала Последняя жатва, и только запоздавшие с ночной смены собиратели бродили вокруг, мерцая серебристыми плащами в тусклом свете фонарей. Большинство жнецов скрылись до утра в личных покоях.

Я повернула направо и поспешила вглубь квартала. Низкие потолки сменялись высокими арками проемов, и наконец впереди распахнулся зал с гулким мраморным полом и рядами темных деревянных столов. К счастью, перед Последней жатвой в Собрании не толпились очереди.

Я подбежала к первому же столу и почти швырнула флаконы на поднос. Сборщик, молодой жнец, очнулся. Он растерялся от бесцеремонного вторжения, но, когда его взгляд остановился на мне, он нахмурился и выпрямился.

– Рэн Скарборо, – представилась я, толкая поднос к нему поближе.

– Я знаю тебя, – ответил сборщик, поднимая и нарочито медленно откупоривая первый сосуд. Ну конечно, меня все знали.

Молодой жнец зачем-то понюхал флакон, а потом рассмотрел на просвет, проверяя цвет и подлинность содержимого. Сборщики регистрировали все ночные урожаи, а затем отправляли сосуды на обработку, где души наконец-то отпускали в потусторонний мир. Мой визави выбрал одну из трех десятков одинаковых ручек, торчащих в стеклянной банке, постучал ею о стол и вытащил из ящика учетную книгу в кожаном переплете. Положил перед собой, раскрыл скрипучую обложку и начал медленно перелистывать страницы, пока не добрался до чистой.

От нетерпения мне хотелось биться головой о стол.

Времени у меня было в обрез, но миновать Собрание нельзя. Я никогда не отличалась великодушием, особенно если меня зажимали в углу, но оставить души гнить в стеклянных флаконах вместо того, чтобы отпустить к месту вечного упокоения, где бы оно ни было, не рискнула бы. К тому же, если в учетной книге рядом с моим именем останется пустая графа, сборщик непременно лично явится отчитать нерадивую собирательницу. Вот только не хватало, чтобы мое исчезновение обнаружили еще до того, как на меня донесет Айви.

Но когда сборщик откупорил четвертый флакон, поднес к лампе и принялся крутить его десять мучительно долгих секунд, я засомневалась в том, что приняла верное решение.

Колокола Последней жатвы гулко отдались в кирпичных стенах, завибрировали в мраморном полу. В этот смутный час между ночью и днем церковные гримы выходили на поиски жнецов, желая обглодать их кости. Ночные урожаи к этому моменту следовало сдать, а дневные – обработать до Первой жатвы сумрака.

Сборщик со вздохом взял пятый флакон.

– Боюсь, придется отметить, что ты опоздала.

Я непроизвольно сжала зубы.

– Почему?

– Последняя жатва миновала.

Мои пальцы дернулись. Лампа на столе сборщика замерцала, вторя моему раздражению, но я медленно и глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы успокоиться.

– Я пришла до Последней жатвы, – сказала я, стараясь говорить ровно.

– Согласно учетной книге, твой урожай не обработан, – ответил сборщик, покручивая в левой руке пятый флакон.

Я вздохнула и закрыла глаза. Конечно же, я понимала, что он сейчас делает. Наказав «опоздавшего», жнец заслужит похвалу от руководства. Самый легкий способ подняться по карьерной лестнице – поставить на место полукровку. Его непреклонность отметят, репутация сурового и непоколебимого сборщика укрепится, а я и пожаловаться не смогу. Даже если взорву лампу и швырну осколки ему в глаза, он не станет обрабатывать сосуды быстрее. Ускорить процесс могло разве что раболепие.

– Прости меня, жнец, – пробормотала я, склонив голову и опустив плечи. Голос звучал робко и испуганно. – Приношу извинения за опоздание.

Сборщик какое-то мгновение пялился на меня, словно удивлялся, что я так быстро сдалась. Но все же он был слишком юным, алчным до власти и не больно проницательным, поэтому я не очень-то боялась, что мою тактику разгадают. Вполне ожидаемо юнец презрительно усмехнулся, будто был и вправду оскорблен, и начал оценивать пятый флакон.

– Опоздание создает большие неудобства для Собрания и обработки, – прокомментировал он занудным тоном, – хотя где уж полукровке уяснить суть работы просвещенного жнеца.

Единственным допустимым ответом на эту провокацию было униженное молчание, поэтому я повесила голову и попыталась принять жалкий вид. Это было несложно, ведь воспоминания о недавних событиях до сих пор выкручивали мое сердце, словно мокрую тряпку, а кожа зудела от нервной чесотки так, что хотелось содрать ее и сбежать, пока меня не поймала Айви. Вместо этого приходилось подавленно торчать перед напыщенным клерком. Я представила себя Высшим жнецом. Вот сейчас дотянусь и впечатаю физиономию юнца прямо в учетную книгу, разнесу вдребезги совиные очки – пусть знает, как задерживать и оскорблять меня.

Лампа на столе моргнула сильнее, и сборщик отвлекся, чтобы прикрутить ее, прежде чем закончить с последним флаконом. Затем положил все семь сосудов в лоток и нажал кнопку, запуская конвейер, который повез души на обработку. Как только юный жнец поставил напротив моего имени черную отметку, я вскочила и повернулась к выходу.

Пальцы сборщика вцепились в мой рукав, дергая назад.

Я смерила его взглядом, которым можно было расплавить стекло, но он лишь подтянул меня поближе.

– Мы не обсудили наказание, – напомнил юнец.

– Наказание, – повторила я, озираясь, чтобы посчитать, сколько людей заметят, если я сломаю ему шею. Слишком много.

– За твое опоздание, разумеется, – пояснил сборщик, кисло ухмыляясь.

Свет настольной лампы упал на его очки, превращая стекла в две сияющие белые луны.

Стандартной карой за нарушение комендантского часа была ночь у столба, с прикованными руками и ногами, шею же фиксировали в узком отверстии: чтобы ты мог дышать, но при этом не мог проронить ни слова. Другим жнецам позволялось таскать тебя за волосы, лить на голову медовуху или обзывать тысячами прозвищ, пользуясь твоим бессилием. Но хуже оков и оскорблений были презрительные взгляды и усмешки собирателей, словно идеальные создания рассматривали уродливую зверюшку, не представляя, что у них может быть с ней общего. А еще хуже, если мимо пройдет мой отец под руку с мачехой, делая вид, что не замечает меня.

– Возвращайся к Первой жатве, – приказал сборщик. – Подыщем местечко у двери, где тебя подвесить.

Мне понадобилась вся сила воли, чтобы удержать спокойное выражение лица. В этот момент я должна была сказать: «Да, жнец» – и поклониться, но ему повезло, что я не ударила его кулаком в нос.

Будто почуяв неповиновение, сборщик притянул меня ближе к себе. Его очки попали в тень, открывая хмурый взгляд.

– Следи за выражением лица, – сказал он. – Помни: в будущем мне еще не раз предстоит обрабатывать твои урожаи.

«В будущем», – подумала я.

К счастью, не в моем будущем.

От выброса энергии лампа полыхнула и взорвалась. Осколки усыпали стол, горячие иглы вонзились в руки сборщика, бумаги вспыхнули. Он отпустил меня и принялся судорожно сбивать пламя со стола утыканными стеклом ладонями.

– Да, жнец, – ответила я с низким поклоном, чтобы юнец не заметил моей ехидной ухмылки.

Впрочем, он был слишком занят, бормоча: «Проклятые лампы, стоило оставить газовые светильники».

Я развернулась и побежала к западным катакомбам.

Распахнула дверь в комнатку 857-Вест, заперла ее и остановила время в мире за пределами своей комнаты так надолго, как только могла. Во всяком случае, меня хватило на западные катакомбы, так что ни один жнец не мог вломиться, пока я не буду готова улизнуть. Конечно, если Высший жнец станет искать беглянку и почует махинации со временем, это не поможет, но хотя бы позволит выиграть несколько минут.

Сверху между перекладинами кровати свисала рука Нивена. Я хлопнула по ней, выводя брата из заморозки и одновременно пробуждая ото сна.

– Ты что творишь? – спросил он сверху хриплым спросонья голосом.

Между перекладинами выглянул зеленовато-лиловый глаз, второй прятался за прядью светлых волос и подушкой. Нивен не мог спать в темноте, поэтому оставлял зажженными свечи в углах комнаты и в шатком канделябре над головой.

Я махнула рукой, и все свечи вспыхнули вдвое ярче, сменив романтическое оранжевое сияние на ярко-белый стерильный свет. Нивен сдавленно фыркнул, но я уже рылась в сундуке у изножья кровати, разыскивая сумку для побега. Ничего подходящего не нашлось, поэтому я вытащила из шкафа ящики и опрокинула их, рассыпав по всему полу сломанные перья и звездочки оригами.

Наша комната представляла собой мрачную клетушку, сложенную из кирпича и вечно холодную от лежащих сверху глубоких слоев глины и земли. Нивен спал наверху, в окружении сверкающих деталек, шестеренок и стеклышек от разобранных механизмов. Я занимала нижнюю часть комнаты, мой матрац терялся в кипах краденых книг на одиннадцати языках. В последнее время я увлеклась ботаникой, и на улицах Лондона мне удалось собрать несколько прекрасных ядовитых цветов: болиголов, наперстянку и волчье лыко. Я высушила их и развесила у Нивена на деревянных рейках, потому что жнецов привлекает смерть, а мои растения были одновременно очень смертоносными и очень мертвыми.

Я смела увядшие лепестки, нырнула в свой альков, вытащила оттуда цветы и сунула в коричневую кожаную сумку.

Нивен свесил голову, разглядывая меня.

– С чего ты решила заняться уборкой в пять утра? – спросил он. – Да еще и время заморозила? Рэн…

– Я ухожу, – ответила я, пытаясь отыскать в шкафу что-нибудь теплое, помимо блестящего серебряного плаща.

Можно было стянуть одежду какого-нибудь невезучего лондонца, но сначала придется выйти наружу, а сияющий серебряный плащ, мягко говоря, вышел из моды. Я попыталась сосредоточиться на сборах, а не на вопросах Нивена, так как любые слова отдавали безысходностью. А вдруг, если я промолчу, все окажется неправдой?

– Я слышал Последнюю жатву, – заметил Нивен, протирая глаза и спуская ноги сквозь перекладины. – Уже слишком поздно выходить наружу.

– У меня неприятности, – ответила я.

Что-то в моем тоне насторожило Нивена, он выпрямился и потянулся за очками, сталкивая шестеренки. Через мгновение брат взглянул на меня сквозь линзы огромными глазами, в этот момент немного напоминая стрекозу, и полез вниз по лестнице.

– Твои волосы, – хмурясь, произнес он.

Я непроизвольно попыталась ухватить остатки косы. В панике я почти забыла о волосах, надежно спрятанных под капюшоном, но сейчас мои глаза защипало от подступающих слез. Часть прядей по-прежнему оставалась длинной, но кусок был острижен до воротничка. Я промчалась мимо Нивена, выдвинула ящик стола, потом второй и третий, роняя винтики и пуговицы. Наконец схватила ножницы и попыталась изогнуться и закинуть руки назад, чтобы закончить начатое.

– Рэн, перестань! – окликнул Нивен, хватая меня за запястье и отбирая ножницы прежде, чем я успела воткнуть их себе в лопатку.

– Я хочу обрезать волосы! – крикнула я, протягивая руку за инструментом.

В фиолетовых глазах Нивена крутился миллион вопросов, но он не стал их задавать.

– Повернись. Я сам.

– Ты никогда никого не стриг, – возразила я.

– А ты не видишь свой затылок.

Я вздохнула и зажмурилась, повернувшись к нему спиной.

Щелканье ножниц, снова и снова кромсающих волосы, было невыносимо. Я старалась не вспоминать, как лежала в снегу. К счастью, Нивен справился быстро.

– Опять Айви?

Я ничего не ответила, повернулась к зеркалу на внутренней стороне дверцы шкафа и попыталась зачесать волосы назад, чтобы замаскировать короткие пряди.

– Рэн, что ты натворила? – спросил Нивен.

Я взглянула на его отражение. Глаза брата сияли холодным лиловым цветом и бесконечным терпением. Я закрыла дверь.

– Я ухожу, – повторила я, сбрасывая серебряный плащ и натягивая черное пальто с капюшоном. – Айви теперь знает, на что я способна, и за мной скоро придут. Мне нельзя больше оставаться в Англии. Прости.

Слова прозвучали грубо и отрывисто, будто я спорила, но к глазам подступили слезы. Я не могла больше объясняться, иначе так и не успею собрать вещи. Насколько же легче злиться, чем ощущать себя разбитой.

Последнюю сотню лет я грезила сбежать из Англии, но не так – впопыхах. Это должно было произойти среди бела дня, пока Айви спит. Я думала, что соберу сумки и приготовлю поддельные документы. Мечтала о тщательной подготовке, чтобы комар носа не подточил. Но шанс совершить идеальный побег появился и тут же пропал. Я могу исчезнуть прямо сейчас или оставить попытки навсегда.

По крайней мере, первые шаги я продумала. Самое сложное – покинуть пределы Англии, где у жнецов повсюду шпионы и всем известно, как я выгляжу. Быстрее всего сесть на паром до Франции, который отплывает трижды в неделю. Французские жнецы, до сих пор горько переживающие Наполеоновские войны начала века, не обрадуются, если по их земле станут рыскать сотни британских жнецов в поисках беглянки. Выиграю время, и мой след потеряется. А уже оттуда благополучно направлюсь в Японию.

Я рассматривала все фотографии и изображения Японии, какие только могла найти в библиотеке. Сепийные снимки дворцов с покатыми крышами, тысячи узоров кимоно, разрисованные зонтики и бумажные веера.

Мне, не знавшей ничего, кроме Лондона, Япония казалась скорее ярким сном, нежели родиной. И эта страна была единственным местом в мире, где мне могли помочь. Хотя, конечно, возможно, что мама отдала меня отцу, Эмброузу, поскольку не хотела ребенка.

А вдруг папа меня украл? Или мама умерла. Но если она жива, то на вопросы мои ответит, пусть больше ничем и не поможет. Ведь даже бессердечный Эмброуз давал мне еду и кров над головой. Конечно же, мама, от которой я получила только имя, должна снизойти по крайней мере до объяснений.

Я ни разу не пыталась сбежать, потому что всякий раз, когда садилась записать план, появлялся Нивен. Он улыбался и тащил меня к себе: показать разобранный телефон, новые самодельные очки или спасенного бельчонка. И в те минуты я забывала Айви и ее дружков, Эмброуза и мачеху Корлисс, – всех, кроме Нивена. Брат рассказывал о новом устройстве или спасенном зверьке, а я в это время думала: жнецы не должны любить, но бросить Нивена очень тяжело, как ни называй мои чувства.

А теперь у меня не было выбора.

– Прости, – повторила я, потому что молчание слишком затянулось, а я не могла даже глаза поднять на брата.

– Ладно, – спокойно ответил Нивен. – Хорошо, мне только надо кое-что собрать.

Я так и застыла, комкая серое платье.

– Нивен, – с трудом выговорила я, – тебе нельзя бежать со мной. Я пришла попрощаться.

Но Нивен уже лез обратно. Он оглянулся через плечо, нахмурившись, будто я его сильно обидела, затем схватил сумку и стал запихивать в нее носки.

– Перестань, это просто смешно! – воскликнула я.

Он спрыгнул с лестницы, перебрал шестеренки на столе и смахнул все в саквояж.

– Нивен, – повторила я, отнимая сумку, в карман которой брат пытался запихнуть очередную горсть деталек.

– Эй! Отпусти…

– Нивен! – Я положила руки ему на плечи. – Если ты пойдешь со мной, то никогда не сможешь вернуться.

Решимость в глазах брата померкла. Ведь ему, в отличие от меня, следовало подумать о родителях. Он жил в мире, где мог стать кем-то значимым, особенно если я исчезну.

– Я знаю, – ответил Нивен.

– Ты не сможешь попрощаться с отцом и Корлисс.

– Я знаю, – повторил он, зажмурясь, затем перевел дыхание, распахнул глаза и накрыл ладонью мою кисть, чуть улыбнувшись. – Я не отпущу тебя одну, Рэн.

Брат аккуратно снял мои руки с плеч и возобновил сборы. У меня пропал дар речи, ведь я была недостойна подобной жертвы. Надо постараться уговорить Нивена остаться в Лондоне, в безопасности.

Но я отчаянно боялась уходить одна, меня успокаивал один лишь вид собирающего вещи брата. «Эгоистка», – обругала я себя.

Я надеялась, что Нивен от побега тоже что-то выиграет. Он не был создан для роли собирателя: плакал ночами, жалея собранные души, винил себя, а подобные чувства для жнецов недопустимы.

«В нем недостаточно смерти», – повторял отец.

В детстве он пытался учить Нивена забирать души у белок и кроликов, но тот всякий раз плакал и кричал, пока Эмброуз не сдавался. Корлисс пробовала читать сыну перед сном страшные истории про обезглавленных королей и средневековые пытки – любимые сказки большинства детей жнецов, – но Нивен только всхлипывал и прятался под одеяло.

– Вот почему Анку предупреждал нас, что Высшим жнецам положен единственный ребенок, – шептала Корлисс Эмброузу. – Один из них будет слабаком.

Мы с Нивеном знали все: сидели на моей кровати, прижимаясь ушами к стене и подслушивая.

Но сейчас брат упаковывал ювелирные инструменты и раздумывал, какие взять носки, полный решимости оставить ради меня свой мир. Так что, похоже, Корлисс ошибалась.

Через несколько минут вещи были собраны. Я взяла кое-какую одежду, второй нож и томик стихотворений Теннисона. Мне хотелось забрать с собой все книги, но в конце концов я вытащила из стопок на столе одну наугад и не сильно разочаровалась, увидев на корешке его имя. Он написал стихотворение «Всему суждено умереть», поэтому ничего удивительного, что собирательница полюбила его строки. Но еще Теннисон писал про Одиссея, который покинул дом в поисках лучшей жизни, совсем как я сейчас. «Никогда не поздно искать новый мир», – сказал бы он. Но понятие «поздно» очень относительно, если ты можешь обернуть время вспять. Холодный металл часов, зажатых в потной ладони, напомнил, что я уже слишком задержалась.

Во внутренний карман сумки, куда можно было поместить разве лишь несколько листков бумаги, я засунула фотографии Японии, вырванные из библиотечных книг. Я не призналась Нивену, куда собираюсь бежать, потому что боялась: он откажется от такого далекого и чуждого места. Ведь есть разница между тем, чтобы пересечь Ла-Манш, и поездкой через весь мир. Может, покажу ему картинки, когда мы спрячемся во Франции, и буду надеяться, что брат, как и я, очаруется далекой страной.

– Ладно, – наконец сказал Нивен, заматывая запасные очки в шарф и засовывая сверток в поклажу, – все, кажется, я готов.

Он застегнул саквояж и развернулся к двери, но вдруг замер, широко распахнул глаза и уронил багаж.

– Оливер! – вспомнил Нивен и побежал наверх.

– Оливер?

Нивен откинул покрывало и достал из-под него огромного серого кота.

– Еще один бродяга? – воскликнула я. – Нивен, я же хранила там ядовитые растения!

– Оливер просто спит, – успокоил меня брат, пренебрежительно махнув рукой, сгреб кота под мышку и взял саквояж. – Он очень ленивый.

– И безобразно раскормленный. Полагаю, его мы тоже берем с собой.

– Я не брошу Оливера! – воскликнул Нивен. – Мы же никогда не вернемся.

– Ладно, – вздохнула я. – Но если он шумный, лучше оставь его здесь. Я не собираюсь умирать из-за бродячего кота.

– Он хороший, – ответил Нивен, прижимая к себе вялого бродягу.

Я закатила глаза и перехватила сумку покрепче.

– Готов?

Нивен кивнул. Оливер моргнул.

Я открыла дверь и шагнула в катакомбы.

* * *

Мы спешили по тоннелям, не смея лишний раз вздохнуть. В этот тихий час между сумраком и рассветом расступаются призрачные границы и наружу выходят чудовища. Поэтому почти все жнецы в такое время спят по домам или ждут начала дневной смены. Лишь нескольким Высшим разрешается покидать жилище в сумерках.

Наши шаги отдавались влажными шлепками по каменному полу. Тоннели освещались лишь наполовину, многие фонари не горели: охрана придет зажечь их только через час. Тени бежали по стенам, темные и зыбкие в слабом неверном свете.

Я как раз собиралась свернуть за угол, когда угловатая тень возвестила о том, что в соседнем коридоре кто-то есть. По-видимому, более сильные жнецы одолели мою заморозку времени, иначе как они подобрались так близко?

Я затянула Нивена в нишу и взмахом руки погасила ближайшие фонари, опуская на нас толстое одеяло темноты. Прижав к груди сумку, я толкала коленом саквояж Нивена, пока брат не сообразил и не отодвинул его к стене. Несмотря на все стереотипы о легкомысленных собирательницах, я ограничилась только одеждой и книгой, а вот Нивен попытался прихватить с собой половину комнаты. Тень мы отбрасывали темную и бугристую. Конечно, лучше бы братец взял поменьше вещей, но, с другой стороны, он бросил все ради меня, и я просто не могла запретить ему лишнюю пару носков.

Нивен прижался ко мне; перепуганный стук его сердца, казалось, отдавался прямо в моих костях. Я не могла успокоить брата словами: вдруг услышат другие жнецы, поэтому обнадеживающе пожала ему руку, будто уговаривая: «Все в порядке, нас не найдут». Нивен сглотнул и затаил дыхание.

Через мгновение из-за поворота выбежали два жнеца и промчались мимо нас, надежно укрытых одеялом темноты. Нивен облегченно выдохнул и прижался ближе.

Жнецы остановились в дальнем углу коридора прямо напротив нашей комнаты. Подергали ручку, обнаружили, что дверь заперта, после чего один отступил, а второй прижал руку к створке.

Черная краска облупилась с досок, словно старая змеиная кожа. Дерево начало стремительно гнить, приобретая болезненный серо-зеленый оттенок, и распадаться на куски, которые свалились на пол. Не промолвив ни слова, жнецы ворвались в комнату.

Страшно даже представить, что руки собирателей могли сотворить с моей кожей. Точно так же Высшие жнецы были способны украсть и мою жизнь, обернув время против меня и только меня.

Разгневать таких жнецов было очень опасно. Время столь сильно и изменчиво, что лишь некоторые избранные потомки Анку могли вознестись до Высших и научиться управлять временем не как инструментом, а как оружием. Низшие жнецы собирали души, а Высшие поддерживали среди них порядок.

– Они знают, – прошептал Нивен, словно без того было неясно, что Айви вернулась.

Брат наконец осознал реальность побега, и его глаза засветились тошнотворным зеленым оттенком. Теперь дороги назад не было.

Я попыталась придумать что-нибудь утешительное, но в голову не шло ничего, кроме откровенного вранья, а врать Нивену я не любила. Хотелось бы наплести, дескать, у меня есть идеальный план, я одолею любого жнеца, который встанет у нас на пути, и защищу брата.

Но сегодня планы провалились. Все, что я могла сделать, все, что я когда-либо умела делать, – это выживать.

– Надо бежать, – шепнула я, сбрасывая покров тьмы и хватая Нивена за руку. Никто из нас не осмелился сказать вслух, что из катакомб есть только один выход.

Глава 3

Разумеется, дверь охранялась.

Мы с Нивеном в полумраке добежали до главного тоннеля и там спрятались в нише, где я снова накрыла нас пеленой темноты. Перед дверью стояли два Высших жнеца, допрашивая сборщика, которому я сдала урожай.

– Она разбила мои очки! – жаловался юнец, потрясая треснутыми линзами, осколки которых блестели на каменном полу.

Я не помнила, чтобы разбивала очки, но меня уже не раз подставляли.

– Она показалась мне подозрительной, я пытался ее задержать, но негодяйка швырнула мои очки об стол и сбежала! Я хотел остановить Рейн, но мой астигматизм…

– Успокойся, Лестер, – поднял руку Высший жнец. Сборщик вздрогнул, словно ожидал удара по лицу. – Возвращайся в свою квартиру, на сегодня мы закончили.

– Да, жнец! – Лестер согнулся вдвое, тут же повернулся и выбежал из главного зала.

Я надеялась, что Высшие тоже уйдут, но они развернулись и встали перед дверью, скрестив на груди руки. Айви явно сбежала из заморозки времени и настучала на меня, а потом Лестер подтвердил, что я вернулась в катакомбы. Младший состав Верховного совета, вероятно, прочесывал тоннели. Каждый надеялся навечно закрепить свое положение Высшего тем, что первым притащит меня в зал суда. Они могли увеличить шансы, если бы объединились и заморозили все катакомбы сразу, но жнецы были эгоистами и не делились славой. Все их противоречивые манипуляции со временем не только мешали друг другу, но и вызывали у меня тошноту искажениями естественной временной линии.

Но нам надо было бежать. Я взглянула на раскачивающиеся светильники, закрепленные на стенах свечи и задумалась, сможет ли внезапная яркая вспышка надолго вывести из строя жнецов и дать нам возможность улизнуть. Удалось ведь мне одолеть Айви.

Однако с ней получилось нечто невероятное. Никогда раньше я не испытывала подобной ярости, никогда не ощущала, как свет разгорается внутри и вырывается наружу, как я вспыхиваю, будто древняя звезда перед гибелью. Я не призналась Нивену, но меня грызло беспокойство. Всю жизнь я училась сдерживать порывы превратить свечи в солнечно-белые сгустки адского пламени, даже лежа у ног другого жнеца и глотая собственную кровь, но в какой-то момент не сумела сдержаться. Нам твердили, что сила жнецов с годами растет, но что происходит с шинигами? Я понятия не имела, и подсказать мне никто не мог. Даже в библиотеке не нашлось книги, которая прояснила бы этот вопрос.

В любом случае у меня не получилось бы намеренно повторить нечто подобное. Для того чтобы так сильно разогреть пламя, понадобится несколько минут, а ведь Высшие жнецы уже предупреждены. И они явно подготовились: собиратели никогда не наступают дважды на те же грабли.

Идея обратить время против Высших жнецов тоже выглядела не слишком удачной. Мне случайно удалось вывести из строя Айви, но, как правило, Высшие собиратели были практически непобедимы. Пока низшие жнецы, такие как я и Нивен, учились замораживать время и управлять предметами, Высшие тренировались пытать своих соплеменников, гарантируя, что никто не будет забавляться со временем или наносить ему непоправимый урон. Айви и ее дружки всегда ходили по тонкой грани между издевательством и истязанием, и я не хотела бы узнать, что они станут творить, получив карт-бланш от Верховного совета.

Можно было подождать, пока стража уйдет, но я очень сомневалась, что наши преследователи сдадутся, не ощупав каждый кирпичик.

Нивен похлопал меня по плечу и кивнул в сторону коридора. Я оглянулась, но ничего не увидела, поэтому снова посмотрела на брата, вопросительно вздернув бровь. Он указал на Высших жнецов, на свои уши, а потом скрестил пальцы, изображая букву Х. Я понимающе кивнула и подняла сумку. Нивен хотел поговорить там, где нас не услышат.

В полумраке мы пробрались обратно в коридор и спрятались в другой нише. К счастью, жнецы были поглощены проверкой комнат и на глухие тоннели внимания не обращали.

– Думаю, мы сможем выбраться через вентиляцию, – сказал Нивен.

– Вентиляцию?

Я подняла голову, высматривая отверстия. Нивен кивнул в дальний конец коридора, где к потолку крепилась узорчатая железная решетка размером с мой томик Теннисона.

– Кажется, ты сильно недооценил обхват моих бедер, – заметила я.

Нивен покачал головой.

– Если ты сдвинешь кирпичи, чтобы пробраться внутрь шахты, там будет достаточно просторно.

– Откуда ты знаешь?

Брат подхватил сонно моргающего кота.

– Я нашел там Оливера, – пояснил Нивен. – Услышал, как он плачет за стеной, и полез вытаскивать. Он боялся и пытался удрать, но я приманил его крысами.

– И где же ты добыл дохлых крыс?

– Ну почему сразу дохлых!

Я застонала и прикрыла глаза рукой.

– Я их не душил!

– Как великодушно, – вздохнула я, открывая глаза. – Ладно, давай уже попробуем.

Я заморозила весь коридор и помолилась, чтобы защита удержалась, пока Нивен пытается вскрыть решетку. Ему пришлось залезть на саквояж и поочередно обращать кирпичи во времени, пока дыра не увеличилась. Было очень сложно одновременно поддерживать две разные манипуляции со временем, и я в очередной раз порадовалась, что брат сбежал вместе со мной. И надеялась, ни один сильный жнец не пройдет мимо и не почует неладное.

Я отошла на безопасное расстояние от падающих с потолка кирпичей. Нивен залез в вентиляционную шахту, затем забрал поочередно кота, сумки и, наконец, подтянул и меня.

Я оказалась в круглом тоннеле, выдолбленном в камне катакомб, диаметром чуть шире моих плеч. Я могла ползти, волоча за собой сумку, но и только. Здесь пахло сыростью и плесенью, камни под пальцами скользили.

Нивен восстановил кирпичи и отменил заморозку времени в коридоре.

– Сомневаюсь, что ты знаешь, в какую сторону ползти.

– Ну…

Оливер выскользнул из-под руки Нивена, прошмыгнул по моим ногам и побежал по шахте.

– Давай за ним, – скомандовал брат. – Он же пришел сюда снаружи, значит, сможет и выбраться.

Я со вздохом кивнула. Меня поражал тот факт, что жнецы – одни из самых сильных созданий на земле – вынуждены по-пластунски следовать за бродячим котом.

Мы ползли по темному тоннелю, мои колени мокли и подозрительно воняли, а локти царапались об острые края камней. Приближаясь к очередной вентиляционной решетке, мы замораживали комнату под ней, чтобы никто не услышал шороха одежды и скрипа сумок. Все жнецы, что истово нас искали, не замечали наших манипуляций со временем среди того хаоса, который творили сами. К тому же никто из них не сообразил, что следует заморозить не только сами комнаты, но и пространство вокруг.

Внезапно по вентиляции пронесся голос Высшего жнеца, говорящего на языке смерти. Его слова вытеснили тепло из моих костей и пронзили кожу холодом, все тело будто покрылось льдом.

– Где шинигами?

Мы с Нивеном замерли. Я представила, как сквозь решетку тянутся костлявые руки Анку и вытаскивают меня из холодных глубин катакомб.

К моему ужасу, разговор в комнате под нами продолжился.

– Она не могла далеко убежать. – Голос мужчины пылал гневом.

– Она чудовище! – с болью откликнулась Айви. – Может, она даже умеет проходить сквозь стены или превращаться в таракана!

Затаив дыхание, я подползла ближе к решетке и заглянула вниз.

Подо мной раскинулся зал Верховного совета, по его периметру располагались тридцать роскошных кресел с высокими спинками, на подлокотниках каждого были вырезаны различные животные – львы, медведи, пауки и драконы.

Айви сидела на двадцать пятом кресле, ее лицо и глаза скрывали белые бинты. Странно, ведь начинающая собирательница вроде меня не могла причинить ей серьезный вред. Или Айви была слабее, чем хотела казаться, или я оказалась куда сильнее, чем полагала.

– Мы найдем ее, – заверил на языке смерти мужчина, сидящий в первом кресле.

Верховный советник Кромвель, прямой потомок Анку и отец Айви. Лицо его выглядело так, будто само время схватило плоть и растянуло, как белую глину, бороздя ногтями морщины на лбу и вокруг тонких губ. Даже под глазами плоть обвисла, образовав широкую полутень, контрастирующую с поразительной яркостью льдисто-голубых радужек. Признаки старения появлялись у жнецов только после двух тысячелетий жизни. Почти два века моей жизни сделали меня похожей на юную по человеческим стандартам девушку, а Нивен за одно столетие стал тощим и нескладным подростком. Но в конце концов смерть, которую мы несем людям, придет и к нам – медленная расплата за грехи.

– Она слишком опасна. Ее нельзя оставлять в живых, – продолжил Кромвель.

Слова эти, произнесенные на нашем языке, были не высказыванием точки зрения, а обещанием.

Мои пальцы задрожали, скользя по влажным камням. Я-то думала, что наказанием мне станут несколько столетий в одном из склепов Хайгейта, рядом с трупами. Но смерть пугала куда больше. Я вспомнила обо всех душах, которые собрала и отправила в пустоту, даже не задумываясь, что с ними стало. А что станет со мной? Если ад существует, то мне точно суждено там гореть. Но я не верила в глупые христианские сказочки. Люди уповали на Бога, а я считала, что после смерти нас ничего не ждет. Поэтому идея закрыть глаза и стать ничем казалась страшнее вечности в преисподней.

Они не поймают меня.

Кромвель повернулся, скрипнув костями, будто старый шкаф, и посмотрел на тридцатое кресло Совета.

– Эмброуз, шинигами – твоя подопечная, верно?

При звуке своего имени на языке смерти жнец вздрогнул и сжал кулаки. Все взгляды устремились на него.

Это был наш с Нивеном отец. Блистательный Эмброуз Скарборо, тридцатый Высший жнец в составе Совета.

Рождение внебрачной дочери от шинигами понизило его с четвертого до тридцатого кресла, самого низкого из Высших, однако репутация достойного Высшего жнеца спасла отца от полного изгнания из Совета. Когда обо мне стало известно, он быстро женился на уважаемой собирательнице Корлисс. А чтобы доказать Совету отречение от шинигами, они дали жизнь Нивену.

Ни отец, ни Корлисс не причиняли мне зла. Они кормили меня, покупали новые туфли и плащи, расчесывали волосы и заплетали в косу, чтобы прятать под капюшоном.

Но когда я еще малышкой просыпалась в слезах от кошмаров о церковных гримах, глодающих мои кости, и колотила в дверь их спальни, та всегда была заперта, как бы громко я ни кричала. Когда рассказывала, что другие жнецы издеваются надо мной во время тренировок, отец с мачехой вытирали мне слезы и велели идти в постель. Однажды я сбежала на целых три ночи, спала на стропилах над Биг-Беном, пока внизу лаяли церковные гримы, но никто меня не искал.

Со своего насеста я наблюдала за людьми – как они носили своих детей на плечах, целовали их в щеки, держали за руки и говорили, что любят. Даже когда за супругами следовали пять или шесть детей, ни одного не оставляли позади и не игнорировали. Я ощущала, как внутри поднимается горечь. Дети выглядели такими счастливыми, тошно смотреть. Может, поэтому люди находили столько радости в своей жалкой короткой жизни, а я, уже бродящая по земле дольше большинства из них, не видела ничего хорошего?

В семьях жнецов не существовало подобия человеческой любви. Собиратели заключали браки ради альянсов и заводили детей, чтобы продлить род, а любовь им практически не требовалась. Более того – те, кто слишком часто ласково смотрел на жен или слишком охотно баловал детей, в итоге подвергались наказанию. Их семьи уничтожались как источник слабости. Я отлично это знала и все же, наблюдая за спешащими по рынку семьями и целующимися в тенистых переулках парами, не могла не задаваться вопросом: каково это – быть человеком.

В тот раз я вернулась домой только потому, что слишком боялась крыс. Отец и Корлисс так и не спросили, где я пропадала. Эмброуз увидел меня на пороге, грязную и дрожащую, и его глаза потемнели от разочарования.

Сначала родители пытались держать меня подальше от Нивена, но у брата не было причин меня ненавидеть. Ночами я учила его новым словам по своим учебникам: французским, греческим, русским и (тайно) японским. Нивен показывал мне механические игрушки, которые вскрывал ювелирными инструментами и раскладывал сверкающие детали на моем столе, подальше от Корлисс. А если другие жнецы разбивали мои часы, он собирал шестеренки и искусно их восстанавливал. Осознав, что родители регулярно хвалят его за высокие оценки, в то время как любые новости о моих успехах в школе остаются без внимания, брат начал приносить мне мертвые цветы и блестящие камни и, подражая Эмброузу, говорить, что я сегодня хорошо поработала. А когда Нивену исполнилось сто лет и перед ним встал выбор – жить с родителями или со мной, – он не колебался.

– Я отказался от нее, – произнес отец в зале Верховного совета, бесстрастно, со знакомым мне сдержанным холодом. – Ты знаешь об этом.

Слова ужалили меня, но не удивили. Отец не рассказывал о подробностях, но я довольно рано узнала, что количество Высших жнецов никогда не должно увеличиваться сверх избранных Анку, чтобы они не смогли объединиться и одолеть праотца. Семья, где был один Высший жнец, могла обзавестись лишь одним ребенком, если только первенец не умирал или от него официально не отказывались. Я не умерла, и все же у меня родился младший брат. Нетрудно понять, что произошло. Еще до того, как я окончила школу, Эмброуз, вероятно, отказал мне в праве наследовать и имущество, и место в Совете. На бумаге я считалась сиротой, которой милостиво позволили жить в его доме, потому что убить ребенка – слишком тяжкий грех. Долгое время я даже не знала, разрешат ли мне собирать души, но, поскольку население Лондона за последнее столетие стремительно выросло, что повлекло за собой рост смертности, даже Высшие жнецы поняли: отказываться от меня – прямое расточительство.

Рядом неподвижно застыл Нивен. Он пристально посмотрел на меня, но я покачала головой. Сейчас мне было не до Эмброуза, все силы уходили на то, чтобы удержать контроль в нескольких метрах от Кромвеля.

– Она забрала твоего сына, – произнес другой Советник. – Что прикажешь с этим делать, а, Эмброуз?

Вопрос был издевкой, обвинением, ведь, разумеется, никто из них ничего не мог поделать, кроме как ждать.

– Нивен вернется, – с абсолютной уверенностью ответил Эмброуз. – Он трус, у него даже от теней поджилки трясутся. Он понятия не имеет, каково жить наверху.

Нивен сильнее вцепился в ручку саквояжа, плотно сжав губы.

Несмотря на все усилия родителей закалить характер сына, он все еще видел в них самых могущественных людей в мире, будто их силами звезды на небе держались. Брат цеплялся за редкие похвалы и плакал от назиданий, а потом рыдал из-за родительских упреков, ведь жнецам не положено проявлять слабость. Сердце Нивена было мягким, как губка, и мне отчаянно захотелось свернуть шею Эмброузу, так непринужденно оскорбившему сына.

Прежде чем Кромвель успел ответить, двери в зал Совета распахнулись, и двое Высших жнецов втащили низшего, связанного по рукам и ногам толстой веревкой.

Нивен напрягся и бросил на меня панический взгляд, в его глазах замелькали лиловые и зеленые огоньки. Я прищурилась, всматриваясь в лицо схваченного жнеца, но не узнала его. Ему было не больше сотни лет.

Высшие жнецы подтащили пленника к Кромвелю и усадили на стул, приковав за лодыжки. Бедняга брыкался и пытался сползти, но получил удар по лицу и неподвижно застыл.

– Верховный советник, – сказал жнец, – мы нашли Грея Вестбрука, друга брата шинигами.

Как только Высший жнец назвал имя пленника, я поняла, почему Нивен так взбудоражился. Он упоминал Грея и раньше, но зря именовал того «другом». У нас не было друзей – понятно, из-за меня – по крайней мере, в общепринятом смысле слова. Никто не хотел водиться с шинигами, но некоторые жнецы, такие как Грей, сочувствовали брату и иногда ему помогали.

Нивен был слишком щепетилен, из-за чего постоянно отставал в жатве. Как-то Грей собрал несколько душ из списка Нивена, а взамен брат дал ему почитать мою книгу о Салемском процессе над ведьмами. Я говорила Нивену, что это плохая идея, но он был решительно настроен отблагодарить Грея.

У жнецов повсюду имелись глаза и уши. Конечно же, Высший бросил к ногам Грея томик, страницы раскрылись, и я увидела наклеенный экслибрис с моим именем, написанным кудрявым шрифтом в венке из плюща. Экслибрисы удерживали прочих собирателей от кражи моих книг, ведь вора затравили бы как дружка шинигами. Но теперь проблемы у Грея были посерьезнее, чем какие-то насмешки на школьном дворе.

– Он – друг сына Скарборо, – доложил Высший. – Уверяет, что получил книгу от него, а не от шинигами.

Кромвель подался вперед, сверля парнишку глазами.

– Скажи нам, куда ушла шинигами.

Грей попытался поклониться, но ему мешали привязанные к креслу руки. Вместо этого он просто повесил голову, со лба на мраморный пол закапал пот.

– Верховный советник, – дрожащим голосом сказал Грей, – я никогда не встречал шинигами. Я не знаю, где она.

– Но ты дружишь с ее братом! – прикрикнул Высший жнец, который приволок мальчишку в зал. – Выходит, должен знать, где они!

– Нет! – Грей покачал головой. – Мы не дружили, я просто его жалел.

Нивен промолчал, но неестественная неподвижность брата говорила красноречивее любых слов. Как всегда, никому не было до него дела.

Кромвель не шевельнулся. Взгляд его бледно-голубых глаз устремился на второго члена Верховного совета, и тот моментально вскочил, не дожидаясь указаний.

Грей замотал головой и отшатнулся, едва не опрокинув стул.

– Нет, нет, клянусь! Я понятия не имею! – закричал он, извиваясь в веревках.

Но Высший жнец, не колеблясь, шагнул вперед и положил руку на голову мальчишки.

За долю секунды кожа Грея стала дряблой и обвисшей, вокруг глаз появились морщины, а на руках, вцепившихся в подлокотники, вздулись вены. Его крик превратился из молодого вопля в жалобные причитания старика, позвоночник скрючился, парнишка сгорбился в кресле, боль длинной жизни пронзила его кости.

Нивен закрыл глаза и прижался лбом к прохладным камням тоннеля, пытаясь дышать ровно. Я погладила его по спине. Порой Нивен угадывал мои мысли без слов, и я надеялась, что и на сей раз он меня поймет. Верила, брат осознает: виной всему я и мои ошибки, а он здесь ни при чем. Нивен отвернулся, но я заставила себя смотреть, а не остановить время и трусливо сбежать.

Три низших жнеца, один из которых связан, не могли противостоять Верховному совету. Если мы захотим помочь Грею, то и сами погибнем. Вдобавок, я не настолько близко знала пленника, чтобы идти ради него на подобную жертву. Нивен очень боялся и слишком любил меня, чтобы предпринять хоть что-то, а мне отдавать жизнь за незнакомца мешал эгоизм. Но я не отведу глаз от Грея Вестбрука, притворяясь, будто мы здесь ни при чем.

Наконец Высший жнец убрал руку.

– Повторяю вопрос, – Кромвель навис над Греем, который теперь выглядел его ровесником. – Куда отправилась шинигами?

Грей закрыл глаза, шепча молитву на языке смерти, слезы текли неровными дорожками по морщинистой коже к подбородку.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Честное слово, не знаю.

Высший жнец повернулся к Кромвелю, руки палача тряслись, а глаза умоляли продолжить пытку, но Верховный советник только вздохнул.

– Он ничего не знает, – сказал Кромвель. – Мы теряем время, пока шинигами убегает. Отпустите его.

Высший жнец, стерегущий Грея, нахмурился, но наклонился и расстегнул кандалы на его лодыжках и запястьях. Тот упал вперед, застонав от удара о мраморный пол. Прежде чем Кромвель успел отдать очередной приказ, Грей поднялся на ноги и, прихрамывая, вышел из комнаты, проталкиваясь мимо Высших жнецов. Те сочувственно наблюдали, как он выходит за дверь и скрывается в темных коридорах.

– Пора принимать более радикальные меры, – сказал Кромвель и повернулся к помощнику.

Тот поднес массивную книгу в кожаном переплете с золотым тиснением, тяжело опустил ее на стол Кромвеля, низко поклонился и отошел в сторону.

Я видела эту книгу лишь однажды, в сотый день рождения, когда начертала свое имя на ее бесконечных страницах и получила часы. Это был реестр Анку – книга, в которой расписывались все новые жнецы, чтобы заключить контракт с Отцом.

Смерть, что создала и направляла нас, была непостоянной и вечно голодной. Порожденные ею существа либо служили ей, либо она их пожирала. Оставляя свои имена в книге Анку и приступая к обязанностям жнецов, мы соглашались выполнять работу, которую требовала от нас смерть, в обмен на ее покровительство, долгую жизнь и силу большую, чем у любого человека. Подобным образом люди кормили огонь в очагах, поддерживали его горение ради тепла и света. Но пламя остается в очаге только по своему желанию, если не может поглотить ничего иного поблизости. Огонь не имеет ни формы, ни границ, он способен уничтожить целые города, если его не остановить. Смерть была бесконечна, как пламя, и мы носили ее в себе. Контракт – это наше соглашение с Анку, которое сдерживает небытие.

Пока Кромвель переворачивал страницы, я выглядывала сквозь прутья решетки и читала имена, написанные на древней бумаге очень темными синими чернилами.

Беовульф Хейл

Эверли Ланкастер

Синн Черчилль

Рейн Скарборо

Верховный cоветник обмакнул перо в вязкие черные чернила и провел четкую линию через мое имя. Я затаила дыхание, наблюдая, как буквы из темно-синих превращаются в бледно-серые, а затем исчезают. Что произойдет теперь, когда я буду свободна? Может, дух Анку спустится и укажет Совету на мое убежище? Или огромные невидимые руки притащат меня к самому Отцу, чтобы тот разрубил отступницу на части косой?

– Вот так, – подытожил Кромвель. – Теперь договор шинигами с нами разорван. Смерть найдет ее.

Я хмуро взглянула на Нивена, но брат так и не открыл глаза. Что имел в виду Кромвель? Смерти не надо меня искать, ведь она всегда рядом, в моей крови и костях. Я создана из смерти.

– А мальчишка? – спросил другой Советник.

– Он вернется, – ответил Эмброуз.

– Когда разыщем девчонку, – продолжил Верховный, резко поворачиваясь к Эмброузу, – сам отведешь ее к Анку.

Отец положил руки на сердце, поклонился Кромвелю и на языке смерти пообещал:

– Да, жнец.

Глава 4

Мы выбрались на кладбище прямо перед рассветом. Кролики и птицы скрылись, а метель затаила дыхание, будто даже снежинки боялись упасть на землю в этот темный час.

Я вернула решетку и кирпичи в устье тоннеля, запечатав зияющий провал, что вел обратно к дому смерти. Мы были достаточно далеко от двери, жнецы вряд ли крутились поблизости, но я не хотела задерживаться и проверять догадки. Бледный как бумага Нивен подхватил Оливера, сунул под пальто и уставился на яркий свет восходящего солнца, пробивающийся сквозь тонкие ветви деревьев.

– Не думай о нем, – сказала я, потому что чувства Нивена слишком легко угадывались.

– Но Грей…

– Ты ничем не мог помочь. Если бы мы попытались остановить Советников, то сами бы погибли.

На глазах Нивена выступили слезы, но он кивнул и отвернулся. Хотелось бы мне взять все на себя. В отличие от брата, я умела замечательно прятать чувство вины глубоко внутри и притворяться, что его вовсе нет, по крайней мере, пока не засыпала и не вспоминала во сне о длинном списке своих грехов, ждущих искупления.

Как только я вернула на место последний кирпич и подняла сумку, между деревьями мелькнуло что-то черное.

За нами наблюдал церковный грим.

На расстоянии его можно было спутать с обычным псом, но чем ближе он подходил, тем более уродливым выглядел: мягкая угольная шерсть оказалась шипами, золотистые глаза приобрели болезненно-желтый оттенок, а кривые голени напомнили мускулистые человеческие икры.

Предупреждающий рык сотряс тело грима, расколов разделяющий нас тонкий ледяной покров и вздыбив мертвую зимнюю траву.

Церковные гримы были призваны защищать прихожан Лондона, и все бы шло хорошо и прекрасно, да только они считали жнецов самой большой угрозой из всех возможных. Не обращая внимания на то, что смерть была необходима и технически не наших рук дело, чудовища все равно пытались нас уничтожить.

Грим крутанулся и исчез в сумерках.

– Держи часы наготове, – сказала я, – он вернется.

Нивен выудил из кармана хронометр, потревожив Оливера, который недовольно заерзал. Брат крепко сжал часы в кулаке, приготовившись остановить время, как только грим выпрыгнет из мрака.

Мы пошли по тропинке к главным воротам, мимо надгробий в форме кельтских крестов и бетонных ангелов, тоскливо взирающих на землю. Мне еще не доводилось бродить по кладбищу при мягком свете первых лучей, когда ясно видны каменные глаза застывших истуканов и высеченные навечно в мраморе имена душ, которые я забрала, – вопиющее обвинение, ночью скрытое одеялом тьмы.

Но более ясности утра меня тревожило ощущение погони. Я не видела грима, но чувствовала его по трепетанию деревьев и колебаниям теней.

Мы взобрались на невысокий холм, и впереди замаячили главные ворота кладбища. Нивен старался шагать уверенно, подражая Высшим жнецам, но глаза его переливались ярмарочными огнями, выдавая страх.

Кот недовольно мяукнул и оскалился.

– Оливер? – Нивен прижал животное покрепче.

Кот зашипел и попытался залезть по Нивену наверх, как по дереву, вцепившись передними когтями в губы брата.

– Ой! Оливер, перестань!

Кот оттолкнулся от Нивена в отчаянной попытке убежать и приземлился мне на плечо, цепляясь когтями за плащ и царапая задними лапами шею.

– Нивен, сними с меня своего чертова кота! – заорала я, роняя сумку, с трудом оторвала от себя животное и бросила на землю.

Воздух справа засвистел, словно от взмаха меча, грим вонзил зубы в позвоночник кота и громко хрустнул. Возможно, по своей сути гримы были тупыми собаками, но в то же время существ быстрее я никогда не видела.

– Оливер! – вскрикнул Нивен и метнулся к гриму, который отшвырнул кота и зачавкал костями, капая кровью.

Пес проделал бы то же самое с Нивеном, хотя не мог убить его, лишь покалечить.

Пытаясь отбить кота, я уронила часы куда-то в грязь. Цепочка все еще крепилась к одежде, но у меня не было даже секунды, чтобы дотянуться до чудодейственного хронометра. Вместо этого, когда грим крутанулся и понесся к нам, отталкиваясь от земли волосатыми человеческими ногами, я бросилась к Нивену.

Зубы чудовища вонзились в мою правую руку, я упала на Нивена, повалив брата головой в грязь, и ударилась спиной о его хребет. Боль, притупленная адреналином, пришла с запозданием, но была острой и обжигающей. Зубы разорвали сухожилия на моем запястье и погрузились в кость, так что я не могла пошевелить пальцами.

Онемевшей холодной рукой я нащупала серебряную цепочку, сжала толстые металлические звенья и сильно дернула, подбросив часы в воздух.

Глаза грима в лунном свете загорелись золотом и серебром, его пасть распахнулась, роняя длинные сгустки желтой слюны, и он наконец отпустил меня. В тот же момент я почувствовала боль в руке, кипящая кровь выплеснулась на холодную кожу, сухожилия взвыли и скрутились, как черви в глубине плоти, пытаясь вернуться на место.

Грим открыл пасть, чтобы поймать мои часы, но, прежде чем он щелкнул зубами, я выхватила хронометр из воздуха левой рукой.

Окружающие звуки смолкли, а пес застыл всего в нескольких сантиметрах от моего лица, широко разинув пасть и выставив напоказ три ряда страшных зубов и острый язык.

Я потянулась к Нивену, чтобы разморозить, но брат уже выкатился из-под меня, тяжело дыша и нащупывая собственные часы. Когда я поднялась, правая рука запульсировала и повисла мертвым грузом. Я пнула грима в бок. Зверь опрокинулся навзничь, широко расставив ноги.

– Оливер! – закричал Нивен ломающимся голосом и упал на колени рядом с останками кота. Потянулся погладить животное, но рука задрожала, а глаза налились слезами при виде расплывшейся по земле крови.

– Не смотри! – попросила я, пытаясь перевести дыхание.

Нивен повернулся и проследил за стекающими по моей руке алыми струйками, взгляд его вспыхнул синевой.

– Рэн! – вскрикнул он, подполз ко мне и задрал рукав.

– Все в порядке, – сказала я, даже не взглянув на рану. Боль утихала. Кровь пропитала белый рукав моей сорочки, но следы от зубов уже уменьшались, заживали. Гримы, пусть и быстрые, все равно были низшими существами. Они не могли нанести серьезный урон. К счастью, темный плащ мог скрыть пятна крови.

– Прости меня, Рэн. – Нивен сжал мой рукав. – Я не смог тебе помочь.

– Ты очень помогаешь. – Я обрезала перочинным ножиком обрывки промокшей ткани. Брат даже не понимал, как он мне нужен. – Кроме того, уже все в порядке. Мы целы.

– Извини, – повторил Нивен и снова взглянул на пожеванные останки кота, что лежали в паре метров от нас. Брат судорожно вздохнул, решительно отвернулся и подхватил саквояж.

– Нивен, постой.

– Отец сказал…

– Стоп! – повысила я голос и обхватила ладонями перепуганное лицо брата, пачкая кровью его щеку. Как же я ненавидела в этот момент Эмброуза за то, что довел Нивена до такого состояния. «Он трус, у него даже от теней поджилки трясутся», – сказал отец, словно Нивен и без того не понимал, что родители о нем невысокого мнения.

Для меня мнение Эмброуза давно не имело значения, но Нивен жаждал одобрения отца.

– Ты очень-очень помогаешь, – повторила я, пристально глядя в печальные голубые глаза брата, чтобы он поверил. Нивен сглотнул и кивнул, как только я убрала руки. Я вытерла кровь с его щеки чистым рукавом.

– Нам надо добраться до лондонских доков.

Нивен снова кивнул, отряхивая грязь с колен. Закрывая ворота кладбища и шагая к городу, он ни разу не оглянулся.

Мы ненадолго остановили время, чтобы украсть одежду у молодой пары. Я забрала сшитую вручную шаль и грязный белый чепец, под которым и спрятала свои коротко остриженные волосы. Мы не взяли лохмотья – в конце концов, нищие не могли позволить себе билет, – но нам нужно было притвориться достаточно бедными, чтобы смешаться с пассажирами третьего класса и скрыть среди множества людей меняющие цвет глаза брата и мои азиатские черты лица. Нивен отобрал у мужчины тяжелое коричневое пальто и серую кепку, и мы поспешили к докам.

Избежать оплаты за проезд было проще простого: мы остановили время настолько, чтобы проскользнуть мимо контролеров, и без особых задержек сели на корабль, стремительно несущийся в сторону Франции, прочь от всего привычного.

Нивен удивленно таращился на удаляющуюся береговую линию, не обращая внимания на снующих мимо по палубе людей.

Морской воздух казался свежим и чистым. Мне стало легче от мысли, что Айви, Эмброуз и весь Лондон отныне станут лишь воспоминаниями.

Но я не могла выбросить из памяти свое имя в книге Анку, ныне перечеркнутое тонкой линией. И слышала охрипший старческий голос Кромвеля так отчетливо, словно он, сцепив пальцы, стоял рядом со мной и шептал на ухо: «Смерть тебя найдет».

Мы спустились в третий класс – тусклое и тесное подбрюшье корабля, где нам в течение нескольких часов предстояло притворяться людьми. Несмотря на холодное начало января, воздух на нижней палубе кипел от тепла огромного количества тел. Не было ни одного иллюминатора, чтобы впустить свет или глоток океанского воздуха в удушливую деревянную клетку. Волны раскачивали пол, сталкивая нас с другими пассажирами, локти упирались в животы, а ноги наступали на ноги.

Возможно, из-за освобождения от контракта человеческий мир при дневном свете выглядел мягким и нереальным, как прекрасное наваждение, которое вот-вот исчезнет и оставит меня одну в каменно-холодном подземелье. Я чувствовала себя свободной, лишь вес одежды и саквояжа в правой руке удерживали мои ноги на земле.

Я постоянно оглядывалась через плечо, точно так же, как обычно беспокойно ворочалась в постели долгими утрами, которые перетекали в вечера, когда сон не шел. Корабль в море – это клетка, и если Высшие жнецы настигнут меня, бежать будет некуда.

«Если бы они знали, где ты, ты не стояла бы сейчас здесь, думая о них», – твердила я себе. Но это было не совсем так. Высшим жнецам ни к чему тянуть время, но они вполне могли воспользоваться шансом и полюбоваться на мои мучения. В памяти всплыли ножницы Айви, и я непроизвольно потерла глаз, но тут же затолкала выбившиеся волосы обратно под чепец и попыталась притвориться очень маленькой и жалкой.

Я редко обращала внимание на мимику и жестикуляцию людей и теперь сомневалась, правильно ли им подражаю. Обычно я почти не прикасалась к смертным, разве что разжимала им челюсти во время сборов. Внезапно очутившись в толпе, среди месива рук и тел, я обнаружила, как странно тепла их кожа. Жар человеческой крови обжигал даже через одежду. Тела жнецов всегда холодные. Я попыталась прильнуть ближе к Нивену, опасаясь, что мое ледяное прикосновение может испугать кого-нибудь и вызвать панику.

– Ты как? – спросил брат.

– Нормально.

В меня врезался мужчина, толкнув на Нивена, и я вся сжалась. К счастью, брат был выше и крепко стоял на ногах, однако на нас обратили внимание. Особенно на Нивена, который осматривал комнату, подобно прожектору маяка.

– Хватит таращиться по сторонам, – шепнула я, надвигая ему шляпу на нос. – Твой рост и так бросается в глаза.

– Я наблюдаю! – ответил Нивен, поправляя свой головной убор. – А если за нами следят?

– А как же! – парировала я, снова нахлобучивая ему шляпу на самые уши, чтобы спрятать светлые, почти белые волосы. – И что же они видят? Пацана с меняющими цвет глазами, который пялится вокруг, как рыба из аквариума. Опусти голову.

– У меня все еще голубые глаза, – прошептал Нивен, но послушно уставился в пол. – Самый обычный человеческий цвет.

– Темно-синие. Сделай чуть посветлее.

Нивен на мгновение прищурился, а когда снова моргнул, его глаза стали ближе к сапфировым. Все равно слишком яркие, но вполне нормальные, по крайней мере, пока он держал себя в руках.

Я осмотрела каюту и заметила напротив, возле двери с надписью «Пассажирам вход воспрещен», темный угол прямо под большим вентиляционным отверстием. Идеальное укрытие, если удастся туда протиснуться мимо всех пассажиров.

Я схватила Нивена за руку и пихнула в ту сторону.

– Рэн…

– Чш-ш! – Я остановилась и ткнула его локтем в грудь, да так, что он поперхнулся и закашлялся. – Не называй меня по имени!

Слух жнецов был идеален. Мы улавливали звон снежинок, падающих на оконные стекла, шорох побегов травы, пробивающихся сквозь почву, шелест закрывающихся век и последние глухие удары останавливающегося сердца. Прошептать слово в другом конце комнаты было все равно что крикнуть мне прямо в ухо. Высший жнец с легкостью расслышит мое имя в гуле человеческих голосов.

Мы начали пробираться мимо людей, опустив головы и стараясь выглядеть максимально неприметно. Мне хотелось, чтобы Нивен шел впереди и прокладывал путь, но поменяться с ним местами не получалось. Пусть люди слабы и я могла раздвинуть человеческое море одной рукой, да только толкать взрослых мужчин через всю комнату – не лучший способ остаться незамеченными.

Я врезалась в широкую грудь мужчины средних лет, поцарапав лицо о бронзовые пуговицы пальто. Обойти здоровяка я не могла: путь преграждали с одной стороны дети, с другой – женщина постарше.

– Прошу прощения, – сказала я.

Мужчина не сдвинулся с места. Он взглянул на меня сверху вниз, его длинный нос отбрасывал тень, словно гномон солнечных часов. Рядом стояла женщина с таким же кислым лицом, покрытым тонким слоем белой пудры. У мужчины были жемчужно-голубые глаза, а у женщины – туманно-зеленые, и те и другие из спектра жнецов.

«Нас обнаружили, – подумала я, ощущая, как дрожат колени. – Сейчас закуют в цепи и потащат по морскому дну назад в Англию».

Но тут толпа толкнула меня вперед, я прижалась к теплой груди мужчины и с облегчением выдохнула. Даже Высшие жнецы не могли менять температуру крови. Глаза этих людей не переливались разными цветами, а из карманов не свисали часовые цепочки. Передо мной стоял человек. Я расслабилась и оперлась на Нивена. Смерть еще не нашла меня.

Я посмотрела на детей слева, старуху справа и решила проскользнуть между этой парочкой, пока Нивен извинялся на английском и французском.

– Шлюха, – пробормотал мужчина, пока я протискивалась мимо него. Может, простой человек и не расслышал бы, но мое ухо различало каждый звук. – Мало нам продажных китаянок в Попларе[4].

Я уже хотела обернуться и разбить наглецу нос, но Нивен подтолкнул меня вперед, а толпа потянула нас дальше.

Я сжала зубы и стала агрессивно проталкиваться через комнату, пока мы не добрались до угла. Я забралась вглубь, с ужасом обнаружив, что там не так темно, как мне казалось. Нивен наконец догнал меня и встал рядом, позволяя затащить себя подальше во мрак. Скрыться полностью нам бы не удалось – здесь было достаточно светло, и кто-то непременно засек бы наше исчезновение, – но, по крайней мере, я попыталась сделать нас менее заметными.

В сумраке я понемногу осмелилась расслабить плечи. Тьма означала безопасность. Я так редко ощущала себя незаметной.

Возле нас стояло всего двое людей: старик, что читал книгу на французском, и молодой человек, сжимающий букет роз. Я прислонилась к стене и закрыла глаза.

– Во Франции все будет точно так же, – выдохнула я на ухо Нивену. Паром теперь казался не дорогой к свободе, а еще одним звеном сковывающей цепи. – Куда я ни пойду, ничего не поменяется.

Нивен покачал головой и прижался ближе. Холод его костей проникал в мое тело, успокаивая среди окружающей беспорядочной жары.

– Мы сможем все изменить, – утешил Нивен.

– Но как? – Я скрестила руки на груди.

– Думаю, везде есть хорошие люди. Попадались мне такие во время жа…

Я стукнула его локтем под ребра.

– …жаркой работы, – закончил Нивен, потирая бок. – Думаю, что люди, ну, не такие, как мы, не очень-то придерживаются традиций.

– С чего бы?

– Они живут всего-то полсотни лет. И старые идеи умирают вместе с ними. Это нам сложно изменить мышление.

– Надеюсь, тебя никто не услышал.

Я отвернулась, чтобы не отвечать. Питать надежды было опасно. Своей жалобой я лишь констатировала факт, а не призывала брата убедить меня поверить в лучшее.

– За пределами Англии нас никто не знает, – продолжил Нивен. – Можем притворяться кем угодно. Например, студентами…

– Студентами могут быть только мужчины.

– Ой, – запнулся Нивен. – Ну ладно, тогда устроимся на работу. Что скажешь насчет библиотекарей?

Я фыркнула.

– Кто же возьмет на работу женщину, тем более японку?

– Хорошо, и каков твой гениальный план? – вздохнул Нивен.

Я удивленно уставилась на него.

– Выжить. Мы не на каникулах, братец.

– Какая-то ты агрессивная, – выдал Нивен, откидываясь на стену.

– Пытаюсь бороться с жестокой реальностью.

– Рэн, да я же просто хочу… – Нивен покачал головой и опустил глаза. – Ладно, забудь.

Я откинулась на деревянные панели и уставилась в потрескавшийся белый потолок. Нивен хотел помочь, но он не понимал и, вероятно, никогда не сможет понять. Я прислонилась к стене и свернулась в тени, жалея, что сорвалась на брата. Так легко было казаться храброй и спокойной, когда брату приходилось бояться лишь темноты, церковных гримов и историй о привидениях. И гораздо труднее стало сейчас, под угрозой собственной смерти. В конце концов, Нивена не казнят, если поймают. А вот меня Эмброуз доставит в Верховный совет в кандалах и будет на коленях умолять о спасении жизни сына. Затем Анку вскроет мою грудную клетку, как сундук с сокровищами, вырвет душу и швырнет в пустоту небытия. Каждый раз, когда я представляла себе эту сцену, мне казалось, я взрываюсь белым светом и разлетаюсь осколками стекла, как тот уличный фонарь, с которого все началось.

– Цветок, мадам?

Я повернулась к мужчине слева, тот выдернул из своего букета бледную розу и подал мне. Мне страшно захотелось натянуть на себя тень, подобно человеческому ребенку, который прячется под одеялом от чудовищ. Люди никогда не смотрели на меня без страха, никогда не улыбались и не дарили цветов.

– Я ничего такого не имею в виду, – быстро продолжил юноша, неправильно истолковав мое замешательство, – но вы выглядите так, будто вам непременно нужен цветок.

Я посмотрела на слегка увядшую розу и подняла взгляд, встретившись с серьезными карими глазами незнакомца. Мне не очень хотелось брать подарок от смертного, но я решила, что отказываться в такой ситуации странно, не по-человечески. Я осторожно взяла стебелек.

– Спасибо. – Я старалась, чтобы мой голос звучал искренне, но слова с трудом протискивались через горло. Я отвернулась, прекращая разговор.

– Видишь? – прошептал Нивен. – Не все люди одинаковые!

– Наверное.

Я поднесла цветок к лицу. Запах вызвал яркое воспоминание о весеннем кладбище. Неужели Лондон будет преследовать меня повсюду до конца жизни, прячась в ароматах и растениях, чтобы напомнить: свобода может закончиться в любой момент?

Когда я опустила цветок, тот был мертв.

Лепестки засохли и потемнели, листья увяли и свернулись. Головка цветка с сухим треском согнулась и упала на пол, где его раздавил чей-то кожаный ботинок.

Я нахмурилась, рассматривая хрупкий стебель. Еще минуту назад он не был таким увядшим, верно? Что за диковинный цветок подарил мне этот человек?

Не успела я хорошенько обдумать произошедшее, как в отделение третьего класса протиснулся мужчина с очень светлыми волосами.

На нем был фрак на два размера больше и развязанный галстук – одежда не только слишком дорогая для пассажира третьего класса, но и явно с чужого плеча. Лицо его отличалось болезненной бледностью, как у работников ночной смены, и выражало крайнюю брезгливость, – будто этому незнакомцу поручили чистить общественные туалеты. Мужчина осмотрел комнату, и его радужные оболочки потемнели от светло-голубого до густого синего.

Я рухнула на пол, увлекая за собой Нивена, и закрыла ему рот рукой, чтобы он не начал задавать вопросы. Брат удивленно булькнул, но замер неподвижно, как только увидел мое лицо.

Я, конечно, ожидала, что жнецы будут высматривать нас изо всех сил, но, похоже, недооценила время, необходимое для полного обыска Лондона. Даже если заставить каждого жнеца непрерывно выглядывать меня в столице, сколько дней или недель потребуется, чтобы тщательно осмотреть каждый уголок, каждый подвал и чердак, каждый дом, магазин и церковь? Конечно, большинство жнецов не захотели бы сокращать срок своей жизни, замораживая время для поисков беглецов. Может, кто-то вроде Айви и старался бы, но сейчас в трюм ворвался совсем молодой жнец, разбуженный не в свою смену, скорее замученный, чем жаждущий мести. Пока он нас не видит, все в порядке. Вот только, похоже, третий класс больше не был надежным укрытием.

Я бросила сумку и навесила плотную тень над запасным выходом. Держась спиной к жнецу, открыла проем и проскользнула наружу. Нивен последовал за мной, тихо закрыв дверь.

Мы вышли в тусклый коридор, испещренный трубами, иллюминаторами и десятками табличек «Вход пассажирам воспрещен», на которые я не обратила внимания. Я закрыла запасной выход, отщелкнула ручку и бросила ее на пол.

– Эй! – крикнул появившийся из-за угла член экипажа. – Что вы здесь делаете?

Я схватила саквояж Нивена и швырнула матросу в лицо. От удара тот врезался в стену, сполз на пол и застыл.

– Рэн! – ахнул Нивен, поднимая сумку. – Не смей бить людей моими вещами!

– С ним все в порядке! Я не попала ни в нос, ни в зубы.

– Ты ударила его по голове!

– Кости заживают быстрее хрящей.

Нивен придушенно застонал, но прекратил спор, убедившись, что матрос дышит.

– И что теперь? – спросил брат, прижимая саквояж к груди, словно твердую прямоугольную подушку.

Конечно, он ожидал, что у меня есть план, будто я всю жизнь разрабатывала стратегии побега, а не учила языки и читала стихи.

Мы не могли больше оставаться на пароме. Даже если жнец на борту измотан и недоволен, ему не нужно ловить нас, чтобы победить, достаточно только увидеть. В тот же миг все будет кончено. Я бы не стала рассчитывать на вероятную усталость жнеца. Бить его тоже было плохой идеей, ведь драться среди такого количества людей практически невозможно.

Я посмотрела в иллюминатор на бесконечное серое море, бьющееся о борт.

– Туда, – указала я.

Глаза Нивена расширились.

– Ты не хочешь доплыть до Франции?

– Ну, я не хочу, чтобы меня порубил на куски Высший жнец.

Вспышка цветов в глазах Нивена красноречиво поведала, что он думает о моем плане, но выбора не было.

– Давай, – позвала я и взяла брата за руку, надеясь подбодрить его, при этом не выдавая звенящую во всем теле подгоняющую панику. – Большинство акул в канале безвредны.

– Значит, вот так, по твоему мнению, выглядит ободрение? – Нивен вздрогнул, но позволил увлечь себя по коридору.

Мы поспешили по мокрой лестнице на следующий уровень, где из дверного проема лился солнечный свет. Я заморозила небольшой участок верхней палубы прямо перед тем, как выйти наружу, чтобы никто из людей не увидел наш прыжок в море. В следующее мгновение я схватила Нивена и вскарабкалась на борт, не давая себе шанс передумать. Я уже ступила вперед и начала падать, но тут поняла, что Нивен замер от страха, глядя вниз на черную воду. Было слишком поздно его уговаривать, а из моря я уже не смогу залезть обратно и помочь брату.

«Прости, Нивен», – подумала я, отпустила часы, схватила его за полу пальто и увлекла за собой.

Когда мы рухнули в воду, показалось, что меня похоронили заживо: пронизывающий холод замерзшей грязи, скопившейся в двух метрах внизу, ни воздуха, ни света – только окружающая промозглая стужа. Ни вода, ни стужа не могли меня убить, но вот заморозить кости до хрупкого льда и наполнить легкие соленой водой – запросто.

Я погружалась все глубже и глубже, чтобы нас не заметили с парома, Нивен следовал за мной. Бледное солнце бросало ленты света сквозь черные воды, а впереди, словно огромное белое морское чудовище, высился борт парома. Приглушенные звуки океанских глубин соперничали с абсолютной тишиной остановившегося времени. Пожалуй, именно так души парят в эфире после того, как извлечены, но до того, как отправиться за грань, – плывут в туманном мире, который разворачивается впереди в замедленной съемке. Руки и ноги постепенно замерзали, так что уже почти не ощущались, а далекий свет над головой казался просто недосягаемым.

Соль щипала глаза и туманила зрение, но я все равно не зажмуривалась, высматривая признаки того, что за нами следят. Люди, вероятно, видели, как плыл Нивен, или, по крайней мере, слышали всплеск.

Когда солнечный свет отразился в волнах над головой, мое внимание привлек серебристый блеск. Только это и предупредило об опасности. Вся тяжесть мира сдавила горло, и сразу что-то потащило меня к поверхности. Нивен неподвижно висел подо мной, а рыбы вокруг застыли, словно галактика странных звезд.

Жнец, должно быть, заморозил время и пробудил меня, коснувшись рукой шеи.

Когда мы вынырнули на поверхность, единственным звуком в замерзшем море были мои бешеные удары ног и плеск воды. Жнец оттаскивал меня все дальше от Нивена, его серебряный плащ развевался вокруг нас. В левой руке он держал свои часы, а правой прижимал меня к себе за шею.

Я выхватила из рукава нож и ударила жнеца, но он был крепок, как стальной трос, и продолжал сдавливать мое горло. Я пиналась, царапалась, била его локтями по ребрам, но ничего не помогало – он только усиливал хватку, мое зрение туманилось, а пальцы немели.

Я до крови прикусила язык, отчаянно стараясь не потерять сознание. Все тело кричало, будто прикосновения жнеца жгли огнем. Он собирался бросить меня к ногам Анку и смеяться, вскрывая ребро за ребром, разрывая душу на клочки перед другими Высшими жнецами. Я стиснула зубы и боролась, как борются умирающие, без плана и сноровки, ведомые только бездумным отчаянием во что бы то ни стало обогнать смерть.

Но, как всегда, это ничего не изменило. Неужели я действительно закончу дни вот так? Успею урвать лишь два столетия, печальных, коротких и бессмысленных? У меня только появилась надежда на лучшую жизнь, как меня утащили вниз.

Я покосилась на горизонт, туда, где должна находиться Франция. Жнец душил меня, тащил и тряс так сильно, что соленая вода наполняла мой рот и щипала глаза, но я не могла отвести взгляд. Я тянулась к краю горизонта, цепляясь за воду, словно хотела ухватиться за океан и удержать себя.

«Я не хочу обратно!» – кричало мое сознание, но легким не хватало воздуха.

От одной мысли о Лондоне мороз шел по коже, я коченела, будто труп. Я провела в столице Англии всю жизнь, но домом мне Лондон так и не стал.

На ум пришли изображения Японии, лежащие в сумке на пароме, который уплывал все дальше и дальше. Горы, укрытые пышно цветущей сакурой, дворцы, напоминающие многоярусные торты, бамбуковые леса и расшитые кимоно. Где-то на этих фотографиях был мой дом, там жили люди, похожие на меня и готовые признать своей.

Какое право имели жнецы отнимать это, наказывать по своим законам ту, кого даже не считали полноценной собирательницей? Я не умру от рук собирателя, пока моя нога не ступит на японский берег!

Жнец продолжал меня душить, но тут мой взгляд упал на черные воды, сверкавшие серебром чуть ниже поверхности.

Вместо того чтобы попытаться расцарапать похитителю лицо или вонзить нож в глаз, я опустила руки, схватила его одежду и разрезала на длинные полосы.

– Все время промахиваешься, – фыркнул жнец. – Не верится, что жалкая полукровка ухитрилась завалить Айви. Ты даже порезать меня не можешь.

«Мне и не надо, – подумала я, сжимая зубы. – Я одолею тебя, не касаясь».

А затем схватила и дернула цепочку его часов.

Мокрый металл выскользнул из пальцев и погрузился в воду. Хронометр должна была удержать прикрепленная к карману клипса. Но я прорезала дыру в плаще жнеца.

Тяжесть золота и стекла увлекла часы прямо на дно океана.

Высший мгновенно с изумленным вздохом отпустил меня и нырнул за самым ценным своим сокровищем. Я закашлялась и схватилась за горло, океан внезапно ожил, и волны ударили меня по лицу. Я едва держалась на плаву, но протянула руку вниз и напустила на море вокруг жнеца облака тьмы, такие густые, что даже у поверхности прозрачная вода выглядела как ночные глубины. Это ненадолго отвлечет его, и мы успеем спастись.

Нивен заметил мое внезапное исчезновение и поплыл следом, держа очки в руке.

– Что случилось? – крикнул он. – Здесь жнецы?

– Только один – нырнул за своими часами. – Мой голос звучал хрипло, каждое слово давалось с трудом. – Бежим, пока не настиг.

Нивен развернулся и посмотрел на паром. Тот плыл довольно медленно, но с момента прыжка удалился на значительное расстояние. Даже с нашей нечеловеческой силой догнать его не удастся.

«Прости», – подумала я.

Нивен вздрогнул и погреб за паромом. Я никогда не умела извиняться перед ним вслух – слишком часто пришлось бы просить прощения. За то, что утянула его в холодную воду. За то, что взяла с собой. За то, что родилась его сестрой и испортила ему жизнь.

Почти бесконечность мы гребли к берегу, укрытые одеялом теней. Само по себе плавание не могло утомить нас, поэтому проходящие часы не имели большого значения. В какой-то степени мне даже понравилась такая изоляция, когда во все стороны тянулось только серое небо и темный океан. Мы не разговаривали до конца пути, так как губы онемели от холода.

До Франции мы добрались поздней ночью, темнота скрыла наше прибытие на скалистый берег. Я поиграла со временем, чтобы раздобыть несколько франков у прохожих, а затем направилась к двери ближайшего отеля. Шлепнула деньги на стол и поспорила с консьержем, который упорно делал вид, что не понимает мой французский, но каким-то образом прекрасно изъяснялся с Нивеном, хотя акцент брата был еще хуже. Когда мы, промокшие насквозь, добрались до номера, показалось, что прошли годы.

Как только дверь комнаты захлопнулась, Нивен рухнул на пол под окном и кивнул на ванную.

– Давай, – скомандовал он охрипшим голосом.

– Нивен?

Брат поднял опустошенные глаза. От усталости его лицо осунулось, очки помутнели от соленой воды.

– Я не… – Я сжала губы, онемевшие от многочасового пребывания в холодном море. Наше путешествие только началось, а я уже чуть не погибла и заставила Нивена плыть в ледяной воде. Думаю, брат осознал всю тяжесть испытания и пожалел, что пошел со мной, хотя никогда не сказал бы этого вслух. Он заслуживал гораздо большего, чем мое общество. – Я не думала, что…

Но Нивен покачал головой, прерывая меня, и махнул рукой, будто развеивая слова в воздухе. Он всегда знал, что я хочу сказать.

– Все худшее позади, – сказал брат с мягкой неестественной улыбкой и снова указал на ванную. – Но я насквозь промок, так что давай.

Не проронив ни слова, я пошла в ванную, захлопнув за собой дверь. Включила воду и газовую колонку, затем сняла мокрую одежду и выжала ее над раковиной.

Потом залезла в купальню и принялась растирать мыло сначала по волосам, а затем по каждому сантиметру тела. Я подумала о жнеце, о его руке на горле и стала тереть сильнее, пока брусок не выскользнул из пальцев. Теперь, когда кожа больше не пахла солью, у меня возникла внезапная потребность оказаться как можно дальше от воды.

Я чуть не упала в ванне, но вцепилась в бортик и вытерлась дрожащими руками. В зеркале отражались кандзи, начертанные на моей спине между лопатками: 蓮. Недавно остриженные волосы их больше не закрывали.

Имя было единственным, что дала мне мать. По словам Эмброуза, все шинигами рождаются с именами, выведенными на позвоночнике черной тушью, которая никогда не смоется. Интересно, кем бы я стала, если бы выросла в Японии как Рэн, а не Рейн, полюбил ли бы меня кто-нибудь, пришлось ли бы мне бежать и тащить за собой бедного брата.

Я попыталась дотянуться до татуировки, но безуспешно. Как и все японское, она была недосягаема.

Я снова вспомнила, как Высший жнец тащил меня по воде, а я тянулась к горизонту. На краткий миг мне показалось: все, конец. Я часто видела это ощущение в глазах людей, чьи души собирала, и знала: именно в последнюю минуту понимаешь, что важно, ведь смерть нивелирует всю удобную и утешительную ложь, какую ты себе твердил. Чего я хотела в тот момент – это добраться до места, которое могло бы стать моим домом.

– Нивен, – прошептала я, зная, что брат услышит даже сквозь закрытую дверь.

– У тебя там все в порядке? – спросил он надтреснутым и усталым голосом.

Я взяла с полки полотенце, завернулась и вышла.

Нивен сидел в луже на полу, даже не сняв мокрую одежду, и сжимал в руке очки. Я опустилась перед ним на колени.

– Мне надо в Японию, – сказала я. Впервые за всю жизнь я высказала вслух свою мечту. – Японских шинигами не испугает моя власть над светом, они не жнецы. Я отыщу маму и стану жить там с ней и другими шинигами.

Нивен потер правый глаз и ничего не ответил. Он уронил руку прямо в мелкую лужицу на полу.

– И как ты ее отыщешь? – наконец выговорил брат. Его слова прозвучали так горько, что я чуть не разрыдалась от жалости. Но, по крайней мере, он не заявил сразу категорическое «нет».

– Не знаю, – ответила я, – но попытаюсь. Да, в Европе остаться куда проще, но здесь в любой стране на меня будут коситься, как и в Англии, а я так больше не могу.

Нивен смотрел устало, я не могла разгадать выражение его лица.

– Тебе необязательно ехать со мной, – сказала я, опуская взгляд на мокрые половицы. – Ты можешь поселиться во Франции и стать студентом, как и хотел. Я вернусь и навещу тебя через несколько лет…

– Прекрати.

Я подняла глаза. Нивен хмурился, снова надевая грязные очки.

– Прекратить что?

Он посмотрел на меня сквозь запотевшие линзы.

– Перестань вести себя так, будто я хочу тебя бросить.

Я снова подумала о тысяче возможных способов отговорить брата. Я должна была сказать, что жизнь во Франции среди людей будет сильно отличаться от жизни в Японии среди шинигами, где каждый с первого взгляда поймет: жнецу тут не место. Я должна была сказать, что читала о Японии старые и, скорее всего, неточные книги, что действительно не представляю, какие чудовища подстерегают нас в японском подземном мире.

Но потом вспомнила, как мы плыли в темном океане, вдвоем среди целого мира, и что без Нивена я была бы Рейн, а не Рэн. Потому и не стала его отговаривать.

Брат прислонился к стене, намочив рельефные лилии на обоях.

– Ну что же, – сказал он, еле заметно усмехнувшись, – похоже, тебе снова придется учить меня японскому.

Глава 5

Я ступила на побережье Иокогамы и полной грудью вдохнула октябрьский воздух. Прошло почти девять месяцев с момента нашего бегства – вокруг Испании и Португалии, через Гибралтарский пролив, затем сквозь Индонезию, пересадка на другой корабль в Китае и, наконец, прибытие в японский порт.

На протяжении всего путешествия я безвылазно просидела в каюте, опасаясь разыскивающих нас жнецов, а вот Нивен отваживался выходить наружу. Он разговаривал с людьми, возвращаясь каждые несколько часов, чтобы принести мне украденные безделушки или книги на неизвестных языках. Он, как в детстве, рассказывал мне разные истории, но теперь утверждал, что встретил одноглазую пиратку или основателя компании по производству имбирных конфет, который дал ему образцы, только почему-то с привкусом пыли.

Лишь после полугода затишья я почувствовала, что жнецы потеряли надежду меня найти. Возможно, решили не тратить силы и ресурсы. Я начала ходить с Нивеном на верхние палубы, и, хотя, в отличие от брата, человеческие друзья меня мало интересовали, я слушала языки, которые раньше встречала только на бумаге, видела людей без корсетов и замысловатых шляп и ощущала запах неведомых специй. Конечно, я всегда знала, что мир огромен, но до этого момента все, кроме Лондона, казалось сказкой. Каждый раз, засыпая, я была уверена, что снова очнусь в катакомбах, вырванная из очередного видения.

Месяцы пролетали в мельтешении рассветов и закатов, в созерцании бесконечного океана за стеклом каюты, усеянном отпечатками пальцев. И пусть это был один из самых скучных периодов моей жизни, если тебе отмерено два тысячелетия, год – не больше чем мгновение. Какое-то время, по мере того как я уплывала все дальше и дальше от Айви, Эмброуза и темной лондонской зимы, эти тихие задумчивые часы, проведенные в одиночестве, казались мне необходимыми. Но чем ближе мы подбирались к Японии, тем чаще я просыпалась по ночам, чувствуя, что мой желудок скрутило. Нивен винил во всем морскую болезнь, но я знала, что он ошибается, тошнота пронизывала меня до самых костей. Сотни лет я мечтала попасть в Японию и вот через пару недель и вправду увижу ее не на фотоснимках или репродукциях, а своими глазами.

Когда последний корабль в нашем долгом путешествии причалил в порту Иокогамы и мы вышли из тесной каюты на берег, я вцепилась в рукав Нивена, опасаясь, что внезапно проснусь.

В Японию мы попали в самом начале осени, когда кончики листьев начинали сохнуть и хрустеть и казалось, весь мир умирает. Лондон состоял из камня и кирпича, Япония же из дерева: дома строились из некрашеного кипариса и сосны и напоминали обнаженные скелеты заброшенных жилищ. Ближе к порту над берегом возвышались прибрежные хижины на деревянных паучьих ножках. Я представила, как эти постройки уползают в море и топят всех своих жильцов.

В другом мире мой дом мог быть именно таким. Наверное, я бы выросла, бегая босиком по берегу, а не по мокрым от дождя булыжникам. Может быть, слово «дом» означало бы запах рассола и точки торговых судов на горизонте, а не вкус угольной пыли в воздухе и дождевые облака над каменными шпилями.

Все, что я видела вокруг, было украденной у меня жизнью. Сонно покачивающиеся на гладких водах порта корабли, отпечатки ног на грунтовых дорогах, идеальный молочный оттенок неба – все это должно было принадлежать мне. По-хорошему Японию мне следовало оценивать глазами не туриста, а коренной жительницы. Нигде в мире мне не стать по-настоящему своей, потому что отец украл у меня родину и насильно поместил в другую страну.

Я так мало знала о своих истоках, но была совершенно уверена, что родилась в Японии, а не в Англии. Как ни пыталась расспросить Эмброуза, тот всегда бормотал что-то невнятное и внезапно уходил по срочным делам в Совет. Только неизменно подтверждал, что моя мать – японка и живет не в Англии.

В ответ на его молчание я стянула несколько библиотечных книг и прочитала, что примерно во время моего рождения сёгун закрыл Японию от остального мира. Жители страны не могли уехать, так же как и шинигами. Но японцы по-прежнему торговали с голландцами, и Эмброуз вполне мог доплыть до Голландии, а затем и до Японии. Это выглядело более правдоподобно, чем сценарий, где моя мать сбежала из родной страны, а потом вернулась понести наказание.

Я никогда не пойму, зачем отец забрал меня, явно нежеланного ребенка. И не пойму, как Эмброуз, обладавший чувствительностью сухаря, поддался чарам шинигами, прекрасно зная, какие последствия ему грозят. Но он был далеко и все равно бы не ответил. Может быть, мама расскажет, когда я ее найду.

Конечно, шансов отыскать ее было мало, но почему-то я не думала об этом всерьез. Я прочла столько человеческих романов о сиротах, о любящих матерях, погибших при родах или от чумы. Но я была не героиней трагической истории, а просто никому не нужной девочкой. Создания смерти умирают не так легко, как люди, поэтому куда вероятнее, что мама отдала меня Эмброузу и отослала прочь. Это было почти двести лет назад – достаточно давно. Может, она успела передумать, или пожалеть, или задуматься о других вариантах.

Чтобы найти маму, в первую очередь следовало добраться до Ёми, Царства вечной ночи.

Нет никаких свидетельств, что хоть один жнец побывал в японском подземном мире. Мне пришлось обратиться к человеческим книгам, где рассказывались японские истории о смерти. Ведь в английских сказках есть часть правды: люди еще с эпохи чумы верят в легенды о мрачных жнецах и вполне правильно ассоциируют их с Хроносом – древним богом времени. Скорее всего, японская мифология тоже основана на реальных фактах.

Самой правдоподобной мне показалась легенда о Ёми – подземном мире, погруженном во тьму. Я уже знала, что шинигами могут управлять светом, им нужна эта сила, чтобы жить в мире темноты. Но даже синтоистские мифы казались странно загадочными. Я нашла там о темном подземном мире только вот что: туда попадали люди после окончания жизненного пути и, отведав пищу Ёми, уже никогда не могли покинуть подземелье. Конечно, на самом деле все будет сложнее. Но как только мы отыщем вход в загробное царство, то найдем других шинигами, которые смогут нам помочь.

Я не была уверена, что мы обнаружим Ёми рядом с Иокогамой, но почти все торговые судна из Китая швартовались именно здесь. Если не управимся сами, то хотя бы постараемся встретить шинигами после заката.

– И куда же нам идти? – спросил Нивен, следя глазами за фазаном, который летел в белом небе, раскинув коричневые крылья.

– Найдем ближайшее кладбище и начнем оттуда.

В конце концов, нам требовалось обиталище мертвых. Логично искать смерть там, где ее в избытке.

Мы ступили на ровную землю, прошли влажный берег и ряд кленов, охраняющих город. Когда я, минуя деревья, отбросила от лица ветку, багряные листья мгновенно высохли и почернели. Внезапный ветер сорвал их, обдав нас мертвой листвой.

Нивен отплевывался от мусора, попавшего в глаза и волосы, но, казалось, не заметил, как внезапно засохли листья. Я вспомнила розу, которую невольно убила на пароме во Францию. Один раз – странность, два раза – закономерность. Кромвель обещал, что смерть найдет меня, и теперь она буквально текла из кончиков моих пальцев. Но если единственным последствием будут несколько мертвых растений, ничего страшного. Возможно, проклятие, которое он наложил, не сможет преследовать меня на другом конце света и со временем ослабеет.

– Рэн? – окликнул Нивен, заметив, что я остановилась. – Ты как?

Я смахнула листья с пальто.

– Нормально, – ответила я, глядя в сторону. Не стоит тревожить Нивена непонятным. Ему и так есть о чем волноваться. – Пойдем.

Несколько рыбаков, выносивших лодки на песок, остановились и уставились на нас. Вполне ожидаемо, ведь мы были в британской одежде, а не в кимоно, как остальные.

Мимо нас прошла стайка женщин под зонтиками, хотя дождем и не пахло. Их кимоно украшали узоры из полосок и хлопковых цветов, а волосы были убраны назад в свободные, но элегантные пучки. Я понятия не имела, как смастерить подобную прическу. Они говорили по-японски, я не совсем понимала слова и вдруг пожалела, что не прилагала больше усилий для изучения языка.

По мере того как мы приближались к городу, толпа росла. Я держалась ближе к Нивену и испуганно подпрыгнула, когда женщина задела мою юбку.

Толпу рассекали мужчины, везущие людей на двухколесных тележках, одна из них чуть не отдавила мне пальцы на ногах. Чтобы не мешать, мы отошли к краю тропинки, что вела вдоль мелководья. Вокруг нас рыбаки тащили тяжелые сети, женщины стояли на коленях перед станками и ткали красную ткань, а дети бегали по улицам, чавкая по грязи деревянными сандалиями.

Я остановилась на перекрестке с главной улицей, на которой густо разместились лавки. Старушки хвалили развевающиеся на ветру шелка, развешанные на прищепках: ало-красные с золотыми цветами, бледно-персиковые с вышитыми изумрудными журавлями. Торговцы держали керамические тарелки с нарисованным пурпурным силуэтом далеких гор. Нас снова окружали двухколесные тележки, теперь с ящиками, и дети с облепленными мокрым песком ногами. В воздухе пахло океаном и копченой рыбой.

Я чувствовала себя как дома. Не в своем доме, но в месте, которое могло быть чьим-то домом. В Лондоне жили многие, но вряд ли хоть кому-то он казался родным очагом.

Навстречу с криком и смехом несся ребенок. Нивен шагнул назад, чтобы уйти с его пути, и чуть не соскользнул с тропинки в воду. Я схватила брата за рубашку, удерживая, мы на мгновение замерли на краю и тут же вдвоем опрокинулись прямо в дорожную грязь. Люди глазели и перешептывались на японском, обходя нас стороной.

– Кажется, мы не очень хорошо вписываемся, Рэн.

Я вздохнула и встала, вытирая руки о юбку.

– Можно подумать, в этой одежде у нас был шанс сойти за своих.

Я с тоской посмотрела на кимоно, которые носили все женщины. Как же мне хотелось вместо едва затянутого корсета и тяжелых юбок облачиться в цветастые ткани, деревянные сандалии и взять бумажный зонтик. Как и в Англии, я стала посмешищем.

– Надо поскорее добраться до кладбища. – Нивен встал около меня, загораживая от прохожих, и чуть не столкнул обратно в воду. Он был прав. Если мы и сможем отыскать смерть и Ёми, то разве что в месте вечного покоя.

Я стукнула брата кулаком по лопатке, чтобы он отошел, и заметила:

– Но я не чувствую притяжения смерти.

Нивен покачал головой.

– Так, может, спросишь у кого-нибудь?

Я оглядела текущую по улице толпу, улавливая обрывки разговоров с интонациями, которых никогда не слышала, слова, которых никогда не учила. Мой язык вдруг будто налился свинцом.

– Давай отправимся дальше вглубь страны, – сказала я, отворачиваясь. – Люди не хоронят покойников на пляжах. Тела слишком быстро поднимаются на поверхность.

– Как скажешь, – ответил Нивен, рассматривая огромного рогатого быка, который тащил по улице повозку с камнями.

Где-то вдалеке прозвучал гонг, вибрация отдалась в земле под ногами. Я понятия не имела, что этот сигнал значил в Японии, но казалось, окружающие прекрасно понимали происходящее.

Все люди, как один, зашевелились быстрее. Улица стала течением, увлекающим вперед. Я ухватилась за пальто Нивена, чтобы нас не разделили прохожие. Мне наступили на юбку, ткань сзади порвалась. Я подобрала подол и потянулась к часам, но тут кто-то врезался в спину Нивена, и мы повалились вперед.

Моя правая нога соскользнула с уступа, мир перевернулся вверх тормашками, и я упала прямо в воду. Поскольку я продолжала держаться за пальто Нивена, он свалился вместе со мной и придавил меня к песку.

Я выползла из-под брата, поднялась на ноги на мелководье и принялась выжимать юбки. После инцидента на корабле всякая любовь к морю у меня пропала. Я сняла туфли и вылила из них воду. Нивен со стоном встал на колени.

– Мои очки! – воскликнул он, шаря в песке.

Над нами по улицам продолжали бежать люди. Гонг ударил снова, звук пронесся по всему побережью.

– Рэн, мои очки!

Я посмотрела вниз. Драгоценные стеклышки лежали в волнах прибоя у самых ног.

– Вставай. – Я подняла очки, стряхнула соленую воду и помахала ими перед его лицом.

Брат схватил их и вытер глаза.

– Что они делают? – произнесла я вслух.

Нивен протер стекла, нацепил их на нос и прищурился сквозь грязные линзы.

– Похоже, заходят… Прячутся?

Он был прав. Толпа значительно поредела. С дальнего конца улицы непрерывно доносилось хлопанье закрываемых дверей. Остались только продавцы, спешно пакующие товары.

Я встала на четвереньки и по грязи выбралась на дорогу, моя одежда промокла насквозь. Нивен спрыгнул следом. Я зашагала по главной улице, теперь уже с легкостью уворачиваясь от редких прохожих.

Город внезапно показался огромным, а пустые дороги – широкими. Повсюду висели гирлянды белых фонарей с красными точками, жутко напоминая тысячи налитых кровью глаз. Небо начало тускнеть, из чисто белого превращаясь в серо-пепельное, кроваво-оранжевое солнце опускалось к горам за завесой облаков.

Я подошла к женщинам, которые лихорадочно складывали в коробки шелковые шарфы, развешенные для продажи, и спешно заносили в дом. Третий удар гонга заставил их подпрыгнуть, как стаю испуганных голубей, и продавщицы стали уже кое-как комкать и заталкивать шелк.

Надо было узнать, что происходит. В конце концов, рано или поздно мне придется с кем-то заговорить. Я набрала побольше воздуха в легкие и шагнула вперед:

– Извините…

Никто не обратил на меня внимания. Одни были слишком заняты упаковкой шелка, который то и дело норовил выскользнуть из пальцев. Другие сворачивали тенты и запирали двери магазинов.

– Беги внутрь, дорогая, – сказала одна из продавщиц, стоя на коленях и стремительно укладывая остатки материи.

Я поняла ее слова не сразу, ведь раньше никто не говорил со мной по-японски. Я выучила фонетический алфавит и попыталась запомнить произношение, насколько это было возможно по учебникам, но бумага не передавала интонации, звучание букв, соединенных в слова.

– Но зачем? – Я опустилась на колени рядом с торговкой. – Почему все уходят?

Женщина помедлила, перебирая пальцами зеленый шелк. Затем оглянулась на других продавщиц, уносящих свои товары.

– Омагатоки, – прошептала она. Слово прозвучало как проклятие, будто слоги резали ей язык. Ее пальцы задрожали. Я не понимала значение, а спрашивать постеснялась. – Так было не всегда, но с каждым годом, с тех пор как на престол взошел новый император, становится все хуже.

– Что становится хуже?

– Ш-ш-ш! – прошипела женщина, снова оглядываясь. – У нас здесь не Токио. Мы – рыбацкая деревня. Все меняется, в порт прибывает все больше иноземных кораблей. Но мы по-прежнему следуем традициям. Мы верим! И знаем, чего надо опасаться.

– И чего же надо опасаться?

Дверь рядом открылась, оттуда выглянула девушка и выкрикнула, по-видимому, имя моей собеседницы, потому что та схватила коробки и встала.

– Заходи внутрь и не показывайся наружу! – сказала она и побежала в дом. Дверь за ней захлопнулась.

Я встала и обернулась к Нивену.

– Они от чего-то прячутся, но от чего – я не знаю.

Глаза брата налились темной синевой.

– Нам тоже надо спрятаться?

Я оглядела улицу: запертые двери, брошенные тенты.

– Пожалуй, но куда?

Нивен не ответил, но встал вплотную ко мне.

– Рано волноваться, – успокоила я его. – Люди пугливы, потому что легко умирают. Но они боятся не того, чего страшимся мы.

– Верно, – сказал Нивен, но в его голосе прозвучало сомнение.

– Идем, нам надо найти кладбище. – Я потянула брата за руку.

Еще не стемнело, но помрачневшее небо и разрастающиеся тени набросили на пустую улицу серый покров. Легкий ветерок колыхал низко нависающие вывески магазинов так, что те касались нас воздушным шелком. Что-то в их прикосновениях казалось слишком нарочитым, слишком нежным.

Я подняла руку и зажгла окружающие красно-белые фонари слабым светом. Хотела рассеять темноту и успокоить Нивена, но эффект оказался обратным. Нарисованные на белом фоне красные круги превратились в демонически-красные зрачки, казалось, будто вся улица вдруг открыла глаза и смотрит прямо на нас.

С дальнего конца дороги донеслось шлепанье деревянных сандалий по грязи.

Глава 6

Ветерок утих, и единственным звуком осталось чавканье деревянных сандалий. За бумажными дверями затихло бормотание прячущихся людей, будто они ушли в другой мир, с которым мы более не соприкасались. Солнце опустилось на зубчатую линию гор, оранжевые отблески сумерек побагровели, зловещий цвет разлился по всему небосклону.

А позади нас в город, спрятавшийся от посторонних глаз, направлялись неторопливые шаги. Что бы ни шло по этой дороге, оно не боялось, как все люди. Это и есть омагатоки?

Нивен начал оглядываться через плечо, но я схватила его и дернула за угол.

– Не надо, – шепнула я. – Не стоит сталкиваться с тем, чего мы не понимаем.

– Ладно, – ответил, прижимаясь ко мне, брат.

За углом позади нас раздался скрип сандалий, более громкий, чем раньше. Песчинки хрустели и лопались под тяжестью шагов.

Я взяла Нивена за рукав и потянула сильнее, оглядываясь по сторонам в поисках приоткрытой двери, гостиницы, церкви или любого другого незапертого места, где мы могли бы спрятаться. Но дома и магазины все меньше походили на жилье и все больше на пейзажи, слишком далекие и нереальные.

Шаги ускорились.

– Рэн?

Глаза Нивена вспыхнули тошнотворным хаосом цветов. Но у меня не было ответов, и он, должно быть, увидел мою беспомощность.

Брат побежал.

– Нивен! – воскликнула я, отпустила мокрые юбки и бросилась за ним.

Шаги тоже побежали, неуклонно приближаясь.

Я сунула руку в карман, вытащила часы и остановила время, успев схватить брата.

От рывка Нивен отшатнулся назад и, тяжело дыша, упал в грязь. Должно быть, он заметил, что я выдергиваю его из временной заморозки, иначе точно бежал бы до самых гор. Брат обернулся, приоткрыв губы, словно собирался заговорить, но вдруг его взгляд остановился на дороге позади меня, лицо посерело.

– Рэн! Что происходит? – прошептал он.

Я медленно повернулась, воображая замороженное временем чудовище у самых своих лодыжек, с распахнутой пастью и когтями, вонзающимися в неподвижный воздух.

Дорога, однако, была пустой.

Колеса телег прочертили по грунту шрамы, заполненные дождевой водой. Не было ничего, кроме столбов, стоящих, как стройные часовые, и размытых туманом далеких холмов.

«Невидимое существо?» – подумала я. В книгах о Японии подобного мне не попадалось, разве что…

У меня внезапно пересохло в горле. Я вспомнила японские истории о привидениях, что читала в детстве, сказки о злых духах, которые разрезают лица ножницами и душат своими волосами. Японцы верят в тысячи разных тварей, приносящих людям несчастья, но я думала, что это городские легенды и детские страшилки, а не часть мифологии, на которой зиждется вселенная.

Но внезапно оказалась в самой гуще детской сказки.

– Кажется, я знаю, что это.

– И что? – спросил Нивен, не отрывая глаз от пустой дороги.

– Вставай. – Я потянула его за рукав. Брат поднялся, опираясь на мою руку, не в силах сдержать дрожь в коленях.

Я вернула часы в карман, и время освободилось. По улице вновь подул слабый ветерок, взметнув пыль. Шаги остановились.

Я медленно отошла в сторону, уступая дорогу, и потащила за собой Нивена.

– Прошу вас, проходите, – сказала я по-японски в пустоту.

Какое-то мгновение все было тихо. Даже ветерок застыл, улица стала подобна снимку. Прямо перед нами снова послышался звук шагов, сначала приближающихся, потом уходящих все дальше и дальше в сторону гор.

– Что это было? – еле выговорил Нивен, в любой момент готовый пуститься в бегство.

– Бэтобэто-сан, – ответила я, выводя брата обратно на дорогу. Пора искать кладбище, особенно теперь, когда я знала, что за нами шло.

– И кто такой этот Бэтобэто-сан?

– Ёкай, – пояснила я, стараясь ради Нивена говорить спокойно и в то же время сосредоточиваясь на поисках притяжения смерти. – Я думала, он – выдумка, но, похоже, этот дух и вправду существует. Бэтобэто-сан пугает путешественников, пока те не уступят ему дорогу.

– А что, есть и другие ёкаи?

Я посмотрела вдоль улицы, медля с ответом. Я читала о добродушных ёкаях, таких как Бэтобэто-сан, которые являлись в виде преграждающих путь белых стен или разумных метел, сметающих осенние листья. Но также читала о ёкаях с голодными челюстями на затылке, об изуродованных туловищах, которые бежали за вами на руках, о демонических детях, рожденных из опавших листьев и дождевой воды. Если Бэтобэто-сан реален… то все они тоже настоящие?

– Рэн? – позвал Нивен, паникуя. Ему не нужен был ответ, мое молчание сказало все. – Они опасны?

Хотелось бы мне его успокоить, но врать брату я не могла.

– Одни опасны, другие нет, – ответила я, изо всех сил стараясь говорить легкомысленно.

Важнее был вопрос, смогут ли они убить нас? Я не знала, как в Японии устроена структура власти среди созданий смерти. Вряд ли добропорядочное существо, вроде Бэтобэто-сан, может прикончить жнеца, но как насчет других ёкаев?

– Люди не стали бы прятаться только из-за Бэтобэто-сан. – Голос Нивена дрожал. – Наверное, поблизости бродят ёкаи похуже.

Я остановила брата.

– Нивен, мы – жнецы! – Иногда стоило напоминать, что он сотворен не из плоти и крови, а из смерти и времени. – Мы не боимся детских сказочек! Пусть сами боятся!

– Но они же пытаются напугать нас до смерти, Рэн!

Поток осеннего воздуха пробежал по улице. Мои замысловатые косы начали расплетаться, я стала распутывать их и распускать локоны, наслаждаясь тем, как они отросли после нападения Айви.

– Пусть только попробуют.

Я распустила последний узел и отпустила волосы на волю ветра.

Мы шли в тишине, пока притяжение смерти не усилилось, далекая гравитация недостижимой звезды тянулась к нам, чтобы приманить поближе.

– Сюда. – Я указала на улицу, где качались вывески торговцев, словно фиолетовые и синие цветы, испещренные штрихами кандзи.

– Я тоже чувствую, – кивнул Нивен.

Когда мы приблизились к кладбищу, небо совсем потемнело. На горизонте еще алела узкая полоска, но тени домов сгустились. Все вдали расплылось, будто побережье с кораблями было лишь игрой воображения.

Вскоре я увидела каменные ворота кладбища. Надгробия, торчавшие из земли, точно кривые зубы, тянули к себе. А потом в воротах блеснул свет.

На страже стояла молодая женщина с красным пионовым фонарем в руке. Вокруг тонкой фигурки трепетало кимоно цвета грозовых туч, расшитое летними цветами. Издалека было трудно разглядеть ее лицо, если не считать отблеска фонаря в глазах.

Брат не замедлил шаг, но, пока мы шли вперед, положил мою руку себе на локоть, безмолвно прося не отпускать его. Чем ближе мы подходили к воротам кладбища, тем сильнее в воздухе ощущался запах смерти.

Женщина не отрывала от нас глаз. Когда мы остановились перед ней, фонарь осветил нежное молодое лицо. Хотя она не загораживала вход, что-то заставило меня застыть. Я могла с уверенностью предположить, что все встреченные в этот час не были людьми, но, пока незнакомка сохраняла человеческий облик, сложно было оценить, насколько она опасна.

Вместо того чтобы заговорить, девушка уставилась на Нивена. Не с тем нездоровым восхищением людей, которые случайно заметили северное сияние в его радужках. Не с похотью и даже не с любопытством. Она лихорадочно всматривалась в моего брата, словно мысленно вскрывала череп и изучала содержимое. Нивен выдержал взгляд незнакомки, огоньки в его радужках закрутились быстрее, мигая синим, фиолетовым, изумрудным и снова синим в панике, понятной только мне.

– Немного найдется смельчаков, которые осмелятся прийти сюда в пору омагатоки, – наконец произнесла девушка.

Нивен непонимающе воззрился на нее.

– Нам так и сказали, – ответила я на японском, скрещивая руки на груди. – И что же такое омагатоки?

Незнакомка оторвала взгляд от Нивена и посмотрела на меня так, будто хотела живьем содрать кожу и переломать кости.

– Час между днем и ночью, когда истончается граница, разделяющая реальности. Когда небо краснеет и наружу выходят духи, – ответила она.

«Это все объясняет», – подумала я, а вслух сказала:

– В любом случае мы просто идем мимо.

– Никто не может просто пройти мимо этого места, – парировала девушка.

С ее уха спустился паук, болтаясь на серебристой паутине, как серьга. Нивен скривил губы, его рука напряглась.

– Попытаетесь остановить нас? – Я даже не скрывала нетерпение.

Незнакомка склонила голову и смерила меня взглядом сверху вниз.

– Можете войти, если хотите, – сказала она, – но дальше вы не пройдете.

Второй паук пробежал по ее щеке и вниз по шее до ключицы.

Нивен застыл, следя за ним с плохо скрываемым ужасом.

– Что она такое? – спросил брат скорее сам себя.

– Препятствие, – ответила я.

Незнакомка обернулась к Нивену и улыбнулась, ее губы растрескались тонкими черными линиями.

– Я ждала вас, – сказала она.

Но Нивен почти не понимал японского, поэтому не ответил. Очередной паук выбрался изо рта девушки и прополз мимо красных губ, оставляя крошечные алые крапинки на подбородке. Незнакомка протянула руку и коснулась лица Нивена. Я бы вырвала ее запястье, не будь движение таким нежным.

– Ты же не сбежишь, как все остальные, правда? – произнесла девушка и ласково провела по щеке брата черными ногтями. Пальцы коснулись его ресниц и губ.

– Нивен? – позвала я.

Она же не гипнотизирует его?

Мой голос вывел брата из транса. Взгляд Нивена метнулся ко мне, затем на бледные пальцы с черными ногтями у самых его губ.

– Полагаю, вам лучше убрать руку, – сказал он голосом жнеца, вежливым, ведь это был Нивен, но неоспоримо авторитетным. Дрожащие ладони брат на всякий случай незаметно сунул в карманы, поближе к часам.

Не знаю, поняла ли она, но отдернула руку от его лица, оставив на губах прозрачные нити, тянувшиеся к кончикам ее пальцев. По паутине пополз паук, медленно приближаясь к щеке. Нивен замер, проследил за нитями, ведущими к ладони девушки, затем вперился в восемь красных глаз паука, висевшего перед ним.

Паук сделал еще один шаг, и вся решимость Нивена рухнула. Он панически взвизгнул, сорвал паутину с лица и швырнул на землю. Та резала, будто тонкое стекло, и пачкала ладонь кровью.

Девушка нахмурилась и издала странный щелкающий звук. Я окончательно взбесилась.

– Ты что себе позволяешь? – рявкнула я, ступая вперед.

Мои слова, произнесенные на языке смерти, нарушили священную тишину кладбища, черные вишневые деревья затрепетали. Я не для того целый год путешествовала среди людей, чтобы со мной забавлялось какое-то насекомое.

При звуке моего голоса с волос девушки слетело множество пауков. Она отступила, ее позвоночник вытянулся, а пальцы скрючились когтями.

– Ты смеешь кричать на меня? – процедила незнакомка. – Я не отвечаю чужеземцам.

– Ты отвечаешь самой смерти, – сказала я, и от моих слов умирающие листья сорвались с ветвей.

Руки девушки вытянулись из рукавов кимоно, ногти заострились.

– Твоим чужеземным богам здесь не место, – ответила она, и на сей раз клыки нависли над ее нижней губой.

«Твоим чужеземным богам». Даже сейчас девушка не сообразила, кто перед ней. Жнецы, глядя на меня, видели лишь шинигами, а это чудовище замечало только чужестранку. Я пересекла весь мир, чтобы обрести уважение себе подобных, как же она посмела заявить, будто мне здесь не место?

Я могла оторвать ей конечности, как это делают дети с беспомощными насекомыми, раздавить ее каблуком и растереть в пыль. Могла уничтожить, ведь мы теперь были не в Англии и никто не смел остановить мою карающую руку.

Я схватила девушку за запястье, которое истончилось и покрылось волосами, и поднесла фонарь ближе к своему лицу. Пламя вспыхнуло обжигающе ярко, заливая все кладбище дневным светом. Белки моих глаз горели черным, свет сиял прямо под кожей.

– Я – не чужестранка. – Я наклонилась, приблизила лицо к ее подобным драгоценным камням зеницам, которые превратились в восемь желтых глаз. – Ты стоишь на могилах, что принадлежат мне.

Незнакомка нахмурилась, ее взгляд метался между мной и могилами. Когда чернота затянула мои белки, ее дергающиеся конечности замерли, как у загнанного в угол насекомого, а желтые глаза расширились.

– Шинигами? – прошипела она.

Свет фонаря разлился по кладбищу, будто взрыв звезды, не оставив после себя ничего, кроме черноты. Девушка отшатнулась, потянулась рукой вверх и выросла еще вдвое.

Раздалось звяканье цепочки часов Нивена, он коснулся меня, и все вокруг замерло. Я махнула в сторону разбитого фонаря, и тот снова зажегся, отбрасывая на могилы желтоватый неверный свет. Девушку отбросило назад, ее кимоно разорвалось посредине, и оттуда выскочила еще одна пара черных рук. Ёкай широко расставила черные волосатые ноги, а пальцы превратились в когти. Восемь глаз украшали лицо чудовища, словно крошечные желтые жемчужины.

– Йорогумо, – прошептала я, обходя вокруг и касаясь новых конечностей. – Женщина-паук.

Еще одна ёкай, более опасная, чем предыдущая, поскольку имела пристрастие к молодым мужчинам. В книге о монстрах, которую я читала в детстве, говорилось, что Йорогумо может вырасти выше здания. Но я считала это преувеличением, а не фактом.

– Какая она жуткая, – заметил Нивен, стараясь держаться позади меня.

Он стряхнул с пальцев нити паутины, часы в его руке блеснули.

– Она тебя не ранила? – Я схватила брата за подбородок и повернула его голову в сторону, рассматривая место прикосновения чудовища. – Она же не ядовитая?

– Все нормально. – Нивен вежливо отвел мою руку.

Разобравшись с братом, я повернулась к Йорогумо, схватила ее за длинные черные волосы и сильно дернула. Заморозка времени сковала тело чудовища, но в конце концов я пригнула ее голову к себе. Затем вытащила клинок из пояса, но, как только нацелилась на горло ёкай, Нивен поймал мое запястье.

– Рэн, – тихо сказал он, глаза его блеснули бледно-голубым. – Она напала на нас! – Хотя мы оба понимали, что не это меня взбесило.

– Рэн.

Я посмотрела на руку, стискивающую волосы паучихи, на ее остекленевшие глаза.

«Твоим чужеземным богам здесь не место».

Обидные слова бесконечно крутились в голове. Как она посмела назвать меня чужестранкой прямо в лицо? Я выгляжу как шинигами – так мне твердили, сколько я помню. «Возвращайся в Японию и играй со своими дружками-шинигами, Рэн. Скорми себя собакам фейри, Рэн, смерть – единственное, на что ты годишься. Просто позволь брату забрать твою душу, чтобы он мог жить, не стыдясь».

Я вырвала запястье из хватки Нивена и перерезала Йорогумо горло.

Когда я отпустила ее, то на какое-то мгновение увидела вспышку белого света внутри своей руки, будто моя кожа стала полупрозрачной, показав кости, обвитые лентами красных вен. Но я моргнула, и рука стала такой же, как всегда, и даже чистой, потому что кровь не текла, пока время не пошло заново.

Я все пялилась на свою левую руку, когда Нивен меня отпустил. Жнецы не обладают безупречным зрением, так что, возможно, вспышка мне просто померещилась.

Убирая нож, я не смотрела на брата. Затем наклонилась, подобрала фонарь Йорогумо и отправилась на кладбище. Нивен последовал за мной.

Вытоптанная тропинка вела к воротам тории[5], сложенным из обветренного камня. Когда мы прошли через них, ночь затихла. За воротами, в конце, нас ждало воздушное строение с покатой крышей. На стенах висели белые флаги с изумрудными кругами, неподвижные в тишине ночи.

Сила притяжения смерти подгоняла меня все быстрее и быстрее, пока не опустила на ступени здания.

– Это могила? – донесся сзади голос Нивена.

Я покачала головой.

– Это святилище.

Я стерла грязь с каменной плиты, под которой скрывались иероглифы кандзи.

– Идзанами, – прошептала я, обводя пальцами ее имя.

– Идзанами?

Я кивнула и медленно встала.

– Богиня смерти. Та, что создала Японские острова.

– Звучит так, будто она – богиня созидания, – заметил Нивен.

Я покачала головой, снимая туфли и бросая их на ступени.

– Она умерла, родив бога огня, и упала в подземный мир.

Я чувствовала присутствие Идзанами в святилище так же, как Анку в Англии. Чудилось: кто-то наблюдает за тобой среди деревьев, травы и звезд. Но было отличие от Анку: мне не казалось, что за мной охотятся. Напротив, я будто находилась дома, уже не одна в незнакомой стране. Может, Идзанами знает, где моя мать? Тогда не придется бродить по всему Ёми, вглядываясь в лица, чтобы разыскать то, которое я никогда не видела.

Нивен тоже снял туфли и вслед за мной ступил на каменную плиту. Внутри святилище было пустым, в него свободно проникала ночь. От холода каменного пола мои босые ступни онемели, а по ногам пробежали мурашки.

– Ее муж, Идзанаги, спустился вниз, чтобы вернуть жену на землю, – продолжила я, идя по периметру и касаясь руками гладких деревянных панелей. – Но когда Идзанаги поднес факел к лицу Идзанами, то увидел, что ее плоть съели личинки, уничтожив всю красоту, поэтому он сбежал от жены.

Я сделала полный круг и опустилась на колени, ощупывая каменные плитки.

– Идзанами погналась за мужем и сказала: если он не вернется, она каждый день будет забирать тысячу живых, чтобы те присоединились к ней во тьме. И угадай, что сделал Идзанаги?

Нивен, который так и стоял у входа в одних носках, не сводил с меня глаз.

– Бросил ее, – тихо предположил он.

Я кивнула.

– Идзанами покровительствует шинигами так же, как Анку покровительствует жнецам. Она точно должна знать, где моя мама.

Мои руки замерли. Я ощупала все каменные плиты, но не нашла ничего похожего на проход в другой мир. Смерть притянула нас к своей двери, но не открыла ее.

– Я могу чем-то помочь? – спросил Нивен.

Я покачала головой.

– Мне нужно подумать.

Брат кивнул и прислонился спиной к дверному проему. Когда же повернулся, лунный свет упал на половину его лица, окрасив кожу в трупно-серый цвет.

Я встала, подошла к низкой стене и выглянула наружу. Увядающие листья закрывали кладбище от остального города, поэтому единственный свет, что проникал в храм, исходил от тонкого серпа луны и далеких звезд. Но его было, пожалуй, слишком много, ведь мы искали Страну вечной тьмы.

– Возьми меня за руку, – попросила я.

Нивен подошел и накрыл своей ладонью мою. Я подняла другую руку к небу и одним быстрым движением погасила луну и звезды.

На нас обрушилась тьма. Такого же цвета, как мои волосы и глаза, чернота из начала времен, когда нигде ничего не существовало. Я крепче сжала руку Нивена, холод каменного пола пробрался по ногам и уколол в грудь, в меня будто впился миллион иголок.

– Рэн, – позвал Нивен.

Его ладонь вспотела, пожатие становилось все слабее. Мне не оставалось ничего другого, кроме как надежнее стиснуть руку брата.

Внезапно камни растаяли, и наши ноги погрузились в мокрый песок. Я услышала шепот наползающих на берег волн, шум дрожащих листьев, гудящий вдалеке ветер.

Мы ничего не видели в бесконечной ночи, и это могло означать только одно. Я крепче сжала руку Нивена.

– Мы на месте.

Глава 7

Каждый уголок подземного мира говорил со мной.

Шелест листьев на ветру складывался из тысячи бесформенных шепотов, рядом и в сотне миль отсюда. Океанские волны вздыхали под нашими ногами и разбивались, как стекло. Даже воздух колебался в такт с тяжелым далеким гулом колокольного звона. Подземный мир казался таким живым, живее человеческого.

Я сделала шаг, нога погрузилась глубоко в песок. Как и вода, он не имел температуры, я лишь ощутила отдаленную боль, ступня онемела. Нивен, должно быть, услышал шелест песка, подумал, что я ухожу, и схватил меня за запястье.

– Не надо… – Он осекся, хватка внезапно ослабла, словно Нивен смутился, но не настолько, чтобы совсем меня отпустить. – Немного света не помешает, – добавил брат, изо всех сил стараясь говорить бесстрастно, хотя голос его дрожал.

– Тут нет источника, которым я смогла бы управлять.

– Тогда давай найдем.

Я сделала второй шаг, и Нивен снова крепко сжал мое запястье, боясь отстать.

Чтобы не ходить кругами, мы шли вдоль кромки воды, стараясь не забредать слишком глубоко. Через несколько минут тьма стала менее гнетущей и более привычной, будто я всегда жила в полной темноте. Я ничего не видела, но чувствовала окружающий пейзаж – цветущие сливы и магнолии, пологом склонившиеся над рекой, золотые вспышки рыбок под водой, далекие склоны гор. Обострились ли мои чувства, как у шинигами, или же темнота вызвала галлюцинации и нарисовала картины в моем воображении? Я очутилась в ловушке сновидений, где все казалось осязаемым, но стоило протянуть руку, чтобы дотронуться до чего-то, или слишком сосредоточиться на какой-то детали, как мираж исчезал. Это было скорее ощущение, чем видение.

Я добралась до каменного фонаря у кромки воды. Коснулась его, убеждаясь, что он действительно существует, а затем зажгла пламя.

Свет отбросил на нас тусклый круг, небольшое убежище от надвигающейся со всех сторон черноты. Деревья, которые мерещились во тьме, проявились над головой. Нивен отпустил мой рукав и коснулся листьев.

– Кажется, на какой-то момент я даже видеть разучился. – Брат пробежался пальцами по болезненно бледной ветке. – Странно это все, да? Мы шли всего несколько минут, а я успел забыть, как выглядит мир. Даже как выгляжу я сам.

– Странно, – подтвердила я, делая огонь ярче и расширяя круг света.

Очевидно, подземный мир повлиял на нас неведомым образом. Я опустилась на колени рядом с каменным фонарем и заглянула в отверстие, где горела маленькая свеча, затем осторожно просунула внутрь руку, отклеила воск от камня, вынула свечу и поднялась на ноги.

– Идем, – позвала я Нивена, унося единственный источник света дальше.

Мелководье расширялось, ледяная вода доходила до щиколоток, куда бы мы ни повернули. При зыбком пламени фонаря я больше не могла различать фигуры в темноте, как раньше. Неужели мы обречены вечно вот так скитаться? Казалось, прошли годы.

К моим ногам прикоснулось что-то тонкое и шелковистое. Я взглянула вниз, ожидая увидеть водоросли, но вместо этого обнаружила бесконечные нити серебра, колышущиеся туда-сюда под прозрачной водой. Нивен остановился и наклонился, подхватив рукой серебряную нить. Та вертелась вокруг нас, поглаживая лодыжки, будто знала, что мы здесь. Нивен вытянул часть нити наверх, но тут же бросил ее и вскочил на ноги.

– Это волосы! – воскликнул он.

Я подняла над водой ногу, вытягивая на поверхность седые пряди. Те казались цепкой паутиной. Что это за существо, у которого так много волос?

– Так и есть, – подтвердила я, пытаясь скрыть ужас в голосе, но не в силах сдержать гримасу отвращения.

– Это даже хуже той паучихи, – скривился Нивен.

Мы пошли дальше. Через несколько минут волосы начали всплывать из реки, будто кто-то потянул их, и свиваться в капающие узлы, которые постепенно поднимались все выше и выше.

В круге пламени свечи появилась старая женщина. Она сидела на небольшом валуне посреди реки, скрестив ноги. Ее кожа была цвета пыли, морщинистая, складчатая и испещренная пятнами. Глаза старухи горели золотым огнем, а растянутые в улыбке губы демонстрировали на удивление безупречные зубы. Позади нее с деревьев свисали кимоно тысячи разных цветов, образуя непроницаемую стену из ткани.

– Привет вам, путешественники, – сказала старуха голосом надтреснутым, словно высохшая осенняя листва. – Хотите перейти реку?

Я окинула взглядом бескрайнюю водную гладь.

– А это возможно? – спросила я в ответ.

Старуха улыбнулась шире, так широко, что ухмылка показалась больше ее лица. От этого зрелища меня охватила дрожь, но я подавила ее усилием воли.

– Все возможно, – ответила старуха, – но только если вы сбросите внешний мир.

– То есть одежду? – спросила я, глядя на кимоно. – И что тогда будет?

Старуха указала на воду.

– Над рекой появится мост, и вы сможете войти в город Ёми.

Я повернулась к Нивену.

– Она хочет нашу одежду в обмен на мост через реку, – перевела я.

Брат бросил смущенный взгляд на висящие кимоно.

– Ты же не согласишься, правда?

Я прикусила губу, глядя, как легкий ветерок колышет пестрые ткани. В синтоистских текстах не говорилось о пожилой привратнице Ёми, поэтому я понятия не имела, желает ли она нам зла. Я повернулась и посмотрела на уходящие вдаль черные воды.

Нивен затряс головой:

– Нет уж, кто знает, что может прятаться в этой реке.

Я представила, как мы плывем в абсолютной темноте, не имея ни малейшего понятия, что находится над нами или под нами. Если собьемся с направления, то никогда не выберемся на берег. Нет, ни за что не допущу такое, только не с Нивеном.

Я повернулась к старухе.

– Я пойду, а мой брат останется здесь.

Привратница кивнула, жадно оглядывая мою одежду.

– Рэн, что ты ей сказала?

Я отдала Нивену свечу.

– Не спускай с нее глаз, – приказала я, снимая верхнюю юбку. Затем протянула ее старухе, которая жадно схватила наряд, поцарапав ногтями тыльную часть моей ладони. Привратница тщательно осмотрела юбку и прижалась к ней лицом. В то же мгновение я переложила часы из своего кармана в карман Нивена.

– Как только появится мост, воспользуйся ими, – шепнула я.

Брат долго смотрел мне в глаза, затем кивнул и снова перевел взгляд на старуху, держа одну руку в кармане.

Я думала, что замерзну, сняв одежду, но в подземном мире, похоже, не существовало такого понятия, как температура. Наконец я отдала старухе нижнюю сорочку, сожалея, что брат стоит так близко. Но тот смотрел куда угодно, только не на меня.

– Вот, – сказала я.

Старуха покачала головой.

– Продолжай, дорогая.

Я нахмурилась.

– Я отдала вам все.

– Продолжай, – повторила привратница. – Ты должна сбросить внешний мир.

– Мне больше нечего снять, – удивилась я.

– Продолжай.

– Рэн, – окликнул Нивен.

– Мы договорились.

– Продолжай, – настаивала старуха. Какие-то нити защекотали мои ноги.

– Рэн!

Пламя свечи резко дернулось, осветив еще одно засохшее дерево справа от Нивена. С ветвей свисали полосы плоти, огромные пласты кожи болтались мертвыми рваными ошметками. Я различила сплющенные лица и вытянутые скальпы с черными волосами, которые трепал ветерок.

Седые нити сомкнулись вокруг моих лодыжек и потянули под воду.

– Нивен! – вскрикнула я, ощущая, как земля уходит из-под ног, и упала назад на локти. Волосы длинными нитяными усиками поднялись вверх, срезая голую кожу, словно бритвы.

И вдруг вся река разом взревела и поглотила старуху.

Взметнулись волны, окуная меня под воду и увлекая следом Нивена. Тысячи игольчатых волосков отвалились, теплая вода успокоила жжение от укусов. Река погасила свечу, погрузив нас в темноту. На меня обрушилось столько волн, что я не могла понять, плыву ли я к поверхности или погружаюсь вниз, во мрак. Я думала о ледяной воде канала, о чудовище с серебряными волосами, которое могло схватить меня за ноги и утащить, о мечущемся в жуткой тьме Нивене.

А затем река выплеснула меня на берег и оставила лежать на песке, как ребенка в кроватке. Набегающие волны тихонько журчали.

– Нивен? – позвала я, поднимаясь с песка. – Нивен, ты где?

Только рябь успокаивающейся воды и хруст песка под руками ответили на мой зов. Я ползла по берегу, разыскивая брата. Мерцающий свет приближался, как далекая звезда на ночном небе, но я не думала о нем, пока рядом не было Нивена. Если не найду его, придется снова нырять. Я скорее осушу всю реку и в полной темноте стану рыться в русле, чем оставлю брата одного.

Внезапно вода всколыхнулась, волна толкнула меня в бок и выбросила рядом на песок что-то тяжелое.

– Нивен?

Я поползла на звук, мои пальцы ударились о металлические кнопки, затем наткнулись на лицо и очки.

– Ой, Рэн! – Меня шлепнула холодная рука. – Знаешь, как трудно было удержать очки под водой? Не разбей их!

Я снова опустилась на колени. Под покровом тьмы я позволила себе минуту слабости, прикусив руку, чтобы не закричать от облегчения. Я не все потеряла.

– Рэн? – позвал снова Нивен, на этот раз без раздражения, и, судя по звукам, шагнул в сторону. – Рэн, это ты?

– Конечно я. – Мой голос даже мне самой показался странно сдавленным, будто от сдерживаемого гнева. Я выпрямилась и тут вспомнила о мерцающем свете.

Я встала и ударилась головой о низко висящую ветку. Несколько кимоно с дерева чудовища свалились вниз.

– Рэн?

Нивен шагнул ближе.

– Не подходи пока.

Я махнула рукой, чтобы отогнать брата, на случай если он нащупает меня в темноте. Впотьмах я схватила с ветки и набросила на себя мокрое кимоно. Приближался очередной враг, а я не собиралась сражаться голой.

Этот, по крайней мере, нес собственный фонарь.

В приближающемся свете показался бегущий неровной походкой молодой человек. Длинные рукава его синего кимоно развевались позади. Фонарь незнакомца освещал серебристо-белую кожу и темные глаза. Нивен выпрямился и бросил мне часы, которые я поймала одной рукой, второй запахивая кимоно.

– С вами все в порядке? – спросил юноша, подбежав ближе. Он остановился на безопасном расстоянии: похоже, заметил наши оборонительные позы. Свет его фонаря заключил нас троих в тусклый круг. В мелкой воде стало видно, что правая нога юноши искривлена внутрь, он опирался на боковую часть стопы, а не на подошву.

«Может, вырубить его и отобрать фонарь? Просто чтобы время сэкономить», – подумала я. Мне жутко надоело развлекать японских обманщиков. Но юноша перенес вес на левую ногу, и фонарь осветил его лицо. Впервые в жизни я смотрела в черные глаза, наполненные бесконечной темнотой подземного мира.

Сведения о шинигами, которые можно было отыскать в архивах жнецов, не содержали совершенно никакой полезной информации, кроме нескольких скупых заметок о том, что они «пугающе красивы, глаза и волосы бесконечно черные, кожа светится, словно лунные лучи». Я не придавала этому описанию особого значения, потому что не была красивой и моя кожа уж точно не светилась. Но юноша передо мной выглядел героем утонченного кошмара, с лицом таким же призрачным и величественным, как глубокая ночь.

Незнакомец возвышался над нами, высоко держа фонарь, рослую тонкую фигуру драпировали слои мерцающей ткани. Темно-синее кимоно было расшито океанскими волнами и парчовыми карпами. Серебряная нить узора искрилась в свете фонаря, отчего казалось, что волны плещутся, а рыбы прыгают по одежде.

Вокруг юноши витало проклятие присутствия смерти: оно читалось в суровых линиях его скул и подбородка, в выступающих суставах державшей фонарь руки, в сиропной густоте тени за спиной. Но что-то в нем преодолевало тяжесть смерти так, как мне никогда не удавалось. Его глаза, пусть и темные, будто сам Ёми, почему-то больше походили на ночь, полную звезд, чем на пустоту небытия.

– Ты – шинигами, – невольно сказала я.

Юноша опустил глаза на песок, черты его лица смягчились грустью.

– По рождению, но сейчас я не на службе, – ответил он.

– Но кто он тогда? – спросил Нивен, который уловил суть, несмотря на свой скудный японский.

– Я – Хиро, дух-рыбак, – ответил юноша по-английски. Он улыбнулся и показал полную рыбы корзину на спине. – Можете взять себе парочку, но если отведаете пищу Подземного мира, то никогда не уйдете.

Я подошла поближе, не в силах отвести от него взгляд. Больше всего на свете я хотела, чтобы Хиро продолжал говорить. Слова звучали отстраненно, как призрак сыгранной на пианино почти угасшей ноты.

– Дух-рыбак? Так это ты управлял рекой? – спросила я.

Хиро кивнул и снова повернулся ко мне лицом.

– У Дацуэ-ба есть дурная привычка. Она всегда пытается снять с людей кожу еще до того, как они перейдут на другую сторону. Чудесная манера приветствовать недавно умерших, правда? Обычно это не проблема, но некоторые покойники теряют своих проводников-шинигами во время пути вниз. Не волнуйся: старуха знает, что я смою все ее кимоно, если она еще раз попытается напакостить.

– Так что ты здесь делаешь? – спросил Нивен. – Разве дух-рыбак не должен находиться среди живых?

Я только вздохнула от такой бесцеремонности, хоть и облеченной в вежливую форму. Похоже, Нивен, в отличие от меня, не был очарован Хиро. И я не винила его за подозрительность, особенно после всего, что случилось с нами с тех пор, как мы ступили на японскую землю.

Если вопрос и обидел Хиро, он этого не показал.

– У меня здесь есть друзья, – ответил дух, пожав плечами. – К тому же трудно не навещать Ёми, если ты отсюда родом. – Затем он повернулся ко мне. – Ты, должно быть, тоже это чувствуешь, верно? Ты ведь шинигами, я не ошибся?

Наконец кто-то узнал меня без подсказки. Я сдержала удовлетворенную усмешку.

– Да, шинигами, но здесь я впервые.

Хиро хмыкнул.

– Что ж, весьма необычно, ну да ладно. Как тебя зовут?

– Рэн, – ответила я. – А это мой брат Нивен. Мы приехали из Лондона.

Хиро удивленно распахнул глаза.

– Жнецы?

– А ты знаешь о жнецах? – спросил Нивен.

Хиро рассмеялся, по воде пошла рябь.

– Япония не так закрыта от внешнего мира, как принято считать. – Он снова повернулся ко мне, впился испытующим взглядом. Казалось, дух-рыбак мгновенно разгадал меня, это было так непривычно, что мне захотелось раствориться в темных водах. – Похоже, ты – наполовину жнец, а наполовину шинигами. Я прав?

Я медленно кивнула.

– Для тебя это проблема?

Мои слова прозвучали слишком спокойно, наверное, под воздействием взгляда Хиро. Он улыбнулся и покачал головой.

– Какой у меня сегодня интересный день, Рэн-из-Лондона. К сожалению, твое кимоно надето задом наперед.

Я посмотрела на свою мокрую одежду и едва не провалилась сквозь землю. Я ведь понятия не имела, как правильно намотать кимоно!

– В темноте одевалась, – пробормотала я, рассматривая свои ноги сквозь воду.

– Ну, мы здесь постоянно так делаем, – ответил Хиро. Он подошел к дереву Дацуэ-ба и стащил с ветки одеяние, похожее на тонкое белое платье. – Хоть ты и чужестранка, тебе придется носить белье, – добавил он, улыбаясь, и протянул мне сорочку.

«Ты стоишь в насквозь мокром тонком шелке перед братом и красивым незнакомцем», – услужливо напомнил мозг. Теперь, когда рядом не было ни опасной волосатой женщины, ни захлестывающих волн, было время об этом подумать. С пылающим лицом я выхватила сорочку из рук Хиро.

– Отвернитесь, – рявкнула я, – вы, оба.

Нивен беззвучно повиновался, но продолжал краем глаза коситься на Хиро. Сам же дух-рыбак отвернулся от нас обоих, явно не волнуясь, что мы можем напасть сзади. Я бросила мокрое кимоно на ветку и второпях натянула сорочку.

– Так что вас сюда привело? – поинтересовался наш новый знакомец, адресуя вопрос в бесконечное черное небо. – К нам редко забредают туристы.

Я заколебалась, не успев запахнуть кимоно. «Наверное, опасно рассказывать о нашей цели первому встречному, даже если он шинигами», – подумалось мне. Хиро размахивал руками взад и вперед, как ребенок, который не может устоять на месте. Он выглядел совершенно беззащитным. Хотелось бы мне встретиться глазами с Нивеном, чтобы узнать, о чем думает брат. Хиро скорее поможет, нежели навредит, ведь однажды он уже спас нас, когда мог оставить умирать.

– Эй? – окликнул дух-рыбак. – Вы что, убежали в темноту и бросили меня одного стоять как дурака?

– Мы пришли встретиться с Идзанами, – сказала я.

Хиро застыл. Воцарилась тишина, умолк отдаленный шелест деревьев, замерла рябь воды у ног. Поверхность реки снова стала твердым черным стеклом.

– Но зачем? – Это прозвучало скорее как угроза, а не вопрос.

– Не твое дело, – ответил Нивен прежде, чем я успела рот открыть. Обычно брат ни на ком не срывался, если не считать издевающихся надо мной жнецов. Очевидно, Хиро ему не понравился.

– Все, что имеет отношение к богине, – мое дело, – ответствовал Хиро, выпрямляясь. В тусклом свете фонаря его тень вытянулась, на какой-то миг напомнив образ Йорогумо. Но затем дух-рыбак покачал головой и расслабил напряженные плечи.

– Извините, просто… у нас с ней сложные взаимоотношения. Я – разжалованный шинигами, ну и всякое такое.

– Но как так случилось? – воскликнула я, наматывая кимоно в другую сторону, нежели раньше. Если Хиро нападет на нас, я хоть буду прилично одета.

– Ну вот как-то так, – ответил дух-рыбак, не вдаваясь в дальнейшие объяснения. Думаю, он сам понимал, такой ответ меня не устроит, но в данный момент я не хотела его раздражать. В нашем положении незачем лезть на рожон.

– Я уже. Нивен, помоги завязать пояс.

– Мне тоже можно поворачиваться? – уточнил Хиро.

– Ну разве я показалась бы брату неодетой?

Хиро повернулся, улыбаясь, словно мы не торчали посреди донельзя темного мира.

– Я не желал нарушать ваши правила приличия, Рэн-из-Лондона.

– Можно просто Рэн, – ответила я, а Нивен обмотал шнурок вокруг моей талии и затянул его так туго, будто хотел разрезать меня пополам.

– Аккуратнее! – закашлялась я. – Это же не корсет! Просто завяжи, чтобы кимоно не распахнулось.

– Ну, вообще завязывать положено спереди, – заметил Хиро. Он снял фонарь с ветки, подошел поближе и протянул руку. – Позволишь?

Когда Хиро подошел, Нивен попятился, вся его напускная храбрость пропала. Не дожидаясь разрешения, дух-рыбак осторожно отобрал шнурок и шагнул ко мне.

– Подержи, – сказал он, взял мою кисть и прижал ее чуть выше бедра, чтобы удержать ткань на месте. Пальцы обожгли мою холодную, как у покойника, кожу, след от прикосновения искрился теплом на руке, даже когда Хиро отошел.

Он обнял меня за талию, чтобы перекинуть шнур назад, и на миг я задержала дыхание от внезапной близости. Кожа на шее Хиро светилась призрачной дымкой, пахла соленой водой и песком. Как и пейзаж в темноте, этот шинигами казался почти нереальным.

Близость длилась всего мгновение. Хиро опустился передо мной на колени и завязал шнур, а затем заправил его под ткань. Как только я снова смогла дышать, внутри все сжалось от грызущего унижения. Я была такой бестолковой, что пришлось одевать меня, как ребенка.

Хиро поискал что-то глазами в кроне дерева, достал из ветвей фиолетовый поясок и обмотал вокруг моей талии, после чего перешел за спину.

– А эта часть завязывается сзади, – сказал он, потянув за ткань, и отступил, оглядывая меня с головы до ног. – Прекрасно, – заключил дух-рыбак.

Комплимент согрел каждую клеточку моего тела. Я отвернулась, убирая с лица влажные спутанные волосы и раздумывая, куда пристроить часы. В отличие от плаща жнеца, у кимоно не было карманов, поэтому я пристегнула цепочку к фиолетовому поясу и заправила хронометр под складки.

– Я очень старался, но все же рад, что ты не видишь бант, который я завязал на спине, – признался Хиро, почесывая шею. – Прости, в последний раз я помогал своим сестрам одеваться, когда они были ростом ниже метра.

– У шинигами может быть несколько детей? – удивился Нивен.

– Ну, в принципе нет. – Хиро отвернулся и махнул фонарем в сторону. – Я так понимаю, вы хотели перейти через реку?

Я взглянула на Нивена, смущенного таким прямым ответом, затем кивнула Хиро.

– Если найдем там Идзанами.

Дух-рыбак повернулся и указал куда-то над водой, хотя мы не могли видеть дальше круга света фонаря.

– Наша земля там, за рекой. Ниже по течению есть лодка, которая может доставить нас в город.

Он прошел мимо, махнув рукой, – мол, следуйте за мной. Очевидно, собирался проводить лично. Нам с Нивеном пришлось поспешить, так как Хиро уносил единственный источник света.

– Ты поранился? – спросила я, глядя на ступню духа-рыбака.

Он резко рассмеялся.

– Да в последнее время как-то не случалось. Хотя во вторник я сильно порезался бумагой, но, признаться, даже не заплакал.

– Я про… – Мой взгляд снова обратился на его ногу.

– А, ты об этом? В детстве мама всегда требовала, чтобы я ел перец, но я не слушался. Конечно, она была права, потому что однажды я проснулся, а ступня уже скривилась. После этого я глотал перец ящиками. Но, к несчастью, слишком поздно спохватился.

– Ох. – Я нахмурилась. Какая обыденная причина. – И часто такое случается с шинигами?

Хиро вздохнул.

– Вы у себя в Англии вообще слышали о шутках? С тобой шутить – только время зря тратить.

Я не ответила, решив не нагнетать обстановку. Хиро ведь тоже имеет право на секреты.

Он остановился так внезапно, что я на него наткнулась. Нивен в свою очередь наскочил на нас обоих, толкнув меня на спину духа-рыбака.

– Что слу…

– Чш-ш! – прошипел Хиро, взмахом руки погасив фонарь.

Во внезапно наступившей темноте Нивен схватил меня за кимоно и прижался ближе.

– Посмотрите туда, – прошептал Хиро.

Сначала я ничего не увидела, но через пару секунд мои глаза сфокусировались на круге бледного света примерно в ста метрах справа от нас. Я почувствовала, как Нивен обошел меня, чтобы лучше рассмотреть.

Перед рекой стояли две фигуры: одна в кроваво-красном кимоно, с фонарем, как и Хиро, другая – в белом погребальном халате.

– Кто это такие? – спросила я.

– Откуда мне знать? – бросил Хиро. – Просто любуюсь красивым извлечением души.

«Извлечением души? Но это значит, что…»

Я прищурилась, чтобы глаза лучше приспособились к темноте. Кожа фигуры в красном призрачно светилась, как и у Хиро, во тьме вокруг нее клубилась такая же туманная аура смерти. Это был еще один шинигами.

В тех немногих текстах, которые я успела прочитать в Англии, ничего не говорилось о сборе душ за пределами страны. И правильно, ведь жатва – акт священный, жнецы предпочитали совершать его тайно. Вероятно, представители других культур вели себя так же скрытно. Но ведь сам процесс не мог слишком уж отличаться?

Прежде чем я успела задать хоть один вопрос, ногти шинигами заострились, как когти, и он вонзил руку прямо в грудь человека. Я ахнула и зажала ладонью рот, чтобы не вскрикнуть. Сзади Нивен вцепился в мое кимоно. Но беспокоиться не стоило, поскольку человек и шинигами были слишком увлечены жатвой и не замечали нас.

Губы покойника раскрылись, окрасившись кровью, а руки вцепились в кисть шинигами, испачкав красным чистое белое кимоно. Шинигами вытащил пульсирующее сердце и следом за ним облако серебристой пыли, мерцающей, как далекие звезды. «Душа», – подумала я. Душ я встречала немало и узнавала с первого взгляда, при всем их разнообразии.

Человек упал на колени, накрыв рукой кровоточащую рану. Шинигами поднес сердце ко рту и откусил, заливая кимоно кровью.

– Он что, ест сердце? – прошептала я.

– Разве это не захватывающе? – В голосе Хиро явственно слышалась ухмылка, хотя видеть ее я не могла.

– Но зачем? – спросила я, морщась, когда шинигами отхватил еще один кусок, доел остаток, а затем вытер губы о свое красное кимоно. Возможно, именно поэтому его одежда была точно такого же оттенка, как кровь.

– Мы, шинигами, являемся частью Идзанами, – пояснил Хиро. – На земле мы – ее глаза и уши, а в Ёми – ее рот. Так богиня получает души. Люди должны отдать их до того, как пересекут реку.

– А что же от них остается? Что пересекает реку? – удивился Нивен.

– Оболочка, – ответил Хиро. – Когда смертные добираются до города, то снова становятся цельными, но там их душа навеки будет принадлежать Идзанами. Они никогда не смогут покинуть Ёми с целой душой.

Меня немного подташнивало при мысли о поедании пульсирующей плоти, но, как и утверждал Хиро, в этом крылось нечто захватывающее. Процесс должен был вызывать отвращение, но как по мне – не хуже, чем засунуть руку по локоть в горло человека, чтобы вырвать его душу через рот. Меня тревожило, насколько восхитительным показалось это действо, будто подсознательно всегда хотелось собирать души таким образом, но я не сознавала этого, пока не увидела яркий блеск свежей крови в почти полной темноте, неземной контраст сурового белого и яростного алого. Я представила себя в ярко-красном кимоно, с губами, измазанными кровью, на берегу Ёми с фонарем, горящим, как маяк в бесконечной тьме. Возможно, поедание сердец – это все, что нужно, чтобы зваться шинигами не в оскорбление, а в знак уважения?

Шинигами без усилия поднял человека на ноги, словно тот был бумажной куклой. Смертный, казалось, стал легче и прозрачнее, тени тьмы лежали теперь на нем плотным покрывалом. Шинигами повернулся, указал в нашу сторону, и двое пошли к нам.

– А теперь надо уходить, – бросил Хиро и тут же поспешил по берегу вниз. – Они тоже направляются к лодкам, не стоит с ними сталкиваться. – Он не стал зажигать фонарь, и я пошла по его следам, а Нивен ухватился за мой рукав.

– Но почему ты не хочешь с ними встречаться? – спросила я. Хиро зашагал еще быстрее, оставив нас позади.

– Ты ему доверяешь? – прошептал Нивен, крепко вцепившись в мое мокрое кимоно. Возможно, Хиро и расслышал вопрос, но вежливо сделал вид, что не понял. – Нам точно надо идти за ним?

Разумеется, я не знала, стоит ли доверять Хиро. С другой стороны, я и не ожидала, что к Идзанами приведет вымощенная золотом дорога. Из всех созданий, до сих пор встреченных в Японии, Хиро казался самым безобидным. В конце концов, мы стояли в его водах, которые могли утопить нас в любой момент, но не утопили. Он нашел время помочь мне одеться и повернулся к нам спиной, будто доверял. Оставалась, конечно, вероятность, что он хотел затащить нас поглубже и принести в жертву какому-нибудь речному чудовищу, но также был шанс, что он просто шинигами, помогающий другому шинигами. Кроме того, я понятия не имела, как добраться до Ёми без провожатого.

– Да, – ответила я.

Несколько минут мы тащились по мелководью, пока Хиро наконец не зажег фонарь. В его свете нашему взору предстал мокрый причал. Десять рыбацких лодок стояли на воде совершенно неподвижно, не потревоженные течением.

– Вот мы и пришли, – сказал Хиро, выудив весло из небольшой кучи на причале, а затем жестом указал на лодки. – Выбирай любую, какая тебе нравится!

Я опустилась на колени возле первого суденышка и осмотрела дно в поисках больших дыр или ловушек. Прежде чем я успела шагнуть внутрь, Нивен преградил мне путь.

– Только после тебя, – сказал он Хиро.

Мне хотелось отвесить брату оплеуху за подобную дерзость, но дух-рыбак лишь улыбнулся и ответил: «Конечно!» – после чего шагнул в лодку. Нивен отвязал веревку и придержал ее, жестом показывая, чтобы я садилась. Я схватила брата за запястье.

– Не зли его, – прошептала я, крепко стиснув руку Нивена, пока та не разжалась.

Нивен нахмурился, но не стал возражать. Я осторожно шагнула в лодку и устроилась в середине рядом с фонарем Хиро, а Нивен оттолкнулся от берега и вскочил последним.

Хиро начал грести, и мы отчалили. Вскоре лодка набрала ход, рассекая воду; казалось, сама вселенная привязала к носу веревку и тянула нас за собой. Похоже, дух-рыбак знал, куда плыть, хотя фонарь едва освещал нам путь.

Хиро принялся напевать, и звук отдавался эхом, словно воды обратились в мрамор. Песня неслась сквозь тьму, далекая и печальная, будто старая колыбельная. Как только она достигла моих ушей, кости стало покалывать. Я уже слышала эту песню раньше. Точно. Но как такое могло быть?

Песня Хиро наполнила бесконечную темноту грустью, и я подумала: а вдруг это мелодия, а не гребля перенесла нас через реку? Пока дух-рыбак допевал последние ноты, лодка начала замедлять ход. Гладь воды сменилась мягким песком, и мы бесшумно выскользнули на берег. Хиро опустил весло, но не обернулся.

– Добро пожаловать в Ёми.

Глава 8

Как только лодка скользнула на песок, Хиро вскочил и собрался помочь мне выбраться, но Нивен каким-то образом материализовался перед его носом и протянул руку. Я проигнорировала обоих и выпрыгнула сама, встав босыми ногами на влажный песок.

Вдалеке за рощей сиял теплый янтарно-красный свет фонарей. Их неверный отблеск размывал края зданий в кромешной тьме, будто весь пейзаж был лихорадочным сном.

– А я думала, в Ёми нет света.

– Совсем мало, – отозвался Хиро, поставил фонарь на песок и оттащил лодку подальше на берег. – Возле башен и почти всех жилищ темно, но сюда прибывают новички, вот мы и стараемся их не перепугать.

– Стараетесь? – съязвил Нивен. – Разве это не ад?

Хиро рассмеялся, стряхнул с рук песок и поднял фонарь.

– А, ну да. Вы же из Лондона. Это у вас там рай и ад, а в Японии – только Ёми.

– Ты хочешь сказать, что для тебя старуха, которая пыталась содрать с меня кожу, не исчадие ада? – изумилась я.

Хиро улыбнулся и жестом пригласил нас следовать за ним по протоптанной дорожке на песке, где не росла аммофила.

– Даже на земле смертных полно жутких тварей, но от этого она не становится адом, – заметил Хиро. – Конечно, здесь есть злобные духи. В конце концов, боль – неотъемлемая часть мира. Но это не значит, что в Ёми страданий больше, чем наверху. Просто когда собирается много душ, страдания неизбежны.

Трава и песок уступили место почве, что пружинила под ногами. Мы подошли к роще, ветви деревьев закрывали городские огни пологом белых цветов. Даже без фонаря Хиро цветочное небо сияло собственным жутковатым свечением.

– Как же деревья выживают без света? – удивилась я.

– А почему ты решила, что они живы? – усмехнулся Хиро.

Мы проследовали через рощу. Дорога плавно поднималась, уводя нас от моря к неразборчивым голосам города. Между цветами горел свет, и лепестки звездами вспыхивали во тьме.

Хиро протянул руку, раздвинул ветви, и мы вдруг оказались у городских ворот.

Ёми был оазисом света в бесконечной темноте, под крышей каждого здания висели гирлянды красных фонариков. Кровли домов выглядели как роскошные шляпы – массивные скаты из черной глиняной черепицы с мягко изогнутыми краями. Как и Иокогама, этот город состоял из голого некрашеного дерева, бумажных дверей и теней. Но, в отличие от просторов Иокогамы, дома в Ёми теснились слишком плотно, создавая ощущение нехватки воздуха. Стремительные потоки людей текли во всех направлениях, заплывая в рыбные магазины, книжные лавки и чайные беседки, выстроившиеся вдоль дороги.

Все мертвые носили белые кимоно, шелковистые и бледные, как лунный свет. На рукавах и подоле ткань была полупрозрачной, будто покойники медленно растворялись во тьме Ёми. Я с трепетом посмотрела на свое розовое кимоно, но Хиро, одетый в ярко-синее, похоже, не беспокоился.

Он вывел нас с мягкой земли рощи на мощеные дороги города, под расписную арку цвета киновари, знаменующую вход в Ёми. Толпа мертвых душ втянула нас внутрь, обдавая шквалом звуков и красок.

Вся улица тщетно пыталась бороться с непроглядной тьмой: зигзаги гирлянд красных фонарей над головой, словно небо с рубиновыми звездами, открытые площадки ресторанов с арками, сквозь которые виднелись изысканные канделябры внутри залов, кондитерские витрины, подсвеченные белыми и зелеными огнями. Но темнота обрушивалась проливным дождем, и все фонари отбрасывали лишь маленькие призрачные круги. Их отблески не могли слиться, чтобы создать искусственный дневной свет на всей улице. Они вообще едва пробивались сквозь мрак.

В результате получался режущий калейдоскопический эффект. Подолгу смотреть в одну и ту же точку было невозможно: начинали болеть глаза. Мой взгляд метался по ярким пятнам, не задерживаясь и толком ничего не запоминая.

Хиро протискивался через толпу, а мы, спотыкаясь, следовали за ним. Раньше я никогда не видела мертвых, ведь в Англии души уходили в Потусторонний мир без сопровождения жнецов. Покойники в Ёми выглядели совсем как жители Иокогамы, только жутко тусклые. Воспоминания о живых, сложенные из тысяч зыбких образов. При брошенном вскользь взгляде их глаза, носы и улыбки казались вполне настоящими, но чем дольше я всматривалась в лица, тем более искажались черты, будто их нарисовали на гладкой коже. Многие оборачивались, замечая нашу пеструю одежду, и провожали нас долгими взглядами.

– Эй ты, рыбак! – окликнула какая-то женщина по-японски.

Хиро остановился. У прилавка стояла облокотившись продавщица в красно-белой кошачьей маске. Ее изделия украшали внешние стены и поддерживающие навес столбы, а за приоткрытой дверью на стенах виднелись тысячи и тысячи личин.

Мы с Нивеном остановились сразу за Хиро, обтекаемые толпой. Сквозь окна на нас глазели маски: белолицые гейши и голубые дьяволы, старики с вьющимися бородами и рогатые драконы.

– Хаяши! – воскликнул Хиро, потянулся в корзину и бросил женщине рыбу.

Продавщица поймала ее, сняла маску и откусила сочный кусок. Пережевывая, она повернулась ко мне, сок стекал по ее лицу и длинной шее. Женщина была юной и, хоть глаза ее опустошила смерть, выглядела изысканно, как вещь вне времени, словно заключенное в янтарь насекомое.

– Какие занимательные сувениры ты нам принес, – заметила продавщица, не сводя с нас взгляда.

Хиро рассмеялся, хотя мне лично смешно не было.

– Да вот, нашел себе друзей под деревом Дацуэ-ба.

– Друзей, – повторила Хаяши, оглядывая Нивена с головы до пят. – А этот-то в маскарадном костюмчике.

– Это не маскарадный костюм, – возразила я на японском. – Так одеваются люди в Англии.

Женщина вперилась в меня долгим взглядом, столь долгим, что я даже подумала, будто случайно остановила время. Я посмотрела на Хиро, который не сводил глаз с Хаяши, словно та была тигром, сбежавшим из клетки.

– Ты очень далеко от Англии, – наконец сказала продавщица. – А по-японски говоришь, будто рот песком набила. Кто тебя учил?

Хиро пискнул, как придушенная птица, возможно, в попытке скрыть смешок.

– Хаяши, они пока не знакомы с твоим своеобразным юмором. – И, обернувшись ко мне, добавил: – Шутит она.

Я молча смотрела на Хаяши, ведь любая реплика на японском только подтвердила бы ее правоту. Она и понятия не имела, сколько десятилетий я потратила на изучение японского языка, стараясь достичь хотя бы уровня беглости ребенка. Учеба была моей заветной драгоценной тайной, я прятала японские книги под половицами, чтобы Корлисс их снова не сожгла. Я практиковалась в кандзи, рисуя знаки на коже и смывая их к ночи. Но все это не имело значения, ведь Хаяши была права – я знала, что она права, и, возможно, именно поэтому ее слова так глубоко ранили. Кончики пальцев горели от гнева, но я спрятала их в карман, хоть мне казалось, что я окунула руки в лаву.

– О да, – подтвердила Хаяши, – люблю пошутить.

Она снова откусила от рыбы и швырнула остаток на прилавок.

Что-то в ее безразличии пронзило меня насквозь, словно прямо в живот воткнули железную кочергу. Я сжала горящие кулаки, пытаясь сдержаться, но безуспешно. Свет хлынул из моих рук, и все три красных фонаря над магазином масок вспыхнули.

Хаяши отпрыгнула, Нивен припал к земле, пряча лицо от летящих искр. Мертвецы вокруг замешкались и обернулись к нам, привлеченные внезапной яркостью, как мотыльки. Хиро взмахнул рукой и мгновенно погасил пламя, оставив лишь обгоревшие черные полосы бумаги да облако дыма. Магазин масок стал тусклее всей улицы.

Взбешенная Хаяши повернулась к Хиро.

– Она пытается разрушить мой магазин или просто бестолковая? – крикнула продавщица, погасив несколько оставшихся искр ударом кулака по витрине.

– Я уверен, это был несчастный случай, – ответил Хиро. Его взгляд метался между нами, словно он не мог решить, кто из нас опаснее. – Рэн, твои способности все еще развиваются, да?

– Прошу прощения? – Я скрестила на груди руки.

– Сколько тебе лет? Двести? Триста?

– Почти двести. А откуда ты знаешь?

– Видишь? Она не полностью владеет силой, – повернулся дух-рыбак к Хаяши.

– Так пусть тренируется дома! – рявкнула продавщица все еще злобно, но уже с менее убийственным взглядом.

Но на этот раз я не обратила внимания на шпильку, обдумывая слова Хиро. Из-за тонкой природы времени силы жнецов не развивались, пока те не проходили углубленное обучение. Но, очевидно, могущество шинигами увеличивалось по мере взросления, и такие вспышки света на моем этапе были вполне оправданы.

Я вспомнила взрыв фонаря в Лондоне, что все разрушил, как внезапно я перестала контролировать свет, которым до этого так легко управляла. Если бы я знала раньше, могла ли предотвратить тот всплеск? Если бы рядом был кто-то, способный помочь, оказались ли бы мы в Японии?

– И почему же ты до сих пор не отвел их к Владычице? – спросила Хаяши.

Я напряглась. Хиро полагалось нас куда-то отвести? Я посмотрела на Нивена, но тот был занят изучением масок на стенах. Я забыла, что он плохо понимает по-японски.

– Они не люди и не покойники, – ответил Хиро.

– Понятно, но с ними точно так же разберутся, – парировала Хаяши и снова надела маску.

Теперь она была не красоткой, а краснолицым чудовищем с изогнутыми черными бровями, золотыми зрачками и длинным клювообразным носом. Когда она говорила, губы двигались вместе с маской, будто та приросла к ее лицу.

– Заканчивай играть в ангела-хранителя, – посоветовала продавщица. Маска исказила ее голос, тот стал глубже и более хриплым. – Отведи их к практикующим шинигами. Это их работа, а не твоя.

Хиро отвернулся от Хаяши, подозреваю, что не из-за маски, а из-за резких слов.

– Она сама шинигами. Ей не нужно, чтобы за ней кто-то присматривал.

– Кроме тебя?

Хиро вздохнул, достал из корзины еще одну рыбу и бросил ее продавщице. Хаяши поймала угощение на лету, приподняла личину и с наслаждением откусила кусок.

– Не переживай о делах шинигами. Нам пора, – заключил Хиро.

– Нивен, – позвала я.

Брат подпрыгнул и отдернул руку от очередной личины.

Хаяши рассмеялась, сняла со стены маску-лису и нацепила на себя.

– Возвращайтесь поскорее, странники! – воскликнула она по-английски нам вслед. Голос ее стал тонким, словно жужжание комара. – У меня есть все маски мира! Можете превратиться в кого угодно!

«Почти в кого угодно», – подумала я.

Хиро вздохнул.

– Хаяши достаточно… традиционна. Она – моя землячка. Умерла несколько столетий…

– Чего тебе надо? – Я остановилась посреди дороги. Трагическая предыстория Хаяши, которая сыпала оскорблениями в лицо первой встречной, и ее мотивы меня не интересовали. Однако Хиро пытался защитить продавщицу. – Почему ты нам помогаешь?

– Я… Мне ничего не надо. – Глаза Хиро расширились. – Я только хочу помочь…

– Мы дураки, по-твоему? Думаешь, мы проделали такой путь из Англии из чистого идиотизма?

– Нет, конечно. Рэн…

– Ты нарушаешь правила, сопровождая нас, – продолжала я. Нивен напряженно застыл рядом. – Зачем ты это делаешь?

– Я…

Хиро подбирал слова, отчаянно глядя то на меня, то на Нивена, будто кто-то из нас мог его спасти. Какой бы обман он ни плел, тот быстро разрушался. Я должна была почувствовать облегчение от того, что моя интуиция оказалась верна и мы не последовали за ним дальше. Но вместо этого в желудке разверзлась пустота. Хиро собирался с мыслями. Мне хотелось, чтобы он придумал волшебную ложь, объясняющую свое поведение. Что-то в нем вызывало доверие, но я не стала бы следовать за духом-рыбаком вопреки всякой логике.

– Мне правда несложно вам помочь, – наконец вымолвил Хиро, опустив плечи, потому что даже он понимал: сказанного слишком мало, и пауза затянулась.

– Вот только у нас с этим сложности, – бросил Нивен.

Брат положил руку мне на плечо, словно показывая: мы – команда. Похоже, Нивен терпеливо дожидался, когда я перестану смотреть на Хиро с девчачьим восторгом, и теперь испытывал облегчение.

Но в этот момент я не хотела быть в команде Нивена. Я вообще ни с кем не хотела быть в команде.

– Прощай, Хиро. – Я выскользнула из-под руки брата. Я слишком далеко зашла, чтобы потерять все из-за обаятельного духа реки.

– Постой! – Хиро схватил меня за рукав.

Я обернулась, но смотрел он не на меня, а себе под ноги.

– Прошу, дай мне объяснить, – тихо продолжил Хиро.

Я взглянула на Нивена, который стоял со скрещенными руками, держа часы.

– Ладно.

Хиро выпустил мой рукав.

– Я хотел доставить вас к Идзанами, – обратился он к песку под ногами.

– Зачем? – нахмурилась я.

– Думал, может, она наградит меня за то, что вернул домой одного из ее детей. – Дух-рыбак говорил все тише, угнетаемый стыдом.

– Идзанами – не моя мать.

– Ну да, конечно. – Хиро замахал руками. – Биологически нет, но все шинигами считаются ее детьми. Мы существуем благодаря ей.

– А мне показалось, она тебе не нравится, – заметил Нивен. – Так почему же ты так стараешься?

– Идзанами не может просто нравиться или не нравиться. Она отказала мне в звании шинигами, и вернуть себе имя я могу только какой-то заслугой. Лишь богиня в силах дать мне то, чего я желаю.

– Так почему же ты перестал быть шинигами? – прямо спросила я.

Хиро закрыл глаза, уронил руки вдоль тела. Призрачное свечение его кожи померкло, и он стал похож не на принца из кошмаров, а на измученного человека, такого же, как те покойники, у которых я вырывала души и оставляла в постели неподвижными и пустыми.

– Ты спрашивала, почему у меня такая ступня, – наконец произнес он. – Идзанами спросила то же самое, когда я был ребенком. «Как может шинигами, создание из лунного света и звездной пыли, так паршиво выглядеть?» Вот что она мне сказала.

Он опустил голову, глаза его смотрели в пространство.

– Тогда с моей ступней было куда хуже. Идзанами отослала меня прочь, к людям. Смертные заботились обо мне как о собственном ребенке. Я знаю, что могу работать, как и все шинигами, но богиня даже на порог дворца меня не пустит, не говоря уже о том, чтобы снизойти до беседы.

Хиро поднял глаза, прожигая меня взглядом.

– Я не дурачок! Чтобы восстановить звание, богиня потребует куда больше, чем сопроводить ее дитя. Но возможно, это будет началом. Я должен попытаться, Рэн. Пожалуйста, позволь мне это сделать.

Хиро больше не походил на беззаботного речного духа, которого мы встретили на мелководье. Я вспомнила скорбную песню, которую он пел, когда греб по течению, как она леденила кровь своей прекрасной грустью. Мне больше не нужно было задаваться вопросом, откуда взялась та печаль. Я не могла винить Хиро за то, что он не рассказал всю правду сразу, когда речь шла о чем-то настолько личном. Я тоже знала, каково это – желать чего-то больше всего на свете.

– Ладно, – прошептала я.

Нивен неподвижно застыл рядом.

– Ладно?.. – повторил он.

– Ты хочешь привести нас к Идзанами, а мы хотим к ней попасть. Почему бы нам вместе не выполнить наши желания, – продолжила я.

Хиро на мгновение замер. Затем медленно прикрыл глаза и выдавил вежливую улыбку. Груз тревоги слетел с него, кожа засияла ярче, чем прежде. Он низко поклонился и взял мою руку, снова удивив своим теплом.

– Тебе не стоит беспокоиться, – сказал Хиро на японском. – Я присмотрю за тобой, Рэн-из-Лондона, обещаю.

– И за моим братом, – добавила я.

Хиро кивнул.

– Как скажешь, хотя он явно предпочел бы обратное. – Он выпрямился и продолжил на английском: – Дворец в том направлении.

Мы снова влились в толпу, тесно прижимаясь друг к другу. Нивен отказывался смотреть на меня, как бы я ни пыталась поймать его взгляд. Я знала: брат недоволен моим решением, но и не ожидала, что он поймет. Мотивы Хиро никогда не будут иметь смысла для такого человека, как мой брат, но это не значит, что они лживы. Нивен так плохо разбирался в психологии нежеланного ребенка.

Хиро привел нас на окраину рынка, где свет тускнел. За сиянием улиц мир стал черным, тяжелым и вязким. Не было медленного перехода в тьму, вместо этого контраст ощущался как резкий обрыв в пустоту.

Хиро повесил свой фонарь на крюк у границы тьмы.

– При дворе Идзанами свет запрещен, – сказал он.

Я вспомнила историю богини, как муж Идзанами осветил ее и увидел гниющий труп, положив начало цепочке событий, которые привели к сотворению смерти для человечества. С учетом этого правило имело смысл.

Нивен наконец посмотрел на меня, его глаза стали болезненно зелеными от тревоги. Потом он вспомнил, что зол на меня, и отвернулся. Я взяла его за руку; брат несколько секунд делал вид, будто прикосновение ему неприятно, и лишь потом расслабился.

Хиро оглянулся, шагнул в темноту и исчез.

Я двинулась за ним. Нивен, поколебавшись, последовал за нами, волоча ноги. Мы утонули под тяжелым покрывалом ночи. Городские огни таяли за спиной, а мы все шли на звук шагов Хиро.

– Не отставайте, – окликнул нас дух-рыбак, – а то вас засосет трясина в непроглядной тьме и вы никогда не выберетесь.

Наш провожатый, казалось, шутил, но Нивен так сильно сжал мою руку, что мог остаться синяк.

– В непроглядной тьме? – переспросил брат.

– Да, – подтвердил Хиро. – Там обитают чудовища, которых никто никогда не видел. Говорят, им нравится раздирать людей на части, а потом складывать из костей свои гнезда. Они чувствуют запах страха и любят вопли.

– Мы будем держаться от них подальше, – перебила я, сжимая в ответ запястье брата, пока тот не отпустил мою многострадальную руку. – Правда, Хиро?

Наш проводник рассмеялся.

– Не волнуйтесь, не имею ни малейшего желания залезать вглубь тьмы, да еще и вас туда затаскивать. Вы оба переживете ночь и увидите завтрашний день.

Если Нивен и успокоился от этих слов, то виду не подал. Он ни на шаг не отставал от меня по дороге во тьму.

Когда мы отошли довольно далеко и город позади нас уменьшился до размера звезды, во мне снова проснулись иные чувства. Я могла представить мир во всех деталях, не видя его на самом деле.

Вытоптанная тропа перешла в каменную дорогу, а затем – в крутые вырубленные в скале ступени, которые вели, казалось, прямо в черное небо. Я поставила ногу на первую, но Нивен споткнулся и стащил меня назад.

– Ой, осторожно, впереди лестница! – окликнул нас Хиро. – Вы же слышите мои шаги?

– Все в порядке, – отозвалась я. Нивен, цепляясь за меня, ступил следом.

– Я забыл, что не все могут легко ориентироваться в темноте, особенно впервые, – продолжил Хиро. – Но вы привыкнете, честное слово.

Наконец бесконечная лестница закончилась каменным двором. На входе стояла массивная арка, над которой, словно огромная корона, возвышались три слоя покатых крыш. Когда мы проходили под аркой, наши шаги гулким эхом отражались от каменных стен. К походке Хиро присоединились другие, и вскоре толпа паломников поглотила звук его дыхания.

– Что происходит? – Нивен прижался ко мне.

– Люди идут молиться. Не надо их беспокоить, – пояснил Хиро.

Я ощущала, как дух-рыбак движется сквозь толпу, но путь его было сложно проследить, поскольку ропот паломников перекрывал звук его шагов. Я не могла найти проводника глазами в толпе, потому что все фигуры слились воедино и мои чувства притупились. Я слышала, как прихожане кланяются и снимают обувь, но не могла выделить Хиро из общей массы.

Слева я ощутила магнетическое притяжение, отчасти похожее на влечение смерти, и обернулась, инстинктивно повинуясь ему.

Рядом со святилищем располагался сад, и там у деревянной арки стоял Хиро, наблюдая за мной. В сонном адском пространстве тьмы его лицо я различала четче всего. Глаза его были глянцево-черными, словно камни, выброшенные на берег, терпеливыми и бесстрастными. Кожа Хиро сияла ярче, чем когда-либо раньше, будто лунная дорожка на воде. Он отчетливо просматривался в размытом мире.

Но что-то в выражении лица духа-рыбака было странным. Возможно, мое слабое ночное зрение не могло разобрать нюансы, но его глаза, казалось, смотрели слишком пытливо, словно разворачивали слои кожи и плоти и пытались определить цвет моей души.

Я толкнула Нивена к Хиро, и по мере нашего приближения странная пустота во взгляде проводника исчезла. По саду пролетел легкий ветерок, принеся запах озера и лотоса. Хиро расцепил скрещенные руки.

– Ты можешь видеть в темноте, – сказал он.

Нивен дернулся, не ожидая услышать голос так близко.

– Да, – подтвердила я.

– Можешь? – В голосе Нивена явно звучало: «И почему же мне не сказала?»

– Все шинигами могут, – улыбнулся Хиро. – Как интересно.

– Ты проверял меня? – нахмурилась я.

Хиро рассмеялся, и мой гнев тут же растаял.

– Мне просто было любопытно, на что способна шинигами-полукровка.

С этими словами он повернулся и пошел прочь через сад, звонко стуча сандалиями по камням.

Я провела Нивена к большому открытому храму, наполненному прихожанами. Лихорадочный шепот их молитв эхом отдавался в ушах. Я притянула брата поближе, чтобы он не наступил ни на кого из мертвецов, и последовала за Хиро мимо молящихся. Мы проскользнули сквозь толпу и подошли к самому большому зданию – возвышавшемуся над землей замку на фундаменте из серого камня.

Очертания монохромного исполина растворялись во влажной темноте, подобно написанной тушью картине. Границы между реальностью и иллюзией размылись, но не в сонной дымке центра города Ёми, а в кошмарном пятне черноты, расплывающемся по небу. Замок возвышался на десять этажей, каждый был отмечен покатой крышей, что вздымалась вверх и наружу, увенчанная острыми, как когти, углами. Роскошные чертоги, которые большинство людей никогда не увидит.

– Вот дворец Идзанами, – сказал Хиро. – Не обещаю вам аудиенцию, но попросить о ней вы можете.

Прежде чем я успела поблагодарить, тени сонной дымки окутали его, как грохочущая волна, и засосали в черноту. Хиро только ахнуть успел. Там, где мгновенье назад стоял дух-рыбак, осталась лишь тьма.

– Хиро? – воскликнула я, подтаскивая брата поближе, чтобы тоже не исчез.

– Что случилось? – недоумевал Нивен.

– Он пропал!

Внезапно тьма расступилась со звуком, похожим на разрыв пергамента, и Хиро вывалился наружу, упав на руки и колени.

– Проклятие! – крикнул он, пытаясь отдышаться, поднялся на ноги и уставился в темноту. – Я же еще не на земле дворца, будь ты проклят!

– Хиро, что…

Слова застряли у меня в горле, когда мрак сгустился, закручиваясь, и образовал мужской силуэт.

– Тебе здесь не место.

Глава 9

У стража не было ни лица, ни четких очертаний, лишь размытый силуэт, обведенный глубокой темнотой, зыбкий и бесконечный, словно портал вовне.

– Я могу заходить до этих пределов, – возмутился Хиро, стряхивая грязь с кимоно. – Я не нарушаю границы!

– Тебе здесь вовсе не место, пиявка!

Голос стража завибрировал во мне, как язык смерти, но с более низкой частотой. Теплый гул доходил до самых кончиков пальцев. Хиро сжал ремни корзины и уставился в землю.

– Я привел богине ее дитя.

Страж повернулся ко мне. Глаз у него не было, но от напора взгляда даже воздух сдвинулся в мою сторону. Нивен вздрогнул.

– А ты что такое? – вопросил страж.

Я заставила себя держаться ровно вопреки давлению энергии.

– Я – Рэн из Лондона. Моя мать – шинигами. Я прибыла, чтобы поговорить с Идзанами.

– С богиней, – поправил меня страж.

Воздух взволновался от надвигающейся бури. Силуэт растворился и закружился в мою сторону, заскользил около лица и шеи, будто шелковый шарф, а затем в мгновение ока снова обрел человеческий облик.

– Ты не шинигами, – заявил он.

– Это не тебе решать! – сжав зубы, выкрикнула я, тут же пожалев о своей вспыльчивости.

Кто я такая, чтобы оспаривать слова призрака, если даже понятия не имею, на что он способен? Надо было на коленях просить разрешения увидеться с Идзанами, но кровь вскипела от приговора. Почему всем в Японии было так трудно понять, что я шинигами? Ведь жнецы только это и замечали?

Если моя вспышка и уничтожила шансы на встречу с Идзанами, страж не подал вида. Он оставался неподвижным, если не считать созвездий, вращающихся внутри черноты его силуэта.

– Она видит в темноте, – сказал Хиро.

Контуры охранника вытянулись в узкие ленты, которые обвились вокруг шеи духа-рыбака и повалили его на землю.

– Молчи, пиявка! – рыкнул страж, затягивая отростки все туже. Хиро царапал горло, не в силах издать ни звука.

– Нет! – крикнула я, бросаясь вперед и хватая ленты, которые скользили меж пальцев, будто потоки пыли.

В то же мгновение Нивен вцепился в мой подол, и мы повалились на землю.

– Рэн, что случилось? Рэн?

Но я не отвечала, слишком занятая попыткой одолеть нечто несуществующее. Я старалась разорвать ленты у шеи Хиро, но только царапала белую кожу его горла. Дух-рыбак оттолкнул меня ногами и закатил глаза.

Внезапно удушающий захват рассыпался черной пылью, Хиро глотнул воздух и, кашляя, перевернулся на бок.

– Ты можешь видеть. – Голос стража завибрировал за спиной.

– А просто поверить нельзя было? – Хиро сел, потирая шею. Он коснулся рукой моего колена, словно благодарил за попытку помощи.

– А ты кто такой, мальчик? – спросила страж у Нивена, не обращая внимания на жалобы Хиро.

Я ткнула брата локтем. Нивен выпрямился, глядя примерно в направлении голоса.

– Представься, – шепнула я.

Брат сглотнул и кивнул.

– Меня зовут Нивен Скарборо, – неуверенно выдавил он на ломаном японском. – Я – жнец из Лондона. Я здесь, чтобы… чтобы…

– Он мой брат, сопровождает меня в путешествии, – помогла я.

Страж задумчиво хмыкнул, звук гулко отдался в грязи.

– Я отведу тебя к богине и спрошу, желает ли она беседовать с тобой. Но во дворец может войти лишь шинигами.

Хиро стал на колени.

– Позвольте мне…

– Ты не шинигами, – отрезал страж тоном столь язвительным, что тело вспыхнуло жаром.

Хиро осел на землю.

– Идем, – приказал страж.

Я кивнула и выпустила руку Нивена.

– Рэн? – потянулся он следом.

– Оставайся с Хиро, пока я не вернусь. – Я потрепала брата по плечу и посмотрела на духа-рыбака. – Позаботься о нем, – добавила я по-японски.

Хиро кивнул, положив руку на сердце. Как только я сделала шаг в сторону, его белоснежная кожа поблекла и растворилась в сонном тумане.

Страж развернулся, провел пальцами по воздуху и разорвал во тьме дыру, которая теперь зияла, как открытая рана. Он оттянул один край, и пустота стала еще шире – такая же темная, как и весь Ёми, но с извилистым течением, в котором кружилась ночь. Я усилием воли не обернулась на Нивена и Хиро, чтобы не выдать свои сомнения. Шагнула в пустоту, и темнота проглотила меня.

Ощущение было такое, будто я прыгнула в теплое море мрака, тело казалось невесомым в бесконечной ночи. Невидимое течение тянуло, пока я не прорвала поверхность и пустота не выплюнула меня на деревянный пол.

Тьма, царящая во дворце, притупила мои чувства шинигами. Я едва различала очертания бумажных дверей, разрисованных золотыми горными хребтами и красными водопадами. Я положила руку на дверь, за которой раздавались голоса. Нарисованные пейзажи открывались моему сознанию под прикосновением пальцев: изображения Идзанами, глядящей с небесного воздушного моста в нерожденный мир, рядом с ней Идзанаги среди облаков – самое начало древней истории, когда все еще не было разрушено.

Дверь открылась, скользнув по деревянной рейке, и я отдернула пальцы.

– Богиня желает видеть тебя, – донесся откуда-то сверху голос охранника.

Я поднялась и споткнулась о выступ деревянного пола. Нащупала путь через проем и едва успела сделать шаг внутрь, как двери захлопнулись, оставив меня в полной темноте.

Здесь мои чувства шинигами обнаружили только сплошной мрак во всех направлениях. Тьма практически ломала меня своим огромным весом, пульсируя сокрушительным давлением океанских глубин. Когда я сделала второй шаг, мрак заставил меня опуститься на колени. Я попыталась встать на ноги, но смогла лишь ползти вперед на дрожащих конечностях, словно борясь за существование с самой гравитацией.

– Говори, – обрушился сверху голос, пришпиливая меня к полу своей мощью. Я никогда не видела праотца Анку, даже не пыталась искать с ним встречи. И все же здесь, в чужой стране, я стояла на коленях перед женщиной, которая сотворила Японию, создала смерть для этих людей и хранила души всех умерших в своем чреве.

Я нагибалась вперед, пока не прижалась лбом и ладонями к полу в невозможном поклоне.

– Я – Рэн, – произнесла я по-японски. – Мой отец – жнец, а мать – шинигами. Я приехала в Японию, чтобы найти свою мать и жить на земле, где была рождена.

Идзанами не ответила. Секунда шла за секундой, я дышала в пол, лоб вспотел.

– Покажи свое лицо, – наконец последовал ответ. В мои уши проникли слова, произнесенные рваными, сгнившими тысячелетия назад голосовыми связками.

Я оторвала лоб от пола и подняла голову, уставившись в черноту.

– Ты не шинигами, – сказал голос. – У тебя лицо жнеца.

Затем руки тьмы толкнули меня обратно на землю, снова прижав к циновке.

– Я шинигами! – возразила я дрожащим голосом.

Если в моей жизни и было хоть что-то подлинное, то только это. С детства мне твердили, что я – шинигами. Поэтому пришлось сбежать из дому. Я должна быть шинигами или останусь никем.

– Мои шинигами живут и умирают в Ёми, – обронил голос, – а ты прибыла издалека. Зачем ты вернулась, ожидая гостеприимства?

Я сглотнула, страстно желая, чтобы Нивен оказался рядом. Не только для поддержания духа. Мне нужен был стимул казаться храброй.

– Я не могла больше оставаться в Англии.

– Говори громче, девочка.

– Они хотели убить меня! – крикнула я, сжимая кулаки. – Ненавидели за то, кто я такая. Они узнали о моей власти над светом и точно убили бы, вздумай я остаться. Даже отец не попытался их остановить. Я пришла к вам, потому что мне некуда больше идти.

Воздух в комнате ощутимо потеплел, на языке усилился привкус гниения.

– Я знаю, кто ты, Рэн с Якусимы, – наконец произнес голос.

Я замерла и прошептала:

– С Якусимы?

– Я знаю, откуда ты, и знаю твою мать. Но это не делает из тебя шинигами.

– Вы знаете маму? – спросила я, ощущая, как силы покидают меня.

– Она потеряла титул за прегрешения, – ответила Идзанами, – и больше не служит мне.

– Вы знаете, где она сейчас?

Я не могла остановиться, хотя теперь уже была не так уверена, что хочу услышать правду.

– Да.

Я затаила дыхание, начиная беспокоиться, что потеряю сознание от жары и напряжения. Если Идзанами знала, где мама, это означало одно: она все еще находится под властью богини где-то в Японии.

– Не могли бы вы сказать…

– Чужестранцы не являются в мой дворец умолять о милостыне, – произнесла Идзанами. – Я ничего тебе не должна, понимаешь? Тебе не место в Ёми.

Мне хотелось рассыпаться на кусочки под тяжестью упреков, я дрожала всем телом, но заставила себя остаться на месте. Я зашла так далеко, а теперь богиня собирается изгнать меня из Ёми, потому что ей не нравится мое лицо? Я переборола притяжение смерти и поднялась на локтях, хотя казалось, что вес тысячи вселенных хочет вдавить меня обратно.

– Я шинигами! – произнесла я на языке смерти, чтобы Идзанами поняла: я говорю правду. – Я родилась в Ёми. И сама разыщу мать, если ты откажешься помочь, но из родной страны вышвырнуть меня не удастся.

Воцарилась мертвая тишина, и я осознала свою ошибку.

Как я смела так дерзко разговаривать с самой смертью? Она могла вырвать мне ребра и нарезать кожу на ленточки. Могла убить меня и оставить душу болтаться в эфире, а сама потом отправиться за моим братом.

Я уже собиралась броситься на землю и молить о прощении, когда богиня вдруг рассмеялась. Именно так я истолковала сухие царапающие звуки, что посыпались из темноты.

– Может, лицом ты и не похожа на шинигами, – проронила сквозь смех Идзанами, – но вот душой точно наша.

Я выдохнула с облегчением. Никто никогда не одаривал меня лучшим комплиментом.

– Мы не привечаем в Ёми путешественников, – продолжила богиня. – Можешь посвятить себя мне, телом и душой, как вечная слуга, или уйти и не возвращаться.

– Да, – прошептала я, приподнимаясь, насколько позволяла сокрушительная сила богини, – да, я буду служить вам.

Я подумала о шинигами на берегу реки, о его алой одежде, о совершенной элегантной силе.

– Служить мне – честь, – произнесла Идзанами. – Ты сотню лет жила со жнецами. И теперь должна доказать свою преданность.

– Я сделаю все, – выдохнула я.

Идзанами помолчала, будто размышляя о чем-то очень важном.

– Подойди ближе, – приказала она.

Я не успела даже пошевелиться, как сминающая сила потащила меня вперед. Я ползла по густой грязи мрака, колени и ладони так вспотели, что липли к бамбуковым циновкам. Чем ближе, тем сильнее становились тяга смерти и вонь гнили. В ушах вибрировал глубокий гул, похожий на самый низкий тон педали церковного органа. В любой момент мои кости могли рассыпаться под огромным весом силы богини. Я вспомнила историю о происхождении Идзанами, о том, как муж бросил на нее свой свет и увидел гнилое тело, изъеденное личинками. Как же она выглядит сейчас, столько веков спустя?

Тяга наконец прекратилась, и послышалось царапанье. В темной пустоте что-то острое быстрыми движениями скребло по дереву.

– Тебе надо кое-что понять о Японии, – сказала Идзанами сквозь скрежет. – Мы ценим гармонию даже в смерти. Призраки должны помогать друг другу над землей и под ней. Я имею в виду шинигами и ёкаев. Ты же знаешь, кто такие ёкаи?

– Да, – еле слышно подтвердила я.

– Когда ёкай пожирает душу, она больше не принадлежит мне, – продолжила Идзанами, а царапанье стало громче. – Им разрешено делить между собой тысячу душ ежедневно, все остальные – мои. Дай им больше, и население Японии станет катастрофически уменьшаться. Это понятно?

– Да, – повторила я.

Скрежет остановился, только глухой гул мощи Идзанами звенел глубоко в ушах.

– Подними руки, – приказала богиня.

Я протянула руки вперед, ладонями вверх, пытаясь не дрожать, воображая тысячи ужасов, которые могла сотворить Идзанами.

На ладони легло что-то плоское и деревянное, какая-то дощечка. Богиня отвела руку, царапнув меня голой костью.

– Это – список ёкай, которые забрали больше положенной доли. Уничтожь их. Когда закончишь, вернешься ко мне и можешь служить как шинигами.

– А мой брат? Он п-приехал в Японию со мной. Он жнец и тоже может служить вам. – Я с трудом выговаривала слова, зубы стучали, но не от холода.

Воздух застыл, гул в моем черепе внезапно затих. Я совершила ужасную ошибку, и Идзанами собиралась отозвать свое предложение.

– Япония распахнула двери, – заговорила богиня после недолгого молчания. – Думаю, Ёми тоже может принимать тех, кто этого заслуживает. Твой брат не станет шинигами, но, возможно, окажет Ёми другие услуги.

Я прижалась к полу, с облегчением обмякнув в поклоне. Наконец-то у меня появился шанс построить жизнь, которую я действительно хотела. Сначала я должна была обеспечить себе место в Ёми в роли шинигами, а затем найти маму.

– Благодарю вас, – прошептала я в циновку. Но потом вспомнила Хиро и попыталась сесть, однако мои руки не выдерживали мощи Идзанами. – Мне помог добраться сюда один из ваших шинигами, – осмелилась вымолвить я. – Его зовут Хиро.

Идзанами ничего не ответила, в воздухе висела тяжесть смерти, а молчание все затягивалось.

– У меня нет такого шинигами, – наконец произнесла богиня. – А теперь иди. И не заставляй долго ждать.

Сокрушительная сила потащила меня обратно к выходу. Я пыталась устоять на ногах, ползла, опираясь на одну руку, зажав во вспотевшей ладони деревянную дощечку. Дрожащими пальцами нащупала дверь и потянула ее на себя, но тяжесть почти вытолкнула меня наружу, где я снова провалилась в теплую темноту лимба. Я не могла ни дышать, ни двигаться, только отчаянно цеплялась за табличку, пока течение силы тянуло меня прочь.

Мир разорвался, и я упала на холодную грязь, по-прежнему сжимая дощечку. Без тяжести присутствия Идзанами мои кости вдруг стали слишком легкими, словно я могла взлететь в темное небо.

– Нивен? – позвала я. – Хиро?

– Рэн!

Голос Нивена прорвался сквозь тьму, за ним последовал двойной звук шагов, в мои волосы и плечи вцепились чьи-то пальцы.

– С тобой все в порядке?

– Все хорошо, – ответила я, откашливаясь, и села.

Глаза привыкали к темноте и необычному полузрению, все казалось странно искаженным, голова кружилась. Хиро стоял позади Нивена, его взгляд было невозможно прочесть. Я вспомнила отказ Идзанами и решила не пересказывать его Хиро: это не принесло бы ничего, кроме боли.

– Что она сказала? – спросил дух-рыбак.

Я опустила глаза на табличку, которую держала в руках, и провела пальцами по глубоким царапинам, пытаясь расшифровать их. Но мне было сложно читать по-японски даже при ярком свете, и я не узнавала некоторые иероглифы, начертанные Идзанами.

– Дала мне задание. Если выполню, то она примет меня в шинигами и разрешит нам с Нивеном жить в Ёми.

Хиро протянул руки, его жесты по мере приближения были видны все лучше, словно он всплывал из глубины на поверхность.

– Позволишь?

Я отдала табличку, рассказывая Нивену, что произошло, а Хиро тем временем читал иероглифы. Когда я закончила, дух-рыбак все еще смотрел на письмена, и мне стало не по себе.

– Ты знаешь этих ёкай, Хиро? – спросила я.

– Я знаю о них, но не знаком с ними лично, – ответил он, опуская табличку. – Я встречал многих ёкаев, но этих трех не видел ни разу.

– А почему? – спросил Нивен.

Хиро вернул мне дощечку, выражение его лица было скрыто темнотой.

– Они убивали шинигами.

Я проглотила вставший в горле комок, судорожно размышляя о страшных ёкаях из детских сказок и о тех, кого скоро встречу лично. Если они убивали шинигами, то столкнуться с такими тварями гораздо страшнее, чем с теми, что попались нам в Иокогаме.

– Идзанами ожидает, что Рэн их убьет? – Нивен скрестил руки на груди. – Тебе не кажется это странным, сестренка? Жнецы вообще-то не убивают.

– Идзанами не просит меня остаться жнецом. Разве ты не сделаешь все, что потребует Анку? – ответила я, впиваясь в табличку.

Нивен промолчал.

– Это вообще возможно? – спросила я у Хиро. – Или Идзанами дала мне невыполнимое задание, чтобы избавиться от непрошеной гостьи?

Хиро помолчал. Темный туман чуть посветлел, но я могла четко видеть только одно – духа-рыбака. Ледяная суровость его лица так отличалась от обычного свечения.

– Не знаю, – наконец выговорил он, – но какое это имеет значение?

Я нахмурилась:

– Как это не имеет значения?

– Я не знаю твоей истории, Рэн, но думаю, ты не появилась бы в Ёми, если бы у тебя был выбор.

Разумеется, Хиро был прав. Я могу умереть, пытаясь стать шинигами, но какая у меня альтернатива? Жить среди людей, которые относились ко мне не лучше жнецов? Спрятаться и прозябать в одиночестве?

– Расскажи, кто они, – попросила я, снова протягивая табличку Хиро.

Он подошел ближе и провел пальцами по царапинам. Сколько я ни всматривалась, не могла разобрать ни слова, лишь резкие линии, напоминающие следы когтей бешеного животного.

– Юки-онна, снежная женщина, – Хиро указал на верхнюю строчку.

Его палец двинулся вниз.

– Исо-онна, морской вампир.

И на последнюю линию:

– Тамамо-но Маэ.

Хиро ничего не объяснил, и я повернулась к нему.

– А это кто?

Он покачал головой и убрал руку с таблички.

– Не хочу врать тебе.

– Так не ври.

– Думаю, не стоит о ней рассказывать.

Мне хотелось прикрикнуть на Хиро, но меня отрезвило очень серьезное выражение его лица.

– Все равно расскажешь.

Он кивнул:

– Когда будет необходимо.

Я сжала табличку обеими руками и сквозь глухую тьму вгляделась в начертанные имена созданий, которых намеревалась убить. Я обеспечу себе место шинигами и построю в Ёми дом для нас с братом, где мы оба будем в безопасности. А потом найду маму, даже если сама смерть захочет ее спрятать.

Глава 10

Хиро повел нас прочь через море тьмы, пообещав подыскать гостиницу на ночь. Нивен держался за мою правую руку, а в левой я сжимала табличку. Мы следовали за духом-рыбаком, все глубже и глубже погружаясь в бесконечную черноту.

Когда великолепие дворца и толпы паломников остались позади, впереди потянулись лишь вытоптанные тропы и ночное небо. Некоторое время мы шли в никуда по нескончаемой дороге под бескрайним небосводом.

Постепенно дорога сузилась, и я почувствовала по обе стороны от себя здания: стены из деревянных панелей и тяжелые соломенные крыши. Дерево приглушало голоса людей внутри, темнота наполнялась бесформенным бормотанием. Дома, которые я и так еле различала своими новыми ощущениями, столь походили друг на друга, что сливались в одну массу. Двигались ли мы на самом деле вперед или просто бесконечно топтались на месте?

Хиро насвистывал ту же колыбельную, одинокую и нежную, которую напевал, когда греб в Ёми. Мелодия эхом отдавалась в огромном соборе тьмы над головой.

– Что это за песня? – спросила я.

Хиро перестал насвистывать и оглянулся через плечо.

– Вообще-то это песня сирен. Я заманиваю тебя на верную смерть.

– Очень смешно.

Нивена ответ не развеселил; братец на всякий случай вытащил часы, забыв, что Хиро видит в темноте.

– У вас обоих одно на уме, – вздохнул дух-рыбак. – Я не в обиде, но, честное слово, не стоит забивать меня насмерть карманными часами.

Нивен от удивления выронил хронометр, едва успел поймать его за цепочку и сунул назад под одежду.

– Ты уже несколько раз угрожал мне этими часами, Нивен. Это что, особое оружие жнецов? Собираешься выбить мне зубы? – улыбнулся через плечо Хиро.

– Э-это не было угрозой. Простая предосторожность. Часы – не оружие, а манипулятор времени, – произнес Нивен, хватая меня за руку.

– А посмотреть можно?

Нивен плотно сжал губы и ничего не ответил.

– Я перегнул палку. Приношу извинения. – Хиро театрально поклонился, хотя Нивен этого не видел. – Эти часы сделаны из костей англичан? Что в них такого особенного?

– Только из золота и серебра, – сказала я, поняв, что брат не собирается отвечать.

Хиро понимающе хмыкнул.

– А можно ли мне увидеть, как работают фантастические преобразователи времени?

– Это невозможно, – отрезал Нивен.

– Ну пожалуйста! – Хиро умоляюще сложил руки. – Я могу предложить вам кое-что взамен.

Он повернулся, достал из корзины рыбу и помахал ею перед Нивеном, хотя тот ничего не увидел.

– Хочешь, покажу рыбий танец?

– Фокусы с дохлой рыбой весьма заманчивы, но мы не забавляемся со временем почем зря, – отказала я.

Хиро кивнул, бросая улов обратно в корзину.

– Хорошо. Очень профессионально. Может быть, я что-то увижу, пока ты будешь убивать ёкай.

– Ты собрался с нами? – Я даже остановилась от изумления.

– А ты так отчаянно хочешь от меня избавиться? – рассмеялся Хиро.

– Это уже не маленькое одолжение, которое ты из доброты делаешь незнакомцам. Сам же сказал, задача опасная.

Хиро вздохнул и кивнул, словно ожидал именно такого ответа.

– Вы, конечно, храбрецы, иначе не забрались бы так далеко. Но при этом не знаете Японии и понятия не имеете о ёкаях. Боюсь, если отпущу вас одних, то назад вы не вернетесь.

Я вспомнила о Дацуэ-ба. Возможно, если бы Хиро не появился, моя кожа теперь тоже украшала бы ее дерево. Раньше, когда я представляла путешествие по Японии, в этой картинке были только мы с Нивеном. Но теперь, когда я глядела на шагающего Хиро, который насвистывал песню сирены, шутил и подбрасывал рыбу, мне казалось, что он всегда был рядом.

Кожа покрылась мурашками, как в те дни, когда меня выслеживала Айви, будто небо могло в любой момент свалиться и раздавить меня в прах. Не потому, что Хиро казался мне подозрительным, а как раз потому, что совсем не вызывал подозрений, и это было непривычно. Доверять можно только брату – этот урок я вызубрила давно, но где-то очень глубоко в душе мне хотелось слепо довериться Хиро.

– Ты что, правда собираешься сопровождать нас по всей Японии? – удивился Нивен. – У тебя дел других нет?

– Ты имеешь в виду, что мне положено ловить рыбу? – Хиро склонил голову набок. – Уже почти зима. Озера скоро замерзнут.

– Как вообще шинигами может стать духом-рыбаком? – Я с силой потерла висок, стирая из мыслей все тревоги.

– Если вырастет в рыбацкой деревне, – ответил Хиро, уклоняясь от наших расспросов. – Я же сказал, меня отдали людям. Я не пытаюсь вас обмануть.

– И зачем тебе так напрягаться ради незнакомцев? – не унимался Нивен.

– Это не ради вас. – Отчаяние наконец прорвалось сквозь невозмутимость Хиро. Он напрягся, тьма вокруг него потекла, как горячее масло. Но через мгновение плечи духа-рыбака опустились, кожа потускнела, а лицо стало расплываться в темноте, словно он удалялся прочь.

– Если таково желание богини, то я не отступлю, – прошептал Хиро и взглянул вверх, не на нас с братом, а куда-то в пустоту. – У меня появился шанс действительно помочь ей. Может, она хоть немного поменяет отношение ко мне. А может, отстранит навсегда. Не знаю, но попробовать надо. Я слишком долго пробыл вне ее мрака.

Мы стояли втроем в абсолютной темноте и слышали только звуки собственного дыхания и шум ветра вдали. Очертания Хиро стали тусклыми и расплывчатыми, будто он укутался в одеяло тьмы. Из-за его тоски казалось, что ночь физически давит на плечи. На языке появился привкус копоти; она стекла по горлу и заполнила легкие. Я тоже знала, каково это – когда на тебя обрушивается все ночное небо.

Сложно сказать, чувствовал ли что-то подобное Нивен. Наверняка он уже успел обидеться на меня за то, что позволила Хиро без спроса увязаться с нами. И мне не хотелось ставить на карту все путешествие, если брат будет против.

Я уже собиралась сказать духу-рыбаку, что мы обсудим вопрос утром, но Нивен заговорил первым.

– Я думаю, будет здорово, если ты пойдешь с нами, – начал брат ломким голосом.

Мы с Хиро с изумлением воззрились на него.

– Ну, то есть Рэн считает, что ты нам подходишь, – добавил Нивен, ковыряя ботинком дорогу.

Наверное, он чувствовал наши взгляды, но сам на нас смотреть не хотел. Глаза Хиро распахнулись так широко, будто Нивен предложил ему руку и сердце. Что заставило брата внезапно передумать? Я едва не оттащила его в сторону – убедиться, что за время моего отсутствия он не ударился головой, – но через долгих три секунды до меня дошло.

Милый Нивен, который заступался за меня перед жнецами, даже если в результате оставался без друзей. Нивен, который пересек мир, потому что и мысли не допускал отпустить меня одну. Нивен, который всегда поступал правильно. По его стиснутым зубам и засунутым в карманы ладоням было понятно, что он настороженно относится к Хиро, но и прогнать не может.

Я пожала руку брата, и он расслабился, ощутив прикосновение родного человека в бесконечной ночи.

– Согласна, – подтвердила я.

Хиро успокоился и низко поклонился.

– Я не поведу вас по ложному пути. Клянусь.

Затем он повернулся и жестом позвал следовать за ним во мрак.

Вскоре под ногами заскрипели деревянные панели моста, который прогибался под нашим весом. Я ощутила внизу гладкую поверхность неподвижной воды, покрытой кувшинками, а впереди – чудовищное здание, что становилось все выше по мере приближения.

Только два фонаря, висящие по обе стороны от широкого входа, освещали белые бумажные двери и деревья бонсай в горшках вокруг первого этажа. Здание уходило ввысь, устремляясь в бесконечность. В призрачной темноте ряд за рядом таяли роскошные навесы над стеклянными балконами.

Хиро открыл дверь, и нас ослепила внезапная вспышка света. Я уронила табличку, закрывая глаза руками. Нивен рядом недовольно заворчал.

– Заходите, не выпускайте свет наружу. – Хиро жестом пригласил нас внутрь.

Я поморгала, чтобы пляшущие перед глазами звездочки утихли, подняла дощечку и переступила порог. От главного вестибюля разбегался лабиринт тысяч коридоров с раздвижными дверями. Мягкий ритм открывающихся и закрывающихся створок успокаивал душу. Мертвые в белых кимоно сновали мимо, проскальзывая в комнаты, будто призраки.

Хиро подошел к разукрашенной стойке у дальней стены, за которой сидела пожилая женщина с глубоко запавшими глазами и волосами, скрученными в тугой седой узел.

– Две комнаты, пожалуйста.

Наш проводник достал из кармана золотую монету и положил на стол.

Женщина проворно схватила деньги, словно дикий зверь, которому угрожает опасность, но выражение ее лица оставалось каменным. Она потянулась к ящику и достала два ключа, привязанные к тонким деревяшкам с нацарапанными номерами комнат. Положила их на стол, и ее рука метнулась в противоположном направлении, указывая костлявым пальцем на коридор слева.

Хиро поклонился, поблагодарил ее, взял ключи и махнул нам.

– Полагаю, вы предпочтете жить вдвоем в одной комнате, – сказал дух-рыбак, бросая мне один из ключей. – Вот и славно. Так я смогу прокрасться и прикончить сразу вас обоих, а не рыскать по разным номерам.

– Интересно, сколько еще раз тебе придется шутить про наше убийство, прежде чем мы начнем смеяться? – спросила я, сочувственно глядя на брата.

– Куда больше, чем вы уже слышали, – ухмыльнулся Хиро.

– Я обычно сплю с ножом под подушкой. – По привычке потянувшись к рукаву, я вдруг вспомнила, что мое оружие смыло в реку вместе с одеждой. – По крайней мере, я так делала, пока мы не встретили Дацуэ-ба. Ты не знаешь, где в Ёми можно достать ножи?

– Ты можешь управлять временем и светом, но предпочитаешь человеческое оружие? – Хиро изумленно поднял брови.

– А как же мне расправиться с ёкай? Ты что, думаешь, я их часами забью? Или ослеплю до смерти?

– Нет, ёкай так не…

– Мне нужны ножи.

Хиро вздохнул.

– Посмотрю, что можно подыскать. И да, я не спросил заранее, но полагаю, жнецы не едят?

Я покачала головой.

– Отлично, потому что с этим могут быть проблемы. Ничего здесь не пейте и не ешьте, иначе…

Хиро врезался в мужчину, выходившего из комнаты, и они оба повалились на пол. Дух-рыбак кувыркнулся вперед, улов высыпался из корзины прямо на изумленное лицо постояльца.

Мужчина зашипел и, приподнявшись на локтях, швырнул рыбу в стену. В отличие от одетых в белое покойников, на нем было ярко-красное кимоно, расшитое золотыми драконами. Кожа постояльца сияла, как перегретая лампочка, готовая вот-вот разбиться, а черные глаза горели яростью. Я сделала шаг вперед: меня к нему влекло так же, как к Хиро.

Смерть пропитала кожу постояльца. При взгляде на его лицо, суровое, как сталь, становилось ясно: это последнее, что вы когда-либо увидите в жизни. От силы его гнева скрутились обои и деформировались половицы.

«Шинигами», – подумала я. И на этот раз совсем рядом.

Меня впечатлил шинигами на берегу, но теперь я рассмотрела вышивку на малиновом кимоно, кровь под ногтями, горделивую манеру держаться. Это было невероятно – увидеть столько подобных мне во плоти после того, как я много лет рисовала их в воображении. Красный цвет – единственно дозволенный для их одежды? Могут ли они контролировать яркость кожи? Тысяча невысказанных вопросов пронеслась у меня в голове. Шинигами обратил взор на Хиро.

– Ты… – Глаза его сузились.

Хиро, который в это время запихивал рыбу назад в корзину, замер.

– Простите меня, – выдавил он, склоняясь в земном поклоне.

Но шинигами был явно не в милостивом настроении. Он замахнулся и ударил Хиро ногой в лицо.

Дух-рыбак врезался в дверь и упал неподвижно, будто мертвый. Я резко вдохнула и замерла, глядя, как шинигами плюнул на землю, едва не попав в лицо Хиро. Я подумала об Айви, перед глазами встала картина: я лежу на улице под мерцающим фонарем. Казалось, с тех пор миновала тысяча лет, но на самом деле все случилось только в прошлом году. Разве японцы не должны ценить вежливость и гармонию? Жнецы были жестокими и коварными, но шинигами я считала другими.

– Держись от меня подальше, пиявка, – бросил мужчина и зашагал мимо по коридору.

Хиро уже поднялся на колени и начал собирать оставшуюся рыбу. Я была слишком поглощена мыслями о шинигами и не догадалась помочь ему. Дух-рыбак встал и тут же, сморщившись, рухнул вниз, но Нивен поймал его за руку и поднял. Хиро поджал левую ногу, избегая моего взгляда.

– С тобой так обращаются все шинигами? – только это я и смогла выдавить в тот миг. – Все они такие…

– Злые? – Хиро осторожно оттолкнулся от Нивена. – Да.

– Но почему они тебя ненавидят?

Я даже подумать не могла, что кто-то может превзойти злостью жнецов, но, взглянув в глаза шинигами, встретила ярость, способную сотрясти весь мир.

– Потому что так велит Идзанами, – ответил Хиро, отвернувшись. – Богиня не может запретить шинигами входить в Ёми, даже мне, но это не значит, что я – желанный гость в городе.

Он пошел по коридору, даже не проверив, следуем ли мы за ним.

– А почему они так тебя называли? – спросила я.

И страж, и шинигами сказали про Хиро «пиявка», очень странное оскорбление. В Англии я ни разу не слышала, чтобы кого-то так ругали. Может, в Японии у этого слова другой смысл?

– Как называли? – Спина Хиро окаменела, он явно понял вопрос.

– Пиявкой. Откуда такое прозвище?

– Надо у них спросить, – отрезал Хиро, не оборачиваясь. – Не я его придумал.

Он остановился перед дверью и вставил ключ в скважину.

– Спокойной ночи, Рэн и Нивен.

С этими словами дух-рыбак проскользнул внутрь и захлопнул створку. Нивен пожал плечами и отпер соседнюю дверь.

Гостиница в Ёми предоставила нам маленькую комнатку с тростниковыми циновками, фонарем и принадлежностями, чтобы расстелить футон на полу. Махнув рукой, я зажгла свет, а затем мы с Нивеном принялись раскатывать постель. Брат снял ботинки и очки, я сбросила мятое верхнее кимоно, притушила огонь до теплого свечения и скользнула под простыни.

Нивен залез следом и повернулся ко мне лицом.

– Рэн, – прошептал он, – ты правда ему доверяешь?

Я уставилась в соломенный потолок, затем перекатилась на бок, чтобы встретиться взглядом с Нивеном, чье лицо освещал лишь слабый свет фонаря. Отличались ли шинигами таким же хорошим слухом, как жнецы? Подслушивал ли нас Хиро?

– Думаю, да. А вот ты явно нет.

– Нужно ему помочь, – неуверенно протянул Нивен.

– Я не позволю Хиро навредить нам.

Брат вздохнул, плотнее завернулся в покрывало и перевернулся на спину.

– Ладно.

– По твоему трагическому вздоху ясно, что ты мне не веришь.

Губы Нивена дрогнули в слабой попытке изобразить улыбку.

– Эй, – я помахала рукой у него перед носом и улыбнулась так широко, как могла себе позволить только рядом с ним, – четырехглазик, я тут.

Нивен попытался отмахнуться, не попал по руке и засадил мне прямо в глаз. Без очков его координация оставляла желать лучшего.

– Аккуратнее! – воскликнула я, в ответ ткнув пальцем ему в ухо.

Нивен засмеялся и дернулся, но я схватила его за оба запястья, пока братец не успел выскрести мне мозги через нос.

– Я выиграла, – ухмыльнулась я, хотя Нивен, вероятно, ничего не видел без очков.

Брат для виду побрыкался, но свалился на футон.

– Я сдаюсь, но лишь потому, что знаю, на что ты способна!

– Вот поэтому и надо мне доверять. – Я отпустила его запястья и откинулась на спину.

– Я доверяю тебе, Рэн, но очень уж он… тревожит. – Нивен нервно оскалился.

Я разделяла его мнение, только причина не совпадала. Если только Нивен не собирался признать, что Хиро неотразимо привлекателен.

– Кстати, – прошептал брат, – ты заметила: он даже когда смеется, звучит как-то… несчастно?

– Ему в лицо плюнул шинигами. Тебе бы понравилось?

Нивен покачал головой.

– Я не об этом. Когда я смотрю на Хиро, то будто вижу перед собой марионетку из театра теней. По ту сторону экрана происходит что-то важное, но мне это не видно.

Я ничего не сказала, ошеломленная глубиной недоверия брата. Было разумно сомневаться в мотивах Хиро, но слова Нивена меня насторожили.

– Пожалуй, его глаза слишком темные, – продолжал он.

– Как и мои.

– О нет. Его глаза видны даже в полном мраке. В них не просто тьма, а пустота. Полное отсутствие цвета. Наверное, так выглядит мир после смерти.

– Он же настоящий шинигами, – возразила я. – Конечно, мы отличаемся, ведь я не совсем похожа на местных.

– Другие шинигами не такие, как он!

– Чш-ш!

Я оглянулась, ожидая, что сквозь бумажную дверь ворвется Хиро, но ночь оставалась тихой и неподвижной.

– Один только цвет глаз меня не смутил бы, – продолжил Нивен еще тише, – но этот дух-рыбак кажется мне подозрительным.

– Я не доверяю почти всем, кого здесь встретила, но мне кажется, что Хиро – наименьшая из проблем.

Нивен смерил меня долгим взглядом, радужки стали мутно-голубыми. Без очков под его глазами стали заметны фиолетовые тени. Брат отвернулся и свернулся в клубочек.

– Спокойной ночи, Рэн.

Я уставилась в потолок, потом махнула в сторону фонаря и погасила огонь.

Спустя несколько часов в дверь постучал Хиро. Он улыбался так, словно его ни разу в жизни не бил другой шинигами, и это заставило меня усомниться, не пригрезилось ли мне все. Воспоминания о Ёми казались ночным кошмаром, ведь большей частью город существовал только в моем сознании, но не в зрительной памяти. По крайней мере, со мной был Нивен, и это удерживало меня в реальности.

Каким-то образом, пока мы спали, Хиро успел раздобыть кимоно, оба призрачно-белые, поскольку в Ёми только этот цвет и позволялся тем, кто не был шинигами. Брат так и носил потрепанные ботинки из Англии, а я потеряла обувь в реке, поэтому Хиро дал мне деревянные сандалии, которые едва подходили по размеру, и носки с выемкой для большого пальца ноги.

Мои ножи пропали вместе с одеждой у Дацуэ-ба, но Хиро раздобыл пару метательных ножичков, слишком тупых, только масло резать, и нахально вручил мне речной камень для заточки. К счастью, в этот раз наш приятель не взял с собой корзину с сырой рыбой.

Теперь у нас были одежда и оружие. Оставалось придумать план, как уничтожить ёкай. Я, конечно, надеялась, что найти чудовищ и перерезать им горло, как Йорогумо, будет довольно легко, но вряд ли Идзанами дала бы мне такое простое задание.

– И как же разузнать о ёкай? – спросила я, пока Хиро заматывал кимоно Нивена.

В лондонской библиотеке были книги, которые могли научить меня практически всему на свете: как читать японскую поэзию, как вытягивать паралитический яд из цветов, как понять, почему люди ведут себя так дерзко, несмотря на свою короткую жизнь. Не имея друзей, все свободное от жатвы время я проводила с братом и книгами, да и только. Мы двое, и все слова вселенной в нашем распоряжении – вот что я предпочитала.

Мне нужны были новые книги, чтобы узнать о ёкай не только по акварельным картинкам из детской антологии. Мне требовались предыстории, городские легенды, письменные отчеты свидетелей – все, что поможет понять, отчего эти трое такие особенные, зачем Идзанами послала меня уничтожить именно их.

– Никак, – ответил Хиро. – По крайней мере, не так легко.

В зеркале мелькнул изумленный взгляд Нивена. Хиро закончил завязывать ему пояс.

– Но почему? – упорствовала я.

– О ёкаях было написано много книг, но почти все они утеряны или уничтожены.

– В Англии есть книги о японских чудовищах, – нахмурилась я.

– Да, я слышал, что в других странах напечатаны наши легенды. – Хиро скривился. – Но это истории для развлечения, а не для исследования. В тех книгах же не было написано, как их победить?

– Нет. – Я вспомнила изображения Йорогумо, где ее рисовали выше десятиэтажного дома. Вполне возможно, что моих знаний, почерпнутых из детских книг, окажется недостаточно.

Хиро сел на пол, скрестив ноги.

– Остался только один правдивый текст о ёкаях. Немногие знают, как его найти. Место, где спрятан свиток, – один из мрачных секретов Ёми, которым владеет лишь несколько душ.

Хотя сказанные слова были суровыми, глаза Хиро сияли, а губы подергивались, будто он отчаянно сдерживал улыбку. Я что, пропустила какую-то шутку?

– И как найти этот текст? – спросила я.

Хиро скрестил руки на груди и прислонился к стене.

– Ну, для начала надо разыскать кого-то, кто знает, где он. Кого-то со связями по всему Ёми и всей Земле. Кого-то невероятно надежного и сведущего.

Хиро слишком радостно рассказывал об этом невыполнимом задании. Я взглянула на Нивена, но тот только пожал плечами. Хиро выжидающе посмотрел на меня, а затем бросил пристальный взгляд на свое отражение в зеркале. Я вздохнула.

– И что, ты знаешь, где его искать?

Хиро расплылся в широкой улыбке. Он приподнял верхнее кимоно и вытащил из-за пояса длинный свиток, который и протянул мне.

– Этот текст у тебя? – Я выхватила свиток на лету и чуть не упала от неожиданной тяжести. Ручки на концах были сделаны из золота, белая бумага васи скреплена плетеным красным узлом.

– Ну, вообще-то копия. Сделанная без разрешения, поэтому не размахивай ею перед шинигами, но точная копия. Если годами снабжать людей качественным тунцом, они не против отблагодарить услугой.

– Ты заводишь друзей, торгуя рыбой?

– Я не торгую рыбой, – ухмыльнулся дух. – Я ей вознаграждаю в обмен на дружбу и вечную благодарность.

– Может, поэтому твое обаяние и не действует на нас с братом. Мы не пробовали волшебного тунца.

– Я предлагал! – воскликнул Хиро с наигранным возмущением.

Я закатила глаза и обратилась к свитку, усилием воли сгоняя с лица улыбку. Наверное, это паясничанье должно было бы вызвать у меня досаду, ведь Хиро попусту тратил время. Но он на несколько мгновений заставил меня забыть о громадности предстоящей задачи, и злиться у меня не получалось. Нивен подошел, сдвинул очки на нос и прищурился на начертанное сбоку название.

– Что здесь написано, Рэн?

– Книга… Хакутаку? – прочитала я и посмотрела на Хиро.

Тот кивнул и похлопал по полу перед собой. Я положила свиток и начала его разворачивать.

– Хакутаку – один из первых ёкаев, – пояснил Хиро. – Белый бык с девятью глазами, говорящий на всех человеческих языках. Он рассказал китайскому императору об одиннадцати тысячах пятистах двадцати чудовищах. Его слова записали в книгу. Надеюсь, здесь говорится и о ёкаях, которых тебе приказано убить.

– Ты что, до сих пор не выучил назубок историю этих монстров? – удивилась я, разматывая свиток. – Разве не ты вещал о своих бесконечных познаниях?

– Я только сказал, что в Японии более одиннадцати тысяч различных ёкаев, – надулся Хиро. – А сам встречал только тысяч пять из них. Надеюсь, вы простите мою ужасную неосведомленность.

Не обращая внимания на слова Хиро, я продолжала раскручивать свиток в поисках имени Юки-онна. Казалось, тексту не будет конца. Сколько бы метров бумаги васи я ни отмотала, толщина свитка не уменьшалась, словно он был бесконечным.

– Подожди, вот! – Хиро наклонился и накрыл теплой ладонью мою руку, чтобы остановить.

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом – так близко. Различные оттенки черного в его зеницах заворожили, и как-то позабылось, что время не заморожено и я не могу таращиться бесконечно.

Хиро убрал руку, и я снова перевела взгляд на бумагу, ощущая кожей непривычное тепло.

– Вот здесь. – Хиро указал в центр.

Я, нахмурившись, стала рассматривать тонкие штрихи кисти, будто это могло помочь с пониманием текста. Никогда раньше не читала японских рукописей. Буквы так сильно отличались от четкого напечатанного шрифта.

– Что там написано? – не терпелось узнать Нивену.

Я сидела неподвижно. Мне было слишком стыдно признаться, что я не способна прочесть ни слова, но и притвориться не вышло бы, особенно на глазах у Хиро: тот сразу распознал бы ложь. Нивен ждал помощи в стране, языка которой не понимал. Как я могла сказать ему, что простое изменение в начертании иероглифов сделало меня практически неграмотной?

– Позволишь? – спросил Хиро.

Я подняла глаза. Дух-рыбак спрашивал не Нивена, а меня. Неужели мои мысли так легко прочесть? Он пытался помочь или просто наслаждался ролью рассказчика?

– Давай, – ответила я.

Хиро откашлялся, сел прямо и поведал нам легенду о Юки-онна.

В холодных далеких горах Ниигата, на вершине самой высокой скалы старик и его жена открыли постоялый двор для путешественников.

Темной зимней ночью, когда шел густой белоснежный снег, в дверь семь раз постучалась юная девушка. У нее были очень длинные черные волосы, глаза, похожие на осколки льда, а кожа имела такой же кристально-белый оттенок, как свежий снег.

Хозяин постоялого двора с женой дали девушке еды, но незнакомка не ела. Они предложили постель, но гостья не захотела спать. Просто так и сидела у ирори[6], греясь, пока тьма становилась все глубже, а буря – все громче.

Когда ветер заколотил кулаками в оконные стекла, свет в постоялом дворе погас, как и все звезды на небе. Только тогда девушка встала и направилась к двери.

– Пожалуйста, не уходи, – попросил старик. – Ты погибнешь в буре.

Но незнакомка не послушалась и ушла в ночь.

– Я должен найти ее, – решил старик.

Он оделся потеплее и отважился выйти в ледяную темноту.

Старуха ждала мужа всю ночь, которая, казалось, никогда не закончится. Рассвет все не наступал, а в горах становилось все холоднее и темнее. В конце концов старуха тоже закуталась и отправилась на поиски.

Она нашла его всего в трех шагах от входной двери.

Кожа старика посинела, а тело превратилось в лед, словно его заковали в кристалл. Когда старуха наклонилась и дотронулась до мужа, тот рассыпался на тысячи кусочков.

С гор за ней наблюдала Юки-онна, пожирая печень старика. Кровь текла по ее подбородку. Она доела и ушла в темноту в поисках еще более холодной и одинокой деревни, где никто не выдаст ее секрет.

– Отлично. – Я обхватила себя руками. – Ненавижу зиму.

Побледневший Нивен сидел очень тихо. Это так напоминало те времена, когда Корлисс заставляла его слушать страшные истории о привидениях. Только теперь мы и вправду охотились на призраков.

– Не переживай, Нивен. – Я стала скручивать бесконечный свиток. – Просто наденем пару перчаток для тепла и вырежем ей сердце.

На самом деле я не считала, что все будет легко, но Юки-онна в любом случае убивать придется не брату. Ничего страшного, если он недооценит чудовище.

– Вряд ли ёкай можно прикончить обычным ножом, – заметил Хиро.

Он уже пытался сказать мне это раньше, когда я настаивала на поиске нового оружия.

– От обычных ножей часто бывает польза, – возразила я. – Например, если нападают церковные гримы. Или с той Йорогумо, которую мы встретили в Иокогаме.

При упоминании Йорогумо Нивен отвел глаза, но Хиро только вздернул бровь.

– Йорогумо? – переспросил дух-рыбак. – Вряд ли нож мог ей повредить.

Я так и замерла.

– Ты о чем?

– Ну, обычно ёкаи не умирают от ножевых ранений, – с расстановкой произнес Хиро, словно это было абсолютно очевидно. Он сбросил тапочки, сел в позу полулотоса, скрестив ноги, и почесал пятку. – Ты не знала?

Я опустила глаза и стала резко скручивать свиток. Получается, на самом деле я не убила Йорогумо? Я так радовалась, когда перерезала ей горло, а теперь почувствовала себя полной идиоткой.

– Вполне логично, что жнецы не знают таких тонкостей, – успокоил меня Хиро.

В груди что-то сжалось, когда дух-рыбак назвал меня жнецом, но я подавила неприятное чувство.

– Ёкаев сложно убить, – продолжил Хиро. – Чтобы уничтожить их, надо уничтожить суть, которая дает им силы. Например, слышали о Куро-бодзу?

Мы с Нивеном одновременно покачали головами.

– Эти мрачные создания кормятся дыханием спящих, – пояснил Хиро, скорчив страшную рожу. – Они высасывают вздохи из человеческих ртов, ноздрей и ушей длинными змеиными языками. От этого смертные болеют. Но я слышал истории о мстителях, которые убивали Куро-бодзу, вырывая им языки.

Нивен вздрогнул. Мой собственный язык скрючился от этой истории.

– Есть еще Тэндзёнамэ, демон, который слизывает грязь в темных домах с высокими потолками, – продолжил Хиро. – Говорят, что единственный способ убить его – это избавиться от грязи, содрав чудовищу кожу с костей.

– Я не хочу сдирать кожу! – Нивен запрокинул голову назад, будто пытаясь сдержать тошноту.

– Ну, Юки-онна – дух льда и снега, – бросил Хиро, – поэтому ее слабость – тепло.

– Тогда прихватим с собой огонь и сварим из нее ёкайский суп, – подытожила я.

Хиро кивнул.

– В деревне, где она, по слухам, является, есть из чего развести большой костер. Жители запасаются дровами, чтобы согреваться холодными зимами. Думаю, они не будут против, если мы одолжим часть запасов.

– Какая разница, против они или нет. – Я встряхнула часами перед Хиро, напоминая о своей силе. – Селяне нас не остановят. Никто не встанет на моем пути.

Нивен сморщился, но Хиро усмехнулся, его темные глаза вспыхнули, как тысяча звезд.

Наш приятель переправил лодку обратно через реку, и город Ёми исчез позади в вечной ночи, словно вдали погасили свечу. Хиро доставил нас на песчаный берег и повел сквозь высокую прибрежную траву, которая беспокойно шевелилась и колола бедра, хотя не было ни малейшего ветерка.

Дух-рыбак взмахнул рукой, и вокруг замигали сотни бумажных фонариков, подвешенных на многоярусных крюках около открытого небу святилища. Фонарики образовали корону света, что парила над темным полированным деревом алтаря, освещая многочисленные следы на песке.

Хиро подобрал длинный шест с крюком на конце и с его помощью повесил свой светильник.

– Это фонари других шинигами? – спросила я.

Он кивнул и бросил шест на песок.

– Похоже, все трудятся наверху.

Вместо того чтобы войти в святилище, Хиро обошел его и приблизился к каменной бадье под наклонной крышей. Из нее по системе труб текла вода, а с бортика свисало несколько ковшей.

– Что ты делаешь? – не поняла я.

Хиро обернулся, вскинув бровь.

– Нам же надо сначала очиститься, – произнес он, будто я забыла умыться или обуться. – Тьму нельзя приносить в мир живых.

Мы с Нивеном вслед за Хиро омыли руки и рот, пользуясь ковшиком. Дух-рыбак, похоже, догадался, что мы понятия не имеем о традициях, но тактично промолчал. Надо ли было омыться перед тем, как спуститься в Ёми? От смущения я решила не спрашивать.

Но в то время как с рук Нивена в бассейн капала только чистая вода, с моих стекала кислотно-зеленая жидкость, пачкая маленькое углубление. Нивен отпрыгнул назад и уронил ковш, а я замерла на месте, опустив руки в воду, превратившуюся в слизь.

– Все в порядке, – успокоил нас Хиро. – Тьма к одним липнет сильнее, к другим – меньше. Для этого и необходимо очищение.

Я не ответила, глядя, как с рук, словно прокисшая патока, капает густой ил. Почему же темнота выбрала меня, а не Нивена или Хиро?

Хиро вытащил из кармана клочок ткани и со странной нежностью взял меня за запястье, стирая с рук слизь. Она сползла легко, как омертвевшая кожа, но почему-то ощущения чистоты это не принесло.

Закончив, Хиро повернулся к святилищу, выскользнул из туфель, поднял их и взял подмышки.

– Обувь несите в руках, а то окажетесь наверху босиком.

Мы сделали, как он посоветовал, и вошли в храм. По периметру выстроились белые свечи, выложенный плиткой пол скрывала темнота. Стен у святилища не было, но звуки ветра, колышущейся травы и текущей воды сразу приглушились, словно мы отошли уже далеко. Хиро начал зажигать свечи взмахом руки, но озарил только дальнюю стену и остановился.

– На самом деле это твое предназначение, Рэн-из-Лондона. Окажешь нам честь?

– Хорошо, – согласилась я, хотя идея перенести нас троих через миры под наблюдением Хиро пугала куда больше, чем просто перейти вдвоем с братом. Не говоря уже о том, что я не знала точно, как попасть обратно в страну живых.

Я повернулась к мерцающим свечам, которые зажег Хиро. Очевидно, ответ был как-то связан с ними. Мы спустились в Ёми, стоя в храме в полной темноте. Возможно, для выхода следовало совершить противоположное.

Жестом я зажгла остальные свечи, и они залили каменный пол золотым сиянием. Затем я взяла за руки Нивена и Хиро: левой – холодную кисть, правой – теплую.

– Закройте глаза, – скомандовала я.

А сама еще секунду наблюдала, как фонари вспыхнули ярче, слившись в белоснежное облако света. Сияние свечей вытягивалось наружу, круги от их пламени расширялись, поглощая тени. На мгновение вспышка полуденным солнцем залила побережье Ёми, высветив белый, как толченые кости, песок.

Свет начал резать глаза, и я позволила векам закрыться, чтобы сияние, струившееся в моей крови, впиталось в окружающую тьму. От каменного пола по ногам поднялось тепло, распространилось от подошв вверх к позвоночнику и рукам, перетекло в Нивена и Хиро. Затем каменные плитки расплавились, стали мягкими и влажными. Мир обрел запах дождя, свежей земли и мокрой травы. Оцепенение Ёми исчезло, нас холодил осенний ветер.

Я открыла глаза и увидела над головой серое небо.

Глава 11

Я свернулась в калачик у окна поезда. Вдали мелькала прибрежная деревушка, рассыпаясь редкими домиками по серой траве, потом побежали сухие зимние поля, которые дальше от моря сменились маленькими городками с соломенными крышами. На горизонте возвышались заснеженные горы. В легенде о Юки-онна говорилось: она перебирается во все более холодные и мрачные места. Хиро считал, что, вероятно, сейчас ёкай в Ширакава-го, самой снежной деревне Японии. Юки-онна еще не успела разорить эту местность.

Мы с Нивеном сидели рядом на мягкой скамье, точа ножи о речные камни, а Хиро устроился напротив. Когда мы только зашли, в вагоне было несколько человек, но они один за другим ушли дальше по составу, вероятно, обеспокоенные скрежетом лезвий. Мимо нас прошел кондуктор с таким видом, будто хотел выбраниться, но тут же отвернулся под тяжелым взглядом духа-рыбака.

– Ты бы хоть на руки посматривала, когда точишь, – заметил Хиро. Кондуктор ушел, и злобная тьма улетучилась из глаз духа-рыбака. Я стала понимать, что имел в виду Нивен, утверждая, что порой взгляд Хиро темнее самой темноты. Наш проводник с тревогой наблюдал за движениями ножа по камню.

– Я знаю, что делаю, – отрезала я.

Хиро не стал спорить, отвернулся и засмотрелся на мелькающие за окном пейзажи. Я глаз не могла оторвать от его профиля, линий носа и подбородка. Он словно был собран из осколков стекла, угловатый и смертельно острый. Неудивительно, что его присутствие нервировало людей, ведь те, вероятно, никогда не сталкивались с кем-то столь изысканно зловещим. Я не встречала жнеца, даже Высшего жнеца, с такой тревожно-красивой внешностью. От шинигами в гостинице тоже не веяло подобной притягательностью. Что же отличало Хиро от других?

Я бы и дальше таращилась, но Нивен прожигал меня взглядом, так что пришлось отвернуться и тоже уставиться в окно. Сейчас, когда мы подъехали к горам, начал падать снег. Окружающий пейзаж стал мертвенно-белым, и крестьяне, и скот исчезли, остались лишь бесконечные просторы пустоты.

– Хиро, – начала я, разглядывая через окно заснеженные холмы и очень опасаясь выдать свои тайные мысли, – а ты слышал о Якусиме?

«Я знаю, кто ты, Рэн с Якусимы», – сказала Идзанами.

Значит, моей родиной был не Лондон, а место, где жила мама, ну или бывала там. Я привыкла думать о ней как о безымянной тени, но теперь эта тень стала тревожно реальной. Может, она тоже смотрит на белое зимнее солнце сквозь затуманенное стекло где-то в Японии.

– Якусима? – переспросил Хиро. – Это тропический остров на юге, покрытый древними кедровыми лесами. Иногда там, на море, сразу за песчаными берегами, пляшут голубые огни.

Я что-то буркнула в знак признательности, стараясь не выдать восхищения. А сама представила, как снег за окном тает, превращаясь в пышные влажные леса и палящее солнце, как деревья высотой в тысячу лет отбрасывают прохладную тень. Это было больше похоже на сон, чем на мою настоящую родину. Конечно, мама вернулась бы в такое волшебное место после того, как ее лишили титула и, вероятно, изгнали из Ёми.

– Это близко от деревни, в которую мы едем? – спросила я.

Пожалуй, вопрос прозвучал слишком поспешно, так как и Нивен, и Хиро уставились на меня. Я отвернулась к окну, чтобы брат перестал пытаться истолковать мое выражение лица. Это было похоже на предательство – считать семьей кого-то еще, кроме Нивена. Может, именно поэтому я не так часто вспоминала при нем о маме.

– Да не особо, – ответил Хиро. – А какая разница?

– Читала о нем, – сказала я в окно, надеясь, что дух-рыбак не заметил лжи в моих глазах.

Похоже, придется повременить с поисками мамы, пока я не расправлюсь с ёкай. Да так будет и лучше. Я предстану перед ней как истинная шинигами и потребую ответов. Это совсем не то, что хнычущее потерянное дитя. Мама увидит, чего я добилась самостоятельно, и станет уважать меня, как же иначе.

На следующей остановке мы сошли и немного прогулялись по свежему снегу до открывшейся внизу долины, где приютилась маленькая деревенька. Приземистые треугольные дома под широчайшими крышами прятались под заносами. За поселком возвышались горы, окруженные армией припорошенных белым вечнозеленых деревьев. Издалека деревня казалась идеально-безмятежной, словно рождественские декорации в лондонских витринах.

Пока мы спускались в долину, ветер все усиливался, в ушах свистел хор диссонирующих флейт. Хрустящий снег сменился вымощенными льдом дорогами. От сильного мороза у меня обметало ресницы и закололо губы.

Я ожидала услышать деревенский шум: уличную болтовню, крики торговцев и скрип открываемых дверей. Но до ушей доносился лишь свист ветра, гуляющего по пустынному ландшафту. Сквозь оконные стекла мерцали огни, но внутри ничего не шевелилось, словно мы очутились в жуткой тишине Иокогамы в час духов.

– Что-то не так, – прошептала я.

Нивен кивнул и поднял голову к полуденному солнцу, которое проглядывало сквозь серые тучи.

– Сейчас не омагатоки. Почему ничего не слышно?

Хиро в ответ только нахмурился.

– Может, у этой деревни особые традиции? – спросила я. – Например, жители на зиму впадают в спячку?

– В Ширакава-го нет ничего особенного, кроме снежных завалов, – покачал головой Хиро.

Я плотнее завернулась в пальто. Тяжесть ножей в карманах меня успокаивала.

– Идем.

Дорога из замерзшей грязи привела к первым домам, наполовину погребенным под снегом. В верхних окнах горел свет, вековые сосны отбрасывали тени на крыши.

– Рэн, – прошептал Нивен, дергая меня за рукав.

Он кивнул на двор. Там на четвереньках неподвижно стояла женщина в голубом пальто. Я стала пробираться через сугробы, махнув Нивену следовать за мной, и на безопасном расстоянии от незнакомки опустилась на колени.

– Здравствуйте, – поздоровалась я по-японски.

Глаза женщины были закрыты, на ресницах дрожали снежинки, губы приобрели мертвенно-лиловый оттенок. Она так и стояла скрюченная в три погибели, впиваясь пальцами в снег. Ее грудь не шевелилась от дыхания, из носа и рта не вырывались облачка пара. Я подошла ближе и снова опустилась на колени, чтобы рассмотреть ее. Кожа женщины блестела, словно покрытая тонким слоем стекла, а цвет лица был до жути идеальным. Она больше походила на раскрашенную вручную куклу, чем на человека. Неужели это дело рук Юки-онна?

– Вы нас слышите? – окликнул Нивен.

Ветер унес слова вдаль, оставив без ответа.

– Рэн, это…

– Рэн! Нивен! – донесся голос Хиро. – Вам лучше вернуться!

Я бросила последний взгляд на женщину, пересекла двор, перепрыгнула через невысокий забор и завернула за угол на дорогу. Там я резко вдохнула, застыв в нескольких шагах от Хиро.

Все жители деревни были заморожены.

Селяне замерли на порогах своих домов, держа дверные ручки. Дети, со смехом катающиеся по обледенелым дорожкам, замерзли на четвереньках. Мужчины застыли на полпути домой, устремив глаза в белое небо. Мы нашли не Ширакава-го, а неподвижную диораму ее прежней жизни.

Ресницы щекотали снежинки, и я подняла взгляд к небу. Снег еще падал, и поэтому мороз не должен был усиливаться. Высокие вечнозеленые деревья завораживающе покачивались на ветру, что дул с горного перевала.

Я подошла к юноше, который тащил за собой санки с завернутыми пакетами. Его кожу покрывала та же прозрачная глазурь, как и у женщины во дворе, но открытые глаза смотрели прямо вперед. Радужная оболочка была белее зимнего озера за деревьями, а зрачки прятались под толстым слоем льда. Внутри распахнутого рта крошечные сосульки слюны свисали вниз, будто второй ряд неровных зубов.

Несчастный был в точности как старик из легенды о Юки-онна. Я оглянулась через плечо на Хиро и поняла, что он подумал о том же. Нивен помахал рукой перед лицом юноши.

– Эй? – Брат повернулся ко мне. – Как думаешь, их можно разморозить?

– Не знаю, Нивен, – ответила я, хотя отлично понимала, что правильный ответ «нет». Особенно если Юки-онна уже закусила их внутренностями. Но зачем отбирать надежду?

Юноша не откликнулся, и брат потянулся к его плечу.

– Нивен, не надо…

Но он успел вежливо потрясти незнакомца.

По тихой улице разнесся громкий треск, словно удар топора разбил озерный лед. Рука юноши отделилась от плеча, ударилась о землю и разлетелась на тысячи осколков.

Нивен заорал, упал и отполз подальше. Звук его голоса эхом разнесся по долине.

– Нет, нет, нет! Я не хотел, я не думал…

Брат продолжал в панике бормотать чушь, а я не могла оторвать взгляд от однорукого юноши и осколков кости и плоти, разбросанных по белому снежному ковру. Картинка была столь четкой, что мой мозг не воспринимал ее как реальность. Я могла сосредоточиться только на остроте каждого осколка, не в силах дышать и ощущая странное тепло вопреки холоду.

Я упала на колени, взяла кусок руки и покрутила в пальцах. Острые края кололись, обдавая холодом.

Меня накрыла тень. Я подняла глаза на Хиро.

– По крайней мере, не надо гадать, та ли это деревня, – мрачно заметил он.

Я кивнула, уронив ледяной осколок, который тихо покатился по земле.

– Поэтому Идзанами нас и отправила. Она сказала, ёкай из списка забрали слишком много душ.

Во мне распахнулась пустота, которая все ширилась, пока я смотрела на осколки плоти и костей. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь сочувствовать смертным так, как Нивен, но определенно нельзя уничтожать сразу столько жизней, отнимать все у целого селения.

Нивен всхлипнул, будто пытался сдержать рвотный позыв. Я обернулась. Брат прислонился к дереву, обхватив себя руками.

– Не расстраивайся. – Я отвела сосновые ветки, чтобы те не мешали присесть рядом. – Он и так был мертв.

Нивен сглотнул и поднял на меня болезненно-зеленые глаза.

– Я… Я не…

– Ты ничего не сделал. Ну же. – Я тихонько потянула брата за рукав, пока Нивен не сообразил встать.

Хиро за спиной не оказалось, но я услышала движение и пошла на звук в ближайший магазинчик, где наш приятель уже рылся в товарах за прилавком. Замерзший хозяин дремал, опершись на руку, безразличный ко всему.

Нивен, в оцепенении следовавший за мной, старался держаться от продавца подальше. Хиро вынырнул из-за прилавка и поставил на него две керосиновые лампы, затем выудил снизу еще одну и протянул мне.

– Для леди, – объявил он, перегнувшись через столешницу.

Вблизи его глаза, притягательные и пугающие, мерцали смертью. Чем дольше я смотрела на него, тем сильнее билось сердце и краснело лицо. Было ли это то самое увлечение, о котором писали люди? Я читала любовные стихи Теннисона с научным любопытством, не в силах постичь концепцию чувства и не зная, способны ли мы вообще на подобное. Теннисон писал о любви и смерти как о противоположностях: смерть – темная, но мимолетная тень, а любовь – вечный свет. Конечно, такие, как я, создания не умели любить. Даже сейчас оставалось неясно, действительно ли меня влечет к Хиро или это просто сильная тяга смерти внутри него?

Я взглянула на лампу и отвернулась.

– Мародерствуешь?

Хиро снова нырнул под прилавок и появился с коробками спичек в обеих руках.

– Людям это больше не понадобится, – фыркнул он.

– Тебе смешно? – воскликнул Нивен. – Вся деревня мертва!

Усмешка на лице Хиро увяла. Он вздохнул и выложил на прилавок из карманов несколько коробков спичек.

– Я давно живу, Нивен. И видел много мертвых людей. Близких людей. Жизнь которых имела для меня большое значение.

– То есть жизнь этих людей значения не имеет? Как ты…

– А этих я не знал. – Хиро так хлопнул по прилавку, что несколько коробков упали на пол.

Нивен вздрогнул, свет над головой зажужжал.

– Я говорил, что меня вырастили люди. И куда они, по-твоему, делись?

Глаза духа-рыбака потемнели, как сама смерть, превратились в порталы, ведущие в Ёми прямо через его череп. Что так внезапно вывело его из себя? Свет над головой быстро мигал от гнева Хиро, а тень на стене позади нас становилась все гуще, словно на обои упала клякса черного ила. Эту ли темноту увидел Нивен, когда посмотрел на Хиро? Может, поэтому брат не доверял ему?

Хиро сомкнул веки и потер их кулаками, судорожно выдохнув. Свет перестал мигать. Наш проводник снова открыл глаза, обычные черные глаза.

– Сердце собирателя душ не так велико, в нем не поместится много людей. – Он обернулся, снял с полки несколько пар перчаток и аккуратно положил их на прилавок. – Так надо, или мы все свели бы счеты с жизнью.

Хиро бросил Нивену пару спичечных коробков, и брату пришлось расцепить руки, чтобы их поймать.

– Юки-онна здесь точно была, – продолжил Хиро. – В гору ведет тропа. Селяне вытоптали ее, когда ходили рубить деревья. Думаю, нам туда.

– А как мы ее сожжем? – тише спросил Нивен. – Надо взять с собой дрова?

– Вязанку будет тяжело нести, да и загорается дерево медленно.

– А есть еще лампы? – спросила я. – Может, сольем весь керосин в одну емкость и возьмем с собой?

– Только эти три и остались. – Хиро махнул на прилавок. Я вздохнула и оглядела лавку в поисках замены.

– Потому что, – продолжил Хиро, водружая на столешницу деревянный сосуд, – я уже слил керосин из всех остальных ламп в этот кувшин для саке. – Он усмехнулся, подняв вазу вверх, будто говорил тост. – Похоже, мы с тобой мыслим одинаково, Рэн-из-Лондона.

Подмигивая, он протянул мне сосуд. Я не знала, как расценить такой жест, но прижала емкость к груди, пряча невольную улыбку.

– Только когда замышляем убийство, – бросила я.

Мы взяли по лампе и вышли наружу. Сосуд с керосином я спрятала под пальто и крепко обхватила. С каждым шагом на пути к горе зимний воздух становился все холоднее, крошечные кристаллики впивались в лицо, словно предупреждая об опасности. Когда слой льда на дороге стал толще, а тропа начала подниматься неровными буграми, Хиро отломал с ближайшего дерева ветку, ободрал несколько мелких сучков и воспользовался ею как опорой с заостренным концом.

По мере продвижения в горы теплое сияние деревни исчезало, а вокруг вырастали стены снега и льда, отливавшие в тени серо-голубым. В белом вихре высокие, почти бесконечные деревья стояли на страже тысяч маленьких пещер и расщелин в горном склоне. Снег впивался в лицо, точно крошечные кусачие челюсти. Сами снежинки были не беспомощными кристаллами льда, кружащими над землей, а разумными жалящими насекомыми, что роились вокруг, царапая глаза и уши.

На таком морозе не мог выжить ни один человек. Даже я, холоднокровная собирательница, испугалась, что моя кровь может застыть. По сравнению с этим плавание в ледяных водах Ла-Манша казалось детской забавой.

Ветер, проносящийся через горный перевал, свистел в ушах все громче. В снежной круговерти я настолько окоченела, что не могла вспомнить, зачем я здесь, куда иду, была способна лишь дальше и дальше продвигаться в смертельный холод.

И тут чья-то рука зажала мне рот.

Глава 12

Свирепый мороз пронзил губы и зубы. Холод проник сквозь десны в череп и затрещал в мозгу. Из носа потекла кровь, а зрение раздробилось сияющими белыми вспышками. Я сделала вдох. Ледяной воздух ворвался в горло и дальше в живот, наполняя внутренности стеклянными осколками.

Я не могла шелохнуться: конечности словно омертвели от холода. Перед глазами все дробилось, будто я смотрела через потрескавшуюся поверхность замерзшего пруда. Сквозь разбитые призмы я видела нависшую надо мной бесплотную женщину.

Кожа ее была столь белой, что почти сливалась со льдом. Синие губы незнакомки казались обмороженными, спутанные волосы напоминали почерневшие мертвые ветви зимних деревьев. Ее лицо было пустым, как заснеженный пейзаж. Она собиралась прикончить меня, и это ничего для нее не значило… А я надеялась, что просто так не дамся. Что моя смерть дорого ей обойдется.

– Маленькая чужеземка забрела в мои горы, – прошептала незнакомка.

Но ее слова могли быть песней ветра или предсмертной галлюцинацией. Сквозь отголоски гнева – ведь меня назвали чужеземкой – я ощутила настоящую боль. Меня затащили в мир мерзлоты, где были лишь я, Юки-онна и смерть.

Очередной вдох льда, в глазах внезапно вспыхнуло, и я перестала ощущать свое тело.

Когда сияние рассеялось, я оказалась на равнине напротив Юки-онна. Во все стороны простирались снег, изморозь и белое небо. То ли мне снился сон, то ли начался бред оттого, что лед ёкай проник в мозг и начал его разрушать. Эта Юки-онна не могла быть настоящей, потому что, в отличие от той Юки-онна, которая смотрела на меня мертвыми глазами, замораживая изнутри, у этой вообще не было лица, только бледная кожа, гладкая, будто яйцо. Весь пейзаж расплывался, как та туманная полуреальность, которую я видела в темноте Ёми. Но этот мир был не черным, а болезненно, стерильно белым.

– Где мы? – Вопрос отдавался эхом: казалось, мы стояли посреди огромного собора.

– В межмирье, – ответила Юки-онна сотнями голосов, звучащих в унисон. Низкие мужские баритоны и звонкие детские дисканты слились в единый хор. Были ли это крики жертв Юки-онна?

– Когда мой лед касается разума, я вижу все маленькие секреты. Это помогает принять решение, – продолжила ёкай.

– Что за решение?

– Какую часть тебя съесть.

Юки-онна шагнула вперед и прижала руку к моей шее. Я не могла пошевелиться, словно обратилась в мрамор.

– Может, взять голосовые связки и присоединить твое пение к моему хору? – Ее ладонь скользнула к лицу, пальцы разжали губы и пробежались по зубам. – Или твой острый язычок?

Собрав остатки сил, я сжала челюсти. Однако Юки-онна, похоже, предвидела это и отдернула пальцы прежде, чем я успела откусить хотя бы один.

– Тебе недостаточно жителей Ширакава-го? – с трудом вымолвила я.

Юки-онна молчала. Ни звука, только свист ветра вокруг.

– Я не хотела убивать всех селян, – наконец произнесла она. – У меня не было выбора.

– Выбор есть всегда.

Юки-онна медленно покачала головой и повторила:

– У меня не было выбора.

– Почему? – спросила я, изо всех сил пытаясь пошевелить рукой или хотя бы пальцем.

– Из-за Идзанами.

– Что? – Я уставилась в неподвижное лицо снежной фигуры, оставив попытки двинуться.

В этом не было никакого смысла. Идзанами послала меня убить ёкай из-за их преступлений против людей и шинигами. Богиня не поступила бы так, будь сама всему виной.

– При чем тут Идзанами?

Юки-онна покачала головой.

– Знаешь, ты не первая, кого она отправила меня убить. И не последняя.

Она потянулась и прижала палец к моей груди. Тот вошел в кожу, как нож в масло, и уткнулся в ребра. Но вместо леденящей боли, которая пронзила бы меня от ее прикосновения в реальном мире, на этот раз я не почувствовала ничего.

– Думаю, больше всего мне понравится вкус сердца, – решила Юки-онна. – Даже замораживать его не буду. Оно уже ледяное.

Я задохнулась. Это что, какая-то шутка? Конечно же, на самом деле мое сердце не ледяное, и меньше всего я хотела слушать нотации снежной женщины, только что сожравшей целую деревню.

– Я создана из света, который положил начало вселенной и самому времени, – выговорила я сквозь зубы, – вовсе не изо льда.

– Это благословение. – Юки-онна снова коснулась моего лица. – Когда сердце стылое, тебе нечего желать. Ничто не преграждает путь.

– Не этого… – Я замолчала.

«Не этого я хотела», – вот что рвалось с языка. Но слова застряли в горле, будто его закрыли пробкой, точно бутылку вина.

– Теперь я вижу, почему она послала тебя, – сказала ёкай.

– Ты о чем?

Юки-онна подняла голову, и на меня взглянули черные глаза шинигами. «Не просто глаза, – подумала я, пытаясь отстраниться, но ноги не слушались. – Мои глаза».

Я попыталась отпрянуть, но тюрьма, в которую чудовище заключило мой разум, крепко приковала ноги к заснеженной земле. Ёкай открыла рот для ответа, и я взмолилась, чтобы слова, которые прозвучат, произнес не мой собственный голос, чтобы она не вырвала мои связки и не поглотила их своей бесконечной утробой.

Но, не успев ответить, ледяная женщина закричала. Ладонь ее, что лежала на моем лице, обратилась в пепел и рассыпалась, осколки взметнулись на фоне белоснежного пейзажа спиральным вихрем, словно рой мух. Юки-онна выдернула другую руку из моей груди, но и та уже превратилась в пепел.

Мои кисти запульсировали. Я посмотрела вниз и увидела, как проступают красные вены, как растворяется кожа, пока от пальцев не остались только кости.

– Что ты со мной сделала? – закричала Юки-онна, рухнув на землю.

– Я… я не знаю, – прошептала я, глядя, как моя кожа становится все прозрачнее, алые вены ползут вверх, исчезая в рукавах.

С диким криком ёкай вырвалась из моего сознания.

Я стояла в морозных горах Ширакава-го. Мои легкие были полны льда, Юки-онна закрывала мне рот рукой. Ее широко распахнутые испуганные глаза встретились с моими.

А затем острый конец палки Хиро пронзил голову чудовища.

Рука снежной женщины упала, и лед внутри меня мгновенно растворился. Тело молниеносно исцелилось, волна жара опалила горло. Я наклонилась вперед, кувшин с керосином пролился на землю, оказавшись бесполезным. Нивен и Хиро подняли меня на ноги и потащили по снегу. Я выкашляла воду и протерла глаза, потому что мир все еще выглядел искаженным и неправильным.

Позади ёкай издала крик раненой птицы. Удар Хиро ее не убил.

Каблуки застряли в снегу, и я вырвалась из хватки Нивена, невзирая на протесты. Затем махнула рукой в сторону брошенного фонаря и взорвала поток света и огня, который обрушился на чудовище. Она снова закричала и упала на руки, пламя заискрилось на кончиках ее волос, устремляясь к макушке. Ветер донес до нас запах огня и гнили вместе с осколками голубых углей. В одно мгновение пламя охватило Юки-онна. Я осмелилась выдохнуть и потянулась к рукаву Нивена.

Но тут на одежде снежной женщины образовался слой белого льда, будто ее кимоно превратилось в стекло. Огонь погас, лед с шипением взметнулся паром и поднялся над ёкай туманным облаком.

Юки-онна с оглушительным треском перекатилась на четвереньки. Возможно, это осыпалась ледяная кожа или дробились кости. Я упала на Нивена, пытаясь уберечься от скрежета, который царапал тонкую ткань барабанных перепонок.

Ледяная женщина поднялась; каждый ее позвонок вставал на место, пока она не выпрямилась во весь рост, возвышаясь над нами и покачиваясь вместе с вечнозелеными деревьями. Какое-то мгновение она смотрела на нас с тем же пустым безразличием, что я наблюдала вблизи. Затем сделала шаг вперед, и снег захрустел под ее босыми ногами, как тысячи стеклянных осколков.

Хиро метнул в Юки-онна лампу и взмахнул рукой, когда та взлетела в белое небо. Свет вспыхнул так ослепительно, что перед моим взором заплясала тысяча бесформенных фигур, даже пришлось зажмуриться. Наверное, Хиро был куда сильнее, чем я думала, потому что его фонарь пылал ярким солнечным светом, гораздо ярче, нежели тот, которым я атаковала Айви. Пламя опалило волосы ёкай и обожгло лицо, она закричала и упала, но тут же вокруг нее снова закружился ледяной вихрь, с шипением погасив огонь. На этот раз Юки-онна вскочила почти мгновенно.

– Бежим! – прошептала я еле слышно, дергая Нивена за рукав. – Быстрее!

Я попыталась шагнуть по льду, но ноги задрожали, и я вцепилась в пальто брата, чтобы удержаться. Ёкай подскочила, вытянув руку, температура падала так быстро, что каждый вдох причинял боль, тысяча зазубренных снежинок царапали горло. Я отпрыгнула в сторону, воспоминание о том, как ледяные руки рвали мое тело, вспыхнуло в памяти, разжигая панику.

Я споткнулась и повалилась вперед, увлекая за собой Нивена. Хиро возник рядом и попытался подхватить меня под мышки, но снег под моими ладонями заледенел: его накрыла тень ёкай. Времени на бегство не оставалось. Я сорвала перчатку и сунула руку в карман, пальцы сомкнулись вокруг часов.

Рой снежинок застыл, завывания ветра смолкли. Нивен и Хиро замерли по обе стороны от меня. Тишину нарушало лишь мое собственное прерывистое дыхание. Покрытая коркой льда Юки-онна склонилась над нами, потянулась бледной рукой, но не смогла приблизиться. От резкого перепада адреналина у меня подкосились ноги, и я едва не упала лицом в снег. Каким-то образом мы выжили. Я почти прошептала благодарственную молитву Анку, но опомнилась: больше он не мой бог.

Но заморозка времени не остановила убийственный холод, о чем напомнило стылое серебро часов в голой руке. Металл пустил ледяные кинжалы по сухожилиям запястья и грозился впиться в ладонь. Я сорвала зубами перчатку и прикоснулась к лицу Нивена. Он отшатнулся, очнувшись от заморозки времени.

– Рэн, ты в порядке? – Брат схватил меня за руку.

Но объяснять было некогда. Я кинулась к Хиро и прижала пальцы к его щеке. Дух-рыбак тут же врезался в меня, пытаясь убежать от угрозы. Он не заметил, что ёкай неподвижна.

Нивен оттащил Хиро, тот крутанулся, изумленно воззрившись на застывшую Юки-онна и висящие в воздухе снежинки.

– Это… – Хиро непонимающе смотрел вокруг. – Рэн, это ты сделала? Но…

– Не сейчас! – рявкнула я, ощущая, как ладонь с часами пронизывает холод. – Туда! – Свободной рукой я указала на пещеру, видневшуюся за елями. Мне никогда раньше не удавалось создать такой широкий круг, заморозить во времени снежный ландшафт и горы, насколько хватало взгляда. Я бы гордилась собой, но это была лишь случайность.

Хиро и Нивен пытались поднять меня, а я не могла вдохнуть, не хватало кислорода, чтобы сказать: пусть перестанут со мной возиться и бегут к пещере, если потребуется, тащат меня, пока рука не посинела от обморожения.

– Фонарь! – прокашляла я Нивену. Он отпустил меня и бросился за последней оставшейся лампой, скользя по льду на четвереньках. Я, спотыкаясь, направилась к пещере, медленно возвращая контроль над ногами. Сжимающую часы руку, казалось, утыкали ножами.

Нивен догнал нас, схватил меня и потащил быстрее. У входа в пещеру я упала на колени, заползла в тень и скорчилась вокруг замерзшей кисти.

– Хиро, спрячь нас!

Тот взмахом опустил на вход в пещеру пелену тьмы. Как только мы оказались в безопасности, я швырнула хронометр в стену.

Часы с глухим звоном ударились о камень, покрутились на ледяной земле и остановились. Взвыл ветер. Я привалилась к стене пещеры, пытаясь согреть руку. Даже в темноте было видно, что в месте прикосновения часов ладонь почернела от обморожения, на ней остался круглый отпечаток.

– Где она? – спросила я, закрывая глаза.

Кто-то зашевелился рядом.

– Возле деревьев, смотрит сюда, – ответил Хиро.

Я взглянула на свод пещеры. Капающие сталактиты свисали, угрожая выколоть глаза. Нивен взял мою руку и попытался согреть, растирая. Я едва чувствовала его пальцы.

– Ты в порядке? – спросил Хиро.

Я кивнула, стряхнув с губ колючие кристаллики. Лед повредил мне легкие, но ничего, выживу.

– Так вот что умеют жнецы. – Я открыла глаза. Хиро улыбался посиневшими губами, трясясь от холода. – Такого зрелища стоило подождать. Рэн-из-Лондона останавливает мир простыми часами.

– Не мир. – Мое лицо вспыхнуло, несмотря на мороз. Заразительная улыбка Хиро передалась и мне, пусть я не чувствовала губ.

Хиро заговорил, но ветер взревел и швырнул снег сквозь укрывающую нас тьму. Нивен скорчился около меня, больше от страха, чем для тепла, ведь температура наших тел упала. Лучше бы он обнимался с Хиро, но я не стала это предлагать.

– И как мы прорвемся мимо нее? – спросил брат. – Нельзя торчать здесь вечно.

Я обняла его за плечи и притянула поближе, хотя от этого мы оба задрожали.

– Я пролила керосин.

– Не весь. – Нивен кивнул на оставшийся фонарь.

– Первые два раза не сработало, – бросил Хиро. – Как только ёкай охватывает пламя, она за считаные секунды замораживает его.

– Тогда… – Я закашлялась, ледяные кристаллы все еще царапали горло. – Тогда несколько секунд надо превратить в несколько минут.

Глаза Нивена распахнулись, когда он понял мою идею. Брат потянулся к своим часам, зашипел, коснувшись их пальцами, и отдернул руку. Мы не могли долго держать металл на морозе, поэтому нужно было сжечь ёкай как можно быстрее. Третья попытка взорвать фонарь, на этот раз последний, могла снова обернуться неудачей. Я ограниченно контролировала огонь, использовала его только для освещения, но не как оружие. Могла усилить свет, тепло и давление в лампе так, чтобы та взорвалась, а вот управлять пламенем – нет.

Но Идзанами требовала уничтожить ёкай, поэтому надо было что-то придумать. Это арктическое чудовище стояло между мной и званием настоящей шинигами. Я пересекла мир, чтобы завоевать свое место, а не превратиться в ледяную скульптуру, украшающую двор ёкай.

Я сжала кулак и выглянула из пещеры туда, где вдоль деревьев рыскала Юки-онна. Длинное белое кимоно волочилось следом, цепляясь за камни и льдины. Как же нам поджечь ее так сильно, чтобы, даже когда заморозка времени закончится, ёкай растаяла и не смогла восстановиться?

Я отвернулась от Нивена, выкашливая ледяные кристаллы. И тут мой взгляд упал на широкие рукава Хиро, волочащиеся по мокрому полу пещеры.

У меня появилась идея.

– Давай свое пальто, – сказала я, выпрямляясь.

Хиро взглянул странно, но пальто снял.

– Приятно воображать себя рыцарем, однако думаю, мое тело теплее твоего, и я менее приспособлен к этому климату, – заметил он.

– Ты не умрешь, – ответила я. – Нивен, ты тоже снимай.

– Ты что задумала? – поинтересовался брат, раздеваясь.

Я промолчала, надела на себя оба пальто и опустилась на колени перед оставшимся фонарем. Погасила его взмахом руки, раздавила стеклянную колбу ладонями и стряхнула осколки.

– Рэн? – позвал Нивен.

Я посмотрела на лужицу керосина на дне фонаря и опрокинула его на себя, залив горючим рукава и грудь.

– Рэн, – вскрикнул Нивен, – что ты…

– Нам надо быстро сжечь ёкай. Я смогу удержать ее даже после окончания заморозки времени. У меня хватит сил.

– Откуда тебе знать? – ахнул Нивен.

– Я знаю.

Я была уверена, что не позволю ни этому чудовищу, ни кому-либо другому встать на пути моего превращения в шинигами.

– Она уничтожит тебя! – воскликнул Нивен.

– Нет. Разве ты не видел? Она потушила не фонарь, а себя.

– Но это не значит, что она не сможет погасить пламя, – возразил Хиро.

Я вздохнула.

– Мы или попытаемся что-то сделать, или будем ждать, что Юки-онна нас найдет. Вряд ли мы выберемся, пока она там бродит. – Я повернулась к Нивену. – Сколько ты сможешь удерживать часы, пока не отморозишь руки?

Нивен взглянул на свисающую из кармана цепочку. Он подцепил ее и зашипел от холода.

– Не знаю, – неуверенно сказал брат.

– Эй! – Я схватила Нивена за подбородок и заставила посмотреть мне в глаза. – Всего тридцать секунд. Сумеешь сделать это для меня? Поможешь?

Вероятно, понадобится больше времени, но пугать Нивена невозможной задачей не хотелось. Я применила запрещенный прием. Когда брат терялся, стоило попросить его о помощи, и это срабатывало. Нивен выпрямился и задрал нос.

– А как же.

– Удерживай его руку, если придется, – приказала я Хиро на японском, – пока не поймешь, что ёкай больше не может сопротивляться.

Дух-рыбак кивнул, плотно сжав губы, точно предпочел промолчать, хотя сказать хотел многое.

Я стянула шнурок с запястья и завязала волосы, чтобы те не попали в пламя. Затем осторожно захватила цепочку длинным рукавом и сунула часы обратно в карман.

– Как только моя одежда загорится, останавливай время, – приказала я Нивену. Я знала: точное руководство к действию успокоит брата, и к тому же ему не придется отсчитывать мгновения, таращась из темноты пещеры сквозь грязные очки. – Чтобы растопить чудовище, мне понадобится каждая секунда, которую ты сможешь дать. Но не жди слишком долго, иначе в итоге она снова засунет мне в глотку сосульку.

– Рэн, – выдохнул Нивен, хватая меня за рукав. Брат крепко сжал ткань, дрожа от холода. Его губы искривились, в глазах клубилось мутное варево темно-оливкового цвета.

За то неполное столетие, что мы провели вместе, я научилась слышать невысказанные мысли брата. Мы никогда не говорили сентиментальных фраз, потому что это было не в духе собирателей душ, ведь те должны оставаться бесстрастными. Но оба знали, что настоящее и истинное. И ведь некоторые вещи иногда попросту невозможно передать словами.

Например, я знала, что не умру, пытаясь убить Юки-онна, ибо не могу бросить Нивена в непонятном ему мире наедине с шинигами, которому брат не доверяет. Решимость теплом разлилась по телу и заставила меня выпрямиться.

– Я справлюсь, Нивен. Пока ты будешь удерживать заморозку времени, ёкай меня не одолеет. Понимаешь?

Брат сглотнул, закрыл глаза и кивнул.

– Я буду держать. Обещаю, Рэн.

Он отпустил мой рукав.

Я стащила перчатку и уронила на пол пещеры. Понятия не имею, что больнее – огонь или холод, но у Нивена должна быть возможность прикоснуться ко мне, чтобы пробудить от временной заморозки. Я сделала шаг назад – он показался длиной в милю – и выглянула из темноты пещеры. Юки-онна осматривала очередной небольшой перевал.

Я обернулась. Нивен и Хиро стояли плечом к плечу. Дух-рыбак шутливо отсалютовал мне и помахал на выход. Нивен придерживал часы длинным рукавом, глаза брата горели яростью и отвагой, ведь он верил в мое возвращение, даже если я сама в нем сомневалась. Пусть хоть на этот раз я стану тем человеком, которым меня считает Нивен.

Я вытащила из кармана коробок спичек и вышла на свет.

Юки-онна заметила меня, как только я появилась у входа в пещеру: на фоне белоснежных просторов черноволосая голова сразу бросалась в глаза. Я стояла всего в нескольких шагах от входа, достаточно близко, чтобы Нивен мог коснуться моей руки, когда придет время. Ёкай подошла, и я ощутила, как спичка и коробок задрожали в пальцах. Идущий от одежды запах керосина выедал глаза.

Казалось, страх вот-вот вскроет мне грудь, распахнет, точно книгу, но я задержала дыхание, сосредоточилась и затолкала ужас обратно. Я сделаю это для Идзанами. Я сделаю это ради Нивена. Я сделаю это, потому что так поступают шинигами, а я – одна из них.

Поэтому вместо того чтобы вспоминать, как мои зубы превратились в ледяные ножи, а внутренности разрывались от холода, я стала размышлять о времени.

Даже без часов жнец умел использовать его как инструмент и оружие. Реакция у собирателей была быстрее молнии, и пусть я не особенно преуспевала, но знала, как сфокусироваться и правильно скоординировать действия. Поэтому понимала, что, если чиркну спичкой мгновением раньше, Юки-онна сбежит и мне придется догонять ее, тем самым сокращая оставшееся для сожжения время. Нивен не удержит часы долго. А если я замешкаюсь, ёкай наполнит мои легкие льдом, и мы погибнем. Я представила идеальное развитие событий, как меня учили, и оценила расстояние поточнее, чтобы в момент воспламенения спички Юки-онна оказалась прямо передо мной.

Ёкай переступила невидимый порог, вперилась в меня матово-белыми немигающими глазами и потянулась пальцами с посиневшими ногтями. Я сжала спичку и пропустила через кончики пальцев энергию света, воспламеняя головку.

Ветер вырвал палочку из руки. Та улетела куда-то в снег, порыв ветра загасил пламя. Лед под ногами казался тонким, как бумага, мир был готов расколоться и поглотить меня целиком.

Все пошло не по плану.

Следовало зажечь спичку раньше, сделать поправку на ветер, приказать Нивену заморозить время, не дожидаясь от меня отмашки, прямо перед тем, как ёкай ко мне прикоснется. Остановит ли брат Юки-онна, когда та приблизится, или решит, что я контролирую ситуацию? Скорее всего, последнее. Но к тому времени, как ледяная женщина дотронется до меня и Нивен поймет, что я в беде, будет уже слишком поздно.

Юки-онна стояла рядом. Белая рука тянулась к моему лицу. Я чувствовала, как немеют пальцы, но даже сейчас колебалась, тратя драгоценные оставшиеся доли секунд. Я недостаточно быстра для жнеца и недостаточно умна для шинигами. Осталось ли у меня время открыть коробок и зажечь еще одну спичку? Пальцы дрожали так сильно, что я могла уронить ее. Если погибну, только по своей вине. Я слишком медлительна, глупа и напугана, чтобы убить ёкай. Мне не следовало здесь появляться.

Юки-онна приближалась. Я затаила дыхание. Ледяная женщина не могла остановить время, но у меня возникло то же ощущение, как в момент, когда ножницы Айви зависли над глазом: крохотная вечность предвкушения боли и осознание, что мне не хватит сил остановить мучительницу. В ушах зазвенело эхо слов Юки-онна, которые резали глубже, чем любые колючие снежинки: «Маленькая чужеземка забрела в мои горы».

Чужеземка, чужеземка, чужеземка… С первого дня, как я ступила на землю, которая должна была стать моей, только так меня и называли. Однажды маленькая чужеземка забрела в горы Юки-онна и не вернулась домой, хотя ей все равно некуда было возвращаться. Я стану лишь одной печальной историей из тысяч подобных.

В пальцах вопреки холоду вспыхнуло тепло. Но без источника света, с которым можно было слиться, гнев разгорелся в столь сильный жар, что я ощутила себя стеклянной лампой, готовой лопнуть. Я не отдам чудовищу свою судьбу для пополнения коллекции, потому что ничего еще не закончилось.

Не было времени доставать очередную спичку, я стиснула коробок левой рукой. Весь гнев, свет и тепло устремились в кончики пальцев, те раскалились добела, как будто я поймала падающую звезду, и палочки вспыхнули все одновременно.

Моя ладонь загорелась и покрылась волдырями, но я поднесла пылающий шар к рукаву, на который мгновенно перебросилось пламя. Огонь охватил меня, как голодный питон, обвивая руки и позвоночник, пожирая дорожку керосина. Жар проник сквозь слои ткани, согревая мою кровь, опаляя открытую кожу шеи и рук.

Юки-онна увидела огонь и резко остановилась, но было уже слишком поздно. Я ощутила прикосновение Нивена, и вокруг замерли снежинки.

Я бросилась вперед, уронив спичечный коробок, и обхватила чудовище.

Мои руки погрузились в ее позвоночник, словно тот был сделан из сливок. От ёкай повалили огромные облака пара, окутывая нас пеленой. Я ослабила хватку, стараясь не прижиматься слишком близко, чтобы не погасить себя струйками воды, стекающими по телу Юки-онна. Ее белое кимоно уже пролилось молоком на мою обувь, лицо потекло, подбородок отвис в беззвучном крике, белки глаз растеклись по щекам.

Нивен вопил где-то далеко позади, но я сжимала чудовище, не отвлекаясь ни на что. Хиро тоже что-то орал, но и его я не слышала из-за оглушительного грохота пламени, шипения пара и бесконечных струек воды.

А затем время запустилось вновь.

Юки-онна покачнулась и издала самый громкий, самый душераздирающий стон, который я когда-либо слышала. Тысячи украденных голосов слились в один. Все они вопили в агонии жара и света. Я знала предсмертные вскрики и плач людей, но те и близко не напоминали пронзающий до костей мучительный вопль ёкай, от которого мои волосы взметнулись, а пламя на руках раздулось.

Юки-онна попыталась оттолкнуть меня, но она уже почти истаяла, и мне с легкостью удалось повалить ее навзничь. Я все сильнее и сильнее вжимала голову ёкай в снег, пока та наконец не умолкла. Душа снежной женщины поднялась от расплавленного лица клубами белого дыма, но повисла лишь на мгновение, а потом порыв резкого ветра разорвал ее на куски.

Я сидела рядом с тающим телом Юки-онна, не в силах дышать от запаха дыма. Огонь все еще пылал на моих запястьях и шее, но я не могла заставить себя его погасить. Какая разница, все равно исцелюсь через несколько минут. Пусть пламя сжигает плоть и кости, пока от меня ничего не останется.

Я все смотрела на сине-черный вихрь на месте Юки-онна, вспоминая ужасающий вид ее лица, стекающего вниз, точно мягкая ириска. Я упала на локти, не в силах вдохнуть. Мои пальцы тонули в лужах, оставшихся от тела ёкай, воспоминания о ее криках эхом доносились с далеких гор.

Кто-то сорвал с меня пальто и насыпал на шею снег, слов я не слышала из-за звона в ушах. Неужели взрыв разорвал мои барабанные перепонки?

Я подняла руку. На снег, стекая меж пальцев, капал липкий серый осадок, который когда-то был могущественной ёкай. Маленькая чужестранка уничтожила древнего монстра. Маленькая чужестранка оказалась умнее и сильнее, она превратила убийцу шинигами в мутную лужу, и это было приятно.

«Твое сердце уже ледяное», – сказала Юки-онна. Я резко хохотнула и поняла, что слышу себя.

– Рэн?

Я моргнула и оглянулась. Шепот прекратился, в воздухе пахло дымом и паленой плотью. Температура поднялась, но я дрожала так сильно, что перед глазами все плыло. Нивен и Хиро уставились на меня, брат сжимал мою прожженную одежду, а дух-рыбак держал горсть снега.

– Тебе больно? – спросил Нивен.

Я взглянула на руку, покрытую мутной слизью, и меня охватило отвращение. Я вытерла ладонь о подол. Хиро бросил мне на шею еще снега.

– Нет. А тебе? – Я увернулась от очередной порции.

– Все отлично, – ответил брат слишком поспешно. Нивен не мог искренне соврать даже ради спасения собственной жизни.

Прежде чем он успел запротестовать, я схватила его за запястье и перевернула ладонью вверх. Кисть приобрела гнилостный цвет, сморщилась и покрылась волдырями настолько, что казалось, неосторожное прикосновение могло бы отломить ее, как мертвую ветку. «Он сделал это для меня», – подумала я, ощутив внезапный прилив тошноты.

– Все в порядке, – повторил Нивен, слегка подергивая почерневшими пальцами. Его голос звучал чуть напряженно, но спокойно. – Уже заживает.

Я коснулась ладони брата, стараясь не причинить боли.

– Да ладно тебе, Рэн. – Нивен отдернул руку. – Говорю же, все хорошо.

Я взглянула на Хиро, на его посеревшие пальцы. Вероятно, тот сжимал кисть Нивена до самого конца. Три раненых бойца стояли на коленях посреди бесплодной деревни у склизких останков ёкай. Как забавно. Сцена из сказок моего детства, но вывернутая наизнанку.

Я сдержала смешок, пытаясь подавить рвотный позыв. Как возможно одновременно ощущать столь противоречивые чувства? Будто стоишь на грани гибели, но в то же время сильна и свободна? Я была бабочкой, угодившей в торнадо, ярчайшей вспышкой между днем и ночью, маленькой коричневой птичкой, что угодила в пасть лисы и теперь ждет, когда ее начнут терзать.

Глава 13

Ночной поезд уносил нас на запад. Я развернула книгу Хакутаку и раскрутила свиток до истории Исо-онна. Нивен спал рядом, склонив голову мне на плечо, а Хиро сидел напротив и провожал взглядом мелькающие деревья.

Я с нажимом водила пальцами по символам, как будто если пялиться достаточно сильно, то смысл станет ясен. Первое предложение прочла трижды, и то с трудом поняла, что оно значит.

– Помощь нужна? – спросил Хиро.

Я посмотрела на его отражение: за окнами поезда бежала ночь. Хиро все понял. То ли по заминке, то ли по моему смущенному виду он сообразил, что я почти безграмотная. Шинигами – и не умеет читать. Вот уж Идзанами обрадуется. Я отвернулась и опустила глаза.

– Да просто…

Я встряхнула головой, пытаясь придумать достойный ответ. Мысли занимали обвинения, брошенные Юки-онна, воспоминания о том, как мое лицо проявилось на гладкой маске снежной женщины, как ее тело стремительно растаяло в руках. Растаяло слишком быстро.

– Текст написан тысячелетия назад, – тихо и тепло сказал Хиро. – Наш язык с тех пор сильно изменился. Даже мне порой нелегко читать древние легенды.

Я осмелилась поднять голову. К удивлению, во взгляде духа-рыбака не было ни осуждения, ни насмешки. Хиро встал и скользнул на место рядом, мы втроем еле поместились на сиденье. Наши руки соприкоснулись, и теплая кровь Хиро почти обожгла меня, ведь я все еще мерзла после происшествий на горе.

– Да ты как ледышка! – воскликнул он и накрыл мои пальцы раскаленной ладонью. Я не смогла заставить себя отодвинуться.

– Это нормально, у жнецов довольно холодная кровь, – объяснила я. Хиро угукнул, но руку не убрал. Я непроизвольно прижалась к нему поближе, наслаждаясь теплом, точно мотылек на солнце. Никогда раньше стужа не была мне столь отвратительна. Благодаря тонкому слуху жнеца я слышала биение сердца Хиро. В холодных телах собирателей пульс бился медленно и ровно, а у шинигами стучал почти вдвое быстрее моего.

– Читай то, что понимаешь, – предложил дух-рыбак, – а я дополню.

Вместе, щурясь в бледном свете луны, льющемся через окно поезда, мы принялись за легенду об Исо-онна. Биение сердца Хиро отдавалось в ушах.

У берегов Такаоки есть усыпанный костями пляж.

Корабли, плывущие сквозь черные воды, часто терпят крушение у скал Такаоки. Выброшенные на берег моряки умирают от голода и жажды, ведь они уже не могут вернуться домой.

Однажды в песках появилась прекрасная женщина и поприветствовала моряков, что уцелели после кораблекрушения.

В ее длинных волосах, волочившихся следом, запутались морские звезды и водоросли. Незнакомка посмотрела на мужчин, и те впали в транс, не в силах думать ни о чем, кроме ее восхитительных глаз, зеленых, как морское стекло.

Спасшиеся подошли к прекрасной незнакомке, и тогда она распахнула рот и закричала. От этого вопля звезды содрогнулись на небе, и земля раскололась под ногами. Никогда человеческое ухо не слыхало звуков, подобных этой давно позабытой песне.

Не в силах сопротивляться голосу, моряки подходили ближе, и длинные волосы, словно тысячи черных рук, утаскивали их в море. Незнакомка топила мужчин в хладных водах и пила их кровь, а кости выплевывала на берег.

Исо-онна до сих пор заманивает мужчин в ловушку, точно паук. Ей не нужно охотиться, ведь жертвы сами приходят к ней. И когда приплывают, то уже остаются навсегда.

Дочитав последние слова легенды, я вздохнула. Ну почему Хакутаку не оставил четких инструкций, как победить ёкай?

– И в чем суть Исо-онна? – спросила я. – В голосе? Волосах? Или, может, крови?

– Все твои предположения разумны. Но которое верное, не знаю, – ответил Хиро.

Я побарабанила пальцами по свитку.

– У нас есть время над этим подумать, – добавил Хиро. – Когда мы приедем в Такаоку, будет еще слишком темно, чтобы брать лодку. Ну и ты вся вымазана в останках растаявшего монстра.

Я скривилась. Мое белое кимоно и вправду стало болезненно-серым.

– А что, переодевание поможет мне заколоть ёкай, точно свинью, отрезать ей волосы и перерубить голосовые связки?

Хиро пожал плечами.

– Убивать – твоя задача, поэтому выбирай любой способ в свое удовольствие, – ровным голосом ответил он.

– Никакого удовольствия я от этого не получаю.

– Разве?

Я нахмурилась и обернулась. Хиро пристально смотрел на меня. В слабом свете вагона прочитать выражение его лица было трудно, но чернота глаз сияла ярче ночного неба за окном.

– Тебе совсем не нравится убивать? – В голосе духа-рыбака зазвучали пугающие нотки.

Нравится ли мне убивать? Я вспомнила о Юки-онна, о том, что почувствовала, когда ёкай растаяла в моих объятиях. Будто я уничтожила справедливо, воздала чудищу по заслугам. Ледяная женщина осмелилась бросить мне в лицо жестокие слова, а теперь у нее больше не было рта. Что ужасного, если это доставило мне удовольствие?

Нивен застонал и пошевелился. Я отвернулась от Хиро, втихомолку радуясь, что появился повод не отвечать. Брат прислонился к окну, я сняла с него очки и положила на столик.

Хиро не заговаривал со мной до конца пути, но мне почему-то казалось, что он и так знает ответ. Часом позже поезд прибыл в Такаоку.

Мы вышли с вокзала. В городе царила темень, но воздух звенел от ударов молотков по металлу, а в окнах вспыхивали искры и тлели угли.

Хиро говорил, что Такаока – город из бронзы и меди. Теперь стало ясно почему: он звенел и лязгал, как большой станок, а работы продолжались до поздней ночи. Снаружи, под чистым черным небом, пахло огнем и расплавленным металлом. Фонари рыночной площади отбрасывали круги света на решетчатые окна, каждое из которых украшали кованые изделия – блестящие кастрюли и рисоварки, ложки и палочки для еды, крошечные Будды и цветочные вазы с замысловатыми узорами.

Полусонный Нивен то и дело натыкался на людей, поэтому мы с ним решили посидеть на невысокой каменной ограде станции, пока Хиро разыщет место для ночлега. Позади нас о стену плескались воды Восточного моря[7], сверху тонким серпом сияла луна. Небо было тускло-черным, тьму рассеивали фонари и лунный свет. После посещения Ёми земные ночи больше не казались темными. Я снова подумала, не смотрит ли мама на эту же луну, но отогнала мысль прочь и придвинулась ближе к Нивену. Вот когда стану настоящей шинигами, у меня появится достаточно времени, чтобы найти мать.

Жители Такаоки глазели на нас, замедляя шаг и с любопытством оборачиваясь, желая рассмотреть получше. Сколько лет должно пройти, пока японцы привыкнут к иностранцам? По правде говоря, страна открылась для Запада не так уж давно, к тому же мы были без верхней одежды, ведь я сожгла три пальто.

Нивен сидел, обхватив подтянутые к груди ноги. Его ладонь, все еще серая и безжизненная, безвольно свисала.

– До сих пор холодно?

Брат покачал головой, отрешенно уставившись на вокзальную толпу. Его молчание и то, что он сел поодаль, давало понять, как сильно бедняга старается держать себя в руках, не разлететься на тысячи осколков. Всякий раз, когда Нивен пытался подавить страх и притвориться бесстрастным, как полагается жнецу, его глаза серели и он почти впадал в ступор. Ёкай напугала брата сильнее, чем я думала, и теперь он буквально разваливался на части.

Как же эгоистично с моей стороны было тащить его сюда. А еще я очень злилась на себя, потому что даже сейчас ни капельки об этом не жалела.

– В этом городе все заняты обработкой металла, – произнесла я после тяжелого молчания. – Наверное, и шестеренки делают. Может, удастся найти часовщика.

Я полагала, что это взбодрит брата, но тот лишь сильнее охватил колени.

– И как мне с ним объясняться, а? – Нивен закрыл глаза.

Я знала, каково это – ощущать на своих плечах всю тяжесть мира. Но не догадывалась, что хочет услышать Нивен, что может его успокоить. Я же не заставлю японцев говорить по-английски. Можно было, конечно, отправить брата домой, но ведь он снова и снова повторял, что не хочет уезжать.

Нивен вздохнул и свесил ноги вниз.

– Извини. Просто… – Он покрутил серую ладонь, согнул и разогнул пальцы. – А что, если следующее чудовище будет еще хуже?

– И его прикончим.

Скривившись, Нивен наконец поднял на меня глаза.

– Ты так говоришь, словно убить Юки-онна оказалось проще простого. Словно это не был кромешный ужас.

– Не говорила я ничего такого.

Брат расстроился еще больше. Он тяжело вздохнул и поднял голову к небу, будто взывая к богу о помощи.

– А что ты хочешь услышать, Нивен? «Все в порядке, не переживай»?

– Не надо врать. – Брат снова закрыл глаза.

– Тогда чего ты ожидаешь?

– Сочувствия? Понимания, как мне нелегко? – рявкнул Нивен, теребя цепочку часов.

Я уставилась на брата во все глаза. Внезапная вспышка гнева так ошеломила меня, что слова на ум не шли. Я ожидала, что Нивен продолжит разглагольствовать, но он вызывающе смотрел на меня, ожидая ответ.

– Я знаю, тебе нелегко, – медленно произнесла я. – Это все, что ты хотел услышать?

Нивен хмыкнул и покачал головой. Казалось, мы ведем беседу на разных языках.

– Я ничего не знаю об этих монстрах, – сказал он, вцепившись в край ограды побелевшими пальцами. – Не понимаю, что они говорят, что говорят все вокруг, кроме тебя и Хиро, да и то когда он соизволяет вспомнить английский. Все играют по непонятным правилам и глазеют на меня. Мне здесь не место, Рэн, я так растерялся и…

– Стоп. – Я подняла руку, словно могла управлять потоком слов подобно пламени фонаря. Мой мрачный тон остановил брата, но в то же время привлек внимание нескольких прохожих. – Ты жалуешься мне, что чувствуешь себя изгоем? Именно мне?

Нивен сгорбился, гнев покинул его, глаза мгновенно выцвели до блекло-серого.

– Я рассказываю тебе, Рэн, потому что надеюсь найти понимание.

– И как я должна реагировать? Могу поздравить: теперь ты на своей шкуре почувствовал, как я жила столетиями! – Я вскочила.

Нивен сжал губы и воззрился на меня, как на незнакомку.

– Ты все время жалеешь этих шинигами, а на родного брата тебе плевать.

Я сжала кулаки, которые вспыхнули так ярко, что их свет пробивался даже сквозь рукава. Вокзальные огни на мгновение полыхнули и снова потускнели.

– «Этих шинигами», – повторила я. – Вот как ты про нас думаешь?

– Извините, что перебиваю.

Мы обернулись к Хиро, который размахивал звенящей связкой ключей.

– Я нашел хорошее местечко с отличным видом на побережье. Сам не знаю, как мне это удалось. Пойдем?

– Вы идите, а я прогуляюсь, – сказала я, обшаривая взглядом улицу – куда бы лучше направиться.

– Хм. – Хиро посмотрел на Нивена в поисках объяснений.

– Где гостиница? – Брат протянул руку за ключом.

– Красное здание на главной улице, комнаты 104 и 105, – ответил Хиро, глядя на нас с опаской, будто от одного неверного слова мы могли взорваться. Он протянул Нивену ключ, брат схватил его, едва поблагодарив, и унесся прочь.

Я повернулась, намереваясь пойти в противоположную сторону, но Хиро поймал меня за локоть. Несмотря на плохое настроение, ругаться больше ни с кем не хотелось, так что я позволила развернуть себя.

– Прости, из-за меня одни проблемы. – Хиро опустил глаза. – Я слышал конец вашего разговора.

– Дело не в тебе.

– Что-то не верится. – Дух-рыбак печально улыбнулся. – Но если ты все равно собралась гулять, хочешь кое с кем познакомиться?

Не дожидаясь ответа, он взял меня за руку и повел к заднему выходу из станции.

– У тебя тут друзья? – Я чуть не споткнулась от удивления, и Хиро притянул меня поближе. Я непроизвольно растаяла от его тепла. Кроме брата, никто так вольно не прикасался ко мне, но отталкивать Хиро не хотелось.

– Не друг, а враг. А ты – моя приманка, – ехидно ответил он.

Я закатила глаза и сжала губы, безуспешно пытаясь скрыть улыбку.

– У тебя вообще есть друзья среди людей?

– Есть близкие мне люди, но этот друг – ёкай.

Я резко остановилась.

– Зачем ты ведешь меня к ёкаю? Разве мы их не убиваем?

– Убиваем, но не всех подряд. Разве ты не знаешь, что не все ёкаи – чудовища? – вскинул бровь Хиро.

Конечно, я не знала. Ответ, наверное, был написан у меня на лице, потому что Хиро рассмеялся и прижал мой локоть покрепче.

– Тогда тебе непременно надо встретиться с моей приятельницей. Начнешь заводить знакомства среди местных. Когда станешь шинигами, друзья тебе понадобятся.

– Подкупишь их тунцом, чтобы поладили со мной?

Хиро вздохнул, потащил меня через дорогу и вывел на песчаный берег.

– Да ни за что! Эта ёкай ест только омаров.

Мы перепрыгнули очередную каменную ограду, разулись и пошли по длинной полосе скалистого песчаного пляжа. Ночью море казалось черным стеклом, разбитым резкими силуэтами камней и островков. Отблески далеких маяков освещали призрачные снежные горы на горизонте.

Хиро сел на край скалы, опустил ноги в воду и жестом пригласил меня последовать его примеру. Я умостилась рядом, скрестив лодыжки, и уставилась на его ступни в прозрачной воде. Хиро, должно быть, заметил пристальный взгляд и плеснул в меня.

– Пялиться невежливо. – Он улыбнулся, словно был не против.

– Извини, – отвернулась я.

– Да ладно. Моя ступня обладает гипнотической силой, поэтому неудивительно, что ты не можешь отвести глаз.

– Гипнотической силой? – Я скрестила руки на груди.

Хиро кивнул.

– Перед моим рождением родители молились, чтобы мне была ниспослана великая сила изменить ход мировой истории. Боги наделили меня способностью завораживать и соблазнять любое земное существо, но за это пришлось заплатить. Они сломали мне ногу и вложили в нее могучую силу. Теперь я властен над всем сущим на суше и на море.

Он с сияющим видом, будто ожидая комплимента, поднял ступню, в которую вцепились с десяток серебристых рыбок.

– Подозреваю, что их привлек сам дух-рыбак, а не волшебная ступня, – скептически заметила я.

Хиро вздохнул и опустил ступню в воду, рыбы уплыли прочь.

– Ты так недоверчива.

– А что на самом деле случилось? Или ты позабыл правду из-за тысячи выдумок?

– Я крайне возмущен! В моем арсенале не тысяча, а сотни тысяч выдумок.

Я чуть улыбнулась, на этот раз открыто.

– Да неужели? Мне наконец-то удалось тебя рассмешить? – воскликнул Хиро.

– Ну нет, – фыркнула я.

Он вздохнул и откинулся назад, опираясь на локти.

– Тяжело впечатлить особу, которая мановением пальца может остановить целую вселенную.

– Говорила же, остановить вселенную у меня не получится.

– Не скромничай. Ты – первая шинигами, которая выжила после встречи с Юки-онна.

– Просто я умею управлять временем, – сказала я, густо заливаясь краской от его похвалы.

Хиро покачал головой.

– Ты великолепна. Я знаю множество безвольных и тупых шинигами. Они провожают покойников в Ёми, подсвечивая путь маленькими фонариками, а затем задирают носы, будто благочестивее их не сыщешь на всей земле. Но ты более их достойна благосклонности Идзанами, потому что должна сначала заслужить ее. Ты сделаешь все возможное, чтобы стать шинигами.

– Я…

– Сделаешь же?

Я сглотнула. Хиро испытующе смотрел на меня, ожидая ответ. Неужели я и правда пойду на все ради звания шинигами? Есть ли уголок, куда я не направлюсь, создание, которое не уничтожу, если мне пообещают родину?

– Да, – прошептала я, – что угодно.

Я думала, ответ смягчит настойчивый взгляд Хиро, но он стал всматриваться в меня еще пристальнее, словно изучал хитрое устройство моего разума. Улыбка расплылась по губам духа-рыбака, темные глаза пожирали меня, а его сердце билось все громче и быстрее, заглушая шум волн, разбивающихся о скалы, и гул поезда, несущегося по рельсам вдалеке.

– Рэн. – Мое имя слетело с губ Хиро как легкий вздох, такой нежный, почти неслышный. Казалось, он нечаянно произнес его вслух.

Я жарко вспыхнула, сердце лихорадочно заколотилось, подгоняя горячую кровь к пальцам, которые раскалились, точно звезды. Я пылала, возможно, даже вспотела, хотя жнецы не должны потеть как люди. Никогда я не чувствовала себя столь неуверенно, даже перед лицом непосредственной опасности, но меньше всего мне хотелось встать и уйти.

– Ты такая… – Хиро запнулся, продолжая улыбаться, придвинулся ближе, как будто нужные слова были написаны на моем лице.

Я испугалась самой мысли о том, что он может сказать дальше. Либо нечто благопристойное, но совсем пустое, вроде «не похожая на других», либо очередной комплимент, от которого кожа снова вспыхнет, а я и так уже пылаю. Безраздельное внимание Хиро опьяняло, вот только мое лицо неприглядно покраснело, а влажные ладони елозили по подолу. Я не хотела, чтобы собеседник так пристально всматривался, – казалось, сейчас вон из кожи выпрыгну.

– Ты хотел меня с кем-то познакомить? – В панике я ухитрилась, хоть и запинаясь, высказаться членораздельно.

Хиро моргнул и выпрямился. Холодный ветер с океана смел жар с моего лица. Дух-рыбак устремил взгляд в море, уголки его губ опустились, выдавая разочарование.

– Ах да. – Он сложил руки рупором и крикнул: – Махо!

Слова отразились тысячекратным эхом, будто залив был огромной мраморной плитой. Звук раздробился о дальние горы и затих, над морем воцарилась тишина. Океан под нами забурлил.

Хиро подтянул ноги. На поверхности воды показалось девичье личико с огромными зелеными глазами, следом потянулся шлейф украшенных водорослями волос. Два острых белых рога на голове создания загибались навстречу друг другу.

– Сотню лет тебя не видела! – воскликнула ёкай, покачиваясь на волнах. Ее голос звучал, как гул в морской раковине, и продолжал отдаваться в ушах эхом, даже когда она замолчала.

– Скучала? – рассмеялся Хиро. – Давай-ка, посиди с нами. Познакомься с моей подругой.

На плоский камень шлепнулся пятнистый плавник, за ним второй, и на берег взобралась большая морская черепаха с женским лицом. Ее отполированный до алмазного блеска панцирь сиял всеми оттенками коричневого и черного. За задними ластами в океан тянулась широкая завеса зеленых волос, напоминая странный плащ или хвост.

– Это Махо, Хонэнгамэ, – представил Хиро. – А это – моя подруга, Рэн-из-Лондона.

Хонэнгамэ склонила голову в поклоне, я повторила движение за ней.

– Подруга, говоришь? – переспросила ёкай.

Она шагнула вперед и толкнулась головой в руку Хиро. Дух-рыбак наклонился и провел ладонью по ее волосам вниз, к блестящей поверхности панциря. Хиро закрыл глаза, затаив дыхание. Затем покраснел и отдернул руку, пряча за ладонью смущенную улыбку.

– Махо! – воскликнул он, раздраженно плеснув ногами по воде. – Что ты творишь!

Я подняла бровь, но Хиро не смотрел на меня, его щеки все еще пылали.

– Я могу видеть будущее, – обратилась ко мне Хонэнгамэ. – Могу предсказать хороший урожай или предупредить людей о надвигающейся чуме. Если повесишь дома мое изображение и станешь молиться, то никогда не заболеешь.

– Рэн – шинигами, – объяснил Хиро, наконец-то сумев стереть улыбку с лица. – Она не может заболеть. К тому же сама знаешь, что это неправда. Тебе просто нравится поклонение людей.

Хонэнгамэ откинула голову назад и скрипуче рассмеялась, как, вероятно, хохотала бы морская черепаха, если бы умела.

– Поосторожнее, рыбачок, не дерзи.

Хиро надулся.

– Это так ты называешь своего лучшего друга?

Вода под ногами забурлила, со дна вынырнул омар, выпрыгнул на сушу и забился на камнях. Хонэнгамэ, не теряя зря времени, широко распахнула пасть и с хрустом откусила от панциря.

– Лучшего друга, – повторила она с набитым ртом.

– Хочешь омара, Рэн? – предложил Хиро.

– Вряд ли я смогу его прожевать, – громко сказала я, перекрикивая хруст челюстей Хонэнгамэ.

Махо, в отличие от других ёкаев, не сопровождала грозовая туча страха и тяжелого предчувствия. Неудивительно, что такие дружелюбные создания никогда не упоминались в детских антологиях жнецов. В конце концов, безобидные чудовища интересовали собирателей гораздо меньше, чем опасные. Я посмотрела на блестящую поверхность панциря, гадая, так ли он гладок и безупречен на ощупь, как на вид, но сомневалась, что Махо понравится, если ее погладят, словно собаку.

Хонэнгамэ доела, удовлетворенно вздохнула, разлеглась на камнях и откинула голову.

– Последнее время я голодала, – сказала она.

Хиро нахмурился.

– Голодала? Почему?

– Люди ловят слишком много рыбы. Со времени нашей встречи столько всего поменялось, Хиро. – Махо зажмурилась.

– И что же поменялось? – Дух-рыбак придвинулся поближе.

Махо открыла глаза и нахмурилась, глядя на переливающуюся воду. Внезапно она повернулась ко мне – слишком резко для черепахи – и оглядела с ног до головы.

– Ты можешь говорить при Рэн, – успокоил ее Хиро.

Ноздри Хонэнгамэ затрепетали, но она расслабилась.

– В этом городе уже пятьдесят лет никто не умирал. Поселение слишком разрослось и не может себя прокормить.

Я замерла. Для жнеца сама мысль о полувеке без смерти была невероятной. Из-за такой нерадивости собирателей население неконтролируемо увеличивалось. Хиро распахнул глаза и покачал головой – сначала медленно, потом все быстрее.

– Как это возможно?

– Так случается, когда слишком многие умирают в других местах, – объяснила Махо. – Идзанами должна поддерживать постоянный уровень смертности. Чем больше покойников в Тоходу, тем больше живых в Такаоке.

– А что случилось в Тоходу? – спросила я.

Махо вскинула голову.

– Не только в Тоходу. В Сикоку, Хиого… Везде, где обитают поедающие смертных ёкаи, гибнет слишком много людей.

Лицо Хиро болезненно побледнело, глаза заблестели.

– Но зачем ёкаи объедаются?

Хонэнгамэ нахмурилась, внутри ее панциря раздался глубокий рокот, будто приближалась гроза.

– Иди и сам спроси, – отрезала она. – Меня волнует, что в моих океанах ловят слишком много рыбы, а деревня перенаселена. Другие ёкаи – не моя забота.

Хиро провел руками по бедрам, делая вид, что вытирает ладони от морской воды.

– Я перед уходом оставлю несколько омаров возле твоей пещеры, – сказал он тихо. – Мне жаль, но больше ничем помочь не могу.

Махо хмыкнула и кивнула.

– Ты должна узнать кое-что о своем пути, – сказала она, повернувшись ко мне. – Положи руку на мой панцирь.

– Махо, не знаю, стоит ли… – изумленно воскликнул Хиро.

Но я хотела прикоснуться к Хонэнгамэ с того момента, как увидела ее, и отказываться не собиралась. Прежде чем дух-рыбак договорил, я наклонилась и положила ладонь на прохладную поверхность панциря.

Кровь стекает по ступеням храма.

Моя ладонь напряглась. Я попыталась отпрянуть, но руку словно магнитом притянуло, ёкай не отпускала. Я моргнула, и перед глазами промелькнули образы: тусклые каменные ступени, сиропно-тягучая черная кровь и белая кисть, воздетая к небу. Голос Хонэнгамэ окружал меня, как песчинку, запертую в звенящей эхом раковине:

Вот твоя судьба, дитя тьмы.

Ладонь запылала, зрение померкло, и я снова оказалась в кромешном мраке Ёми, а со всех сторон доносился голос Хонэнгамэ:

То, что ты ищешь, никогда не найдется. Ночь съест твое сердце, и ты будешь блуждать во тьме тысячу лет.

– Что? – прошептала я, не слыша собственный голос. – Что я ищу?

Но ответа не последовало, только слегка подергивались пальцы трупно-белой кисти. Я стояла на коленях в обжигающе горячей крови, с трудом переводя дыхание из-за запаха смерти. Крови было слишком много, алая река лилась сквозь пальцы. Чья же она?

Теплая рука обхватила мое запястье и отдернула прочь от панциря. Я моргнула, сбитая с толку внезапным потоком света. Хонэнгамэ спрыгнула с камня и нырнула в океан.

– Рэн, что ты видела?

Я моргнула еще несколько раз и повернулась к Хиро, который притягивал меня к себе.

– Кровь, – прошептала я, – и тьму.

Я хотела рассказать больше, но услышанные слова казались слишком сокровенными, чтобы их повторять. Я боялась, что, если произнесу их вслух, они воплотятся в жизнь.

– Пророчества Хонэнгамэ не всегда сбываются после того, как о них рассказывают. Наоборот, дают возможность изменить будущее, – заверил Хиро.

– Я не знаю, что именно менять, чтобы избежать предсказанного, – ответила я.

Хиро вздохнул и отпустил меня.

– Я не ожидал, что Махо так поступит. Услышать предсказание Хонэнгамэ – огромная честь. Вот уж не думал, что она окажет ее чужеземке. Наверное, почуяла в тебе добро.

Я уставилась в точку среди волн, куда нырнула Махо. В голове крутились образы крови, бледной руки и каменных ступеней. Чья это была рука?

– Рэн.

Хиро сжал мою ладонь. Я не могла взглянуть на него: перед глазами мелькали страшные картины.

– Что бы это ни было, не бойся. – Он нежно погладил мою кисть большим пальцем. – Я же обещал, что присмотрю за тобой.

Я кивнула, по-прежнему не отводя взгляда от скал. Хиро вел меня от побережья к гостинице, но теперь его прикосновение не грело, как раньше. Как я могла согреться, когда руки и ноги до сих пор саднило от бурлящей крови? Если пророчество Хонэнгамэ сбудется, значит, в Ёми кто-то умрет.

Весь оставшийся до отеля путь я не отрывала глаз от ладони Хиро. Когда же вошла в номер и обнаружила спящего Нивена, то откинула одеяло, чтобы рассмотреть его кисти, сжимающие подушку. Бесполезно: я не могла достаточно четко вспомнить руку из видения. Я лежала без сна рядом с братом, угадывая предсказанное в меняющихся тенях на потолке, и надеялась, что память вернется во сне.

Но ночь не выдала секретов Хонэнгамэ. Призрак бледных пальцев и багровой крови расплывался, пока не осталась только тьма.

Глава 14

Море легко несло нас вдоль берега, словно тоже считало Хиро близким другом. Тот сидел на носу маленького деревянного каноэ, которое, как он сообщил с нервной ухмылкой, было «позаимствовано» перед рассветом у местного рыбака. Хиро то и дело лениво шевелил веслом, не прилагая особых усилий. Он поглаживал волны, будто спинку кошки. Вода сама знала, куда нам плыть. Берег превратился в зазубренные коричневые скалы, покрытые пещерами и обрывами далеко слева. Справа от нас на тысячи миль простиралось море.

Не в силах определить, в чем заключалась суть Исо-онна – в волосах, голосе или крови, – я решила уничтожить все три составляющие своими свежезаточенными ножами. На этот раз я могла управлять минутами, не опасаясь обморожения, так что теоретически мне нужно было только найти ёкай, заморозить во времени и убить. Звучало просто, но бесконечная полоса одинокого моря и далекая пелена тумана вокруг не давали мне покоя.

Нивен сидел позади меня, наблюдая за тиканьем минут на часах. Он словом со мной не перекинулся с тех пор, как проснулся, но Хиро заполнял молчание, пожалуй, даже с чрезмерным рвением.

– Хочешь сказать, в Англии есть настоящие фейри?

– Это не так интересно, как ты воображаешь. Они больше похожи на красивых огромных насекомых, которые пытаются хитростью заставить тебя загадывать желания.

– А вы их едите?

– Съесть можно что угодно, но не стоит тянуть в рот все подряд.

– Тогда зачем они нужны, если не для еды?

– Чтобы поддерживать баланс в природе и досаждать жнецам.

Хиро хмыкнул и с силой налег на весло, направляя нас в обход скалы.

– Сомневаюсь я, что Англия – реальное место. Больше похоже на сказку. Вы точно оттуда приехали? Или, может, вся ваша жизнь – замысловатый сон?

– Так же я думала о Японии, – парировала я.

А сама еще раз оглянулась на Нивена, который сунул часы в карман и засмотрелся на скалистый берег. Мы с самого детства сильно не ссорились, и я не знала, как помириться. Всякий раз при взгляде на брата мои пальцы подергивались от желания разбить пару лампочек или погасить десяток звезд. Я могла кое-как простить, что Нивен плевал на мои чувства, ведь он слишком испугался Юки-онна, но постоянное пренебрежительное отношение брата к Хиро меня утомило. Благодаря помощи последнего мы на треть выполнили мою задачу, а еще он дважды спас мне жизнь. Как еще успокоить Нивена? Я начинала подозревать, что духу-рыбаку ничем не заслужить доброе отношение моего брата.

– Море не понесет нас дальше, – сообщил Хиро.

И действительно, сколько бы он ни греб, лодка не могла противостоять волнам, толкавшим нас назад. Гладь океана была испещрена столбами черных камней. Слева над далеким берегом висел белый туман, сквозь дымку пробивались очертания высоких скал.

– Отличное место для кораблекрушения, – хмыкнула я.

– Океан не перевернет судно, пока в нем я, – ответил Хиро, – но ты, похоже, права.

Он погрузил весло в воду и направил лодку к берегу.

Туман расступился, пропуская нас, словно исполинские врата распахнули двери. Последний толчок, и лодка выскочила на сушу. В приливных лужах колыхались прилипшие к камням гирлянды ламинарий, напоминая блестящие коричневые ленты.

Мы вышли на неровную мозаику из торчащих черных уступов, огибающих скалистый склон утеса. Когда я ступила на землю, небольшие камни размером с глазное яблоко покатились прочь. Берег был прохладным от тени возвышающихся валунов, неустойчиво навалившихся друг на друга. Все вокруг было одинакового пепельно-черного оттенка, будто недавно здесь бушевал пожар. Вода обрушилась белой пеной, обдав камни и намочив обувь.

– А где же кости? – Я всматривалась в мокрый песок.

На острове ощущался слабый запах смерти, но на берегу не было ничего похожего на скелеты, о которых говорилось в книге Хакутаку. Нивен вздрогнул при упоминании костей, но Хиро только пожал плечами.

– Не знаю. Может…

Он ступил на мокрый камень, поскользнулся и резко вскрикнул.

Я потянулась за часами, чтобы спасти его голову от удара о близлежащий валун, но вода рванулась вверх, подхватила духа-рыбака, обдавая брызгами пены, и вернула на место, промокшего, но твердо стоящего на ногах.

– Кажется, ты нравишься океану, – заметила я, стирая с лица соленые брызги.

Хиро улыбнулся и выплюнул воду.

– Я и есть океан, – сказал он.

Накатила вторая волна и омыла мои лодыжки, обвиваясь вокруг икр и щекоча ноги.

– Хватит! – беззлобно прикрикнула я.

Хиро слышал, что я не сержусь, и улыбался, даже когда я в отместку плеснула ему в лицо пригоршню воды.

– В Англии тебя бы за такое повесили, – грозно продолжила я.

Не уверена, что это правда, но недостойных жнецов секли и за меньшие проступки.

– Хватит? Я еще толком и не начинал, – шире ухмыльнулся Хиро.

Он поднял руки, словно желая обрызгать меня, и я шагнула назад в приливную лужу, поскольку обувь все равно уже промокла.

Вода вокруг ног бурлила, как кипящее рагу, хоть и оставалась холодной. Ленты ламинарий, щекотавшие лодыжки, стали жесткими, как из стекла, затем почернели и рассыпались на кусочки, придав бассейну цвет чернил.

Хиро схватил меня за руки и втащил обратно на скалу. Когда я, вставая, задрала подол кимоно, вены на лодыжках запульсировали и вспыхнули глубоким красным цветом, точно так же, как раньше на руках.

– Что это было? – спросил Нивен, держась подальше, пока Хиро опустился на колени, рассматривая лужу. Дух-рыбак зачерпнул пригоршню мутной черной воды, но от его рук та не вскипела.

– Тебе было больно? – посмотрел на меня Хиро.

Я покачала головой.

– Не знаю, почему такое происходит.

– Это случалось и раньше? – нахмурился Нивен.

Я вздрогнула, осознав, что так и не решилась рассказать ему.

– Пару раз, – отвела я глаза. – Иногда растения вяли слишком быстро.

«И Юки-онна тоже», – мысленно добавила я, хотя теперь объяснить это представлялось еще сложнее. По затвердевшему подбородку Нивена было ясно, что он очень зол.

– Не думала рассказать раньше? – процедил брат.

– Слишком много всего случалось, а это не так важно, – промямлила я.

Нивен нахмурился, а Хиро продолжил ковыряться в воде.

– Такое характерно для жнецов?

– Нет.

Дух-рыбак выудил морскую звезду с оранжевой спинкой и фиолетовыми щупальцами.

– А ну-ка? – Он протянул ее мне.

Я догадывалась, о чем думает Хиро, и не очень хотела проделывать этот трюк на глазах у Нивена. Но было ясно: если я и сейчас попытаюсь что-то скрыть, брат разозлится еще больше.

Я взяла морскую звезду. Ее кожа мгновенно обесцветилась, щупальца дернулись, звезда побелела, как кость, и обвисла на ладони.

Хиро без комментариев забрал звезду, его собственное лицо побледнело. Он поцеловал мертвое создание и с тихим извинением опустил обратно в океан.

– Рэн, кажется, у тебя проблемы.

Я прикусила щеку изнутри, чтобы не закричать: «Конечно, у меня проблемы!» Разве мало свалилось на мою голову? Смерть, распространявшаяся от моего прикосновения, вероятно, имела какое-то отношение к моему перечеркнутому имени в книге Анку. Я надеялась, что все развеется, когда я отъеду от Англии на достаточное расстояние. Смерть растений и морских звезд волновала меня меньше всего, да и избежать подобного было проще простого. Но Юки-онна начала превращаться в пепел от одной лишь попытки схватить мое сердце и стремительно растаяла от объятий. Чем бы ни являлось проклятие, оно влияло и на высших существ, не только на низших. Мне не нравилось пребывать в неведении, но выбирать не приходилось. Я не могла вернуться в Англию и обратиться к Кромвелю за разъяснениями.

Я обернулась на звук шагов, шлепающих по камням. Нивен уходил прочь, осторожно ступая по узкой дорожке.

– Ты куда собрался? – окликнула я.

– Прогуляюсь, – ответил он, не оборачиваясь.

– Нивен, не дури! Нам надо держаться вместе.

Брат остановился и выпрямился.

– Нет.

Слово, произнесенное на языке смерти, заглушило беспокойный гул волн, заставляя воды отступить. Нивен говорил как жнец, а не как мой брат.

– Мне нужно время, Рэн, – добавил он, отводя взор.

Я не видела цвет его глаз и не знала, злится он, грустит или напуган.

Но Нивен не дождался ответа. Он помчался по берегу, исчезая в черной и зыбкой дали. Я вздохнула. Волны плескались о камни, мягко обдавая ноги. Хиро положил руку мне на спину, но ничего не сказал. Мы смотрели вслед Нивену.

– Последи за ним, – попросила я Хиро. – Пожалуйста.

Дух-рыбак сжал мне плечо.

– А как же ты?

– Со мной все будет в порядке. – Я кивнула на висящие на поясе ножи. – А вот из Нивена боец паршивый.

Уголки губ Хиро опустились, он нежно обнял меня. Я положила подбородок на его плечо и от удивления затаила дыхание, застыла камнем, молясь, чтобы дух не почувствовал, как мое холодное медленное сердце вдруг пустилось вскачь. Возможно, с руками тоже следовало что-то сделать, чтобы они не висели безвольными плетями, но, прежде чем я решилась, Хиро отстранился.

– Будь осторожна, – предупредил он.

– Если что-то случится, Нивен услышит. У жнецов отличный слух.

Хиро на мгновение сжал мою руку и отпустил.

– Поспеши, – попросила я.

Он кивнул и пошел по побережью вслед за братом.

Я повернулась в другую сторону, пряча лицо от солнца. Скалы отбрасывали еще более темные, почти черные тени. Я перешагивала через камни и опиралась на уступы, спускаясь по неровным склонам. Шум волн становился все громче, воздух прохладнее, резкий запах соли прояснял разум.

Я села на гладкий камень и посмотрела на бледное небо. Всего на миг, на эти несколько минут, которые я провела одна, мне захотелось стать не шинигами и не жнецом, а просто девушкой, что очутилась очень далеко от дома. Я представила, будто вернулась в Лондон, в ту пору, когда осень золотит мир, а ночи пахнут углем. И нашлась маленькая комната, где я могу жить в безопасности вместе с любящим братом. Я не знала, как вернуть Нивена, а еще не знала, что делать с Хиро.

С того странного момента на берегу перед появлением Махо при взгляде на духа-рыбака мое сердце всякий раз начинало колотиться. С помощью Хиро я должна была добраться до трех ёкай, а затем похвалить его перед Идзанами, и все. Я не хотела уподобляться глупым женщинам из грошовых людских романов. Не могла позволить себе отвлекаться на случайную бессмысленную симпатию.

Я сдержала разочарованный вздох, зная, что звук может встревожить Нивена, и поднялась на ноги.

И в этот момент увидела ее.

Дальше по берегу на камнях спиной ко мне сидела женщина. Ее длинные черные волосы рассыпались и ниспадали в воду, словно фата, украшенная белыми морскими звездами, открывая изгибы обнаженной талии. Кожа на плечах плотно обтягивала кости, но дальше тело расплывалось, словно мираж.

«Длинные волосы волочились за ней по песку, в них запутались морские звезды и водоросли. Так говорилось в легенде. Это Исо-онна!» – подумала я.

Ёкай сидела довольно далеко, я не могла остановить время на таком расстоянии, поэтому взяла часы в руку и начала спускаться по скалам, не сводя с нее глаз. Вокруг нарастал шум океана, и стало тревожно, получится ли у Нивена услышать мой зов среди гула волн, разбивающихся о берег.

Под ногой сдвинулась галька, и я заскользила вниз. Часы пришлось выпустить, чтобы не разбить лицо, я закувыркалась, пока не приземлилась на плоский камень. Вот сейчас в яремную вену вопьются зубы, или меня скуют волосы, или ужасный крик пронзит мне мозг киркой. Но когда я перекатилась на колени и пригнулась в оборонительной позе, ёкай сидела на том же месте.

Своей неподвижностью Исо-онна напоминала живописное полотно, однако тревожные изменения в атмосфере подтверждали ее реальность. Я чувствовала рядом смерть, но не в крови и костях ёкай, как это бывает у жнецов или шинигами. Смерть наблюдала за нами с воды, то отдаляясь, то подползая.

Я дернула цепочку, но часы застряли между двумя камнями в паре метров от меня, ближе к ёкай. Пришлось ползти вперед, морщась, когда исцарапанные ладони касались шероховатых камней.

– Явилась прикончить меня? – спросила Исо-онна. В ее голосе не слышался волшебный неземной звон, как у Юки-онна, или гипнотизирующее эхо Хонэнгамэ. Она говорила очень тихо, шум волн почти заглушал слова, звучащие нежно и мягко.

– Прикончить? – переспросила я.

Ёкай вздохнула, но не обернулась.

– Я знаю, зачем ты здесь. Так чего ты ждешь?

«Часы выронила», – мысленно огрызнулась я, дергая цепочку, чтобы потихоньку подтянуть хронометр поближе. Разговор был столь хрупким, казалось, любой резкий выпад или громкий звук разрушит его.

– Я здесь, потому что ты нарушаешь баланс, – произнесла я, подползая ближе и стараясь говорить ровно.

Исо-онна резко хохотнула. Я замерла с протянутой рукой, ожидая следующего движения. Ёкай встряхнула головой, ее волосы рассыпались по плечам.

– Какой еще баланс? Я полсотни лет ничего не ела.

Я нахмурилась и двинула колено вперед. Разве Хонэнгамэ не сказала то же самое? Это, конечно, объясняет, почему на берегу не осталось костей. Наверняка все, что валялось здесь полвека назад, море давно унесло и утопило на дне.

– Никто не смеет подплывать к моим скалам, а я навечно к ним привязана и не могу вырваться даже ради спасения собственной жизни, – продолжила Исо-онна.

– Думаешь, я вот так сразу тебе поверю?

Я снова безуспешно дернула цепочку. Честно говоря, звучало правдоподобно, но надо было отвлечь ёкай, а тем временем освободить часы, намертво застрявшие между камней.

– Веришь ты или нет – мне все равно. Ты видишь, что я сижу здесь, мучаясь от голода.

И правда, чем ближе я подбиралась, тем четче видела ее кости. Острые края ключиц в месте соединения с плечами, суставы в локтях.

– Твое мнение не изменит мою судьбу, шинигами, – закончила ёкай.

Затем облако смерти наполнило мой рот горечью, язык онемел. Тогда я поняла, почему воздух вокруг ёкай был напоен тяжестью невидимого шторма, почему смерть клубилась в море, в сером цвете неба, в океане, смердящем кораблекрушениями, приливами и тысячами потерянных вещей.

Исо-онна пахла как умирающая.

– Сколько ты проживешь без еды? – спросила я.

Ёкай низко опустила голову, волосы рассыпались, обнажив острые торчащие позвонки.

– Не знаю, – прошептала она. – Не уверена, что смогу умереть. Возможно, так и буду чахнуть до скончания времен.

– И все же меня ты не съешь, – сказала я.

Конечно, если бы для голодной ёкай я пахла едой, мы бы не разговаривали так спокойно.

Исо-онна усмехнулась и покачала головой.

– Я не могу пить кровь шинигами. Поверь, я пыталась. У всех вас вкус пепла и гнили, после вашей крови голод терзает меня больше, чем прежде.

– Как ты узнала, что я шинигами?

– Я чувствую запах шинигами и чего-то еще.

– Британского жнеца, спасибо, я в курсе, – проворчала я, снова дергая часы.

– Нет.

Я замерла, почти выпустив цепочку.

– Нет?

– В твоей крови кислый привкус.

Я снова покрепче ухватила цепочку.

– Потому что я – создание смерти.

– О нет, куда больше, – ответила Исо-онна. – Ты гниешь изнутри.

Я задохнулась. Что же она учуяла? Было ли то облако смерти, которое сопровождало меня с тех пор, как я покинула Лондон? Или просто моя душа?

– А еще я чую твой голод, – добавила ёкай, ведя пальцем по глади воды.

– Я не ем.

– Ты жаждешь не еды. Ты явилась сюда, решив, что Идзанами утолит твой голод. За этим они и приходят. Глупцы, все до единого.

– Замолчи! Я знаю, ты гипнотизируешь людей. Водишь меня кругами, потому что боишься смерти.

Исо-онна вздохнула. Долгий печальный звук говорил об истощении, о тысячелетней усталости.

– Заколешь измученное создание, которое сидит к тебе спиной? Какое геройство.

– Ты убила тысячи людей.

– Я была голодна! – воскликнула Исо-онна, ударила ладонями по камню и разбила его на мириад осколков, которые каким-то чудом не рассыпались. Она задыхалась, будто эта вспышка истощила все ее силы. – Я знаю, кто ты. Чую твою сущность, как чую запах гниющего трупа в летнюю жару. Если ты проголодаешься, то сама любого затащишь в море и утопишь.

Я покачала головой. Конечно, я эгоистично подвергала брата опасности, срывалась на незнакомцев и слишком откровенничала с людьми, находящимися на смертном одре, но ведь это совсем не то, что быть ёкай, правда? Почему и Юки-онна, и Исо-онна считали, что могут с легкостью видеть меня насквозь? Какое право они имели судить мое сердце, или разум, или даже кровь?

– Рэн!

Я обернулась. Нивен и Хиро смотрели на нас с вершины склона. У брата отвисла челюсть, и он начал карабкаться вниз по камням.

– Все под контролем, Нивен! – крикнула я.

Однако Исо-онна выпрямилась так резко, что я инстинктивно попятилась назад, все еще не выпуская цепочку часов. Ёкай поднялась и медленно повернулась.

Не знаю, какого монстра я ожидала увидеть, но такого я точно не могла себе вообразить. В ее глазах был целый океан: все оттенки сине-зеленого, переливающиеся рыбы, яркие кораллы и белый песок. Кожа под скулами сияла сотнями радужных чешуек, похожих на драгоценные камни. Мокрые волосы, украшенные крошечными морскими звездами, локонами обрамляли лицо. Исо-онна больше напоминала очаровательную морскую принцессу, чем кровожадного вампира.

Она не носила одежды и двигалась очень изящно, невзирая на крайнюю худобу. Каждый шаг был плавным, будто ёкай шла под водой.

Нивен и Хиро ошеломленно застыли, влюбленно глядя на чудовище. Я хотела поддразнить их, но в сонливой атмосфере, что охватила берег, даже мне мыслилось с трудом. Нивен шагнул прочь от Хиро и пошел, спотыкаясь, по побережью, погруженный в волшебный транс.

– Нивен, стой! – закричала я. Но брат не мог выйти из навеянного Исо-онна морока и спешил к нам, не отрывая глаз от вампирши.

– Что ты с ним сделала? – крикнула я ёкай. Мне приходилось бороться за каждое слово, губы онемели и отяжелели. – Ты же говорила, что не станешь есть…

Я замерла. Она сказала, что не желает крови шинигами, но жнецов, пожалуй, раньше не пробовала.

– Нивен, часы! – взвизгнула я.

Брат подпрыгнул, словно внезапно пробудился ото сна, взглянул на меня в замешательстве, но инстинктивно потянулся к часам. В этот момент рот Исо-онна с громким треском распахнулся, и яростный вопль расколол небо.

Голос проник прямо в мозг, царапая стенки черепа. Кровь хлынула из ушей и потекла по шее. Я зажала голову руками, но ничто не могло остановить звук, заставляющий упасть на колени. Исо-онна подошла ближе, и я выкрикнула имя Нивена, хотя даже собственного голоса не слышала.

Брат упал на землю, зажав руками кровоточащие уши. Волосы Исо-онна начали удлиняться, локоны извивались в воздухе, как кобры. С расстояния почти десяти метров она стиснула запястья Нивена, оттягивая руки от головы. Брат бился, сопротивляясь хватке, но вокруг его шеи закручивались все новые и новые пряди, сжимая до тех пор, пока лицо Нивена не побелело, а глаза не вспыхнули паническим калейдоскопом красок.

Я хотела подползти вперед, но при попытке убрать хотя бы одну руку от уха боль умножалась в тысячу раз, сокрушая немыслимой силой. Мне оставалось лишь наблюдать увлажнившимися глазами, как Исо-онна тащит Нивена, будто игрушку, по камням и они вдвоем исчезают в море.

Я не понимала, что все еще зову брата, пока голос Исо-онна вдруг не умолк, а мои собственные крики не прорезались сквозь звон в ушах. Когда я попыталась вскочить, цепочка потянула меня назад на мокрый склон. Я дернула изо всех сил, звенья с ужасающим лязгом разорвались, и мои часы прогрохотали дальше вниз между камнями.

– Нет, нет, нет, назад! – заорала я, засунула руку в щель и попыталась нащупать пропажу, но моя кисть была слишком большой, а часы провалились далеко вниз.

Я уставилась на свои дрожащие ладони, впилась зубами в губы и подавила крик, не понимая, что делать. Часы всегда давали мне время на размышления и поиск рационального решения и вот сейчас, когда морская вампирша утаскивала Нивена все глубже и глубже под воду, покинули меня. Я должна была спуститься за братом.

Хиро настиг меня как раз в тот момент, когда я сбросила обувь, вынула ножи из рукавов и заправила их за пояс.

– Я должна вытащить его, – крикнула я, разрывая кимоно и направляясь к берегу. – Должна. Он… Я не знаю, как…

– Я проведу тебя. – Хиро взял меня за руку.

– Проведешь? – переспросила я, спотыкаясь, когда дух-рыбак потянул меня на песок. То ли Хиро вдруг стал обжигающе горячим, то ли моя температура резко упала, но казалось, падающая звезда тащит меня по небу.

Дух-рыбак не тратил время на объяснения, просто ткнул в сторону гигантской морской черепахи, что подплыла к побережью.

– Держись за меня! – приказал он и лег животом на панцирь.

Я сглотнула, но все равно шагнула вперед. Не до смущения, когда Нивену грозит смерть. Я бросилась на спину Хиро и крепко прижалась к ней, ощущая, как его тепло прогоняет дрожь.

– Вперед! – Мой спутник похлопал черепаху по голове.

Под тяжестью наших тел животное мучительно медленно шло по мелководью. Но как только мы оказались под водой, черепаха понеслась со скоростью, почти невозможной для наземных существ.

Соленая вода туманила зрение и щипала глаза, однако я различала безмолвные глубины темного океана и проплывающие внизу медленно колышущиеся ламинарии. Мы разметали созвездие крошечных серебристых рыбок и спугнули гигантского тунца, который легко мог проглотить нас целиком. Самые маленькие рыбки, коснувшись меня, дохли и всплывали на поверхность. Морские обитатели начали разбегаться, будто почуяли: со мной что-то не так. Кальмары, медузы и скаты расплывались в стороны, расчищая путь. Внизу мелькали огромные гобелены водорослей, горячая вода сменялась холодной. Давление постепенно усиливалось. И вот наконец мы увидели Нивена.

Брат, безжизненный и бледный, плыл в кошмарных тисках Исо-онна. Ёкай вцепилась зубами в его шею, а руками тащила за волосы. Голова Нивена откинулась под таким невозможным углом, что я подумала: позвоночник сломан. Часы плыли в воде позади брата, поблескивая серебром.

Неужели он еще жив? Я видела тысячи трупов, и тело Нивена было бледнее и неподвижнее любого из них. Я сжала плечи Хиро так сильно, что едва не сломала ему ключицу. Но если не буду держаться, темные глубины поглотят меня и утащат вниз, в беспросветную глубину, где раздавят напором воды. Мозг вылетит из черепа, склизкий и бесформенный, как умирающая Юки-онна.

Черепаха подплыла вплотную, и Исо-онна подняла голову, испуганная нашим приближением. Она отстранилась от Нивена, с шеи брата потекли струйки крови, словно красный дым заструился от горящего здания. Океан стер алое пятно с губ ёкай, но не смог убрать ржавый оттенок со свисавших до подбородка клыков. Она не впилась в шею, как западные вампиры, а выхватила кусок плоти Нивена, перекусив артерию и сухожилия.

Брат доверился мне, а теперь истекал кровью среди океана, и за это я ненавидела себя больше, чем злополучную противницу.

Я оттолкнулась от Хиро и поплыла к цепочке часов Нивена. Пряди волос чудовища обвились вокруг моей шеи, но боль длилась всего мгновение, спустя секунду я схватила хронометр.

Облака крови остановили медленное движение. Змеевидные локоны перестали стягиваться вокруг моего горла. Нивен, Хиро и Исо-онна превратились в статуи, висящие в тошнотворно зеленом море.

Я посмотрела на лицо брата, неподвижное и белое, как у трупа. Что-то холодное закрутилось в животе.

Меня пронзила боль, как от удара ножом, внутренности, казалось, наполнились кипящей кровью, ребра затрещали от усилия удержать бьющееся сердце, а в горло заполз вкус смерти. Всякий раз, когда я раньше испытывала подобную ярость, мои кости наполнялись гневным неудержимым сиянием. Но в этот раз свечения не было вовсе, только кровь кричала под кожей, пытаясь разорвать вены.

Солнечный свет, льющийся с поверхности воды, потускнел. Без дневного тепла стало еще холоднее, глубины моря посерели, затем почернели. Укус смерти пронзил мои кости и выпрямил позвоночник в жесткую линию. Я сжала кулаки и принялась дергать часы Нивена, пока не порвала цепочку, а затем закусила серебро между зубами. Рот наполнился соленой водой и кровью. Я достала нож и одним взмахом обрезала закрутившиеся вокруг шеи волосы Исо-онна, по неосторожности поранив и себя.

Я не была спокойной и беспристрастной, как жнец. Не была искусной и точной, как шинигами. Я воплощала саму смерть, истекающую кровью и гневом, такую лютую, что могла бы разорвать небо в клочья, осушить океаны и расколоть вселенную надвое.

Как только волосы отвалились от моей шеи, я перерезала локоны, связывающие ёкай с Нивеном. Множество прядей плавало в воде, напоминая тысячу жадных пальцев. Мне был отвратителен их вид, металлическая текстура, поэтому я хватала волосы в кулак и резала, резала, резала, резала и резала и отстраненно думала: не то же ли самое чувствовала Айви, когда кромсала мою косу? Локоны струились спутанным черным облаком, и чем больше я резала, тем больше разрасталась моя ярость.

Волосы, голос, кровь. Одна из этих вещей была сущностью Исо-онна. Неважно, какая именно: я заберу все.

Я одернула длинные рукава кимоно, чтобы не коснуться ёкай голой кожей, и полоснула крупные артерии на ее бедрах, запястьях и шее. Исо-онна не истекала кровью, пока время было заморожено, но я резала ее кожу гладко и легко, как масло. Затем я прижала нож к шее чудовища и долго пилила вверх и вниз. Плоть отделялась, мягкие ткани трахеи поддавались лезвию все сильнее, сильнее и сильнее, пока я не дошла до позвоночника. Твари будет очень трудно кричать с порванными голосовыми связками, булькающими кровью. Почему бы не растерзать ее? Разодрать на куски, омыть море алым и заставить заплатить. Вскрыть грудную клетку, вырвать душу, нарезать на кусочки и скормить рыбам.

Такова цена крови моего брата.

Лезвие застряло в позвоночнике Исо-онна. Я не смогла его вытащить и ударила чудовище по лицу так, что ее хребет затрещал, будто хворост. Я ломала вампиршу, пока в ней не осталось ни одной целой косточки, нож дрожал в моей руке, а зубы болели – так сильно я сжимала часы.

Океан бурлил, а мое тело билось в конвульсиях. И только когда Исо-онна уже точно была мертва, меня накрыла теплая волна удовлетворения, по всему телу разлилось эйфорическое покалывание. Ведь я победила.

Я потянулась к Нивену. От моих рук остались лишь кости и ярко-красные вены. А что, если я разобью брата своим прикосновением, своим гневом? Той кошмарной частицей меня, из-за которой он оказался здесь?

Из горла вырвался жалкий звук, что-то среднее между рыданием и криком, остатки клокочущей ярости. Я прикусила часы… и они выскользнули из зубов.

Мир мгновенно окутался кровью.

Я ничего не видела за багровыми потоками, которые жалили глаза и лезли в рот, за клочьями черных волос. Океан наполнил вкус смерти, столь головокружительный, что я отплевывалась от воды и крови. Где Нивен? Где Исо-онна? Убила ли я ее?

Мою талию обняли чьи-то руки, я выхватила нож и порезала Хиро плечо, прежде чем поняла, кто это. Неконтролируемая дрожь все еще сотрясала меня. Дух-рыбак что-то прижал к моей руке. Я поняла, что это часы Нивена, но при всем желании мне не хватало сил заморозить время.

– Возьми его за руку, – бросил Хиро.

Отчего-то я отчетливо слышала голос в воде, как будто дух-рыбак выдыхал слова прямо в ухо. Течение унесло часть крови, и я увидела, что Хиро сжимает руку Нивена.

Я схватила брата за вторую руку и забила ногами. А сама непрестанно высматривала на дне ёкай, уверенная, что не завершила дело. Но когда кровь отступила, стало ясно: беспокоиться о чудище не стоит.

Исо-онна лежала на дне океана лицом вниз, между камней и водорослей. Ее неровно остриженные волосы развевало течение, тело окутывала адская красная дымка, до сих пор клубящаяся возле конечностей. Кровь, что долетала до нас, по вкусу была как дистиллированная смерть и жгла губы подобно цианиду.

Хиро четкими движениями забил ногами, всплывая. Мы вынырнули на поверхность, голова Нивена безвольно болталась на плече духа-рыбака.

– Отнеси его на сушу, – сказала я, с трудом удерживаясь над водой и выплевывая кровь, которая могла принадлежать брату, ёкай или мне самой. Хиро прижал Нивена и поплыл впереди меня к берегу. Пока я пробивалась сквозь бурные волны, дух-рыбак уже успел положить Нивена на песок.

Когда я сама выползла на берег, Хиро тряс брата, но тот не двигался. Рана на шее больше не сочилась, но мокрая кожа была страшно изуродована. Сколько крови мог потерять жнец? Я не знала, какое место в иерархии силы занимает Исо-онна, но определенно она сумела бы убить собирателя.

– Нивен! – Я обхватила лицо брата ладонями. – Нивен!

Затем приподняла его веко большим пальцем, но глаза брата закатились. Я прижалась лбом к его груди и представила себе другую вселенную, в которой Нивен решил сбежать со мной из Лондона, а я отказалась, потому что не желала подвергать его опасности. Но я сделала другой выбор, и мы попали в иную реальность.

Ярость испарилась, я ощущала себя опустошенной. Как вскрытая устрица, которую выскребли вилкой. Я сжимала рубашку Нивена, но плакать не могла, потому что внутри ничего не осталось. Печаль застряла в горле и мешала дышать. Хиро легонько погладил меня по спине, но его прикосновение казалось таким далеким.

– Прости. – Я уткнулась лицом в рубашку брата. – Прости меня, Нивен!

Он лежал, неподвижный и холодный. Я медленно села, все еще сжимая в кулаках его рубашку.

– Рэн, – позвал Хиро, продолжая гладить меня.

Я подняла взгляд, надеясь услышать про какое-то секретное японское зелье или, может, доброго ёкая, который исцелит брата.

Но дух-рыбак только притянул меня и обнял. Мои руки безвольно повисли, я уткнулась в его плечо, но всего этого было недостаточно, все это не имело значения.

Внезапно Нивен издал булькающий звук, повернулся на бок и выплюнул пенистую морскую воду. Я отцепилась от Хиро, почти оттолкнула его и опустилась на колени рядом с братом. Нивен дернулся и снова выплюнул розовую от крови воду. Открытые бледно-голубые глаза замерцали.

– Нивен! – воскликнула я, обхватывая его лицо.

Взгляд брата проследил за проплывающими облаками, а затем наконец опустился ко мне. Нивен моргнул несколько раз, глаза снова начали закрываться, но я влепила ему сильную пощечину.

– Ой, Рэн! – Он потянулся потрогать рану на шее, поморщился при виде крови на пальцах и снова посмотрел на меня.

Я обхватила брата и сжала так сильно, что тот застонал, но это не имело значения, ведь он жив, а значит, выздоровеет.

Дыхание сразу вернулось, и я с силой втянула соленый воздух. Каждый вдох выходил громким и захлебывающимся, будто я тонула на суше. Я вцепилась в Нивена, уткнулась лицом в его шею, чтобы чувствовать прохладное дыхание на своей коже. Он положил мне на спину руку, легкую, как опавший лист.

На языке вертелись тысячи слов, но я даже дышать толком не могла. Казалось, развалюсь на кусочки, кости вот-вот рассыплются, а внутренности разлетятся по камням.

– Все в порядке, – невнятно пробормотал Нивен. – Все хорошо, Рэн.

Но все было не в порядке. Ничего не будет в порядке до тех пор, пока я не выполню задание и не смогу найти новое место для нас с братом. Нам нужен дом в Ёми, дом, в котором будет много-много фонарей, чтобы прогнать темноту.

Я думала о смерти, прорывающейся сквозь кожу, и задавалась вопросом, действительно ли Нивен в безопасности рядом со мной. Но позволила себе обнять брата и на мгновение забыть обо всем. И о чудовищах в этом новом чужом мире, и о крови, пропитавшей нашу одежду, и о тьме, медленно, но верно растекающейся по небу.

Глава 15

На побережье опустилась ночь. Океан потемнел, словно отравленный пролитой кровью. Серые облака слились в свинцовую пелену, что закрывала луну и звезды.

Нивен едва держался на ногах. Я помогла ему добраться до пещеры, которую Хиро обнаружил среди скал. Пришлось почти тащить брата на себе. Я послала духа-рыбака за очками, и он безропотно отправился на побережье, где воды в считаные минуты вернули потерю на поверхность. Затем мы решили дать Нивену отдохнуть несколько часов и тем временем попытаться отстирать кровь с одежды, чтобы не вызвать подозрений в городе.

Хиро пошел собирать хворост, а я уложила брата в пещере. Он свернулся калачиком на мокром песке, щекой в землю. Очки наполовину сползли.

– Как ты их еще не разбил? – спросила я, снимая с него стекла и пряча их в карман. Затем потянула Нивена за руку, пытаясь заставить лечь головой мне на бедро. – Давай, поднимайся, а то заснешь и песка наешься.

– Да плевать, – отозвался Нивен. Но он был довольно слаб, поэтому мне удалось приподнять его и уложить голову себе на колени.

Брат пробормотал что-то нечленораздельное, но я не обратила внимания, пока он не повторил:

– Мои часы. – Нивен нащупал дыру в кармане. – Где они… Рэн?

– Ты и во сне собрался время замораживать?

Я достала хронометр и вручила хозяину. На поверхности серебра остались следы от зубов, и я взмолилась, чтобы он не обратил на них внимания. Нивен сразу, не глядя на вмятины, прижал часы к груди и свернулся клубочком. Мне еще предстояло отыскать собственный хронометр, но я подозревала, что больше никогда его не увижу. Может, Нивен сделает мне новый, если в Такаоке найдутся нужные материалы.

Я погладила волосы брата, хотя из-за соленой воды и крови они были довольно противными на ощупь, затем провела по шраму на его шее.

– Прекрати, – буркнул Нивен, отмахиваясь. – Щекотно.

Я снова стала гладить волосы брата, глядя, как он погружается в сон. Никогда его больше не отпущу. Нивен – моя привязка к реальности в тумане Ёми и ёкаев. Я боялась, что отвернусь – и он испарится. Даже засыпать не хотела, а вдруг проснусь, и окажется: спасение Нивена мне приснилось, а то и никакого брата вовсе нет. Наш спор казался таким дурацким по сравнению с мыслью о смерти Нивена. Мне пришлось бы нести тело обратно в Лондон, чтобы Анку смог забрать его душу. Сразу после возвращения меня заковали бы в кандалы и казнили. Но я все равно сделала бы это, просто не смогла бы оставить душу Нивена вечность плавать в эфире.

Брат дернулся во сне и прижался к моей ноге.

– Он же поправится? – спросил Хиро. Дух-рыбак вернулся в пещеру и бросил на пол охапку хвороста.

– Надеюсь.

Хиро достал из кармана коробок спичек, обнаружил, что тот промок, и, нахмурившись, отбросил в сторону. Он выбрал две относительно плоские палки и начал утомительное занятие – добывать огонь трением, как смертный. Жаль, что мы можем воспламенять только источники света, а не любой горючий материал, какой попадется под руку. Вскоре, быстрее, чем я ожидала, дерево задымилось, брызнули искры. Хиро взмахнул над крошечным пламенем, и огонь вспыхнул, едва не опалив ему нос.

– А ты как? – спросил дух-рыбак, вытирая руки о штаны.

Огонь расцветил черные глаза Хиро теплым янтарем, и мне вдруг захотелось рассказать ему все, признаться: «Кажется, смерть пожирает меня изнутри. Боюсь, однажды она вырвется наружу и все уничтожит».

– Отлично, – ответила я, опуская взгляд.

– Ты любишь брата.

– Если бы я по-настоящему его любила, то не притащила бы сюда, – нахмурилась я.

Мой тон не оставлял места для спора. Я не желала обсуждать, чего заслуживает Нивен.

– Ты говорил, у тебя есть сестры? – Хиро казался таким свободным, что трудно было представить кого-то столь близкого ему, как были близки мы с Нивеном.

Хиро долго смотрел в огонь, прежде чем кивнуть.

– Да, но они не шинигами, а дочери моих приемных родителей, простых людей, не родные мне по крови. Они давно уже умерли.

Каждое следующее слово он произносил все тише. Затем замолчал, откашлялся и протянул озябшие руки к огню.

– А ты можешь встретиться с ними в Ёми?

Пальцы Хиро дернулись, рот искривился мимолетной гримасой.

– Если хочешь найти кого-то в Ёми, надо спешить. Город дает приют всем мертвым, бесконечно расширяясь во тьме. К тому времени, когда я понял, как самостоятельно вернуться в Ёми, прошли века. Подозреваю, сестры поселились на окраине: в городе я так и не смог их отыскать.

– Века, – повторила я. – Сколько же тебе лет?

Хиро улыбнулся и покачал головой:

– Я очень старый.

– А выглядишь моим ровесником. Похоже, тебе не больше трехсот.

– Я польщен, – хмыкнул Хиро, – хорошо ухаживаю за кожей.

– Шестьсот?

Дух-рыбак рассмеялся, прикрыл рот рукой и взглянул на Нивена – не разбудил ли.

– Кое-что стоит оставить в тайне. Не хочу отпугнуть тебя своей древностью.

Он бросил на меня шутливый взгляд сквозь огонь, я залилась краской и отвернулась.

– А сколько живут шинигами? Если ты такой старый, то ваша жизнь явно длиннее, чем у жнецов.

– Как правило, очень долго, – пожал плечами Хиро.

– Ты вообще не собираешься отвечать?

– Не хочу отвечать расплывчато, но, если честно, не знаю.

– Не знаешь, сколько живут шинигами?

Хиро покачал головой.

– Шинигами живут пропорционально количеству жителей Японии. Когда население растет – рождается больше собирателей. Когда уменьшается – самые слабые из нас начинают умирать.

– А как вы умираете?

Он пару секунд разглядывал меня со странным выражением лица, но затем улыбнулся.

– О, кажется, ситуация изменилась. Теперь ты решаешь, как получше меня убить?

Я закатила глаза.

– Не то чтобы конкретно тебя.

– Сомневаюсь, что стоит выдавать все секреты. – Хиро изобразил, будто закрывает рот на замок.

– Будешь отвечать или нет?

– Ну если ты так настаиваешь. – Дух-рыбак прислонился к стене и скрестил ноги. – Нас можно убить по-разному. Например, ловко свернуть мне шею – и дело сделано. Или всадить стрелу в сердце. Изо всех сил приложить камнем по голове тоже сойдет.

Я помолчала, выискивая признаки того, что он шутит.

– Но кто же осмелится напасть на шинигами?

– Да кто угодно. Вонзишь мне нож в сердце, и я умру. – Хиро распростер руки, демонстрируя незащищенную грудь. – Давай, воспользуйся шансом.

Я проигнорировала его театральный жест.

– В Англии жнеца может убить только высшее существо.

Хиро хмыкнул и кивнул, уронив руки.

– Значит, по сути все точно так же.

– Как это точно так же? Тебя может убить кто угодно.

Хиро покачал головой.

– Попытаться может кто угодно, а преуспеет только высшее существо.

– Но… – У меня кружилась голова. – Тогда получается, что ёкаев убить сложнее, чем шинигами. Разве мы не превосходим всех остальных созданий?

Хиро рассмеялся.

– Только Махо не разболтай, что я сейчас скажу. Ёкаи – существа приземленные. Сильные, но не очень умные. Так и надо, чтобы их было сложно убить, а то бы люди давно избавились от всех чудовищ. Шинигами тысячи, а Исо-онна – одна. Была одна, пока ты не появилась.

Хиро усмехнулся, словно я могла гордиться тем, что уничтожила редкую ёкай. Возможно, так оно и было, но сейчас, когда Нивен в полубессознательном состоянии лежал у меня на коленях, я испытывала лишь стыд.

– Твои глаза поменялись, – сказал дух-рыбак, наклонившись ближе.

Я отвернулась. Мне страшно хотелось подтянуть колени к подбородку для тепла. Но тогда Хиро решит, что я съежилась от страха под его взглядом.

– Рэн, – произнес дух-рыбак бережно и мягко, явно собираясь затронуть нелегкую тему. – Там, в море, вода почернела. И глаза у тебя почернели, не только радужки, но даже белки. И вены на твоих руках… – Он взял меня за кисть и провел пальцем по голубым дорожкам. – Что происходит?

Я повесила голову, радуясь, что волосы упали и скрыли лицо. В висках стучали слова Кромвеля, услышанные в последний день, проведенный в Лондоне. Казалось, это произошло вечность назад.

Смерть найдет ее.

С момента отъезда смерть наступала мне на пятки, протягивала ко мне скрюченные пальцы. Я не хотела думать о том, что это означало. А забыть об увядших цветах и мертвых листьях было достаточно легко. Но какое бы проклятье ни наложили на меня жнецы, оно заразило меня всю. Возможно, Хиро, который жил куда дольше, знал множество людей и ёкаев, мог подсказать что-то.

– Думаю, меня преследует смерть, – прошептала я.

– Смерть преследует всех.

– Но не так, – покачала я головой. – Перед побегом из Лондона Высшие жнецы что-то со мной сделали. Точно не знаю, что именно.

Наверное, это звучало странно, как бред безумца на смертном одре. Хиро с невозмутимым выражением лица ждал продолжения.

– Внутри меня таится что-то страшное, – выговорила я, пытаясь сдержать дрожь в руках. Кожа оставалась обычной, вены просвечивали голубыми дорожками, будто я пересказывала дурной сон. – Кажется, смерть отравляет меня.

«Ты гниешь изнутри», – так сказала Исо-онна.

Я всегда была грубой, эгоистичной и циничной, а теперь еще и разлагалась. Я – гнилой труп, выпускающий газы и привлекающий личинок. Вокруг меня все тлеет и разрушается. Я чувствовала, что наполняюсь тьмой, как колодец после нескольких недель дождя, и мрак переливается через край. Но самым ужасным было не то, что сделали со мной Высшие жнецы. Вопреки всему я не хотела, чтобы это прекратилось.

Наверное, таков побочный эффект проклятия. Ну или, может, оно нашло внутри меня темный изломанный участок, уцепилось и пустило корни. Но как же я наслаждалась ощущением того, что наконец-то дроблю кости, словно печенье, в то время как всю жизнь кости ломались именно у меня. Разве не славно – стать сильнее, поставить обидчика на колени и запугать, а не самой дрожать от страха? Делало ли это меня чудовищем… и какая разница, если делало?

– Рэн, – окликнул Хиро.

Я осмелилась поднять глаза. Он смотрел на меня, как на самое яркое созвездие в ясном небе. Чем я заслужила подобный взгляд?

– Что бы с тобой ни случилось, подумай, разве это так ужасно? Ведь благодаря проклятию ты разорвала Исо-онна на клочки.

– Может быть, – поспешно кивнула я. Мне слишком хотелось, чтобы Хиро оказался прав. Чтобы он разрешил быть такой, как я есть, и не стыдиться.

– Но в конце концов оно меня убьет. Проникнет в кровь и остановит сердце. Зачем это нужно Высшим жнецам? Наверное, чтобы меня погубить.

Глаза Хиро потемнели.

– Я этого не позволю.

– А как ты этому помешаешь? Высшие жнецы, они…

– У жнецов нет монополии на смерть. – Хиро взглянул на меня с горечью. – Смерть – это тебе не дрессированный песик. Можно натравить ее на кого-то, но все равно она сделает лишь то, что пожелает.

– Хиро…

– Я не дам проклятию навредить тебе. Ты много для меня значишь.

В горле пересохло. «Ты много значишь…» Раньше никто, кроме Нивена, за меня не волновался. Для семьи я была позорной меткой, для сверстников – игрушкой. А Хиро, которого я знала меньше недели, отчего-то решил, что я много для него значу. Это было очень странно.

– Почему? – спросила я. – Ты же видел кровь в воде. Знаешь, что я натворила.

– Согласен, проклятие и твоя нарастающая сила представляют опасную комбинацию. Но вместе с тем дают тебе огромную власть.

– И жуткую. – Я опустила глаза на Нивена.

Хиро покачал головой.

– У каждого внутри прячется что-то жуткое, даже если он скрывает это. А ты признаешься честно.

– Но ты и Нивен не такие.

– Уверена? – Голос Хиро звучал хрипло.

Он склонился над тлеющим костром, от которого уже остались одни угли. Я не могла пошевелиться, чтобы не разбудить брата, поэтому сидела неподвижно и смотрела, как дух-рыбак придвинулся ближе. Тусклую пещеру освещало только отражение умирающего огня в глазах Хиро. Я не осмеливалась дышать, боясь, что момент разрушится.

Хиро заправил прядь мокрых волос мне за ухо. Его пальцы, горячие, как угли, легко коснулись моей щеки и остановились, удерживая меня в полной неподвижности. Мое сердце забилось так быстро, что я подумала: только благодаря прикосновению Хиро я цела, убери он руку – разлечусь на тысячу кусочков.

На ум пришли стихи Теннисона, где говорилось, что любовь и смерть должны быть врагами, как свет и тьма. Но Теннисон не знал ни жнецов, ни шинигами, ни взгляда Хиро – такого, словно для него я составляла целую вселенную, – ни тьмы в его глазах, почему-то голодной, готовой поглотить. А может, я и хотела быть поглощенной.

– Рэн, – произнес Хиро благоговейным шепотом, наклоняясь ближе. Не Рейн или Рэн-из-Лондона, а имя, написанное на моем позвоночнике, единственное, в чем я была уверена.

Нивен пошевелился. Хиро безмолвно отпрянул, да так стремительно, что я на мгновение подумала: вдруг мне привиделось, но из-за кострища доносился учащенный стук его сердца. Брат перевернулся и снова замер. Хиро взмахом руки раздул огонь, встал и потянулся.

– Интересный вышел разговор, – начал он, не глядя мне в глаза, – но надо смыть кровь с одежды, чтобы высохла до утра.

Я посмотрела на Нивена, который посапывал, прижавшись к моему бедру.

– Я…

– Пойду первым, – сказал дух-рыбак и двинулся к выходу из пещеры. – Присматривай за братом, я скоро вернусь.

И скрылся в темноте.

Я прислонилась к стене, ошеломленная стремительным уходом Хиро, и снова начала гладить волосы Нивена. На шее брата образовалось больше рубцовой ткани. Это был хороший знак. Я представила, как тело восстанавливает потерянную кровь и медленно гонит ее по венам.

Тем временем Хиро вошел в воду за камнями и начал развязывать пояс кимоно. Я залилась краской. Надо было отвернуться, но я замерла, глядя, как он снимает одежду и бросает на берег.

Это было неправильно, неприлично и невежливо. Стоило отвести взгляд прямо сейчас, но почему-то я не двигалась и, покрываясь мурашками, смотрела, как Хиро раздевается.

Кожа на его шее и плечах светилась еще сильнее, чем обычно, подчеркивая мышцы вокруг лопаток. Имя было вытатуировано вдоль позвоночника в кандзи, как и у меня. Резкие черные штрихи ярко выделялись на фоне бледной кожи. Иероглифы…

…не гласили «Хиро».

Моя рука в волосах Нивена застыла. Я наклонилась, стараясь получше разглядеть духа-рыбака из-за камней.

Еще в Лондоне, изучая японский, я выяснила, что есть разные способы написания имен, но символы на спине духа-рыбака казались мне чужими. По крайней мере, я их не узнавала. И успела взглянуть лишь мельком, прежде чем Хиро скрылся за камнем. Хотелось бы мне подобраться ближе, но у меня на ноге спал Нивен.

У жнецов потрясающий слух, а вот зрение оставляет желать лучшего, взять хотя бы близорукость брата. Даже при самых благоприятных обстоятельствах я не очень хорошо читала по-японски. Хиро же стоял далеко, был плохо освещен и к тому же постоянно двигался, мешая рассмотреть его.

Я услышала всплеск, когда дух-рыбак вошел в океан, и поняла, что шанс упущен.

Я подняла взгляд к своду пещеры. Чем больше пыталась вспомнить увиденное, тем сильнее сомневалась. Единственное, что точно запечатлелось в памяти, – это шок, который я ощутила, когда увидела татуировку, а та оказалась неправильной.

Вполне возможно, я ошиблась. Мой японский оставлял желать лучшего, особенно способность разбирать кандзи. А может, Хиро – это сокращенный вариант имени. В любом случае, я ничего не могла спросить, не выдав, что подглядывала, как он раздевается. Если я ошиблась или, например, Хиро – просто прозвище, он до конца жизни станет меня дразнить.

А если не ошиблась, если Хиро – никакой не Хиро? Что могло заставить духа рассказать, как можно его убить, но не назвать своего настоящего имени? Какой силой может обладать имя?

– Что же это все значит, а, братец? – прошептала я.

Ответом было ровное спокойное дыхание. Я закрыла глаза, слушая его, шепот морской воды, разбивающейся о черные камни, и шаги возвращающегося шинигами, который называл себя Хиро.

Глава 16

Наконец осталась только Тамамо-но Маэ.

Хиро купил билеты на поезд до Яхико. По словам его приятелей, именно там сейчас обитала Тамамо-но Маэ. Он добавил, что ёкай – кицунэ, лиса-оборотень, но всякий раз, когда я просила его присесть и помочь мне прочитать историю в книге Хакутаку, мой приятель менял тему.

Нивен крепко спал, привалившись к окну, а я развернула свиток и злобно уставилась на иероглифы, будто мое раздражение могло помочь с переводом.

– Дыру в бумаге прожжешь, – поддел Хиро, наблюдая, как я в десятый раз перечитываю одну и ту же строчку.

– Не понимаю, что ты пытаешься скрыть!

Я рявкнула куда суровее, чем собиралась. Но речь шла не только о Тамамо-но Маэ. Я все вспоминала кандзи на спине духа-рыбака. Несправедливо, что от одного теплого взгляда Хиро мне захотелось разрыдаться, ведь он столько от меня скрывал.

Его улыбка увяла. Он встал, подсел ко мне и начал разглаживать бумагу.

– Извини, – сказал Хиро, склонившись вплотную, – я не хотел тебя злить.

Я отвернулась. Лицо Хиро было отчаянно серьезным. Раньше никто передо мной не извинялся. Единственным человеком, который мог так поступить, был Нивен, а он никогда не делал ничего плохого.

– Помоги прочесть, – проворчала я, глядя в иероглифы и не реагируя на извинения.

– Конечно, – закивал Хиро. – Как пожелаешь, Рэн.

Он разгладил свиток и начал читать историю Тамамо-но Маэ:

– Прохладным осенним утром поезд прибыл в горы и остановился у деревни Яхико. Из вагона вышел человек, преследуемый длиннющей тенью, мрачный, как сам Ёми. Его черные глаза горели ярче углей. Это был самый красивый мужчина, которого когда-либо видели жители Яхико и всей Японии. Звали его Хиро.

Я бросила на своего помощника пристальный взгляд.

– В истории говорится другое.

– Другое, – ухмыльнулся Хиро, – но я же рассказываю чистую правду.

– Ты пытаешься отвлечь меня.

– Не веришь, что это правда? Я ранен в самое сердце.

– Ты увиливаешь.

– И как, сработало?

Я вздохнула и снова уставилась в свиток.

– Эту строчку я могу разобрать. Тут говорится: «Попутчица избила Хиро до смерти за высокомерие и пустую трату времени. Конец».

Мой приятель согласно покивал.

– Вполне возможно, герой заслужил подобный финал.

– Если бы герой не вел себя так нахально и просто рассказал, что происходит, он мог бы остаться в живых.

– Наверное, – мой собеседник пожал плечами. – Жаль, история не знает сослагательного наклонения.

– Хиро, – нахмурилась я, – ну почему ты не рассказываешь о Тамамо-но Маэ? Насчет других ёкай ты не скрытничал.

– Потому что кицунэ не такая, – ответил Хиро, опустив взгляд на текст, который никак мне не давался. – Другие ёкаи неизменны, а Тамамо-но Маэ меняется. В книге Хакутаку много полезного, но она очень старая, а Тамамо-но Маэ, которую мы найдем, совсем новая. – Дух-рыбак посмотрел на меня, будто оценивая реакцию, и снова вперился в стол. – Ходят слухи о том, какая она сейчас, но я хочу подтвердить их у шинигами в Яхико, прежде чем пересказывать. То, что я слышал… приятного в том мало.

– А мне неприятно входить в логово опасной ёкай без подготовки.

Хиро покачал головой.

– Тебе не нужно штурмовать деревню с ножами наперевес. Кицунэ не нападет, пока мы не встанем у нее на пути. Будет у тебя время все спланировать, Рэн, обещаю.

Что-то в моем выражении лица, должно быть, огорчило моего собеседника, он накрыл мою руку ладонью и перегнулся через стол.

– Я обещаю, – повторил Хиро. – Когда мы впервые встретились в Ёми, я поклялся, что не поведу вас по ложному пути, и не забыл об этом. Никому не позволю тебе навредить.

Глаза Хиро странно потемнели, а в словах слышалась горечь, как будто мысль о том, что мне плохо, злила его. Он сильно, почти до боли сжал мою руку.

– Прошу, поверь.

Я сглотнула и снова посмотрела на лже-Хиро. Он скрывал слишком много, но в то же время неоднократно спасал меня и брата, поэтому ему можно было капельку доверять. Пожалуй, настоящее имя не так уж важно, если сердце открытое. В конце концов, у меня тоже несколько имен.

– Ладно, но сегодня вечером расскажешь все.

– Расскажу, да только ты сразу пожалеешь, – кивнул Хиро, откидываясь на спинку и скрещивая руки на груди.

Яхико оказалась небольшой деревней, приютившейся у подножия горы. Вокруг раскинулись плодородные равнины, защищенные от Восточного моря гладкими зелено-белыми склонами. По пути от железнодорожной станции до деревни мы пересекли бесконечное количество полей риса и эдамамэ. Солнце клонилось к горизонту.

Стоило мне ступить на поле, как колоски стали сереть за каждым моим шагом. Видимо, обувь уже не могла защитить от смерти, которая сочилась сквозь кожу. Поддавшись уговорам Хиро, я разрешила ему взвалить меня на спину и понести через поля. Терпеть не могу ощущать себя беспомощной, но лучше так, чем уничтожать урожай и объявлять о своем прибытии шлейфом смерти. Хиро нес меня легко, будто я совсем ничего не весила, его руки были теплыми и нежными. Я считала удары его сердца. Так странно хоть недолго ощущать себя нормальным человеком, который обнимает другого, потому что хочет, а не чтобы обогнать смерть.

Нивен наконец-то мог идти без посторонней помощи, хотя иногда пошатывался, как в полусне. Рана на его шее зарубцевалась до ровного белого цвета, с каждым часом все больше сливаясь с кожей. Я внимательно следила за братом, отчасти на случай, если он упадет, а отчасти потому, что у нас на двоих теперь были только одни часы.

К утру мы обшарили все скалы в поисках моего хронометра, но тот слишком глубоко провалился в расщелину, а мы не могли сдвинуть тяжелые камни. Судя по тому, как быстро усугублялось мое проклятие, у нас не было времени выковать новое орудие. В сельской местности Японии куда сложнее, чем в Лондоне, достать чистое серебро и золото. Поиск материалов и проверка их качества стали бы четвертым трудновыполнимым заданием. Лучше нам с Нивеном просто делиться, ведь осталось победить только одну ёкай. А новые часы сделаем после того, как все решим с Идзанами.

– Это священное место, – сказал Хиро, когда мы подошли к деревне. Горы становились все выше и выше по мере нашего приближения. – Здесь жил правнук Аматэрасу.

– Аматэрасу? – переспросил Нивен, спотыкаясь.

– Богини солнца и вселенной, – пояснила я. – Одной из дочерей Идзанами.

– У Идзанами есть дети? – изумился Нивен.

Я ждала объяснений Хиро, ведь он, вероятно, мог лучше ответить на вопросы брата. Но дух-рыбак смотрел на далекую деревню, словно не замечая нас. Какие бы ужасы ни готовила Тамамо-но Маэ, Хиро они, несомненно, тревожили.

– Больше нет, – ответила я. – После того как богиня испортила собственную свадьбу, она родила двоих детей без костей, а затем еще восемь, которые превратились в Японские острова. У Идзанами также было несколько детей, что превратились в острова помельче. А последний ребенок убил богиню во время родов. Когда Идзанаги спустился в Ёми за женой, то омыл свое лицо, отчего родились Аматэрасу, а ещё боги моря и луны.

Хиро согласно мурлыкнул, не отрывая взгляда от деревни. Мне снова захотелось, чтобы он просто рассказал о Тамамо-но Маэ, а не давал разгуляться моему воображению.

По мере того как мы спускались в горную тень, воздух становился прохладнее. Деревня впереди казалась тайной, скрытой от моря за великой стеной горы Яхико. Она одиноко торчала среди рисовых полей, простирающихся до горизонта.

Мы миновали огромные ворота тории и вошли в деревню. Хиро остановился и опустил меня на грунтовую дорогу.

Попасть в Яхико было все равно что соскользнуть в свою собственную историю, будто я всю жизнь стремилась оказаться именно здесь и сейчас. Как только мы прошли через ворота, небо стало бесконечно белым, казалось, небесное божество решило лично посмотреть на нас. Я не верила ни в каких богов, которых не видела собственными глазами, но не могла отрицать, что в этой деревне ощущалось нечто священное.

Дома в Яхико теснились, но не так хаотично, как в Ёми, скорее, уютно жались друг к другу, будто верные друзья. Весной деревья, должно быть, выглядели пышными и зелеными, но поздней осенью оставались только темные ветви и голые стволы, а под ногами хрустели последние бурые листья. Смерть тянула меня к лесу за деревней, а значит, где-то там было кладбище.

– Я собираюсь поискать в селении старшего шинигами, – сказал Хиро, – надо у него разузнать побольше.

– Отлично. – Я замахала Нивену, который уже присел погладить бродячую кошку.

Хиро покачал головой и поднял руку, останавливая меня.

– Пожалуйста, пойми меня правильно, сельские шинигами более традиционны. Они не очень доверяют любопытным чужестранцам.

Я нахмурилась, когда поняла, что имел в виду Хиро. Как долго меня будут клеймить чужеземкой в родной стране? Я посмотрела на другую сторону улицы, где стоял на коленях Нивен. Серебряная часовая цепочка свисала из его кармана, точно кандалы, связывающие нас с Лондоном. Потеря моего собственного хронометра уже не жгла так сильно.

Хиро вздохнул, положив тяжелую, почти свинцовую ладонь на мою руку.

– У меня нет подобных предрассудков, но здешний шинигами не захочет разговаривать с тобой, Рэн.

Я напряглась. Возможно, почувствовав мое возмущение, мой приятель благоразумно опустил руку.

– Дело не в тебе. Он и меня не рад будет видеть. Лучше не расстраивать его лишний раз.

Я вспомнила, как «любезно» отнесся к Хиро последний шинигами, которого мы встретили в гостинице в Ёми.

– Думаешь, с тобой он станет говорить?

Хиро пожал плечами, отводя взгляд в сторону.

– Мы здесь по заданию богини, поэтому, по крайней мере, выслушать должен.

– Это я здесь по заданию богини.

– Рэн, тебе он даже дверь не откроет. Уж извини.

Свет вспыхнул в кончиках моих пальцев, но я сжала кулаки и сдержала его. Хиро не хотел меня расстраивать. Он просто говорил правду. Возможно, после признания Идзанами другие шинигами будут вынуждены следовать ее воле и относиться ко мне с уважением.

– Как закончишь, отыщи нас, – сказала я, стиснув зубы.

Хиро с облегчением выдохнул: видимо, готовился к спору.

– Деревня маленькая. Не потеряетесь.

– Еще бы, чужестранке тут сложно затеряться среди местных.

Хиро покачал головой.

– Просто меня к тебе тянет, – ответил он, лукаво улыбаясь. Я не успела смутиться, потому что Хиро тут же развернулся и пошел прочь.

– Он нас бросил? – подошел ко мне Нивен.

– Ненадолго, – ответила я, глядя вслед Хиро. – У тебя хватит сил погулять?

– Вполне.

Я взяла Нивена за руку и потащила в лес. Мне не нравилось торчать на узкой сельской улочке, пусть даже пустынной. Да и смерть влекла к деревьям.

Поздняя осень окрасила лес в оттенки высушенного янтаря, деревья стройными линиями вытянулись от земли к белому небу. Когда мы пробирались сквозь заросли, треск мертвых листьев под ногами напоминал звук костра. Наконец мы вышли на небольшую протоптанную тропинку.

Под шепот леса мы поднялись по величественным каменным ступеням. Те вели в вымощенный галькой двор, залитый солнечным светом. Посредине возвышалось большое святилище, сложенное из обожженного черного дерева. Покатая крыша была украшена золотом. По усыпанному гравием двору бродила пожилая пара. У нас на глазах семья из трех человек сняла обувь и вошла в святилище.

– Тут прекрасно, – сказал Нивен, направляясь к храму.

Английская речь брата заставила пожилую пару повернуть головы в нашу сторону. На миг я пожалела, что сейчас не беседую с Хиро по-японски, чтобы не привлекать к себе внимания. Я выпустила руку Нивена. Он, казалось, ничего не заметил, поглощенный окружающей красотой.

– Идем отсюда, – позвала я, настороженная пристальными взглядами стариков.

– Ну дай посмотреть…

– Позже.

Я потянула Нивена за храм к строениям поменьше. В отличие от величественного главного святилища, эти прятались в тихой тени леса среди остатков листвы. Они образовывали призрачную деревушку из крошечных домиков, соединенных мощеной дорожкой, которую охраняли поросшие мхом каменные львы. Может, дело было в отсутствии людей, тишине или святости всего места, но ощущение спокойствия разлилось по моей крови, как прохладная вода.

– Немного похоже на склепы Хайгейта, – заметил Нивен.

Очередное напоминание о моих кандалах.

– Совсем не похоже, – буркнула я.

– Ну не знаю. В целом есть что-то общее, – сказал Нивен, медленно шагая по тропинке.

Его глаза стали бледно-фиолетовыми от тоски. Вероятно, он представлял себе осенний Лондон и ужасно скучал. Хорошая сестра должна была посочувствовать, но вместо этого я разозлилась, что брат видит Японию только через призму «не Лондона».

– Совсем не похоже, – повторила я. Но Нивен расслышал уныние в моем голосе и повернулся.

– Я обидел тебя? – кисло сказал он, как в тот раз, когда накинулся на меня на побережье Такаоки.

Видимо, пережитая смерть не смягчила горечь.

– И слышать не хочу о Лондоне, – бросила я. – Мы никогда туда не вернемся, поэтому и сравнивать нечего.

– Просто сотрем его из памяти? – Глаза Нивена потемнели, голос задрожал.

– Со своей памятью можешь делать что угодно, но при мне Лондон не упоминай.

Нивен нахмурился и принялся пинать камни.

– Неужели наше происхождение так тебе противно?

– Все не так просто.

– С тобой никогда не бывает просто.

Я закрыла глаза, сознательно подавляя внезапный прилив тьмы, подползающей к горлу. Деревенский храм был не лучшим местом, чтобы кричать по-английски, если я надеялась слиться с толпой.

– Нивен, просто не нужно постоянно напоминать мне, что…

– Мы – жнецы, – нахмурился он. – Поверь, я заметил.

Я знала: брат просто сообщает факт, но раньше слово «жнец» никогда не вызывало неприятных эмоций. В Лондоне меня никто не считал собирательницей, а в Японии этот титул преследовал меня точно проклятие. Лучше бы звали полукровкой или шлюхой. Неужели Нивен не понимает, что кровь на моих руках была пролита ради будущего? Что я все готова отдать за это? Брат через себя переступал, лишь бы стать идеальным сыном-жнецом, которого хотел Эмброуз, так как же он смеет осуждать меня за попытку заслужить звание шинигами, за то, что хочу предстать перед матерью сильной и цельной?

– Разве? – спросила я. – Думаешь, мы и вправду жнецы?

– Ну конечно, – нахмурился Нивен.

– Ты – безусловно. Но почему я удостоилась этого звания только теперь, когда покинула Лондон?

– Рэн, не дури. Наш отец – жнец.

– У меня нет отца, и ты это отлично знаешь.

– Ну я-то хоть тебе брат или нет? – в отчаянии вскинул руки Нивен. – Если ты порвала все связи с Лондоном, то кто тогда я?

– Дело не в тебе! – рявкнула я.

Ветер поднял в воздух вихрь опавших листьев, небо потемнело. Как мог Нивен, мой единственный спутник на протяжении последнего столетия, до такой степени не понимать меня и даже не пытаться?

Жухлые листья под ногами рассыпались в черную пыль, возле меня образовался круг смерти. Конечно же, Лондон последовал за мной и в это священное место. Как бы далеко я ни убегала, он всегда меня находил.

Позади заплескалась вода.

Мы с Нивеном обернулись: пожилая женщина омывала в фонтане рот. За все годы сбора душ я никогда не встречала такого древнего человека. Ее кожа была похожа на скомканную мокрую бумагу: полупрозрачная, серая, испещренная синюшно-фиолетовыми старческими пятнами. Всклокоченные белые волосы свисали на спину, каждая прядь казалась тонкой паутиной, скрученной в спутанную массу. Сквозь рыхлую увядшую кожу шеи торчали сухожилия. Как эта старуха вообще поднялась по ступеням к святилищу? И как подошла, что ни Нивен, ни я не заметили? Казалось, женщина просто материализовалась у фонтана.

– Иди сюда, – позвала она.

Ее голос звучал неровно, резко, как шорох гравия под ногами. Я напряглась и посмотрела на Нивена, тот ответил испуганным взглядом.

Маленькая девочка подошла к фонтану и взяла старуху за руку. Я выдохнула. Женщина обращалась не к нам.

Она вымыла руки и рот ребенка, брызги воды мочили одежду, отчего малышка хныкала и извивалась. Старуха схватила девочку за запястье и повернулась к нам лицом. Ее мутные глаза впились в мои с поразительной точностью, учитывая расстояние между нами.

– И почему они пустили таких, как вы, на эту священную землю? – заявила женщина.

Я не нашла сил обидеться, слишком захваченная странным ощущением, поселившимся во дворе. Смерть начала дергать во все стороны, как будто крошечные крючки впились в меня и слегка потянули, отделяя кожу от плоти. В ушах раздались далекие щелчки, мир расплылся. Нивен застыл рядом.

– Ты еще и дура? – продолжила женщина. – Пришла в это священное место, а сама двух слов связать не можешь на нашем языке.

– Бабушка! – Девочка нетерпеливо теребила старуху за рукав. Та отдернула руку, малышка споткнулась и схватилась за бабкин подол для равновесия.

– Мы просто проходили мимо, – ответила я, не в силах злиться.

Слишком уж меня занимало выяснение обстоятельства, почему мир со всех сторон рушится. Старуха не излучала смерть, как жнец или шинигами, и не казалась умирающей, несмотря на свой возраст. Однако смерть выползала из грязи под ее ногами и затемняла цвет неба.

Не обращая внимания на то, что я говорила по-японски, старуха продолжала насмехаться.

– Этим богам нет дела до таких, как ты. Убирайся и топчи какую-нибудь другую деревню.

Она шагнула вперед, будто хотела пройти мимо нас, но в это время Нивен двинулся навстречу, встав между мной и старой женщиной. Он скрестил руки и замер на ее пути. Глаза его сияли, как фиолетовый кварц, а в правой ладони были крепко зажаты часы. Он не мог понять большую часть разговора, но определенно заметил притяжение смерти.

Они оба застыли в странном противостоянии: дряхлая старуха и тощий близорукий подросток, глядя так, словно собирались вцепиться друг другу в глотки. Энергия смерти начала срывать с деревьев последние листья, превращая стройные тени стволов в лужи тьмы вокруг наших ног. Что за существо могло так сильно повлиять на мир?

По лестнице застучали торопливые шаги, и мы все обернулись. Хиро появился на последней ступеньке и оперся на стоящий рядом каменный фонарь. Наш приятель оглядел меня с Нивеном, затем посмотрел на старуху и ее внучку. Внезапно он издал резкий вздох и крепко схватился за опору.

– Идите сюда, – сказал Хиро едва слышным шепотом, – сейчас же.

Я бросила последний взгляд на старуху и медленно пошла прочь. Нивен, казалось, с еще большей неохотой покидал свое место, я уже буквально оттаскивала брата, но он все оглядывался через плечо, как будто старуха могла перепрыгнуть двор и напасть на нас сзади.

Хиро подождал, пока мы доберемся до лестницы, затем развернулся и поспешил вниз, махнув нам рукой.

– Оставил вас на двадцать минут, а вы уже умудрились ее отыскать! – воскликнул он.

– Это была она? – Я оглянулась через плечо, однако старуха уже исчезла среди деревьев. – Так почему же мы дали ей уйти?

– Она не ушла, – возразил Хиро. – Она не бежит и не прячется, в этой крошечной деревне отыскать ее – дело пары минут. Но вам надо много о чем узнать. Главный шинигами подтвердил мои подозрения.

– Которые?

– Что она и вправду Тамамо-но Маэ, – до странного разочарованно протянул Хиро.

– Вот почему небо свернулось, как молоко, от витающей вокруг нее смерти, – догадался Нивен.

– И почему она была так мила, – добавила я, хмурясь.

Нивен оглянулся и зашагал быстрее.

– Что она тебе наговорила?

– Ничего нового. Скажем так, теперь я покончу с ней без всяких колебаний.

Хиро притормозил, бросив на меня странный взгляд через плечо.

– Кицунэ оскорбила тебя?

– Не она первая. – Я пренебрежительно махнула рукой. – Может, теперь наконец скажешь, как ее убить?

Хиро остановился, глядя куда-то между мной и Нивеном, как будто мы все трое говорили на разных языках.

– Ты как-то слишком спокойно об этом рассуждаешь.

– Но ты же не сказал, чего бояться! – Я в отчаянии вскинула руки. – Ей уже лет тридцать как пора на покой, а не души собирать! Честно говоря, удивительно, что она не рассыпалась пылью, когда ветер сменился. И чем же, скажи на милость, эта ёкай так ужасна?

В глазах Хиро промелькнуло понимание, он горестно скривился.

– Рэн, Тамамо-но Маэ – не старуха. Она – маленькая девочка.

Глава 17

Легенда о Тамамо-но Маэ гласит следующее.

Задолго до того, как люди начали считать годы, в Китае, в лесу, где высокие деревья закрывали солнечный свет, родилась кицунэ. Она выползла из темноты чащи, встретила мир во всем его сиянии и великолепии и возжелала поглотить его.

Кицунэ выросла прекраснее ясного лунного света, умела говорить на всех языках мира и пересказывать все книги королевской библиотеки. Своей красотой и сладкими речами она могла заставить мужчин делать, что пожелает.

Сначала лиса назвалась Да Цзи и заманила в ловушку императора Чжоу. Кицунэ прошептала что-то ему на ухо, и глаза повелителя потемнели и запали, как лунные кратеры. Он пообещал ей царство и всех жителей, чтобы доказать свою любовь, и кицунэ стала его женой и китайской повелительницей тьмы.

Подданных Да Цзи сделала своими игрушками. Она отрезала селянам ноги, чтобы понять, почему они такие крепкие. Вскрывала животы беременным женщинам, чтобы увидеть, как выглядит еще не родившийся ребенок. Наложница царя осмелилась протестовать, и тогда Да Цзи разрубила ее на тысячу кусков и скормила плоть крестьянам. Когда народ возненавидел императора и династия Шан рухнула от жестокости кицунэ, та исчезла.

Лиса-оборотень бежала в Индию и назвалась госпожа Кайо. Она прошептала что-то на ухо царю Калмашападе, и в глазах того появилась дикая тьма, а зубы вытянулись, как у волка. Он стал приглашать детей в свой дворец и запирать их в темных комнатах. Госпожа Кайо держала малышей, пока ее царь рвал детскую плоть голыми руками и острыми зубами. Калмашапада грыз их внутренности и обгладывал мясо с ребер, глотал глазные яблоки, как виноград, и пил горячую кровь, словно вино. Когда детей больше не стало, а царь подавился их костями, госпожа Кайо заскучала и снова исчезла.

Наконец, кицунэ попала в Японию, на этот раз в образе младенца. Человеческая пара вырастила ее под именем Микудзумэ, она стала прекраснее лавандовых полей и мудрее всех придворных ученых. Лиса-оборотень пришла во двор императора Тоба в Насуно и цитировала выгравированные на раковинах стихи-предсказания. Речи ее были столь чарующи, что повелитель умолял Микудзумэ подойти поближе. Она прошептала императору на ухо ласковые слова, и серый туман заволок его светлые очи. Он сделал кицунэ своей женой и дал ей имя Тамамо-но Маэ: госпожа Вольфия, по прозвищу изящной травы, которая растет в озерах.

И тогда дети Насуно стали исчезать. По ночам они, несмотря на запертые окна и двери, пропадали из кроваток так внезапно и бесшумно, что казалось, будто их вообще никогда не было.

Император заболел, ослаб и не мог произнести ни слова. Его лицо побледнело, но глаза кричали, и крик этот никто не слышал. С каждым днем повелитель становился все слабее, и еженощно исчезали дети Насуно. Двор готовился к неизбежному дню, когда Тамамо-но Маэ после смерти мужа, оставшегося без наследника, станет королевой-регентшей.

Однажды туманной ночью придворный священнослужитель увидел, как Тамамо-но Маэ подпрыгнула, превратилась в девятихвостую лису и убежала в лес. Священнослужитель вознес молитву богам о наставлении, и вердикт высших сил был единогласным:

«Тамамо-но Маэ должна умереть, или вся Япония погибнет».

Императорская армия охотилась за кицунэ несколько месяцев, но та была слишком быстрой, умной и ловкой.

Однако через четыре месяца и четыре дня самые сильные воины императора настигли на поляне оборотня, освещенного бледным светом луны. Пока кицунэ спала, один солдат пустил стрелы ей в живот и шею, а другой отрубил голову клинком. Лиса не сопротивлялась, истекая темной кровью на влажной земле.

А в Насуно император Тоба очнулся от смертного сна. Правитель ничего не помнил ни о Тамамо-но Маэ, ни о своей странной болезни, но после этого серый туман никогда не покидал его глаз.

Пропавших малышей Насуно так и не нашли, а по ночам стены замка скрипели и стонали, как в агонии, и все, кто спал во дворце, во снах не слышали ничего, кроме детских криков.

Никто не осмеливался вслух сказать то, что знал каждый: Тамамо-но Маэ позволила себя убить. Она сдалась только потому, что ее планы пошли наперекосяк, но такое существо, как лиса-оборотень, никогда не погибнет по-настоящему.

Она не исчезла. Она ждет.

* * *

Я изо всех сил старалась не раздавить в руках фарфоровую чашку.

Мы сидели на полу в маленькой чайной, между нами на низком столике стоял сосуд с пшеничным напитком и лежала книга Хакутаку. Посетители настороженно наблюдали, как мы говорим по-английски, но Хиро не обращал на них внимания. Я начинала понимать, почему наш приятель не хотел читать историю ёкай даже частично.

– Ты уверен, что это та самая девочка, которую мы видели? – спросила я.

Хиро залпом допил остатки чая, словно опрокинул рюмку спиртного, и налил себе еще. Нивен, позабыв про свою чашку, смотрел на нашего спутника, не отрывая глаз.

– Старуха нашла ее на обочине дороги и назвала Микудзумэ, – ответил дух-рыбак. – Так же, как и в легенде.

– Ты хочешь, чтобы Рэн убила ребенка только потому, что старуха выбрала странное имя? – глухо спросил Нивен.

– Старший шинигами следил за девочкой с момента ее появления. – Хиро отвернулся от Нивена и обращался ко мне. – Она уже проявляет признаки необычного ума. Люди в деревне слабые и сговорчивые, но я знаю, что ты чуешь рядом с ней смерть.

Я уставилась на свое отражение в чашке.

– Если кицунэ уже однажды погибла и вернулась, то какой смысл убивать ее снова?

– Можно выиграть время, – пожал плечами Хиро. – Оборотня не было слышно семьсот лет со времени ее гибели. Тамамо-но Маэ буддийского происхождения, поэтому всегда будет реинкарнировать, но я полагаю, что Идзанами хочет остановить лису, пока та еще маленькая и слабая.

– То есть беспомощная, – нахмурился Нивен. – А вдруг на этот раз ее судьба сложится иначе? Ведь мы знаем, кто она. Можем держать ее подальше от королевских особ. Буддисты не верят в предопределенность. Они считают, мы сами управляем своими судьбами.

Я и так это знала, однако, в отличие от брата, не хотела говорить вслух.

– Может, она и буддистка, но одновременно ёкай во владениях Идзанами, – начал Хиро, тщательно подбирая слова, будто хотел успокоить Нивена. – Должно быть, богиня решила, что риск слишком велик.

– Но… – Нивен словно попытался ухватить воздух рукой. – Она хотя бы помнит прошлую жизнь?

Хиро перевел на меня помрачневший взгляд.

– Я не буддист, но, думаю, вряд ли. Обычно доступ к воспоминаниям о прошлых жизнях невозможно получить, не применяя особые духовные практики.

– Значит, девочка даже не поймет, за что ее убивают? – воскликнул брат. Как же мне хотелось, чтобы он перестал задавать вопросы, ответы на которые я не желаю знать.

Хиро покачал головой, избегая взгляда Нивена.

– Она же ничего не сделала! – Брат ударил кулаком по столу и расплескал чай. Все посетители заведения повернулись к нам. Я схватила Нивена за руку, мое лицо пылало.

– Успокойся, – прошипела я, вцепившись ногтями в его запястье. Он дернулся, вырываясь.

– Что, об этом ты не подумала?

Я ничего не ответила. Нивену было легко читать мораль, ведь не он пострадает от последствий. Конечно, я не хотела убивать ребенка. Но я также не хотела вечно жить изгоем, не будучи ни жнецом, ни шинигами. Тамамо-но Маэ могла умереть быстро и безболезненно, а взамен я бы получила тысячи лет свободы. И если Хиро прав, еще и спасла бы многих людей.

– Нивен, просто подумай минутку, – стала уговаривать я.

– Уже подумал! – крикнул брат. – Девочка ни в чем не виновата! Тамамо-но Маэ могла переродиться даже в твоем теле!

– А если ты ошибаешься? Поставишь свое сострадание на карту против тысяч потерянных жизней? – возразил Хиро. Но слова прозвучали неубедительно, и у меня возникло ощущение, что он пытается перенаправить гнев Нивена на себя, а не защитить свою позицию.

Хитрость не сработала. Нивен даже не взглянул на Хиро и снова обратился ко мне:

– Рэн, ты правда этого хочешь?

И тут я поняла, что хуже меня никого нет, ведь в сердце ни секунды не сомневалась над ответом – «да». Это слово пронеслось сквозь мои кости, кровь и каждую частичку плоти. Я не хотела причинять боль девочке, но еще меньше хотела причинить боль себе. Наверное, ее жизнь должна была иметь для меня большее значение. Мне следовало сильнее переживать. Но нет.

– Не знаю, – промямлила я.

Однако брат понял, что я вру, и отчаяние от предательства, отразившееся на его лице, ударило меня в десять раз больнее, чем вина за недостаточную тревогу о маленькой девочке.

– Отлично. – Брат вытащил часы и швырнул на стол. – А я не хочу иметь с этим ничего общего.

– Нивен…

– Когда закончишь, найдешь меня.

Он вскочил и вылетел из чайной. Я взяла часы. Лучше бы Нивен попытался нас остановить.

– Ты правда сделаешь это, Рэн? – спросил Хиро.

– Я… Я уже собирала детские души, – выдавила я, теребя хронометр и пытаясь убедить себя, мол, все нормально.

– Но собирать – совсем не то, что убивать. Ты ведь понимаешь?

– Ты хочешь, чтобы я убила ее, или нет? – Я взглянула на него в упор через стол.

Дух-рыбак покачал головой.

– Дело не в моем желании. Какое решение ты ни примешь, я помогу.

– В чем ее суть? – спросила я. – Как…

Я запнулась, представляя убийство девочки, вспоминая гибель других ёкай, и от этой мысли меня затошнило.

– На оборотней охотятся, как на простых зверей, обычно с оружием. К счастью, у нас есть руководство по Тамамо-но Маэ, поскольку ее уже убивали.

– Стрелами и мечом? – Я ощутила, как часы заскользили в потных ладонях. – А затем отрубить ей голову?

Хиро поморщился.

– Поэтому я и не хотел рассказывать.

Я сделала глубокий вдох.

– Ну что же, тебе не стоило переживать. Справлюсь, – ответила я и сама услышала, как неубедительно прозвучал мой голос.

Хиро вздохнул.

– Я знаю, что ты справишься, Рэн, но…

– Я все сделаю, – отрезала я. – Как уже говорила раньше, пойду на что угодно. Если этого хочет Идзанами, у меня нет выбора.

– Выбор есть всегда. – Хиро вперился в меня нечитаемым взглядом.

– Тогда я выбираю стать шинигами! Не важно, какой ценой.

Я спрятала дрожащие руки под стол.

Новая Тамамо-но Маэ жила в маленькой хижине на вершине высокого холма. Как и обещал Хиро, мы без труда обнаружили ее, потому что запах смерти стекал вниз и рассеивался по улицам, точно ядовитые испарения. По мере подъема присутствие смерти давило все сильнее и сильнее, будто мы погружались под воду. Теперь я знала, сколько крови на руках ёкай, и окружающий оборотня гибельный флер стал понятен: ее судьба и смерть переплелись навсегда.

Наш приятель каким-то образом выманил у местного самурая-ронина катану и лук, а может, просто украл их. Поскольку мне никогда не доводилось стрелять, лук взял себе Хиро, я же засунула за пояс катану. Я не смогла бы спасти свою жизнь с ее помощью, но надеялась, что мне потребуется нанести всего один удар.

Мы достигли вершины холма, внизу раскинулась вся Яхико. Крошечные домики освещал лунный и звездный свет. Через несколько минут мы нашли хижину – темную деревянную лачугу с поросшим мхом треугольным навершием. Сквозь стены доносились приглушенные звуки метлы и медленные шаги по скрипящим половицам. В окнах горел бледный свет, заслоненный узловатыми ветвями умирающего клена.

В листьях что-то зашевелилось.

Мы замерли, пытаясь рассмотреть источник звука. Пусть здесь было не так темно, как в Ёми, однако скудный свет деревенских фонарей превратил ночь в клубок серых бесформенных очертаний. Шорох определенно доносился со двора, но я не могла найти его источник.

Хиро коснулся моей руки и указал вперед. Проследив за его жестом, я увидела кучу листвы сбоку от хижины. Среди пожухлых красных и рыжих листьев спал зверек.

Лисичка, размером не больше моего предплечья, накрыла мордочку крошечным хвостиком, треугольная голова склонилась набок на подушку из веток. Второй хвост качнулся во сне, за ним ярким веером взметнулись множество красных пушистиков и снова опустились на листья.

– Микудзумэ! – донесся изнутри окрик старухи.

Лиса испуганно встрепенулась, распахнув ярко-голубые глаза.

Хиро схватил меня за руку и потянул за сливовое дерево, укрыв нас темнотой. Сквозь пелену ночи я разглядела лисичку, которая металась туда-сюда, поблескивая яркими глазами-звездочками, вероятно, гадая, откуда донесся звук шагов. Ее большие уши навострились, крошечная пасть распахнулась, зевнула и издала кошачий писк. Лисичка вытянула передние лапы и зажмурилась, потягиваясь. Хвосты распустились позади нее, точно пунцовый пучок павлиньих перьев. Я насчитала целых девять, они раскачивались взад и вперед.

– Микудзумэ! – снова позвала старуха. – Иди спать!

На этот раз лисичка вскочила и зашагала к задней части дома, стремительно скрывшись из виду. Я услышала, как открылась дверь и голос маленькой девочки позвал:

– Я здесь, бабушка!

Дверь снова захлопнулась.

Это и было то великое чудовище, которое следовало уничтожить. У меня внутри все рухнуло, будто желудок набили камнями. Хиро отпустил окружающую нас тьму и вышел из-под дерева.

Я сжала часы Нивена в ладони, и ночь замерла. В бесконечный миг перед тем, как разбудить прикосновением Хиро, я провела пальцами по следам зубов на часах и пожелала: пусть брат окажется здесь. Не затем, чтобы увидеть, как я превращаюсь в монстра, – брат и так считал меня чудовищем. Рядом с Нивеном я становилась холодной и несокрушимой. Какой эгоизм с моей стороны: пускай брат корчится в муках совести, лишь бы мне было удобнее убивать. Я больше не могла думать о Нивене без тошнотворного стыда, поэтому протянула руку и коснулась Хиро, выводя его из заморозки времени.

Он какое-то мгновение оглядывал застывшую ночь, затем повернулся ко мне.

– Когда будешь готова, жду тебя на заднем дворе, – бросил мой спутник, обошел здание и исчез в темноте.

Стоя перед домом, я вспомнила, как была жнецом. Как ждала в коридорах, слушала обыденные разговоры и неторопливые шаги людей, которые спокойно шли по своим вечерним делам, не подозревая, что скоро приду я, чтобы покончить с ними. Их неведение всегда вызывало болезненное чувство власти, словно я была самой смертью, а не просто ее марионеткой. Но теперь, когда мне действительно довелось стать смертью, я даже близко не чувствовала никакой важности. Вместо этого в животе заныло так, как во время самых первых жатв. Мне не хотелось этой власти.

Я пересекла лужайку, оглашая безмолвный мир шелестом травы. Входная дверь была предсказуемо заперта, поэтому я обошла дом.

«Это прямо как жатва, – подумала я, открывая бумажное окно и проскальзывая внутрь. – Ты тысячи раз такое проделывала».

Хижина состояла всего из одной комнаты, где в беспорядке валялись игрушки и кухонные принадлежности. Тамамо-но Маэ и ее бабушка спали рядом на тростниковых циновках и одеялах. Старуха неподвижно лежала на боку, не дыша в замороженном времени, а кицунэ спала на спине, закинув руки за голову. Я надеялась обнаружить ее в лисьем обличье, но рядом со старухой лежала маленькая девочка, одетая в белую ночную рубашку с рукавами, закрывающими кисти, и подолом, из-под которого торчали пальцы ног.

Я поддела голову кицунэ и уложила ее к себе на плечо, стараясь касаться только одежды, но не кожи. Тело девочки было жестким от заморозки времени, но теплым и мягким на ощупь. После дремы в листьях оно пахло осенью. «Так я носила Нивена, когда он только родился», – мелькнула мысль, и мне пришлось остановиться, чтобы подавить ее. Было невыносимо думать о брате.

Я отперла дверь и вышла на задний двор. Затем уложила девочку на траву подальше от дома. Хиро стоял, держа наготове лук и стрелы.

– Ты готова, Рэн?

Я сглотнула, кивнула и сделала несколько шагов назад. Пока Хиро накладывал первую стрелу, я смотрела на звезды. Пару секунд он прицеливался в напряженной тишине. Затем стрела просвистела и вонзилась в тело кицунэ. У меня свело челюсть, когда я представила, куда он попал. Хиро без колебаний пустил вторую стрелу, и та тоже вонзилась в плоть с влажным хлюпаньем. Действительно ли он проделывал это с такой легкостью или только притворялся ради меня?

Я услышала, как Хиро опустил лук в траву, затем подошел ближе и положил мне руку на спину. Он направил меня к кицунэ, все еще мирно спящей, хоть наконечники уже пронзили ее сердце и шею. Замороженное время сковало кровь, и девочка не проснулась, чтобы почувствовать боль или закричать. Легко было представить, что стрелы ненастоящие. Ни к чему жалеть кицунэ, ведь я знала, что она не убита. Ничего необратимого и ужасного еще не случилось.

Я прижала часы Нивена к внутренней стороне запястья и закрепила двумя витками цепочки. Хиро отступил назад, когда я обнажила катану и вытянула перед собой, держа обеими руками.

«Это легко, – сказала я себе. – Самое простое задание из всех».

Когда я убью ёкай, Идзанами освободит меня от проклятия. Я смогу построить безопасный дом в Ёми для себя и брата. Я буду носить красные одежды, и всем существам в Царстве вечной ночи и на Земле придется меня уважать.

Это легко, потому что кицунэ выглядит как человек, а я не очень люблю людей. Это легко, потому что я заморозила ее во времени, и она не может ни напасть, ни убежать. Это легко, так как все, что мне нужно сделать, – всего лишь опустить клинок.

Мои руки тряслись от тяжести катаны.

«Я – эгоистка, ее жизнь не имеет для меня значения, – напомнила я себе. – Особенно по сравнению с наградой».

Но если это правда, то почему же я не могла пошевелиться?

Я призвала влечение смерти, которое почувствовала, когда убила Исо-онна. Пусть разрушит и опустошит меня, пробудит неутолимую жажду крови и страданий. Мне нужно стать дикой, сильной и бесчувственной. Но смерть затаилась где-то глубоко внутри, и вместо нее мое сердце наполнилось пустотой. Почему именно сейчас смерть меня оставила?

Я закрыла глаза, пообещала себе, что досчитаю до трех и опущу катану. Но досчитала до трех, потом до двадцати трех, потом до шестидесяти трех и никак не могла пошевелиться. Мои руки застыли, удерживая яростно трясущийся клинок.

Я совершила ошибку, бросив взгляд на девочку. Закрытые в безмятежном сне глаза, по-детски пухлые щеки, неровная линия челки на лбу. Я вспомнила лицо Грея Вестбрука, когда у того вырвали годы жизни, семьи в Ширакава-го, замерзшие и разлетевшиеся на осколки, гримасу Нивена, говорящую, что он никогда, никогда не простит меня. Я пыталась увидеть монстра, который опустошил Японию и сделает это снова, но видела только маленькую девочку. Как и я, она пострадает не за то, что натворила, а за то, кем была.

Я медленно опустила оружие, положила клинок в траву и встала на колени. Даже без веса катаны мои руки дрожали.

– Не могу, – прошептала я.

С этим признанием горячие слезы заструились по моим щекам и опалили лицо, словно кислота. Я окончательно поняла, что никогда не стану шинигами. Я прошла весь путь, едва не потеряла брата, и все напрасно. Без гнева я была слаба и сентиментальна, как человек, и за это мне придется жить и умереть в одиночестве.

Хиро не призывал меня к убийству. Он стоял рядом, а я плакала, и мои всхлипы казались безобразно громкими в маленькой окаменевшей ночи. Через мгновение дух-рыбак поднял меч.

– Я могу, – сказал он.

Слезы моментально высохли. Я подавила изумленный вздох и покачала головой.

– Нет, нет, это мое задание, – выпалила я, сжимая в руках травинки. – Идзанами узнает, она поймет, что я не…

– Богиня не узнает, – ответил Хиро, его аура казалась странно густой и неподвижной, как тень, что маячит за спиной ночью в мрачном переулке. – Она почует всплеск энергии, когда душа ёкай покинет Землю, но не будет знать, как и почему.

Я снова покачала головой.

– Это мое задание, – всхлипнула я, вытирая глаза рукавами. – Ты и так столько мне помогал. Если и это сделаешь ты, то получится, я вообще ничего не сделала, чтобы выполнить волю Идзанами? Я не заслужила право быть шинигами. Я слаба.

– Рэн. – Хиро опустился на колени рядом со мной, положил катану и заправил мне волосы за ухо. – Ты действительно веришь, будто убийство превратит тебя в шинигами?

– А что тогда? – с трудом выговорила я, пряча лицо за дрожащими руками. – Как еще я могу доказать?

– Эти испытания – лишь формальность. Ты не можешь заслужить право быть шинигами, Рэн. У Идзанами нет власти сделать тебя тем, кто ты уже есть.

Но кто же я? Я понятия не имела, что значит быть шинигами. Из-за черных волос, глаз и власти над светом все в Лондоне твердили: я – не жнец. Всю жизнь меня определяли через отрицание. Что же останется, если отбросить все, чем я не могу быть?

– Я сделаю это за тебя, Рэн, если хочешь, – повторил Хиро.

Я сглотнула и подняла на него глаза. В темноте, в лунном свете, отражающемся от катаны, он был похож на призрачного воина.

– Но почему? Ты не можешь желать убить вместо меня.

– Для тебя я сделаю что угодно, – сказал Хиро как само собой разумеющееся.

– Не надо! – Я отвернулась. – Ты не можешь…

Я вздрогнула, когда Хиро обхватил мое лицо, заставляя посмотреть на него.

– Думаешь, я лгу?

– Не знаю…

Так близко от Хиро мои мысли путались. Какие же у него теплые руки… Он прижался ко мне лбом и прошептал:

– Я докажу. Убью кицунэ ради тебя, Рэн. Убью кого угодно. – Мои губы потеплели от его дыхания.

Я вздрогнула и попыталась отвести взгляд, но Хиро провел большим пальцем по моей губе. Его руки жарко горели, а глаза были полны пылающих углей. Он казался ночным кошмаром, но я не оттолкнула его.

– Правда убьешь? Кого угодно?

– Да. – Пальцы Хиро сильнее сжали мое лицо. – Если попросишь, я затоплю все острова Японии.

– Это страшно, – выговорила я, но снова не оттолкнула его.

Разве не так проявляют свою привязанность? Грандиозными заявлениями о преданности? Я не знала, как любят. Только ощущала, что рядом с Хиро я темная и бесконечная, будто в моей груди горят все звезды вселенной.

– Я – создание смерти, – произнес Хиро. – Разумеется, я страшен. Как и ты.

А затем наклонился и поглотил меня.

Одной рукой он удерживал мой подбородок, другой сжимал шею. Мой пульс бился под кончиками его пальцев. Губы Хиро раздвинули мои, наши зубы соприкоснулись, но я не оттолкнула его. Он обхватил меня за затылок и прижал крепче, наполняя своей изысканной темнотой. Хиро тек расплавленной звездой в моих объятиях, вдавливал в мертвую траву, тело к телу. На вкус он был как темные одинокие ночи в прибрежном городе, как слишком далекие месяц и звезды. Я таяла под ним, он впечатывал меня в землю, и в этот момент, впервые в жизни, я не чувствовала притяжения смерти.

Я потянулась к его руке, часы оказались между нашими ладонями. Свободной ладонью я обхватила его затылок и притянула к себе за волосы. Едкий вкус вязкой смертельной тьмы обжег язык. Я перекатилась на Хиро и вцепилась изо всей силы, словно собиралась извлечь его душу, поймать в ловушку, как бабочку.

Мой.

Тишина замершей ночи усиливала звук биения сердца Хиро, судорожный вдох, когда я кусала и ломала его, как разрушаю все хорошее, а он лежал и позволял мне. Я наклонилась и укусила Хиро в шею, заставив его со вздохом выгнуть спину. Я думала об Исо-онна и океане, полном крови.

И не заметила, как часы выскользнули из руки. Но вдруг девочка закричала.

Я вскочила на ноги, сердце бешено колотилось, голова кружилась, глаза лихорадочно обшаривали тьму. Тамамо-но Маэ сидела в траве и выдергивала из себя стрелы как щепки. Крови почти не было, раны моментально затягивались, но она все равно выла, по щекам текли слезы, и ее крики сотрясали тихую ночь.

– Бабушка! – завопила кицунэ, отбрасывая стрелы, и поползла к дому, наступая на ночную рубашку.

Хиро без колебаний поднял катану с травы.

– Стой! – Я схватила его за руку, не дав приблизиться к девочке. – Хиро, она проснулась! Ты не можешь…

Хлопнула дверь, в проеме появилась старуха. Темнота заполнила морщины на ее коже и разрезала лицо на части, делая похожим на рассыпающуюся мозаику. Поскольку я стояла ближе к двери, чем Хиро, выцветшие глаза женщины остановились на мне и сузились. Тысячам людей я сообщала, что те умрут, но не видела в них столько ярости, как во взгляде этой старухи. Лунный свет блестел на острие кухонного ножа, зажатого в ее руке.

Женщина понеслась через двор со свирепым криком, невероятно быстро для человека с хрупкими костями и морщинистой серой кожей. Нож она держала над головой, целясь в лицо или шею.

Часы все еще лежали на земле. Я ждала, когда старуха подбежит достаточно близко, чтобы схватить ее запястье и забрать нож. Но момент так и не наступил, потому что Хиро заслонил меня и вогнал катану ей в грудь.

Мир развалился на осколки. Тамамо-но Маэ завопила громче, чем Исо-онна, старуха выхаркнула сгусток, а Хиро уперся в грудь женщины, чтобы выдернуть катану. Старуха упала на землю, заливая грязь темной кровью.

– Зачем? – спросила я, едва осознавая, что кричу.

Тамамо-но Маэ продолжала пронзительно визжать, и я с трудом соображала. Старуха билась в конвульсиях и захлебывалась кровью, а Хиро спокойно вытирал лезвие о траву.

– Она хотела убить тебя, – ответил он, очищая катану.

– Люди не могут меня убить! Я же говорила!

Хиро промолчал. Старуха дергалась и булькала, кровь текла по земле к моим сандалиям. Я должна была перерезать несчастной горло, или ударить головой о камень, или придумать еще что-нибудь, дабы прекратить предсмертные муки. Но Тамамо-но Маэ смотрела и кричала, и я не знала, чем в ее глазах станет такое проявление милосердия.

– Прости, если расстроил тебя, Рэн. – Голос его был странно размеренным для того, кто только что убил бабушку на глазах у внучки. – Я не хотел, чтобы она причинила тебе боль.

И снова я не знала, умиляться или ужасаться. Я рассмотрела темно-фиолетовые следы зубов на шее Хиро и вспыхнула. Но сейчас было не время думать об этом, когда труп старухи лежал у моих ног, а Тамамо-но Маэ…

Я обернулась и увидела, что двор пуст. В ушах звенело от воплей, но кицунэ уже скрылась в ночи.

– Она сбежала! – крикнула я, поднимая с земли часы Нивена.

– Не может быть. – Хиро обвел глазами двор и наконец разделил ужас, стучавший у меня в крови после возобновления времени. – Только что была здесь! Разве ты не можешь остановить время, пока мы ее не найдем?

– Не во всей деревне. Я иду за ней.

Я побежала вниз по склону. Хиро не мог угнаться за мной, пришлось с сожалением оставить его далеко позади, но нужно было поймать ёкай, пока мы не утратили ее навсегда. Я все еще чувствовала отдаленное притяжение смерти, исходящее от кицунэ, но если оборотень убежит слишком далеко, то след потеряется. Тамамо-но Маэ могла с легкостью покинуть деревню и скрыться в рисовых полях, обрекая нас на столетия поисков.

Я добралась до главной дороги, и тяжесть смерти снова начала обрушивать небо. Похоже, время еще есть. Я бежала сломя голову навстречу тяге, виски ломило от постоянного изменения давления. Но когда я наконец нашла ёкай, проблема увеличилась в десять раз.

У подножия сливового дерева, в свете тусклого фонаря сидел Нивен с девятихвостой лисой, свернувшейся калачиком у него на коленях.

Глава 18

– Нивен, уйди от нее! – приказала я.

Брат погладил лису, и я болезненно напряглась. Кто знает, на что способна взбешенная Тамамо-но Маэ? Я уже почти потеряла Нивена из-за ёкай. Не собираюсь смотреть, как волшебная лиса перегрызает ему артерии или выцарапывает глаза.

Но брат только поднял бровь, совершенно не впечатлившись приказом, и продолжил гладить кицунэ. Лисичка заскулила при звуке моего голоса, зарывшись носом в локоть Нивена.

– Это и есть та самая «ужасная ёкай», которую ты должна убить? – спросил брат.

– Отпусти ее, – рявкнула я. – Она опасна.

Лиса засверкала, тысячи звездных вспышек окутали шкуру, и вот к Нивену уже прижималась человеческая девочка, ее ночная сорочка была в пятнах крови, а лицо мокрым от слез. Она сжала в кулачках рубашку брата и подтянулась повыше, ее рот оказался рядом с ухом Нивена.

«Кицунэ прошептала что-то ему на ухо, и глаза повелителя потемнели и запали, как лунные кратеры», – вспомнила я.

По легенде, именно так Тамамо-но Маэ соблазняла мужчин, которых хотела сбить с пути. Но я не позволю ей забрать Нивена и превратить его в одного из своих чудовищных пожирателей детей.

– Не слушай ее! – закричала я и бросилась вперед, чтобы оттащить кицунэ, но брат закрыл ёкай своим телом и нахмурился.

– Что она сказала? – Я упала на колени и схватила его за рубашку. Он попытался вывернуться. – Нивен, что она тебе сказала?

– Да из-за твоих воплей ничего не слышно! – Нивену удалось оттолкнуть меня прочь.

Ёкай застонала в его руках, слишком громко для такого позднего часа и такой тихой деревни, но Нивен быстро обхватил ее и погладил по волосам. Взгляд брата смягчился, пока он утешал девочку.

– Она уже околдовала тебя! – успела выкрикнуть я, падая навзничь в грязь.

Нивен закатил глаза.

– Да не околдовала она меня, Рэн! Я был против убийства еще до встречи с кицунэ, и ты в курсе!

– Ты не смог бы сам определить, что тебя околдовали! Слышал же ее историю. Она все время творит такое с мужчинами!

Брат вздохнул и покачал головой.

– Почему тебе так трудно поверить, что я хочу остановить казнь невинного ребенка? Не все такие, как ты, Рэн. Я забочусь о других людях, не только о себе.

Я прикусила язык, опасаясь не сдержать жестокие слова. Конечно, я всегда была эгоисткой, но Нивен никогда не говорил об этом вслух, никогда не признавался, что его мнение совпадает с моим: я – чудовище. Но неважно, какой дрянью я себя считала, всегда оставалась надежда, что Нивен на моей стороне. Как глупо было думать, что я смогу хотя бы притвориться той, кого он заслуживает.

Может, Нивен прав, и эта ёкай – просто беспомощный ребенок. В конце концов, она не пыталась навредить ни мне, ни Хиро. Кицунэ только рыдала, как человек, и теперь, когда Нивен видел заплаканное лицо, он ни за что ее не отпустит.

Я закрыла глаза, и на меня обрушился вес всего ночного неба: теперь было слишком поздно. Если я причиню Тамамо-но Маэ боль или позволю это сделать Хиро, Нивен возненавидит меня навсегда.

Я села на дорогу и уставилась в грязь, ошеломленная и измученная. Нивен укачивал девочку. Я даже не обернулась, когда приблизился Хиро. Понятия не имела, куда идти дальше. Впервые в жизни я не видела никакого пути к спасению, ни единого способа победить.

Хиро остановился рядом, обозревая сцену.

– Нивен, – тяжело начал он.

– Оставь, – сказала я в землю.

Брат встал, девочка сопела у него на груди.

– Где ее бабушка? – спросил он.

– Умерла, – ответила я.

Нивен вздохнул, лицо его исказилось от отвращения.

– А с ней вы что намерены сделать?

– Ты сам отлично знаешь, – обронил Хиро.

Нивен крепче прижал девочку к груди.

– Я вам не позволю!

– Тогда твоя сестра никогда не станет шинигами. Ты этого хочешь?

Нивен виновато посмотрел на меня.

– Не хочу. Послушай, Рэн, я… Не знаю, как…

Я подняла руку, останавливая его, и покачала головой. Спорить не было смысла. Вообще никакого. С таким же успехом я могла просто скормить себя ближайшему ёкаю и понадеяться, что моя душа окажется в приличном месте.

– А мы можем обмануть Идзанами? – повернулся Нивен к Хиро. – Подстроить так, чтобы богиня решила, будто кицунэ мертва?

Тот нахмурился.

– По твоему мнению, это легко?

Нивен вздрогнул от гнева, которым был наполнен голос Хиро, и отступил.

– Я… Я не знаю, просто…

– Как ты думаешь, почему она не попросила Рэн принести доказательства того, что ёкай убиты? – бросил Хиро, прервав виноватое заикание Нивена. – Она знает, когда души ёкаев покидают землю. Ты не можешь просто отправить кицунэ в безопасное место и нагло соврать богине смерти. Идзанами тут же вырвет душу Рэн.

– Но кицунэ еще ребенок! – У Нивена слезы навернулись на глаза, словно мне только этого и не хватало. – Прости, Рэн, но я не знаю, что делать.

Я понимала: брат умоляет меня принять решение, но мне нечего было ему предложить. Хиро продолжал бранить Нивена, и тот заплакал почти так же громко, как ёкай, но я едва слышала их ссору. Могла только смотреть на грунтовую дорогу под покровом наступающей ночи и пытаться смириться с тем, что все было напрасно.

«Она знает, когда души ёкаев покидают землю», – сказал Хиро. Конечно, невозможно обойти такую всезнающую силу. Разве что…

Я села прямо, уставившись на кицунэ и стараясь отгородиться от шумного спора Хиро и Нивена.

Как именно души покидают землю? В Англии души ушедших жнецов и других созданий смерти улетали в невидимую пустоту. Японских чудищ, вероятно, постигала та же участь. Но это было не единственное место, куда могли отправиться покойные. Каждую ночь в Лондоне я сдавала души умерших в Собрание, где они проходили обработку и попадали в загробную жизнь – в рай, как надеялись люди. Но в Японии место последнего упокоения человеческих душ оказалось не таким загадочным. На самом деле, мы уже бывали там.

– Ёми находится на земле? – прошептала я.

Хиро и Нивен замолчали и уставились на меня. Я посмотрела на духа-рыбака.

– Ёми находится на земле? – повторила я громче.

В глазах Хиро вспыхнуло понимание. Он закрыл рот.

– Нет, – заключила я и увидела подтверждение во взгляде Хиро. – Ёми – в другом пространстве, так? Если мы принесем туда Тамамо-но Маэ, Идзанами решит, что кицунэ умерла.

Хиро скривился, будто идея причинила ему физическую боль.

– Ёми – не место для ёкаев. Там даже Дацуэ-ба лишняя, а ведь старуха и реку пересечь не может. Ёкаи не должны жить в Ёми.

– А жнецы не должны убивать! Но видишь, как вышло.

Нивен зло взглянул на Хиро, потом посмотрел на девочку и позвал:

– Микудзумэ!

Та распахнула мокрые карие глаза.

– Пойдем со мной на поиски приключений? – выговорил брат на очень ломаном японском.

Кицунэ посмотрела на меня и Хиро со странно мужественным выражением, будто оценивала нас. Когда Тамамо-но Маэ снова повернулась к Нивену, ее глаза наполнились слезами, которые она стала вытирать о его рубашку.

– Они не навредят. Я защищу тебя, – пообещал Нивен.

– Он ранил бабушку, – всхлипнула кицунэ.

– Я знаю. – Нивен бросил на Хиро убийственный взгляд. – Но тебя он не ранит, ведь я здесь.

Девочка не ответила и прильнула к плечу Нивена. Брат опустился на колени, чтобы поставить ее на ноги, но кицунэ заскулила и обвила его шею.

– Она пойдет с нами, – заявил Нивен, словно бросая вызов Хиро.

Если у девочки и были какие-то возражения на этот счет, она их не высказала. Плач прекратился, и она затихла, обмякнув в руках брата.

Хиро вздохнул и посмотрел на меня.

– Полагаю, это тоже сработает, – сказал он с легкой улыбкой, которая больше походила на гримасу, – но позаботьтесь о том, чтобы богиня никогда не узнала об обмане, иначе она разорвет наши души на куски.

– Мы будем осторожны, – сказал Нивен, пересаживая девочку к себе на бедро.

Та сунула большой палец в рот. Я внутренне застонала, молясь, чтобы кто-нибудь из «связей» Хиро захотел приютить ёкай и смог сохранить тайну. Убедить Нивена отдать кицунэ будет непростой задачей, но, пожалуй, проще, чем договориться убить ее.

– Надо уходить, – сказал Хиро. – Вскоре жители проснутся и обнаружат старуху мертвой в собственном дворе. Неразумно единственным чужакам оставаться в маленькой деревне.

Мы направились к воротам, ёкай наблюдала за мной из-за плеча Нивена. Ее широкие немигающие глаза отражали мое собственное лицо в слабом лунном свете. Она неотрывно следила за мной.

В последние предутренние часы мы шли обратно через рисовые поля. Даже когда Хиро нес меня, посевы увядали, оставляя за нами выжженные черные полосы, а цикады умолкали.

– Это не помогает, – сказала я, попросив Хиро опустить меня. – Лучше поторопимся.

Он поставил меня на землю, и грязь под ногами тотчас превратилась в потрескавшуюся глину. Нивен шел позади и нес кицунэ, которая то и дело оглядывалась поверх его плеча.

Теперь оставалось найти одно из святилищ Идзанами и спуститься обратно в Ёми. По словам Хиро, храм находился в Ниигате, в нескольких часах езды на поезде. Меньше чем через день я снова предстану перед Идзанами. А потом смогу свободно отправиться на Якусиму в красной мантии шинигами и отыскать маму.

Теперь, когда мы возвращались в Ёми, я не чувствовала никакого облегчения, в слишком уж шатком положении мы оказались. Из-за ёкай все могло пойти кувырком.

Я посмотрела на Тамамо-но Маэ, чей взгляд следовал за мной как магнит, куда бы я ни направлялась. Что-то в ее мертвых глазах заставляло мои кости зудеть, а кожу покрываться мурашками. Уже не в первый раз мне захотелось, чтобы Нивен не был таким добрым.

Я посмотрела на Хиро, но отвернулась, как только встретилась с ним взглядом. Я все еще чувствовала его руки, вдавливающие меня в грязь, биение жилки на его горле и тысячу других вещей, о которых я не хотела думать рядом с братом. Теперь, когда мы пересекли негласную черту, следовало ли мне держать Хиро за руку и настаивать на том, чтобы мы никогда не расставались, как писали люди в своих грошовых романах? Мне, конечно, этого не хотелось, да и вряд ли такое было возможно, учитывая обстоятельства. Но я не могла отрицать, что не желаю отпускать Хиро.

Подобно притяжению смерти – которое порой далекая тоска, а иногда сокрушительный магнетизм, – меня тянуло к духу-рыбаку. Я больше не могла притворяться. И хотя убийство старухи не привело меня в восторг, упрекать Хиро за пролитую кровь было бы лицемерием. Я желала все темное и уродливое, что крылось в нем, пусть он и наводил на меня ужас. Точно так же я знала, что никогда не смогу отпугнуть его.

Но я не понимала, что делать со своими новыми чувствами. Мы с Хиро держались на расстоянии. Втроем в прохладной ночи, под гаснущими звездами, мы пересекли рисовые поля.

– Когда ты начнешь работать шинигами, – сказал Хиро, – получишь фонарь, чтобы отводить мертвых в Ёми. Сначала богиня поселит тебя в общине вместе с другими. А затем направит в какой-нибудь город, ну или даже в несколько городов, в зависимости от того, где требуется помощь.

Сдается, работа шинигами не похожа на обязанности жнеца. Я жаждала снова прикоснуться к душам, почувствовать, как они скользят в руках, словно жидкое серебро. Я воображала найти кров для себя и Нивена, с сотней фонарей, яркий настолько, насколько темен Ёми. Я представляла красные одежды, черные ночи и место, которое однажды может стать домом. Нивен обретет счастье и безопасность, а Хиро расскажет мне все секреты Японии, растопит своим голосом холод смерти. Летом я смогу навещать маму на Якусиме и смотреть, как голубые огни танцуют в океане. Впервые передо мной замаячило будущее без боли.

Из деревни, которую мы только что покинули, по рисовым полям эхом разнесся женский крик. Мы затихли. С холма долетели панические неразборчивые вопли.

– Они нашли бабушку, – тоненьким голоском сказала ёкай.

Она только догадывалась или могла чувствовать людей в своей деревне?

– Вы спрятали тело? – повернулся ко мне Нивен.

Хиро покачал головой.

– Мы немного отвлеклись, преследуя ёкай.

Брат вздохнул, бросив на меня горький взгляд, как будто я была во всем виновата. Кицунэ вцепилась в рубашку Нивена.

– Идите быстрей, а то вас поймают, – попросила она.

Нивен без раздумий повернулся и поспешил по рисовым полям. Я набросила на нас покрывало тьмы, с тревогой глядя на ёкай. Почему она пытается помочь нам с похищением?

– Ты не хочешь вернуться в деревню? – поинтересовалась я.

Тамамо-но Маэ покачала головой и шмыгнула, вытерев нос о рубашку Нивена.

– Они меня боятся. Когда бабушки нет рядом, селяне ведут себя невежливо.

Я нахмурилась.

– Но почему?

В конце концов, это жнецы и шинигами могли почуять притяжение смерти вокруг кицунэ, а люди не настолько чувствительны. Они должны были видеть только маленькую девочку.

– Я знаю слишком много языков, и у меня слишком много хвостов. Бабушка говорила, у людей нет хвостов, поэтому и мне нечего ими размахивать.

– Селяне видели тебя в облике лисы? – Хиро поднял бровь. – Ну, тогда понятно, отчего они боятся.

– Не так и боятся, раз идут за ней следом. – Через плечо я увидела, как в деревне загорается все больше и больше огней.

– Они бегут сюда, потому что мне нельзя уходить, – продолжила Тамамо-но Маэ, ее голос становился все тише с каждым словом. – Бабушка сказала, что через пять лет я буду стоить четыре миллиона иен.

Я похолодела. Хиро побледнел.

– Кто за тебя заплатит? – спросила я.

– Якудза, – ответила кицунэ и сунула в рот большой палец.

В эту минуту я простила Хиро за убийство старухи. Ведьма воспитывала сироту не из доброты, а для того, чтобы продать ее бандитам. А если другие жители деревни видели ее лисой и позволили остаться, то, вероятно, надеялись получить свою долю.

– Ты знаешь, кто такие якудза? – невыразительно спросил Хиро.

– Примерно, – ответила девочка. – Бабушка говорила, что это школа, где я смогу выучить еще больше языков.

Хиро сжал губы и ничего не сказал. Нивен подсадил Тамамо-но Маэ повыше, бросив на меня растерянный взгляд. Мне не очень хотелось переводить этот разговор.

Мы шли через поля, окутанные полупрозрачным покровом ночи. Все больше жителей просыпалось, маленькая деревня сияла ярче и ярче в светлеющей темноте раннего утра. Тамамо-но Маэ наблюдала через плечо Нивена за тем, как домики исчезают вдали.

– Пока-пока, – прошептала она, махая пухлой ручкой удаляющемуся селению. Мне было интересно, значит ли для ёкаев понятие «дом» то же, что и для нас.

Под покровом темноты, пока брат не видел, теплые пальцы Хиро накрыли мои.

– Сопровождать тебя было честью, – прошептал он.

Я не могла отвести от него взгляда, только и надеясь, что утренние тени скрывают мое пылающее лицо. Хиро улыбнулся, но глаза его смотрели серьезно.

– Ты говоришь так, будто мы не встретимся в Ёми, – сказала я вместо того, чтобы поблагодарить.

Хиро рассмеялся, но тут же замолк и бросил взгляд на небо.

– Я могу приходить в Ёми, когда захочу, но, как только ты станешь работать на Идзанами, мы больше не увидимся.

Я резко остановилась: на меня налетел Нивен.

– Что ты имеешь в виду?

Хиро пожал плечами.

– Идзанами не позволяет другим шинигами общаться со мной.

Я вспомнила, как постоялец ударил Хиро в коридоре гостиницы и как он колебался перед встречей с главным шинигами Яхико.

– Неужели ты думаешь, что я так легко забуду тебя? – воскликнула я.

В моих словах сквозила обида, которую никак не получалось сдержать. Нивен растерянно смотрел на нас. Хиро покачал головой.

– Дело не в том, чего ты хочешь, Рэн. Когда работаешь на Идзанами – выполняешь ее приказы. У тебя не будет выбора.

В моем горле поднялся комок то ли слез, то ли тьмы, то ли рвоты. Чем же мне еще придется пожертвовать, чтобы стать шинигами?

– И ты только сейчас решил сказать об этом? – сказала я сдавленным голосом.

Хиро посмотрел вдаль, на поля.

– А какая разница?

Я прикусила губу, чтобы сдержать то, что рвалось наружу. Счастливый конец, который я представляла себе в Ёми, всегда был лишь мечтой. А теперь и ее разрушит образ Хиро, в одиночестве гребущего обратно через реку и напевающего грустную колыбельную. Я казалась себе тем шинигами из гостиницы, который избивал лежащего.

– А если Идзанами передумает, когда я расскажу, как ты нам помог? – только и сумела сказать я.

– Если богиня будет в хорошем настроении, твой рассказ может смягчить ее сердце, – ответил Хиро, – но мне она ничего не обещала. Я готовлю тебя к наиболее вероятному исходу.

– Разве ты помогал нам не для этого? Чтобы переубедить богиню?

– Сначала да, – кивнул Хиро, встретившись со мной взглядом. – А потом понял, что для меня стало важнее другое.

Жар снова хлынул к моим щекам. Вдалеке на рисовых полях появились жители деревни. Они несли фонари и размахивали острыми косами.

– Я верю, что ты замолвишь за меня словечко, как обещала, – продолжил Хиро, – поэтому не теряю надежды. Но я – оптимист, а не идиот. Надо поспешить, нас догоняют.

– Я уговорю Идзанами принять тебя обратно.

Хиро оглянулся через плечо, однако в глаза мне не смотрел.

– Ты добрая, Рэн.

Он жестом позвал за собой, но я не пошевелилась.

– Ты достоин быть шинигами.

Хиро вздохнул и повернулся с искаженным нетерпением лицом.

– Рэн, богиня считает, я ни на что не гожусь. Она думает, я на ноги встать не могу.

– Но ведь это не так! – крикнула я. – Если бы Идзанами знала, как ты управляешься с океаном, как стреляешь из лука…

– Она не узнает! – сорвался Хиро, сжав кулаки и еле сдерживая слезы. Он отпрянул от меня, вздрогнул и снова посмотрел на небо. – Это все неважно, потому что она никогда не узнает!

И тогда слова отчаяния выплеснулись из моего рта прежде, чем я успела подумать, что предлагаю:

– Так давай покажем ей!

Хиро напрягся и посмотрел на меня непроницаемым взглядом.

– Рэн? – настороженно позвал Нивен.

– Ты пойдешь со мной к Идзанами! – Я шагнула к Хиро.

– Страж не пропустит меня, сама знаешь, – ответил он.

– Мы же умеем останавливать время. Думаешь, не сможем его обхитрить?

Нивен дернул меня за рукав.

– Рэн! – повторил он.

– Я не смею просить об этом, – сказал Хиро, глядя себе под ноги.

– Я сама предлагаю. Ты столько для меня сделал. Позволь же помочь тебе.

Хиро наконец решился поднять взгляд.

– Ты правда сделаешь это?

Сказанные прошлой ночью слова пронеслись в памяти: «Для тебя я сделаю что угодно». Сделала бы я что угодно для Хиро? Не знаю. Но то, что обещала, точно было в моих силах.

– Да, – подтвердила я.

Хиро сжал мою руку, и на мгновение я подумала, что он поцелует меня на виду у Нивена и ёкай. Но вместо этого он просто крепко стиснул мою ладонь, глядя своими черными, чернее неба над головой, глазами. Никто и никогда не смотрел на меня с такой любовью, словно я не была просто жалким созданием смерти.

– Рэн!!!

От голоса Нивена мертвые деревья задрожали и затрещали, по полям разнеслось эхо. Глаза брата сияли тысячей цветов, а лицо раскраснелось. Кицунэ крепче вцепилась в его рубашку, жители деревни вдалеке в замешательстве приостановились, осматриваясь.

– Нам надо поговорить. – Слова брата упали отрывисто и грубо.

– Нивен, – вмешался Хиро, – я…

– Я сказал, что хочу поговорить с Рэн, а не с тобой, – отрезал Нивен и указал вдаль. – Ступай вперед.

– Нивен. – Я почувствовала, как тьма просачивается в кончики пальцев. – Ты не можешь вот так…

– Все в порядке. – Хиро поднял руку. – Я пойду на север и подожду вас возле станции.

Он слегка сжал мои пальцы, повернулся и пошел к горизонту, увлекая за собой облако тьмы. Нивен неподвижно смотрел ему вслед. Когда тот стал не больше голубого пятнышка, брат повернулся ко мне.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но не успел произнести ни слова. Длинное изогнутое лезвие косы коснулось его горла.

– Отпусти девчонку.

Глава 19

Нивен сглотнул, его шея дернулась, и лезвие прочертило на коже тонкую линию. Селянин средних лет сжимал длинную деревянную ручку косы, фонарь он бросил на землю в нескольких метрах позади.

Наверное, я так расстроилась, что ослабила контроль над защитным покровом тьмы, и свет фонаря пробился сквозь него. Теперь нас пытался остановить человек. Я потянулась за часами, но пальцы наткнулись на ткань в пустом кармане. Наши единственные часы остались у Нивена, а он держал на руках ёкай.

Ситуация пока не представляла опасности, но была определенно шаткой. Любой шум или свет заставил бы других жителей деревни прибежать сюда, и, хотя мы могли легко перебить их, я полагала, что кровопролитие расстроит Нивена. Но если я промедлю, селянин может полоснуть сонную артерию косой. Брат-то потом поправится, но хлынувшая кровь обольет кицунэ, та закричит, ее услышат остальные жители, и проблем сразу станет намного больше.

Я вздохнула и достала из рукавов ножи.

– Будь добр, брось косу, или я вставлю тебе по лезвию в каждый глаз, – сказала я, подняв оружие.

– Я не склоняюсь перед убийцами, – ответил мужчина, подтаскивая Нивена ближе. Брат вздрогнул. Он все еще как дурак цеплялся за ёкай, вместо того чтобы выхватить часы.

Я перевела взгляд на кицунэ, прижавшуюся к плечу Нивена. У меня родилась идея. Я направила один нож на Тамамо-но Маэ. Селянин с отвращением усмехнулся, а Нивен бросил на меня убийственный взгляд, как будто я действительно собиралась заколоть девочку прямо у него на руках. Я еле удержалась, чтобы не скорчить гримасу.

Тамамо-но Маэ смотрела на меня серебристыми от лунного света глазами, ее нижняя губа дрожала. Несмотря на то что кицунэ была лишь помехой, которая к тому же могла загипнотизировать брата, ее печальный вид отвлек меня в самый неподходящий момент.

– Так вот каких чудовищ мы впустили с Запада, – бросил мужчина, сильнее прижимая косу к едва успевшей зажить коже Нивена.

– Может, я и чудовище, но родом с Якусимы, – ответила я, крепче стискивая в руках ножи.

Неужто и вправду все замечают во мне чужестранку? Похоже, окружающие пытаются свалить мои недостатки на родословную, а я просто сразу появилась на свет плохим человеком.

Мужчина откинул голову назад и рассмеялся, обнажив пожелтевшие зубы.

– Японцы не угрожают детям ножами.

– Только сносят головы подросткам.

Нивену было почти сто лет, но селянин этого не знал.

Брат начал переносить вес кицунэ, пытаясь незаметно освободить левую руку. Я хотела крикнуть, чтобы он бросил девчонку и схватил часы, но Нивен вел себя так, будто та разобьется от падения с высоты меньше метра.

Фермер заметил движение и дернул косу, рассекая кожу на шее брата. Кровь окрасила алым горло и воротник. Нивен бросил ёкай и схватился за лезвие голыми руками. Сцена слишком затянулась.

Двумя быстрыми шагами я преодолела расстояние до селянина и вонзила нож ему в грудь. Тот с криком выпустил косу, и Нивен, закашлявшись, упал вперед.

Я не дала мужчине шанса закричать, схватила за горло и толкнула в грязь, а затем приставила лезвие к его левой глазнице.

– Мне придется выколоть тебе глаза по очереди, – спокойно сказала я, – но не волнуйся, обещание я сдержу.

Я навалилась ему на горло, селянин задрожал от ужаса. Теплая кровь пропитала мой подол, мужчина бился все слабее, его глаза начали закатываться. В последние минуты жизни он видел перед собой не девушку с Запада, а девушку, которая с ним покончила. Вокруг меня клубилась смерть. Кожа стала полупрозрачной и натянулась, красные вены вздыбились на руках, словно змеи. Я отшатнулась, чтобы вонзить нож мужчине в зрачок, и представила, как это будет ощущаться: мягкое чавканье, дрожь от криков. Никакой пощады.

Кто-то схватил меня за руку и дернул назад. Кость звонко хрустнула, Нивен повалил меня на землю. Я в ярости вскочила, запястье со щелчком встало на место. Один взгляд на застывшего селянина подсказал, что брат заморозил время.

– С ума сошла? – заорал он.

Будь я человеком, его ярость могла бы меня испугать.

– Я же тебя спасала, неблагодарный…

– Да он бы сдался задолго до того, как ты попыталась выколоть ему глаза! – крикнул Нивен. – Сначала бабушка, а теперь старый селянин? Ты что, собираешься убивать любого, кто косо на тебя посмотрит?

– Не я прикончила старуху!

Но Нивен только больше разозлился.

– Конечно, нет! За тебя все сделал твой любимый Хиро, а он ну никак не может поступить плохо.

Мое лицо горело, темнота заволакивала зрение, угрожая затянуть вниз. Я наконец-то нашла человека, который разделял мои чувства, но Нивен видел в нем только чудовище.

– Не притворяйся, что понял наш разговор. – Я шагнула вперед.

Нивен не отступил и, вопреки ожиданиям, даже не вздрогнул.

– Я понял все, что нужно, – ответил он. – Понял, что Хиро каким-то образом убедил тебя нарушить ради него правила Идзанами. А ведь если кто-то вправду заботится о близком, то ни за что не подвергнет его подобному риску.

– Я нарушила правила из-за тебя! – Я указала на кицунэ.

Нивен подхватил ее на руки, та немедленно превратилась в лису и вскочила ему на плечо, уткнувшись мордочкой в шею.

– Я беспокоюсь не о себе, а о спасении невинной жизни! Потому что так правильно! Этот шинигами использует тебя, а ты потеряла голову и ничего не замечаешь!

– Перестань называть его «этот шинигами», как будто это оскорбление! Поэтому Хиро тебе не нравится, да? У него «слишком черные глаза» или еще какой-то бред.

Нивен закатил глаза, и у меня даже пальцы дернулись от желания придушить его.

– Ты же знаешь, что это не так.

– И откуда мне знать?

– Да ты всю жизнь со мной живешь! – Нивен запрокинул голову и прикрыл глаза дрожащей рукой. – И ты – шинигами! И это нормально!

– Ах, так, значит, теперь я уже не собирательница, а шинигами? Ты как флюгер на ветру: меняешь мнение, когда тебе выгодно.

– Так ты же сама этого хочешь! – Голос брата разносился по окрестным полям. – Притворяешься, что родилась шинигами, а о своей второй половине забыла!

– Я не хочу быть половиной! – Я наконец шагнула к Нивену и толкнула его. Лисичка заскулила и спрыгнула вниз, спрятавшись за ногами брата. Горячие слезы жгли мне глаза. Я верила: Нивен никогда не причинит мне боль – и как же сейчас ненавидела его за то, что заставил меня плакать. – Я просто хочу быть чем-то законченным, а не половиной кого-то. Может, здесь ко мне станут относиться как к целому.

Слова прозвучали неубедительно и совсем по-человечески, да и говорила я все не то. Нивен медленно покачал головой и уронил руки.

– Не станут, Рэн, и ты это знаешь. – Очень тихо произнесенные слова резали по живому. – Никто и никогда.

Мои руки сжались в кулаки. Ни разу прежде мне так не хотелось ударить брата по лицу, почувствовать, как затрещат его кости. Он был прав: только дура могла надеяться на иное. Но что мне оставалось, кроме как следовать избранной стезе?

– У меня нет другого пути. – Слезы струились по моим щекам. – Я не могу вернуться в твой мир!

– Это был наш с тобой мир! – Нивен вцепился себе в волосы, словно хотел выдрать несколько прядей.

– Меня изгнали оттуда! Сам видел, как со мной обращались.

– Это не значит, что того мира не существовало, – вздохнул Нивен. – Ты все еще жнец, Рэн.

Смерть нахлынула разом, словно волна жестокой болезни, раздирающей тело. Я ощутила ее вкус, будто между зубами просочилась смола. Небо погрузилось в кромешную тьму, посевы растаяли, звезды погасли.

Даже не успев сообразить, что происходит, я повалила Нивена на землю и наступила ему на грудь.

– Не смей говорить мне, кто я! – Ночь закружилась от языка смерти, превращаясь в ядовитый ураган черноты, я сильнее надавила на брата. – Всю жизнь каждый встречный рассказывал мне, кто я! Хочу хотя бы раз решить сама!

Нивен схватил меня за лодыжку и попытался сбросить, но я навалилась всем весом, и брат захрипел, яростно оглядывая темноту в поисках спасения. Лиса скулила и грызла меня за ногу, но мне было не до нее.

– Ты не можешь вот так взять и решить, кто ты или что, – выдавил брат.

– А кто может? – Я навалилась сильнее, и Нивен пискнул, как раненое животное.

Всю жизнь мне твердили, кем быть нельзя. Айви и ее друзья, стражи Собрания, смертные на кораблях и в деревнях, покойники в Ёми, ёкаи, а теперь еще и родной брат.

Я давила всем весом, сопротивляясь попыткам Нивена сбросить меня.

– Почему только у меня нет права голоса?

Ночное небо пульсировало в такт моей ярости, и на мгновение показалось, будто я действительно могу убить брата.

Будь прокляты он и его дикая любимица за то, что уничтожили мое единственное заветное желание. Нивен все время изрекал высокоморальные банальности, будто одолжение делал, ведь он никогда не страдал, не мог понять, что свет и тьма не такие уж разные, особенно если твой мир погружен в тень. Брат не мог осознать: ничто не дается легко, не бывает счастливых концов. Если бы он действительно меня любил, то попытался бы понять, сделал бы ради меня все, как Хиро.

После моего крика гнев отхлынул от лица Нивена, его глаза расширились, он побледнел. Таким брат становился, когда мы убегали от кровожадных ёкаев или церковных гримов, но на этот раз он смотрел на меня, самого страшного монстра на свете.

Жало смерти исчезло, смытое глубокой печалью. На мой вопрос не будет ответа, независимо от того, куда я пойду или кого покалечу. Я не могла наказать Нивена за вырвавшуюся у него правду. Я отшатнулась, упала на четвереньки. Тьма покинула меня, оставив после себя ноющую боль. Мы стояли на умирающем рисовом поле под медленно гаснущими звездами.

– Я стану шинигами, – прошептала я, – и Хиро тоже. И не позволю переубедить себя.

Нивен вздохнул, сел и потер грудь. Лиса запрыгнула к нему на колени и начала лизать руки.

– Для меня неважно, кто ты, – прошептал брат. – Ты всегда будешь Рэн.

Я покачала головой, не в силах понять, почему оставаться Рэн и только Рэн должно быть достаточно. Мы сидели на земле, пара метров между нами казались пропастью в тысячу миль.

– Я сделаю, как ты хочешь, – спустя длительное время произнес Нивен. – Если ты считаешь, что Хиро надо привести к Идзанами, так тому и быть.

Я кивнула, но уступка брата не вызвала радости. Я знала: он все еще не понимает.

– Ты ведь и меня возьмешь? – спросил Нивен очень тихо.

Я обернулась. Он шарил по земле, пытаясь нащупать очки.

– Возьму тебя? – повторила я, ощущая в горле боль и желчь, послевкусие смерти.

– Когда пойдешь во дворец, ты же не оставишь меня одного в темноте?

Я вздохнула и встала, однако не подала ему руки.

– Конечно, возьму.

Мы молча пошли по тенистым полям, а я все не могла избавиться от ощущения, что в очередной раз безвозвратно разрушила что-то дорогое.

Глава 20

Мы снова вошли в Ёми. Небо было еще темнее, чем в первый раз. Абсолютная тьма не просто скрыла нас, а будто полностью стерла. Ночь впивалась в кожу, словно пытаясь сожрать.

Пальцы Нивена вцепились в мою руку, и пусть я не хотела, чтобы он прикасался ко мне, спорить все равно не собиралась. Брат не отпускал меня, пока я не зажгла один из многочисленных фонарей в храме на берегу реки Ёми. Впрочем, это почти не разогнало тяжелый мрак. Я едва могла разглядеть Хиро в круге света. Тамамо-но Маэ ничего не сказала о сгустившейся тьме. Она шла рядом с Нивеном, держа его за руку.

– Что тут случилось? – спросила я вслед шаркающим по песку шагам Хиро.

– Ты о чем? – Ответ, казалось, прозвучал издалека, хотя нас разделяла всего пара метров.

Почему на этот раз Хиро не взял фонарь?

– Сейчас темнее, чем раньше. Я почти ничего не вижу.

– Если погасишь свет, будет лучше.

– Хиро!

Дух-рыбак зашлепал по воде. Я услышала, как Нивен остановился, чтобы посадить кицунэ на спину.

– Тьма усиливается и ослабевает вместе с силой богини, – объяснил Хиро, медленно ступая по мелководью. – Теперь, когда три могущественных ёкай покинули Землю, мрак стал сильнее.

Нивен шумно сглотнул позади.

Хиро провел нас сквозь непроглядную тьму к причалу и отвязал лодку, чтобы отвезти всех четверых в Ёми. Он забрался первым, бесстрастно глядя на черную реку, затем Нивен усадил внутрь ёкай и сам прыгнул следом, перемахнув через борт. Последней в лодку села я.

Хиро без комментариев оттолкнулся от причала, медленно волоча весло по воде, словно река превратилась в смолу. Вскоре он принялся напевать ту же жуткую колыбельную, которая переправила нас на другой берег во время первого путешествия. Мелодия запуталась в ветре, эхом отражаясь от стеклянной поверхности воды и бесконечного купола небес.

Но на этот раз после первых нот колыбельную подхватила девочка. Мне никогда не приходило в голову, что у песни есть слова, но ёкай пела их, пока Хиро молчал.

В водах холодных кои плывет золотой,

Пусть море уносит тебя далеко-далеко.

Не возвращайся домой.

Кои бескостный одолевает пороги,

Из темноты выкована твоя чешуя.

Жабры наполнены пеплом.

Проклятый кои, ты одинокий кои.

Выброси тело на берег и умирай.

Пусть твои кости река обглодает.

Когда Хиро напевал эту мелодию, она звучала тоскливо и одиноко. Но голос ёкай выводил ее как песню неминуемой гибели. Я повернулась к брату, но тот не разделял мою тревогу – слишком плохо понимал японский.

– Откуда ты знаешь эту песню? – спросила я Тамамоно Маэ.

Наверное, прозвучало грубо, потому что Нивен бросил на меня мрачный взгляд.

– Просто знаю и все, – пожала плечами девочка.

– Что это за песня? – обернулась я к Хиро.

Тот молчал с минуту, делая гребки в темноте.

– Это очень старая колыбельная, – наконец ответил он с видимой неохотой. – Ничего удивительного, что ёкай слышала ее раньше. Кицунэ не так юна, как кажется. Наверное, воспоминания всплывают.

– Но почему ты ее поешь? – настаивала я.

Хиро продолжал грести, держась ко мне спиной.

– Говорят, это колыбельная Идзанами, – наконец ответил он. – Богиня пела ее своим детям, а те своим и детям своих детей. Давным-давно шинигами напевали ее в тихие ночи, когда приходили в деревни собирать души, чтобы люди знали: пора запирать двери. Но теперь колыбельная обещает только безопасный переход в Ёми через реку.

Пожалуй, это объясняло, почему мелодия звучала так знакомо – наверное, мама пела мне ее в детстве. Но это было невозможно. Я тряхнула головой, чтобы прогнать мысль, не обращая внимания на приподнятую бровь Нивена. Наверное, ложное воспоминание. Зачем матери петь младенцу, которого она собирается отдать?

– И что эта песня значит? – поинтересовалась я, уставившись в пустоту.

– Спроси Идзанами, – нарочито беспечно бросил Хиро. Я догадалась, что тот знает ответ.

Он снова начал напевать. На этот раз ёкай промолчала.

Мы двинулись через центр города. Свет казался немного тусклее, чем мне запомнилось в прошлый раз. Когда мы оставили фонари на краю темноты и направились к храмам, в меня вцепился Нивен, другой рукой крепко прижимая к себе ёкай. Его прикосновение тяготило, будто железные кандалы.

За пределами городских огней клубился холодный океан ночи, каждый вдох наполнял легкие горечью. Чем дальше мы заходили, тем тяжелее становилась тьма, она вжимала нас в грязь, словно предупреждая не идти дальше.

По уговору, как только дворцовый страж откроет портал, мне следовало остановить время, чтобы мы проскользнули незамеченными. Я бы предпочла оставить ёкай снаружи, как можно дальше от всевидящего взгляда Идзанами, но Нивен отказался, а я обещала, что не брошу его. Значит, внутрь придется войти вчетвером. И снова я рисковала всем из-за сердобольного братца.

Наконец мы добрались до садов, где земля уступила место прохладной плитке, устилающей дворцовую площадь. Я ждала стража, затаив дыхание, но он не появлялся.

– Я пришла поговорить с Идзанами, – сказала я в темноту.

Ответа не последовало. Я оглянулась и посмотрела на смутные очертания Хиро, Нивена и кицунэ. Брат прижимал девочку к груди и беспокойно всматривался во мрак, а Хиро встретил мой взгляд, но ничего не сказал.

Я повернулась и сделала еще один шаг в сторону дворца. Что-то зажужжало у меня над ухом. Я отмахнулась, но жужжание только стало громче. Тьма превратилась в тысячу мошек, которые роились вокруг лица, стараясь заползти в уши и рот.

Я выплюнула их и снова попыталась отмахнуться. Мошки тут же разлетелись и соединились в очертания стража. Размытый человеческий силуэт навис надо мной. Он казался темнее, чем окружающий мрак, пульсировал и клубился по краям.

– Вижу, ты вернулась, – изрек страж.

– Я выполнила задание, – ответила я, ковыряясь в ушах, которые все еще зудели от призрачных насекомых. – Отведи меня к Идзанами.

Я ожидала, что страж отступит назад и откроет во тьме портал, но он исчез, как только стихли мои слова. И в этот момент пронзительно завизжала ёкай.

Я обернулась. Девочка шлепнулась в липкую тьму, которая тянула ее за волосы, ползла на руки и обвивалась вокруг туловища. Нивен держал кицунэ, застыв от ужаса в полном ступоре.

– Прекрати! – прикрикнула я, набрасывая на ёкай покрывало непроглядной тьмы. Тень неохотно отступила, не в силах проникнуть сквозь еще более густую черноту.

– Какое прелестное дитя ты так жестоко утащила во тьму, – пророкотал страж, превращаясь в человекоподобную фигуру.

– Мне нужно увидеть Идзанами, – повторила я, загородив от него ёкай, а сама старалась говорить спокойно, будто рядом вовсе не было кицунэ.

Не хотелось, чтобы страж обратил на нее внимание или, еще хуже, стал задавать вопросы. Я уже пожалела, что взяла лису с собой. А если страж расскажет Идзанами, дескать, мы притащили в Ёми ребенка? Он, может, и не опознал оборотня, но от Идзанами не стоит ждать подобной неосведомленности.

У охранника не было лица, поэтому я никак не могла угадать его мысли. Силуэт долгое время мерцал и колебался, затем сделал шаг назад и пробил дыру в темноте.

– Заходи. – И он приоткрыл покров ночи.

Нивен напряженно и выжидательно глядел в мою сторону. Хиро мягко улыбнулся, и это успокоило меня больше любых слов.

Я достала часы брата и заморозила двор. В полной темноте не было заметно никаких изменений, но я почувствовала, как весь мир затаил дыхание. Я тронула Хиро, затем Нивена, прикосновение которого разбудило ёкай, и все трое проскользнули через портал.

Как только они оказались внутри, я отпустила время, бросила последний взгляд на стража и шагнула во тьму.

Мир перевернулся, ночь потянула меня за волосы и зубы, словно изучая. Ее призрачные руки дрожали под кожей и ласкали каждую косточку, вызывая прикосновениями озноб. Наконец тьма выплюнула меня на деревянный пол коридора. Должно быть, я снова оказалась за пределами тронного зала Идзанами, потому что воздух давил каменной тяжестью еще сильнее, чем в первый раз.

Хиро, Нивен и ёкай кучей лежали на полу и пытались подняться, сопротивляясь сокрушительному давлению смерти. Когда раздался жужжащий звук, я толкнула Нивена с кицунэ к стене, а сама встала перед Хиро, накинув на троицу завесу плотной тьмы ровно в тот момент, когда теневой страж шагнул через портал и захлопнул его.

Призрак даже не взглянул в нашу сторону, сразу проскользнул сквозь дверную щель в тронный зал Идзанами, будто чернила протекли внутрь. Я напряженно вздохнула. Получилось. Мы все добрались до дворца, через несколько мгновений я снова предстану перед Идзанами и наконец получу то, о чем мечтала всю свою жизнь.

Но ведь многое может пойти не так. А если Идзанами учует в моей крови страх и поймет, что я пытаюсь ее обмануть? Если сама смерть разорвет меня и съест сердце, будет очень больно? Во мне бурлило слишком много адреналина, я забеспокоилась, что, если не отдышусь, меня стошнит прямо в тронном зале. Поэтому сунула руку в карман и снова схватила часы Нивена.

Далекий гомон дворцовых слуг резко оборвался, давление внезапно ослабло, и я сделала глубокий и жадный вдох, наконец-то освободившись от гнета. Затем нащупала лица Хиро и Нивена, чтобы те очнулись, и рухнула на колени, внезапно обмякнув. Мои глаза снова приспособились к полной темноте.

Мы стояли перед дверью в тронный зал, вокруг лабиринтом разбегались коридоры, расписанные тысячью фресок: вишневые деревья и водопады, растущие между небом и землей гигантские тростники, коралловый дворец и поджидающий под океаном дракон. Эти стены рассказывали историю Японии, но темнота скрывала их от постороннего взгляда.

Хиро встал и принялся рассматривать картину с изображением двух богов, помешивающих небо копьем, и младенца в тростниковой корзине, плывущего по морю. Он провел руками по расписанным стенам, словно хотел проникнуть в яркие сцены. Нивен вцепился в рукав Хиро, слепо оглядываясь по сторонам. Кицунэ сидела у него на спине.

– Так вот какой он изнутри, – сказал дух-рыбак.

Его пальцы нежно прослеживали изгибы нарисованного моря.

Он повернулся к бумажным дверям, отделяющим нас от Идзанами, и застыл, уставившись на акварельные абрисы фиолетовых гор. Я проследила за его взглядом, меня все еще тошнило от одной мысли о новой встрече с богиней. Неважно, насколько сильной я себя чувствовала, у Идзанами всегда будет больше мощи. Она может решить, что теперь я ей не нужна, может отказать Хиро, может узнать о Тамамо-но Маэ и сломать мне спину, как только я переступлю порог.

– Рэн, самое трудное позади.

Я ощутила на плече легкое прикосновение Хиро, но не ответила, потому что не поверила ему.

– Ты исполнила приказ богини. – Дух-рыбак крепко, почти до боли сжал мое плечо. – Иди и потребуй заслуженное.

Я откашлялась и кивнула. После всего, что я натворила ради Идзанами, мне положено звание шинигами, право жить в Ёми и возможность найти маму.

– Спрячься. – Я стряхнула руку Хиро. – Накинь покров тьмы.

– Не зли богиню, – вдруг подал голос Нивен.

Я повернулась. Брат стоял у стола, переминаясь с ноги на ногу. Ёкай уставилась на двери в тронный зал, будто могла видеть сквозь них.

– Я и не собиралась.

Нивен вздохнул и пересадил кицунэ на бедро.

– Будь осторожна, – прошептал он.

Я слегка улыбнулась и положила руку на плечо брата, мягко направляя его сесть на пол рядом с Хиро.

– Иди, – сказал дух-рыбак. Неотвратимость слова, казалось, спихнула меня с обрыва в темные воды, и бежать стало некуда, кроме как вниз.

Хиро натянул одеяло непроглядной тьмы на себя, брата и оборотня, и я осталась в коридоре одна. Проглотила вставший в горле комок, обернулась к тронному залу и отпустила время.

Вес смерти заставил меня рухнуть на четвереньки. Будь я человеком, непременно раздробила бы коленные чашечки. Я поранила язык, почувствовав вкус крови, зубы запульсировали от удара.

Теневой страж распахнул дверь.

– Можешь войти, – сказал он и отступил, пока я старательно ползла вперед.

Я тщательно следила за выражением своего лица, но горло перехватило от вони смерти и гнили. Когда я втащилась в комнату, тьма всей тяжестью навалилась на спину, теплая и влажная, будто болотная жижа, скользящая между пальцами и застывающая на губах.

Как только я переступила порог, дверь захлопнулась.

– Ты вернулась. – Голос Идзанами прорезался сквозь темноту, обрушился на меня и гулко разнесся по полу. – Полагаю, это означает, что ты выполнила мою просьбу. Иначе не осмелилась бы явиться.

– Я все сделала. – Мой голос был еле слышен, слова едва просачивались сквозь вязкий горячий воздух. – Ёкай мертвы.

– Насколько мне известно, мертвы, – подтвердила Идзанами. – Ты хорошо поработала.

В моей груди поднялось чувство, похожее на гордость, однако богиня снова заговорила, и ее слова все разрушили:

– Скоро эти твари исчезнут.

У меня пересохло в горле. А Хонэнгамэ, подруга Хиро – она что, тоже должна погибнуть?

– Чтобы уморить ёкая голодом, требуется много времени, – продолжала Идзанами. – Я уже начала терять терпение. Спасибо тебе, Рэн, за то, что помогла ускорить их гибель.

«Спасибо тебе, Рэн». Раньше меня никто не благодарил, кроме Нивена, но почему-то зловещие слова богини не были похожи на искреннюю признательность. Что именно я помогла сделать?

– Ты морила их голодом? – Я вспомнила тонкую фигуру Исо-онны, ее изможденность. Это было делом рук Идзанами?

– Я забираю души, где пожелаю, таково мое право. – Слова богини прозвучали низким рыком, от которого зазвенели половицы. – Если захочу забрать души всех моряков в Такаоке и оставить Исо-онна ни с чем, так и сделаю. Если вознамерюсь поглотить все снежные деревни Японии, чтобы Юки-онна некуда было идти, я и это могу. Неужели ты не понимаешь, Рэн? Смерть принадлежит мне.

Ее слова всколыхнули воздух в комнате, словно невидимый огонь похитил весь кислород. У меня на шее выступили бисеринки пота, и я почувствовала легкое головокружение, будто падала, хотя прочно стояла на коленях.

«Везде, где обитают поедающие смертных ёкаи, гибнет слишком много людей», – сказала Махо. Хиро подумал, это означает, что ёкаи переедают. Но все было наоборот. Идзанами перекрыла им доступ к пище.

В темноте я рассматривала смутные очертания своих рук и чувствовала такую горечь, что пальцы сами впивались в циновки.

Идзанами истребляла ёкаев. Возможно, некоторые из них заслуживали уничтожения, но не все, не такие, как Махо. И бесконечно важнее было то, что Идзанами использовала меня как инструмент, а я даже не спросила почему. Смерть должна быть священной, мы служили ей, чтобы поддерживать равновесие во вселенной, а не удовлетворять жадность богини.

– Ты говорила, что даже в смерти есть гармония. Я думала, ты действуешь сообща с ёкаями.

– Гармония? – переспросила Идзанами, слово с шипением пронеслось по комнате вместе с потоком горячего воздуха. – Была ли гармония в том, что муж оставил меня гнить после того, как я родила ему царство жизни? Каждый день население Японии растет, Идзанаги становится все могущественнее, а я вынуждена ютиться с призраками и чудовищами, такими глупыми, что они не способны найти себе пищу, если только та не падает прямо в их разинутые рты.

Я отвернулась, не в силах сделать вдох, волны жара и запах разложения стали невыносимыми.

– Я хочу, чтобы Идзанаги знал: души его драгоценных людей попадают в мой желудок, строят мое царство и углубляют тьму Ёми, – продолжила Идзанами. – Я создала смерть. Мне надоело ею делиться.

Половые доски постанывали, дергаясь на скрепляющих их гвоздях, обои отрывались от стен под напором ярости Идзанами. Не слишком ли сильно я расстроила богиню? В любой момент ее гнев мог обратиться на меня, содрать кожу с плоти и перемолоть кости в пыль. Я не смела пошевелиться, боясь, что и так уже сказала слишком много.

– И ты, Рэн, тоже моя, – продолжила Идзанами. – Если будешь жить в Ёми под моей опекой, то станешь делать все, что я скажу, без тени сомнений. Если я попрошу тебя убить тысячу ёкаев голыми руками, ты это сделаешь.

Я склонилась еще ниже, но не из благоговения, а от отчаяния. Не представляла подобного исхода, но какой у меня был выбор? Я зашла так далеко, и ради чего? Чтобы в результате оказаться отвергнутой и бездомной в стране вечной тьмы?

– Я понимаю. – Я расслабила мышцы, и смерть полностью придавила меня к циновке, со лба на тростник падали капли пота, а ноги горели от неудобной позы.

Звуки рвущихся обоев и скрипящих половиц улеглись, в комнате воцарилась жуткая тишина.

– Ты мне нравишься, Рэн с Якусимы, – наконец сказала Идзанами. – Моим шинигами привилегии давались при рождении, а ты жаждешь этого звания… Ты куда сильнее, чем была твоя мать.

Я затаила дыхание. Вся кровь отхлынула от головы и стекла в ноги. Я прокручивала в мыслях слова Идзанами, уверенная, что ослышалась. Если мама все еще в Японии, то почему богиня говорит о ней в прошедшем времени?

– Была? – повторила я.

– Как я уже рассказывала, – ответила Идзанами, – она понесла наказание за свои проступки.

– Наказание? – Я собрала все силы и оторвалась от циновки, опираясь на локти.

– Ее принесли в жертву созданиям непроглядной тьмы.

Слова не сразу достигли моего сознания. Я вроде бы понимала, что мама мертва, но при этом все словно бы оставалось по-прежнему.

– Ты убила ее? – Я едва ощущала слова на губах, даже не была уверена, говорю ли я по-английски или по-японски.

– Неужели ты так наивна, что думаешь, будто она могла после всего содеянного сохранить жизнь? – хмыкнула Идзанами. – Твоя мать сделала свой выбор, когда родила ребенка от жнеца. Она знала о последствиях и все равно пыталась бежать.

Мне не удавалось ничего сказать, во рту у меня пересохло. Руки дрожали, я их почти не ощущала. Все тело казалось чужим. Я так ясно видела свою мать, когда представляла пляжи Якусимы, голубые огни, леса и дом на берегу. Как все это может быть нереальным? Идзанами же продолжала голосом низким и горьким:

– Настоящие шинигами принимают наказания с достоинством. Я не могла позволить жить моей дочери после того, как она проявила подобную трусость.

Я впилась ногтями в тростниковую циновку, разрывая волокна. Всю жизнь меня никто на дух не переносил – никто, кроме Нивена. Это было больно, но ничего, я привыкла. Я знала, как превратить эту пустоту в кипящий гнев и стать свирепой и холодной, подобно истинным жнецам.

Но на самом деле я не была нежеланной. Моя мать пыталась сбежать со мной. И Идзанами убила ее за это.

Всю жизнь я думала, что поеду на Якусиму и спрошу у мамы, почему она меня бросила. Я готовилась услышать тысячу причин: я недостаточно хороша, я опозорила ее семью или вообще не должна была существовать. Это мне твердили всю жизнь.

Но мама не сказала бы ничего подобного, потому что никому не отдавала свое дитя.

Возможно, она любила меня, но теперь я никогда об этом не узнаю.

Я закрыла глаза и представила себе мир, в котором мама сбежала из Японии вместе с отцом. В моем сознании нарисовалась совсем другая история Рэн Скарборо. В этой истории маленькая Рэн не прижималась ухом к стене, чтобы подслушать сказки, которые на ночь читали ее брату, – ведь родители читали сказки и ей тоже. А потом они обнимали эту маленькую девочку, пока она засыпала. Мама научила ее контролировать способности шинигами, поэтому Рэн никому не причинила вреда. Ей не пришлось бежать в Японию, чтобы стать убийцей. Она выросла сестрой, которую заслуживал Нивен, дочерью, на которую Эмброуз не злился, а, напротив, изо всех сил старался защитить. Одноклассники не всегда понимали ту Рэн, но родители обнимали ее, если она плакала, а отец жаловался в Верховный совет, услышав об издевательствах, и она никогда не сомневалась, что ее жизнь имеет ценность.

Но эта история не будет моей. Я навсегда останусь ходячим проклятием смерти с гниющим сердцем, потому что Идзанами отняла у меня все.

– Итак, Рэн с Якусимы, – медленно произнесла Идзанами, – ты еще хочешь стать шинигами?

Горячие слезы капали на мои распластанные по полу руки.

Нет, я не хотела. Я не желала работать на кошмарную Идзанами, по чьей вине провела последние полтора века в Лондоне изгоем, на ту, которая убила мою мать.

Но больше никто в мире не хотел меня признавать. Жнецом мне теперь не быть. Я могу стать шинигами или вообще никем. Мысль о том, чтобы превратиться в ничто, страшила больше смерти.

– Да, – прошептала я, сдерживая рыдания, а мое сердце кричало: «Нет, нет, нет!» Это было в десять раз унизительнее, чем сцена на грязной лондонской улице, где мне угрожали старыми ножницами. Я чувствовала себя подвальной крысой, которой больше некуда ползти, и Идзанами это знала.

– Отлично, – воскликнула богиня. – А теперь отдай мне свои часы.

Мои слезы высохли. Я взглянула сквозь плотную тьму, чувствуя, как тело внезапно онемело.

– Что? – прошептала я, ощущая в кармане тяжесть серебра и золота. – Откуда ты узнала…

– Я все знаю о безделушках жнецов, – ответила Идзанами. – Может, я и стара, но у меня тысячи глаз и ушей, которые бродят по всей земле. Могу с уверенностью сказать, что моим шинигами часы не нужны.

Я сглотнула, хотя в горле царапало как стеклом, не слыша ничего, кроме тихого тиканья в кармане. Так вот какова была истинная цена звания шинигами.

Еще недавно для меня это не имело никакого значения. Я отпилила бы себе руки, если бы Идзанами сочла их руками жнеца, сделала бы все, чтобы стать частью Японии. Я знала только крошечную уродливую Англию и ее злых жнецов с черными, как смоль, сердцами. Но эта земля кишела чудовищами и разваливалась на части от жадности богини. Я объездила всю Японию, однако так и не смогла победить ни тьму Ёми, ни жестокость людей. Везде в мире был свой собственный ад.

– Если ты решишь не становиться шинигами, – продолжала Идзанами, – мои стражники выведут тебя из Ёми. Тебе больше не будут рады в моих владениях.

Я сунула руку в карман, провела пальцами по зазубринам и вмятинам на холодном серебре часов Нивена, по следам укусов, по звеньям цепочки.

«Ну хоть я тебе брат или нет? Если ты порвала все связи с Лондоном, то кто тогда я?» – так сказал Нивен.

Я пыталась убедить себя, будто отдать часы брата – не то же самое, что разорвать связь с ним, но сама мысль казалась ложью. Без часов мы были не жнецами, а просто людьми с неестественно длинной жизнью. Я вспомнила о своем собственном хронометре, затерянном где-то под скалами Такаоки, и от стыда у меня свело живот. Я была так занята – рубила ёкай на куски, влюблялась в Хиро и жертвовала всем ради звания шинигами, – что даже не задумывалась о последствиях. И теперь должна была отдать часы Нивена? Возможно, он придумает, как сделать новые, но кто знает, сколько времени это займет и смогут ли они сравниться с часами, которые ему подарил Эмброуз.

Ясно, что брат подумает, когда все узнает: мол, я решила, Нивен недостаточно хорош и больше мне не нужен. Невозможно отделить собирательницу от сестры, ведь целое столетие бок о бок с братом я была и тем и другим. Пусть мы оба стали изгоями и разочаровали семьи, пусть я старалась стереть лондонские годы и возродиться как Рэн из Якусимы. Но не будь я когда-то Рэн-из-Лондона, у меня не было бы такого брата.

Жестокая несправедливость: после всего, что я сделала ради Идзанами, она хочет большего. Как смеет богиня требовать часы, ведь без мощи жнеца я погибла бы задолго до встречи с ней. Я победила Юки-онна и Исо-онна не потому, что оказалась исключительно сильной шинигами, а потому, что была жнецом.

– Мое терпение не безгранично, Рэн, – напомнила Идзанами.

Я сжала часы Нивена, и они затикали еще громче, словно о мою ладонь билось сердце. Ведь именно об этом я и просила. Стать чем-то цельным, пусть даже мерзким и темным. Я так хотела сама выбирать, кем мне быть, но сейчас стояла перед несправедливым выбором.

Я медленно отстегнула цепочку от одежды и сказала себе:

«Это неважно. Все хорошо, ты цела, это вообще не имеет никакого значения».

Я толкнула часы по циновке, металл выскользнул из руки, и внутри все оборвалось, но было уже поздно. Корпус заскрежетал по полу, Идзанами схватила его, ногти или кости звякнули о серебро. Чтобы не издать ни звука, я отчаянно сжала челюсти, и сила смерти, сокрушающая череп, скрежетнула по зубам. Вот чего ты хотела, Рэн. Твое желание исполнилось.

– Стражники отведут тебя в новое жилище, – сказала богиня. – Завтра вернешься сюда, чтобы встретиться с опытным шинигами, который научит тебя собирать души. Твой брат волен выполнять любую работу в Ёми, если не будет мешать службе моих шинигами. А теперь иди.

После решения Идзанами смерть потащила меня обратно к двери.

– Подождите! – Я вцепилась в тростниковые циновки.

Под свинцовым весом смерти не получалось даже вытереть слезы с глаз, поэтому я пыталась проглотить горечь и не обращать внимания на стекающую по лицу влагу.

Мне пришлось из последних сил сдержать эмоции, потому что осталось еще одно дело.

– Говори быстрее, – сказала Идзанами. – Я устала от этой беседы.

– Выполнять задание мне помогал один шинигами. – Я заставила себя поднять глаза. – Прошу, пусть его вознаградят так же, как и меня.

Идзанами молчала невыносимо долго.

– Кто? – уронила она, и комната стала нагреваться.

Я сглотнула, горло перехватило.

– Его зовут Хиро.

Температура в комнате резко повысилась, на мгновение показалось, что я теряю сознание от прилива жара и запаха гнили.

– Не трать мое время! – загремела богиня, и язык смерти расколол половицы. – Я уже говорила, у меня нет шинигами с таким именем!

– Как ты можешь отвергать его даже сейчас?

– Я никого не отвергаю! У меня нет и никогда не было шинигами по имени Хиро.

Дверь в тронный зал распахнулась, хлопнув о деревянные стены. В проеме появился бледный круг мерцающего пламени свечи.

– Но у тебя есть шинигами по имени Хируко.

Я начала оборачиваться на звук голоса Хиро в дверном проеме, но замерла, когда его слова эхом разнеслись по темноте.

– Хируко? – прошептала я.

И тогда кусочки головоломки начали складываться в цельную картину. Все, что Хиро когда-либо говорил мне, что должно было вызвать подозрения. Он был искалеченным духом-рыбаком из прибрежного города, старше самого времени. Другие шинигами называли его «пиявкой», а начертанное на позвоночнике имя не гласило «Хиро».

«У Идзанами есть дети?» – спросил Нивен, когда мы вошли в деревню Яхико.

«После того как богиня испортила собственную свадьбу, она родила двоих детей без костей», – ответила я, пока Хиро вглядывался в горизонт, беспокоясь, как мне показалось, из-за Тамамо-но Маэ. Но дух-рыбак молчал не из-за ёкай, а потому, что я почти раскрыла его тайну. Он прекрасно знал: первых двух детей Идзанами звали Авасима и Хируко.

Согласно синтоистским легендам, прежде чем Идзанами и Идзанаги создали Японию, они совершили ужасную ошибку. Для бракосочетания боги построили небесный столп и большой дворец, но во время церемонии Идзанами нарушила традицию, заговорив раньше мужа.

В наказание за проступок ее первый сын родился без костей. Боги назвали его Хируко, «личинка пиявки», и пустили по морю в лодке из тростника.

Дитя выбросило на берег в Эдзо, где его вырастили люди. Большая часть костей, хоть и не все, восстановились. Он стал великим богом рыбаков, которого назвали Эбису, и на этом легенда о Хируко должна была закончиться.

Но сказки умолчали об остальной части истории – что первенец Идзанами взял новое имя и вернулся в Ёми.

Хиро пересек темную комнату, а у меня в горле заклокотала огромная печаль. Я доверилась ему, а он солгал. Я закусила губу и крепко прижалась к циновке, желая раствориться в темноте.

– Как ты проник в мой дворец? – произнесла Идзанами. По комнате разлилось тошнотворное тепло.

– Это действительно первое, что ты хочешь сказать мне спустя тысячелетия? – отрывисто произнес Хиро. – Разве ты не рада возвращению первенца?

– Как ты вообще можешь ходить? – Возмущение Идзанами вскипело в воздухе. – Я думала…

– Я многому научился без тебя. – Хиро нахмурился и шагнул ближе, его круг света приблизился к скрытой фигуре Идзанами.

– Как ты осмелился принести огонь в мою священную тьму? – вскричала богиня, но ее уверенность поколебалась, мощь отступила под угрозой.

– Ты боишься того, что я увижу, когда поднесу к тебе пламя?

– Хиро, – прошептала я. Он оглянулся, его ярость смягчилась. – Что ты делаешь?

– Показываю матери, кем я стал. – И Хиро снова обратил взгляд на мать. – Достоин ли я теперь твоей милости, мама?

Свет замерцал в опасной близости от трона Идзанами.

– Мой дорогой Хируко, – прошептала богиня. Нежность ее голоса утихомирила ярость духа. – Ты стал моей первой и самой серьезной ошибкой. В моих руках была вся магия богов… сила, способная создать мир… и все же я не смогла излечить тебя.

– Меня не надо было лечить! – взорвался Хиро. – Со мной все было в порядке! А вот с тобой – все не так! Боги должны стыдиться, что дали силы такой трусихе!

– Хируко, – прошептала Идзанами, – прости. Мне не следовало отсылать тебя…

Тьма расступилась, и огонь свечи открыл истинный облик богини. Наполовину она состояла из костей, а наполовину – из серой плоти, тысячелетиями медленно и мучительно разлагавшейся. Пустые глазницы кишели личинками, а губы сгнили, обнажив острые пожелтевшие зубы. Идзанами с бросающим в дрожь скрипом поднялась на ноги, кости щелкали и терлись друг о друга.

– Мне следовало убить тебя самой.

Глава 21

Смерть заполнила комнату, вжала в пол меня и Хиро. Мы были не просто обездвижены: тяжесть вселенной сильнее и сильнее давила на наши спины. Мои суставы выскакивали из ямок, кости грозили разлететься на куски. Из-за давления кровь хлынула из носа и ушей, я закрыла глаза.

Кошмарный труп Идзанами достал с полки над троном длинную катану и направился к Хиро, уронив часы Нивена на пол. Свет сиял на изогнутом лезвии, словно оно было только что выковано в расплавленном добела пламени звезд. Катану богиня волокла за собой, та резала циновки и дерево легко, словно спелые фрукты.

Увидев, что собирается сделать его мать, Хиро широко распахнул глаза. Тот самый дикий взгляд попавшего в ловушку зайца появлялся и у людей на смертном одре, когда те осознавали, что выхода нет. Взгляд, который я знала так хорошо и ни за что не хотела бы увидеть у Хиро. В горле пересохло, я не могла вдохнуть, но на этот раз не из-за того, что смерть придавила меня к полу.

– Мама, прошу! – закричал Хиро.

Он всхлипывал, его зубы стучали от напряжения, а по подбородку стекала кровь из прикушенного языка. Так же было во время стычки в гостинице, но на этот раз на него нападала родная мать. Моя кровь внезапно вскипела, проклятие смерти сорвало кожу с кончиков пальцев, но я поползла к Хиро, хотя воющий ветер пытался оттащить меня прочь.

Идзанами шла, пошатываясь, катана взрезала пол позади нее.

– Ты знал, что тебе никогда не следует возвращаться сюда. Твои братья – острова Японии, месяц и бури. Твоя сестра – солнце. А кем стал ты, Хируко?

– Я… Я – бог рыбаков, – с трудом вымолвил Хиро. Из его глаз брызнула кровь.

– Рыба, – Идзанами с отвращением сплюнула. Она приблизилась, оставляя на полу следы черной гнили. – Гордишься, что ты – бог рыбы?

Мои пальцы заскребли по тростниковым циновкам, прорывая их насквозь и впиваясь в раскалывающееся твердое дерево пола. Как она смеет унижать Хиро, когда он рисковал своей жизнью, чтобы доставить ей удовольствие? Как смеет говорить о гордости и уважении богиня, бросившая собственного ребенка? Восседающий в золотом кресле Верховного совета Эмброуз, скрывающаяся в роскошном дворце Идзанами. Мои пальцы скрючились от отвращения к трусам, которых мы называли родителями, под ногти вонзились занозы. Я поползла вперед, обдирая лицо о циновки.

– Прости! – закричал Хиро, сокрушительная сила смерти прижала его голову к полу, вколачивая зубами в дерево. – Мама, прости меня. Пожалуйста…

– Ты – пиявка, – с отвращением произнесла Идзанами. – Как ты посмел принести во дворец мой величайший позор? Когда я столкнула тебя в море, то надеялась, что ты утонешь.

Ее слова выкачали все тепло из моей крови, а ведь богиня обращалась не ко мне. Самая острая катана в Ёми не смогла бы ранить Хиро столь глубоко. Он зарыдал, скорчившись на полу, подтянув ноги к груди и пропитывая тростниковые циновки слезами и кровью.

Я заскрежетала зубами так, что они хрустнули. Смерть лентами обвивала мои руки и сдирала кожу, но ничто не причиняло большей боли, чем унижение поверженного Хиро. По моему лицу стекали горячие слезы, а может, кровь, и это было глупо, потому что я никогда ни по кому не плакала, никогда никого не жалела больше, чем себя. Но сейчас я будто наглоталась раскаленных углей, из носа капало, и казалось: если отпущу циновку, то разлечусь на тысячу кусочков, как старик из истории Юки-онна.

Я тащилась к Хиро, хотя глаза закатывались к потолку, а тело вот-вот должно было расплющиться от давления. Сокрушающая тяжесть смерти давила на спину, Хиро лежал всего в нескольких метрах, а казалось – на том конце вселенной.

От содрогания пола часы Нивена подкатились ближе, остановившись всего в паре сантиметров от моей руки. Зрение заволокло туманом, но я оторвала взгляд от духа-рыбака и сосредоточилась на мерцающем серебре, поскольку с ним у меня был шанс спасти Хиро. Он солгал, но я не могла позволить ему умереть.

Я выпрямила пальцы, кости мгновенно затрещали под натиском смерти, но я стиснула зубы и протянула руку ближе к часам.

Идзанами наконец добралась до Хиро и перевернула его на спину. Он выкрикивал бесконечный поток извинений, но тяжесть сковывала ему губы и язык, и вместо слов он издавал тоскливые неразборчивые звуки. Хиро бился об пол, но не мог вырваться. Идзанами прижала острый кончик клинка к его сердцу.

– Добро пожаловать домой, Хируко.

Я прикусила язык и сомкнула переломанные пальцы вокруг часов.

Давление ослабло. Я задохнулась от внезапного притока воздуха и обрушившейся звенящей тишины. Мои кости щелкнули, срастаясь, поток крови из носа и ушей быстро иссяк. Теперь, когда хаос закончился и вместо голодной тьмы вокруг оказался тихий тронный зал, я поняла, что Хиро лежит гораздо дальше, чем я думала, прижатый к земле клинком Идзанами, но невредимый.

Вихрь распахнул раздвижные двери в тронный зал, открыв неподвижно распростертого на полу Нивена и вцепившуюся в его рубашку лису. Ноги брата были совсем рядом. Я преодолела разделяющее нас расстояние и схватила его за лодыжку, притянув ближе и заставив очнуться.

– Рэн! – закричал Нивен, вскочил и тут же поморщился. Я услышала, как лязгнули его зубы и встала на место челюсть, но в остальном брат казался невредимым. Он ахнул, увидев застывшую Идзанами, подхватил кицунэ на руки и прижал к себе лицом.

– Ты в порядке? – спросил Нивен, переводя взгляд с меня на гнилой труп богини. Брат судорожно сглотнул и прижался головой к моему плечу.

– Все хорошо, – сказала я. Мои губы онемели, да и все тело тоже, пока завершался процесс исцеления.

Я повернулась к Хиро, который по-прежнему лежал на спине, зажатый клинком Идзанами. Я подползла и положила ладонь ему на щеку, приводя в чувство. Дух-рыбак резко вдохнул и дернулся в сторону от лезвия, не заметив, что время замерло. Его глаза метнулись ко мне, затем к богине, и на лице застыло непонятное выражение. Я никогда не видела, чтобы живое существо выглядело таким помертвевшим.

Я поднялась и вынула клинок из руки Идзанами, заставив ее пальцы с треском разжаться. Уронив катану на землю, я опустилась на колени рядом с Хиро, который медленно сел, уставившись на дальнюю стену.

Жало обиды утихло, когда я увидела его потерянный взгляд. Придет время, и я отругаю его за ложь, но разве можно злиться на того, кто выглядит таким опустошенным? Пусть я знала, каково это – быть нежеланным ребенком, но отец никогда не говорил мне столь жестоких слов. А Хиро все еще жаждал, чтобы Идзанами им гордилась.

– Мне так жаль, – сказала я. Хотелось взять его за руку, как он держал мою после ужасного видения Хонэнгамэ, но я слишком хорошо помнила, что неподалеку сидит Нивен.

Хиро наконец посмотрел на меня, но его глаза не выдавали никаких эмоций, как будто он знал, что я здесь, но не совсем понимал зачем.

– Не стоит, – произнес дух-рыбак совершенно ничего не выражающим голосом. – Ты спасла меня.

Он встал на колени и поцеловал меня в лоб, теплый и липкий от крови. Я напряглась, помня, что за нами наблюдает Нивен, но Хиро был на грани помешательства.

– Спасибо, Рэн, – прошептал он. – Спасибо, что помогла это сделать.

– Сделать что? – не поняла я.

Но Хиро не ответил. Вместо этого он повернулся к Идзанами, одним быстрым движением схватил катану и пронзил грудь богини.

Я задохнулась, часы выскользнули из пальцев и упали на пол.

Смерть потянула меня одновременно во все стороны, выдернула из сустава левую руку, разбила в порошок коленные чашечки и почти вырвала зубы из десен. Это была уже не непоколебимая мощь, а одичавшая энергия. Опрокинутая свеча Хиро воспламенила тростниковые циновки, и тьма отхлынула от стен.

Воцарившийся хаос прорезал истошный вопль, который издали разложившиеся голосовые связки Идзанами. Рой мух пролетел мимо ее сгнивших губ и закружился в жужжащем торнадо.

Я прижалась к горящим циновкам, ветер и насекомые хлестали меня по лицу и пытались унести прочь. Нивен закрыл собой ёкай, они приникли к мокрой стене, по которой склизкой жижей стекала тьма.

Хиро стоял неподвижно посреди разлетающегося на куски мира. В вытянутой правой руке он держал катану, черные глаза пылали, пока Идзанами билась и кричала.

Богиня потянулась к сыну, сильнее насаживаясь на меч, и полоснула косточками пальцев по руке Хиро, разорвав ткань в клочья и вымазав кисть кровью. Он повернул лезвие на несколько градусов влево, и из груди Идзанами полилась черная смола. Богиня попыталась выдернуть катану, но лишь отпилила себе пальцы, и костлявые кончики упали на пол.

Напор ветра усилился, циновка, за которую я держалась, оторвалась от пола, швырнув меня в стену. Я царапала обои, пальцы выскребли в дереве борозды, занозы вонзились под ногти. Ёкай верещала, а Нивен что-то кричал о своих часах, но даже если бы я смогла их увидеть во всем этом хаосе, то мне не удалось бы дотянуться.

Хиро выдернул клинок из груди Идзанами. Брызги ядовитой черной слизи прожгли дыры в тростниковых циновках. Богиня рухнула на пол, но не сдалась. Она вцепилась в лодыжки Хиро, царапая его ноги сломанными пальцами.

Смерть давила и тянула во все стороны, словно меня рвала на части стая церковных гримов. Уже не представлялось возможным разобрать, то ли тьма накатывала волнами, то ли я постоянно теряла сознание от силы смерти. В редкие просветы я видела, как Хиро плачет, держа Идзанами за волосы. Он говорил ей что-то, но я не могла разобрать слов из-за рева ветра и треска дерева, вихрь срывал слезы со щек духа-рыбака. Хиро зажмурил глаза, поднес меч к горлу Идзанами и отсек ей голову.

Останки богини превратились в черный порошок, который просыпался сквозь пальцы ее сына. Ураган из тьмы, мух и обломков костей подхватил пыль, завертел ее закрученным вихрем. Ветер усилился, с корнем вырывая мои волосы.

Хиро поднялся на ноги, не обращая внимания на силу бури. Темный ураган моментально изменил направление и по спирали устремился к нему. Но вместо того чтобы прижать духа-рыбака к земле, ветер снова поменялся, и тело Хиро стало втягивать в себя тьму.

Его кожа впитывала длинные нити черного цвета, которые бесконечно стекались к открытым ладоням. Мошкара заползала в уши и рот Хиро, но он этого не замечал. Его глаза вдруг стали такими бесконечно темными, что, казалось, их вообще не существует, лишь зияют дыры в черепе.

С последним всплеском тьмы в груди Хиро давление наконец ослабло.

Освобождение от мучений было подобно падению с неба и приземлению на бетон. Пока вставали на место суставы и срастались кости, я не сдержала криков боли. Нивен стонал, ёкай плакала, но у меня не нашлось сил встать и повернуться к ним. Я могла только лежать на циновке и смотреть на Хиро. Катана грохнулась на пол, но он не сделал ни единого движения, чтобы ее поднять. Он, задыхаясь, уставился на дальнюю стену, лицо его было залито слезами.

Двери распахнулись, в комнату в панике вбежали слуги, вокруг материализовались теневые стражи. Они тяжело дышали, но никто не сделал ни шага, чтобы накинуться на Хиро или кого-либо из нас.

Вместо этого все начали кланяться.

– Ваше Величество, – произнесли слуги хором, уткнувшись лбами в циновки. Смотрели они только на Хиро, не обращая внимания на остальных. Я охнула, прижав дрожащую руку ко рту, когда поняла, что он сделал.

Он сверг Идзанами и стал новым богом смерти.

Я поднялась на ноги, но тут же рухнула на бок и повалилась на Хиро. Он наконец-то повернулся и протянул руку, чтобы помочь мне встать, но я ударила его.

– Рэн, я…

– Ты лжец! – крикнула я и попыталась его оттолкнуть, но комната все еще вращалась, и вышло только схватить его за воротник и потянуть вниз. Стражи приблизились, но Хиро отмахнулся от них.

– Ты с самого начала это задумал? – Я вцепилась в его кимоно и швырнула его спиной на пол. Ко мне быстро возвращались силы. Хиро лежал подо мной, постанывая от боли, но не произнес ни слова.

– Ты даже не… – пролепетала я, чувствуя, как саднит глаза. – Ты даже не сказал мне свое настоящее имя, – прорыдала я, не в силах остановить слезы, капающие на лицо Хиро.

– Рэн, мое настоящее имя означает «мальчик-пиявка», – едва слышно прошептал Хиро, глаза его снова увлажнились. – Так назвала меня богиня, когда разочаровалась в своем первенце. Ты знаешь, кем я стал, Рэн, но понятия не имеешь, кем я был.

– Ты использовал меня! – Я снова впечатала его в землю. Он не сопротивлялся, хотя ударился головой о твердый пол. – Притворялся, будто заботишься, чтобы я привела тебя сюда!

– Я никогда не притворялся! – Хиро схватил меня за запястья и оттащил в сторону. Я попыталась вырваться, но он не отпускал. – Я люблю тебя, Рэн. Это никогда не было ложью.

– Почему я должна верить всему, что ты говоришь? – Мне удалось вырвать одну руку, но Хиро сделал выпад и прижал меня к полу.

Я не знала, всегда ли он был таким могучим или внезапно стал намного сильнее, получив статус бога смерти, но под его хваткой я чувствовала себя слабее мотылька.

– Потому что ты меня понимаешь, – ответил Хиро. Я перестала сопротивляться, он отпустил мои руки и обхватил мое лицо ладонями. – Я бродил по этому миру дольше, чем существует Япония, но никогда не встречал никого, кто бы понимал меня.

Я ничего не ответила, и Хиро прижался своим лбом к моему. Конечно, я ощущала то же самое, но разве чувств хватит сгладить то, что он натворил?

– Ты знаешь, каково это, Рэн, – прошептал Хиро. – Когда тебе твердят, что ты хуже всех, хотя твое сердце знает, что они не правы.

Мой гнев постепенно истаял.

– Я просто хотел вернуться домой.

Я зажмурилась, его слезы лились на меня, как теплый дождь. Независимо от намерений Хиро, убийство Идзанами не было худшим его поступком. Богиня планировала уничтожить всех ёкаев, даже таких добрых, как Хонэнгамэ. Она выбросила малыша Хиро в море, потому что он не был похож на идеального шинигами. Идзанами убила мою мать и не призналась до тех пор, пока я не обагрила руки кровью.

Возможно, Хиро лучше справится с ролью бога Ёми.

– Ты мог признаться, – уже беззлобно сказала я. – Ведь я доверяла тебе.

– Мне жаль, – прошептал Хиро, целуя меня в лоб. – Мне так жаль, Рэн. Я был напуган. Но теперь бояться нечего. Мы победили.

Он сел, потянув меня за собой. Его глаза засверкали ярче, Хиро очень сильно сжал мои ладони. Человеческие кости бы треснули.

– Выходи за меня замуж.

Все мое тело напряглось. Мне послышалось?

– Что? – прошептала я.

– Мы можем стать новыми Идзанами и Идзанаги, – продолжил Хиро, переплетая наши пальцы. Комната накалялась от его лихорадочного возбужденного взгляда.

– Хиро, – только и сказала я, ошеломленная так сильно, что едва могла связно мыслить.

– Я – новый бог Ёми и хочу, чтобы ты стала богиней.

«Богиней», – подумала я, и слово сотни раз отразилось от темных стен пещеры моего разума.

Когда-то я лежала на грязных улицах Лондона под острием ножниц, а теперь мне предлагали золотой дворец и армию мертвых, склонившихся к моим ногам. Для богини не имело значения, жнец она или шинигами. Те, кто засомневается во мне, будут заживо утоплены в смоле непроглядной тьмы, потому что Хиро любит меня, сделает ради меня все, убьет любого, стоит лишь попросить.

Внезапно все во мне запылало черным огнем. Я вместила концентрированный свет солнца и жестокие холодные глубины океана. Я была краткой вспышкой жизни и застывшей бесконечностью смерти, мне принадлежал весь мир. От моих пальцев тянулись нити к каждой звезде вселенной, точно к марионеткам.

– Да, – ответила я, схватила Хиро за воротник и притянула ближе. – Да, я согласна.

И наклонилась поцеловать его, но что-то дернуло меня на пол.

– Ты с ума сошла? – воскликнул Нивен.

Я нахмурилась и поднялась на ноги. Конечно же, мой брат снова все испортил.

– Я с самого начала говорил, что мы не можем ему доверять! – В ногу Нивена вцепилась кицунэ. – Ты правда веришь, будто он не знал, что все повернется вот так?

– Ты никогда не поймешь! – Ярость в моем голосе заставила Нивена и ёкай отпрыгнуть на пару метров назад.

– Рэн, он солгал тебе, чтобы убить родную мать! – крикнул Нивен. – Что я не понимаю?

– Идзанами заслужила смерть! Или это слишком сложно для мозгов милосердного святоши? Хотел и богиню удочерить?

– Рэн, прошу тебя… – Нивен шагнул ближе и взял меня за ладони.

Я отдернула руки, брат вздрогнул, а Тамамо-но Маэ превратилась в лису и жалобно затявкала.

Все те качества Нивена, которым я завидовала, – доброта, милосердие, человечность – вдруг показались мне эдаким заносчивым невежеством. Конечно, проще простого осуждать других, если тебя никогда не захлестывал яростный гнев из-за причиненной боли. Брату легко было говорить, что Хиро поступил неправильно, ведь не он потерял мать и дом из-за Идзанами.

– Ты не знаешь, каково это – быть нежеланным, – сказала я, отступая. – Вот почему никогда меня не поймешь.

– Конечно, не знаю! – воскликнул Нивен, падая на колени. – Но что ты хочешь от меня, Рэн? Если бы я мог занять твое место, так бы и сделал.

– Легко обещать то, чего никогда не произойдет, – сказала я, отворачиваясь от брата к Хиро, который обнял меня за талию.

Нивен смотрел на нас, у его ног кружила лиса.

– Рэн, не делай этого. Пожалуйста.

– Это не тебе решать.

– Рэн, ты не можешь ему доверять! У него недобрая душа!

Я насмешливо хмыкнула и вложила пальцы в ладонь Хиро.

– У меня тоже.

Глаза Нивена широко распахнулись, губы задрожали. Он упал вперед, уронив голову на руки. Я ожидала, что брат заплачет, как всегда делал, если что-то шло не так. Но он впился в пол, будто когтями, а когда снова поднял голову, его глаза вспыхнули синим огнем.

Брат встал и схватил с пола брошенную окровавленную катану.

– Нивен, что, по-твоему, ты делаешь? – спросила я.

Но брат больше не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к Хиро.

– Ты не возьмешь ее, – прошептал Нивен. – Я не позволю тебе.

Он успел сделать всего один шаг к Хиро, и тут же тысяча теней обхватили его за руки и повалили на землю. Брат врезался подбородком в пол, кровь хлынула у него изо рта, но он сжимал катану и бился со стражами. Оскалившаяся лиса прыгала взад-вперед, пытаясь сорвать с Нивена тени.

Хиро неподвижно стоял поодаль, скрестив руки, с бесстрастным выражением лица.

Тени клубились над глазами Нивена, как повязка, но он сгреб их ногтями и разорвал на куски.

– Отпустите меня! – заорал брат на языке смерти, и теневые полосы задрожали и ослабили хватку настолько, что он смог освободиться.

Никогда еще я не видела Нивена таким разъяренным. И ради чего? Чтобы помешать мне наконец стать той, кем должно?

– Прекрати! – крикнула я на языке смерти, вставая между Нивеном и Хиро. – Почему ты всегда разрушаешь то, чего не понимаешь?

– Да я лучше уничтожу весь мир, чем стану смотреть, как ты становишься чудовищем! – Нивен, пошатываясь, поднялся на ноги и ударил клинком по облаку парящих позади него теневых стражей.

Я попыталась схватить брата за запястье, но он вывернулся, случайно полоснув по моей щеке. Вид крови напугал его настолько, что я вырвала у него клинок и перехватила руку. Нивен зашипел, когда катана упала на пол, его глаза все еще горели обжигающей синевой, но теперь он смотрел на меня, а не на Хиро.

– Я следовал за тобой через весь мир, – крикнул брат, тяжело дыша. – Я верил в тебя. Но на этот раз ты ошибаешься, Рэн.

Мои руки опустились. Я закрыла глаза и решила не плакать, несмотря на то что поняла: у меня никогда не будет ни жизни, о которой я мечтала, ни любящего брата.

Я отчаянно хотела, чтобы Нивен любил меня такой, какая я есть, – жалкой, темной и жадной. Но единственным человеком, который смог полюбить меня, оказался некто столь же темный.

На мое плечо опустилась рука Хиро, молодой бог встал рядом.

– Нивен…

– Делай со мной что хочешь, – нахмурился брат. – Запри, расстреляй или выжги глаза своими дурацкими световыми фокусами, но я не буду стоять и смотреть, как ты ее губишь.

Пальцы Хиро сжались на моем плече.

– Хорошо, – медленно сказал он. – Как пожелаешь, Нивен.

Теневые стражи снова материализовались, схватили брата за руки и ноги и зажали ему рот, чтобы заглушить панический крик. Ёкай завизжала, когда тени накрыли и ее.

– Уведите их. – Хиро махнул рукой, отпуская слуг.

– Подождите! – скомандовала я, отталкивая его. Мой взгляд метался туда-сюда между душившей брата тенью и извивающейся кричащей лисой. – Прекратите! – повторила я, но стражи повиновались, только когда Хиро поднял руку.

– Рэн, – шепнул он, проводя пальцем по моей щеке, – не беспокойся больше о них. Сама же сказала, они никогда не поймут.

Я покачала головой. Несмотря на всю злость, я не хотела, чтобы Нивен пострадал. Брат издал жалобный стон, и тени плотнее сомкнулись вокруг него, наполовину сбив очки.

– Я не… Я не хочу, чтобы его заковали в цепи в холодном подземелье. Или чтобы его пытали твои теневые стражи.

Хиро кивнул, заправляя мне волосы за ухо.

– Как пожелаешь, Рэн. А ёкай?

Я нахмурилась, глядя на взбешенную лису, пытавшуюся вгрызться в бесформенного стража. Нивен бился в руках теней, и я вспомнила, зачем вообще привела сюда кицунэ.

– Ее тоже. Можешь просто… подержать их на расстоянии, чтобы мы могли спокойно сыграть свадьбу?

Хиро кивнул, поднял мою руку и тепло поцеловал пальцы.

– Конечно.

– И не позволяй стражам причинить им вред.

Хиро сжал мои пальцы и кивнул, повернувшись к теням.

– Делайте, что она говорит.

Нивен вырвался из рук охранника.

– Рэн! – потянулся ко мне брат.

Но разрыв тьмы поглотил крик, и стражи утащили Нивена и девочку в другое измерение, оставив лишь руины тронного зала и эхо голоса брата там, где он только что стоял.

Когда Нивен исчез, в груди защемило, но Хиро отогнал боль, прижавшись ко мне теплыми губами. Он положил руку мне на спину и вывел из тронного зала. Нивен не остановит меня: я стану той, кем должна. Я скажу Хиро привести брата обратно через несколько дней, когда мы оба успокоимся, и любимый послушается, потому что он сделает ради меня все.

Мы с Хиро удалились в королевские покои, где он ножами сорвал с меня одежду, изрезав кожу, а затем искусал и исцарапал все мое тело. Я позволила ему сжимать объятия так сильно, что оставались синяки, а он разрешил вцепиться ему в горло и сдавливать, пока его глаза не закатились. Вот что значит быть самым могущественным существом во всей Японии – разрушать и уничтожать.

Лишь много позже ночью я вспомнила, что так и не забрала часы Нивена с пола тронного зала.

Глава 22

Я очнулась в темноте, не понимая, день сейчас или ночь. Мы лежали на тонком футоне, Хиро уже проснулся и обнимал меня. В полусне я не могла четко различать очертания, но помнила, как он взял меня за руку и повел по коридорам, разрисованным драконами и извилистыми реками, белыми молниями и алыми рассветами над рисовыми полями. Хиро открыл дверь у фрески с изображением рождения бога огня и запер нас в спальне без окон, где тени отбрасывали чудовищные фигуры на белые бумажные створки.

Теперь мне казалось, что я проснулась в странной альтернативной реальности, в той, где никогда не бывала в Лондоне, но каждым утром открывала глаза, уткнувшись в теплую грудь Хиро. Он поцеловал меня в шею и притянул еще ближе, словно боялся, что я сбегу.

– Доброе утро, – прошептал он.

– Разве сейчас утро? – спросила я. – Путаюсь.

– Мы – боги. Какое время пожелаем, такое и будет.

Формально я еще не считалась богиней, но поправлять его не хотелось.

– Что ты чувствуешь? – спросила я, поворачиваясь к нему лицом и проводя пальцами по волосам. – Каково это – быть богом?

Хиро на мгновение задумался, гладя меня по спине.

– Будто читаю тысячу разных книг одновременно, но каким-то образом понимаю смысл каждой, – наконец ответил он. – Во сне я слышу имена покойников, а если закрываю глаза, вижу их лица. Всякий раз, когда кто-то умирает, кажется, в сердце вкалывают опиум. Все кости дрожат, а кровь несется по телу в десять раз быстрее.

Хиро вздрогнул, прижавшись ко мне, словно представил сон воочию.

– Я понимаю, почему Идзанами хотела большего, – добавил он.

Мои руки замерли у него в волосах.

– Но ты ведь не собираешься брать сверх меры?

Хиро хихикнул, вжимаясь лицом мне в ключицу.

– Я не собираюсь искоренять ёкаев, если ты об этом. Есть только одно, чего я действительно желаю, и оно не имеет ничего общего с ёкаями.

Он поднял голову и снова поцеловал меня. Я начала царапать его лопатки, но в то же мгновение он отстранился.

– Кстати говоря, – сказал Хиро, садясь, – я знаю, ты не синтоистка, но хотел бы провести традиционную свадебную церемонию, если ты не против.

Мое лицо вспыхнуло при упоминании о свадьбе, но я кивнула. Хиро улыбнулся и поцеловал меня в лоб.

– Приготовил для тебя подарок, – сказал он. – Подожди здесь минутку.

Он встал и вышел из комнаты, захлопнув дверь. Кажется, даже не удосужился одеться, но ведь бог волен поступать так, как ему вздумается.

Я лежала в темноте под искусно расписанным потолком, ошеломленная глубиной мрака. Впервые мне довелось остаться в Ёми одной. Бесконечная тьма грозила уничтожить воспоминания и заменить их небытием, стирая черты лица и лишая меня имени, буква за буквой. И ни единой души, которая могла бы поддержать. Возможно, Тамамо-но Маэ все-таки оказалась полезной. По крайней мере, мне не нужно было беспокоиться о том, что Нивен от одиночества впадет в отчаяние.

Дверь открылась, впустив Хиро обратно. Он приподнял меня и вложил в руку металлическую вещицу – созданную из переплетающихся золотых и серебряных нитей, холодную и почему-то легче воздуха. Кольцо.

Я подняла глаза на Хиро.

– Это…

– В синтоистской свадебной церемонии нет колец, – пояснил он, – но я читал про такую традицию, и она мне понравилась.

Я сжала подарок в кулаке. Может быть, для синтоистской церемонии я недостаточно японка?

– Английские обычаи не имеют для меня никакого значения.

Хиро покачал головой, садясь рядом на кровать.

– Это не только английская традиция. Обручальные кольца носили древние египтяне. Они считали, что круг – символ вечности. То, что нужно для новобрачных богов, правда?

Хиро осторожно раскрыл мою ладонь, взял кольцо, а затем надел мне на палец. Гнев куда-то улетучился. Золото и серебро переплетались в акварельном рисунке, словно два тайфуна, налетающие друг на друга. Украшение сверкало бриллиантовыми блестками, пуская искры даже в темноте.

– Я не хотел ни на что намекать, – сказал Хиро. – Просто порадовать тебя.

Я не знала, что ответить, поэтому поцеловала его в щеку.

– Спасибо, – прошептала я. Какое странное чувство – получить подарок, да еще и настолько ценный. – Где ты вообще его нашел?

– Ты удивишься, какие богатства хранятся в Ёми. Насколько я понимаю, подношения мертвых переплавляют и выковывают из них новые украшения. Пока ты спала, я осмотрел хранилище, и это кольцо напомнило тебя.

– Почему? – улыбнулась я. – Из-за смешанных металлов?

Он покачал головой.

– Потому что оно красивое.

Мое лицо запылало, я отвернулась, а Хиро рассмеялся. Как столь простые слова могли так легко меня обезоружить?

– Я должен идти, – сказал он. – Нужно многое подготовить для церемонии. И еще сообщить покойникам о кончине Идзанами.

Мне хотелось вцепиться в него, мою единственную связь с верхним миром, но я кивнула и отпустила его.

– Когда я увижу тебя в следующий раз, – сказал Хиро, сжимая мою руку, – ты станешь моей женой.

Вскоре пришли слуги и сделали ванну, такую горячую, что мне показалось, вода расплавит кости и ошпарит кожу. Все они называли меня «Ваше Величество» и не смотрели в глаза. Подданные больше походили не на людей, а на силуэты, размытые эскизы. Разлагались ли так все души в Ёми или слуги были связаны каким-то договором с богом смерти, моим женихом?

Их невозмутимость меня нервировала. Воздух ванной комнаты наполнился паром, который скрывал размытые лица и делал подданных больше похожими на призраков, чем на людей. Они выглядели наполовину частью этого мира, а наполовину запредельного. Это было странно – чувствовать себя совершенно одинокой в переполненной комнате.

Одна из служанок подняла ведро, чтобы добавить в ванну кипяток, но оно выскользнуло и вылилось слишком быстро, всколыхнув неподвижную воду обжигающей волной. Я нахмурилась и откинула мокрые волосы с глаз. Служанка, задыхаясь, бросилась на пол.

– Простите меня, Ваше Величество, – взмолилась она, кланяясь до самого выложенного плиткой пола.

Остальные слуги не обратили на нее внимания, продолжая тереть мне ноги и ступни. Девушка лежала неподвижно, словно труп, ожидая прощения.

Я смотрела на служанку сверху вниз и думала, как долго она будет валяться, изображая дурацкую покорность. Если я прикажу корчиться до скончания времен, девушка послушается? Ее связывает преданность богине или служанка вправду боится меня? Я никогда не имела такой власти над кем-либо, была не важнее сажи под сапогами. Казалось, кто-то вручил мне всю вселенную в коробке с бантиком и велел распоряжаться по своему усмотрению.

– Ложись на пол, – приказала я.

Служанка поклонилась еще ниже.

– Нет, уткнись лицом в пол.

Девушка тут же прижалась лбом к плитке, на которую пролился кипяток. Но ее послушание не удовлетворяло. Вместо этого в желудке стало кисло, а вода в ванной показалась такой горячей, будто не очищала меня, а варила заживо.

Но почему? Я ожидала хотя бы унцию того удовлетворения, которое испытывала, убивая ёкай. Никогда больше мне не придется прикусывать язык, извиняться за несовершенный проступок или кланяться недостойным людям. Теперь мир принадлежал мне, я могла рушить и жечь его по своему усмотрению, я должна быть счастлива. Настоящая богиня не стала бы дважды думать о том, что выставила слуг дураками, или о выражении лица глупого братца, когда прогнала его. Так почему же мои руки тряслись, а рот наполнялся горечью?

Я схватилась за края ванны и прошептала:

– Убирайтесь.

Слуги обменялись пустыми взглядами.

– Ваше Величество, – начал один, – мы должны помочь вам…

– Убирайтесь! – крикнула я на языке смерти, и фарфоровый бортик ванны треснул под моими пальцами.

Слуги, кланяясь, выскочили и с тихим щелчком закрыли дверь. Как только они ушли, я швырнула щетку в зеркало и разбила его, усеяв мокрую плитку осколками.

Затем откинулась назад, закрыв лицо дрожащими руками. Поверхность воды постепенно успокаивалась.

Даже сейчас Нивен рушил мою жизнь. Я получила все, о чем когда-либо мечтала, но из-за ребяческого морализаторства братца не могла наслаждаться триумфом. Нивен ошибался насчет Хиро, так что беспокоиться о нем не стоило. С братом все будет в полном порядке. Так сказал Хиро, а он не стал бы мне лгать. Вот только вообще-то он уже неоднократно солгал.

Я вылезла из стремительно остывающей воды и подобрала с пола щетку. Осколки вонзились в подошвы, но я их не почувствовала. Так и стояла перед остатками зеркала и терла кожу, пока не ощутила себя змеей, готовой к линьке. Я продолжала скрести, даже когда мочалка покраснела от крови. Раны заживут задолго до свадьбы, так что ничего страшного, если сейчас я стану тереть, тереть и тереть до костей.

«Нивен ошибается, – думала я, скребя сильнее. – Он не прав, я – богиня смерти, и все будет хорошо».

Слуги облачили меня в свадебное кимоно, завернув в множественные слои тяжелой белоснежной ткани.

Потом закрепили мои длинные волосы зажимами и гребнями и спрятали под белую полукруглую шляпу, напоминающую месяц. За свою почти двухвековую жизнь я никогда не носила ничего даже отдаленно похожего на церемониальную одежду, и вдруг мои локоны уложили в замысловатые узлы, а губы накрасили тонкой кисточкой, будто обрядили в причудливый маскарадный костюм. Но я позволила слугам сделать то, что им приказано. Сил для протеста не доставало.

Самой церемонии я не придавала особого значения. Никогда не мечтала о дне свадьбы так, как люди, меня даже не посещала мысль о замужестве. Но для Хиро я согласилась несколько часов играть роль невесты, прежде чем окончательно стану богиней.

Пока слуги надевали мне на ноги белые носки, я забеспокоилась о том, что именно включает в себя свадебная церемония. Меньше всего мне хотелось попасть впросак перед королевским двором. Но Хиро знал, что я не синтоистка, и не выглядел обеспокоенным, поэтому вряд ли предстояло что-то сложное.

Одна из служанок засунула за мой пояс маленький кошелек, кинжал и веер и спрятала их под складками ткани. Сама она была ненамного старше кицунэ.

– Для чего это? – спросила я.

Служанка подпрыгнула при звуке моего голоса, затем выпрямилась и поклонилась.

– Таковы традиции, Ваше Величество. Сумочка – для красоты, веер – на счастье, а нож – для защиты вашего мужа.

Я сомневалась, что бог смерти нуждается в защите от кого-либо, но кивнула и позволила ей закончить завязывать кимоно. Служанка отвела меня в тронный зал, где на золотом троне уже ждал Хиро. Он встал и улыбнулся, светло и ясно, как в первый день нашего знакомства.

Я никогда не видела его в чем-либо, кроме синей рыбацкой одежды. Сейчас мой жених был в торжественном кимоно, рубашке и накидке чистого черного цвета, глубокого, как Ёми. От пояса вниз ткань кимоно была расшита длинными серыми и серебряными полосами, удлиняющими силуэт. Хиро напоминал березу в зимнюю стужу. Как мог он – ошеломляющий больше, чем все созвездия на ясном небе, – хотеть меня? Хиро выглядел настоящим богом, созданным из первого света вселенной, каждая его частичка была так невероятно прекрасна, что он казался нереальным. Я преодолела расстояние между нами, словно прошла по невидимой нити, и, когда жених взял мою руку и запечатлел на ней обжигающий поцелуй, мне пришлось сдержаться, чтобы не расплавиться в его объятиях и сохранить достоинство перед слугами, как бы сильно мне ни хотелось вцепиться в Хиро и никогда не отпускать.

– Ты прекрасна, – сказал он.

Сама себе я напоминала яйцо на ножках, но решила промолчать.

За короткое время, прошедшее с прошлой ночи, тронный зал отремонтировали, половицы заново отполировали, обои заменили и вычистили все следы Идзанами. Вспомнив о часах Нивена, я отвернулась от Хиро и оглядела комнату в поисках серебра или золота, но так и не увидела отблеска металла.

– Хиро, а где…

Он обхватил мое лицо ладонями и повернул к себе.

– Потом, – сказал Хиро с улыбкой, взял меня за руку и повлек к двери. – Идем. Нас ждут.

Все покойники Ёми явились посмотреть на свадьбу нового бога.

Море лиц над белыми кимоно застыло в благоговейном молчании на площади дворца. Толпа простиралась так далеко, что терялась в сумрачной мгле, сквозь которую не мог проникнуть даже взгляд шинигами.

«Это будут мои подданные», – подумала я. Все покойники, которые когда-либо умерли и когда-либо умрут. Мои колени задрожали под их пристальными взглядами, но, прежде чем я успела упасть, Хиро положил руку мне на талию и повел вперед. Процессия обогнула дворец и направилась к открытому святилищу, полускрытому темнотой, как мокрой краской, и выставляющему нас на обозрение бесконечной толпы.

– Сначала нам надо очиститься, – сказал Хиро.

Ни земля, ни Ёми никогда не смогут сделать меня чистой, но я не стала высказывать свои мысли вслух. В конце концов, это было важно для Хиро.

Человек в белых одеждах и высокой черной шляпе – по всей видимости, священник – поклонился, когда мы вошли. Он зажег несколько ритуальных свечей, пламя резко вспыхнуло и осветило его круглые очки. Я вспомнила, как Нивен бился в хватке теневого стража, как перекосились его линзы, и отвела взгляд. Священник начал полуговорить-полувыпевать заклинания.

Они звучали по-японски, но я ничего не понимала и в замешательстве посмотрела на Хиро. Он сжал мою холодную руку и прошептал:

– Слова эти древние. Он просит благословения богов.

«Как бессмысленно просить богов благословить другого бога», – подумала я.

Когда священник наконец замолчал, помощница в длинных красных одеждах протянула ему ветку. Девушка выглядела слишком юной для жрицы, ее фигуру укрывали тени. Священник продолжил свои песнопения и замахал веткой над нами с Хиро, но я рассматривала девушку. Наверное, мой взгляд был слишком пристальным, потому что она подняла голову, отпрянула назад, быстро поклонилась и отступила в тень.

Священник повернулся положить ветвь, и в меняющемся свете я снова увидела круглые очки, блестящие, как две яркие полные луны. Мне стало плохо.

Затем священник налил прозрачную жидкость, пахнущую саке, в неглубокую металлическую чашку и передал ее Хиро, который, в свою очередь, обеими руками вручил подношение мне.

– Ты должна выпить, – сказал он. – Это питье благословлено.

Я уставилась на свое бледное отражение в саке, не в силах пошевелиться, хотя все подданные наблюдали и ждали.

Те, кто принимал пищу или питье в Ёми, не могли вернуться на землю. Хиро рассказал это, когда мы только познакомились, а еще я читала об этом в легенде про Идзанами. Поэтому богиня после гибели не смогла вернуться на землю вместе с мужем, из-за потусторонней еды ее ярость и печаль впервые навлекли на людей смерть.

Если я выпью вино Ёми, то никогда не смогу оставить Хиро. Никогда не смогу покинуть его владения.

– Рэн? – окликнул Хиро.

Мои ладони сомкнулись вокруг чаши, я не могла пошевелиться. Жрец и служительницы святилища молча наблюдали.

– Прости, – прошептала я. – Я немного… Мне кажется…

– Ты боишься? – спросил Хиро.

Я не ответила, глядя на море ожидающих лиц. Зеницы мертвых сияли ярко-белым в кромешной тьме.

– Не беспокойся о них. – Хиро повернул меня к себе. – Все в порядке, Рэн. Я знаю, что все происходит слишком быстро. И понимаю, что это сбивает с толку.

Я посмотрела на священника и стоящую за ним юную жрицу: оба таращились на нас, глаза их тоже были белыми и выжидающими. Хиро шагнул вперед, загородив от меня всех прочих.

– Не беспокойся ни о ком другом, – сказал он. – Просто смотри на меня. Расскажи, чего боишься, и я обо всем позабочусь. Я могу дать тебе все на свете.

Я покачала головой.

– Я…

Моя холодная кровь кипела под тяжелым кимоно. Я не видела ничего, кроме белых глаз покойников, круглых очков священника, блестящих в свете свечи, маленькой девочки позади него и чашки, дрожащей в моих руках. Мне хотелось, чтобы тьма раскрыла пасть и поглотила меня.

– Рэн, дыши, – подсказал Хиро. Его руки лежали на моем лице словно раскаленный уголь. Я должна быть холодной будто труп, а не таять под одеждой. Я чувствовала себя как Юки-онна, когда ее кости рассыпались в прах.

– Рэн! – Хиро впился ногтями в мои щеки.

– Я хочу, чтобы здесь был Нивен, – выговорила я наконец.

Как только я это произнесла, ощущение неминуемой гибели исчезло, ночной воздух Ёми высушил пот на лбу. Жених уронил руки.

– Я не должна была отсылать брата, – продолжила я.

Хиро отстранился, его размытое в полутьме лицо скрывали тени.

– Жалеешь о том, что согласилась выйти за меня замуж? Ты это хочешь сказать? – бросил он так тихо и уязвленно.

– Нет! – воскликнула я и взяла его за руку, но та безжизненно повисла. – Я хочу стать твоей женой! Но прошу, сначала выпусти брата и кицунэ. Они должны быть здесь.

Хиро нахмурился.

– Выпустить откуда?

На меня обрушилась волна холода, прогоняя тлеющий под кожей панический жар.

– Разве ты не запер их где-нибудь во дворце?

Хиро покачал головой, затем взял меня за другую руку и сжал, желая успокоить.

– Как я уже сказал, тебе больше не надо о них волноваться.

– Что ты имеешь в виду? – крикнула я, вырываясь из его хватки. – Где они?

Хиро махнул, указывая в ночь за пределами святилища.

– Далеко. Это уже неважно.

– Конечно, важно! – Я швырнула чашу с саке на пол. Жрец и жрица отступили назад. За мной сопели мертвые, не осмеливаясь вмешаться. – Ты сказал, что твои стражи не навредят им, так почему брат и ёкай не могут присутствовать на церемонии?

– Мои стражи не тронули их, Рэн, – сказал Хиро, глядя на меня лунными немигающими глазами. – Только отвели в непроглядную тьму.

До этой секунды я была уверена, что ход моей судьбы определил момент, когда я потеряла контроль над светом и покалечила Высших жнецов. Та ночь ознаменовала окончание привычной жизни, смерть Рейн Скарборо и рождение Рэн с Якусимы. С той минуты мой прежний дом мог гореть синим пламенем, потому что я никогда не смогу вернуться назад и ничто уже не будет как раньше.

Но после слов Хиро кровь отхлынула от сердца, горло сжалось, а я поняла: мою судьбу определил момент, когда я осознала, что убила родного брата.

Я не могла пошевелиться, суставы застыли, словно превратились в камень. Снаружи меня держала жесткая клетка из костей, а внутри я падала с бесконечной высоты, не в силах закричать. Затем с трудом вдохнула и вспомнила единственное, о чем просил Нивен.

«Ты же не оставишь меня одного в темноте?» И я пообещала, что не оставлю.

Я представила, как Нивен спотыкается во мраке, ползет по скользкой земле, лишь бы не потерять связь хоть с чем-то реальным в бесконечной ночи. Как кицунэ прижимается к его спине, обливает слезами шею, бесконечно доверяя брату, несмотря на то что его кости стучат друг о друга от страха.

Чудовища приползают, учуяв запах их слез. Тени лижут им пятки раздвоенными языками. Я молилась, чтобы несчастных проглотили целиком и мгновенно убили, раздробили все кости одним движением гигантской пасти. Но Хиро говорил, что монстрам нравится разрывать людей на куски. Возможно, твари будут высасывать кости своих жертв одну за другой, станут выдергивать сустав за суставом, чтобы строить себе гнезда, наслаждаясь музыкой отчаянных криков.

Мои уши горели от воспоминаний о том, как Нивен звал меня, когда стражи тащили его прочь. Он звал… а я отвернулась.

Оцепенение отпустило, я с воплем отчаяния рухнула на четвереньки. Доски пола содрогнулись от крика, вкус смерти желчью разлился на языке.

– Рэн. – Хиро опустился передо мной на колени. – Я думал…

Но он так и не закончил фразу, потому что я толкнула его на церемониальный стол, и мой жених с глухим стуком ударился головой о край. Цветы и священные тексты рассыпались по полу, а темнота закружилась от роя внезапно появившихся теневых стражей.

Хиро поднял руку, останавливая их.

– Не вмешивайтесь. Со мной все в порядке.

Его спокойствие только разъярило меня, я схватила его за воротник и швырнула на землю. Я чувствовала, как смерть бурлит в моих венах, кровь кипит, кожа становится прозрачной.

– Он хотел встать у нас на пути, Рэн. – Хиро пытался увернуться, чтобы я не выцарапала ему глаза. – Ты расстроена, но скоро поймешь: так лучше. Ты забудешь его в божественной вечности.

– Я никогда не смогу забыть брата! – крикнула я и попыталась ударить жениха кулаком в скулу, но он легко перехватил мою руку.

– Думаешь, я никого не терял? – Хиро стиснул мое запястье. – У меня тоже были братья и сестры, Рэн. Но века ничего не значат перед лицом вечности. Я даже не могу вспомнить облик близких. Для богини земная семья – лишь короткая фраза в бесконечной истории. А наша любовь будет вечной.

Мои руки затряслись от ужаса перед звучащей в его голосе искренностью.

– Я не люблю тебя, – выговорила я.

– Нет, любишь. – В устах Хиро это прозвучало непреложной истиной. Я билась в его руках и пыталась вырваться, потому что он был прав и знал это. Неужели подобное проклятие и есть любовь, которую всю жизнь ищут люди? Я поверила в счастье, но оно поманило меня и исчезло. Не надо мне больше никакой любви.

Я потянулась к горлу Хиро, чтобы сломать ему шею, но он поймал меня за руки.

– Хватит, Рэн.

Я вывернулась и успела поцарапать ему лицо, прежде чем он с еще большей силой перехватил мои запястья так, что хрустнули кости. Я зажмурилась от боли, пока переломы заживали сами собой.

– Я сказал, хватит. Пора заканчивать церемонию.

Я плюнула ему в лицо.

– Если женишься на мне, я убью тебя, как только ты закроешь глаза. Если затащишь меня в постель, больше никогда не заснешь.

Хиро вздохнул и поднял меня на ноги, вытирая лицо рукавом.

Затем сжал пальцы на моем горле, вокруг сгустилась кромешная тьма, толпа покойников исчезла, святилище испарилось. Я чувствовала, как мои кости крошатся в пыль под сокрушительным давлением смерти, и повисла в убийственной хватке.

– Ты действительно веришь, будто можешь убить меня, Рэн? Ты до сих пор жива только потому, что я так хочу.

Давление внезапно исчезло, и я рухнула на пол. Меня душили слезы: Хиро, которого я знала, погиб.

– Это все слишком затянулось. Стража, помогите Рэн завершить церемонию.

Тени обмотались вокруг предплечий словно рукава, подняли меня на ноги и потащили вперед. Другие подхватили отброшенную чашку и наполнили ее саке. Затем поднесли питье к самому лицу, но я резко отдернула голову, пролив напиток на кимоно.

Мой взгляд упал на церемониальные свечи, мерцающие на столе. Охранники повторили попытку, саке выплеснулось мне на шею, но я протянула руку к свечам и вложила в их огонь весь свой свет, каждую частичку тепла и сияния из глубины темной клетки моего сердца.

Пламя рассеяло тьму, смыло ее с перекрытий храма. Теневые стражи распались под натиском лучей, освободив мои руки.

Хиро неподвижно стоял у стола, плотно сжав губы. Под неистовой яркостью искусственного света он выглядел еще бледнее на фоне черной одежды, почти как окружающие нас покойники, которые застонали и закрыли глаза от слепящих лучей.

– Милый трюк, Рэн, – хмыкнул Хиро. – Может сработать на стражах, но не на мне.

Он потянулся к моему горлу, я едва увернулась, и его ногти прочертили линии на коже. Я отступила назад к невысокой стене храма, чуть не упав на спину. Хиро подошел неторопливой походкой человека, который знает, что победит.

Я потянулась за часами, и жених не попытался меня остановить. Лишь когда пальцы коснулись ткани на месте кармана, я поняла, почему Хиро не вмешался.

– Где часы Нивена? – спросила я.

Я уронила их в тронном зале, через который мы только что прошли, но пол был начисто выметен.

– Ты отказалась от них, Рэн, – ухмыльнулся Хиро. – Забыла, как хотела стать шинигами?

– Где часы? – повторила я, привалившись к колонне.

Хиро подошел ближе.

– Они тебе больше не нужны.

Я покачала головой. Вокруг бурлила тьма. Может, Хиро топил меня в ночи или просто сознание ускользало, но все это было неважно, потому что я проиграла. Мне предстояло провести вечность в плену в Ёми, и все из-за жажды власти. Мои руки дрожали, но уцепиться было не за что. Я вспомнила о кинжале на поясе и подумала, не помешает ли мне Хиро вонзить его в мое собственное сердце. Я заслуживала смерти даже больше, чем он.

Я схватилась за горло, отчаянно пытаясь вдохнуть, холодный металл проклятого обручального кольца жалил шею. Кожу от него жгло, как от обморожения, и я попыталась сорвать подарок и отшвырнуть в темноту.

Но мои пальцы задрожали, коснувшись сверкающего серебра и золота. Вот оно, решение!

Я сделала глубокий вдох, распахнула верхнее кимоно и схватила церемониальный кинжал. Хиро с раздражением наблюдал, как я обнажаю клинок.

– Думаешь, я не смогу остановить тебя, Рэн? Я – бог.

– А я – жнец, – сказала я, подходя ближе.

– Звание жнеца мало что значит без часов. Убери эту игрушку или пожалеешь.

– Ты ничего не понимаешь в собирателях, иначе знал бы, что нам не нужны часы для управления временем.

Хиро напрягся.

– Это ложь, – отрезал он, хотя в голосе звучало сомнение. – Вам с Нивеном всегда требовался хронометр.

Я покачала головой.

– Часы – это традиция. Они позволяют хранителям времени видеть наши перемещения, чтобы никто слишком не повлиял на временную шкалу. Но на самом деле часы не нужны.

Я прижала кинжал к его сердцу.

– Что нам нужно, – сказала я, подняв левую руку, на которой в темноте сверкало обручальное кольцо, – это чистое серебро и золото.

Губы Хиро раздвинулись от удивления. Краем глаза я уловила смерть, сила бога была готова стереть меня в пыль. Но жнецы знали, как использовать время, и помнили, что в каждой секунде – тысяча мгновений.

В первое мгновение Хиро осознал свою ошибку, и его лицо побелело от шока.

В следующее – понял, что ему придется укротить меня, и его глаза сверкнули гневом.

А затем должен был настать миг, когда смерть обрушится на меня и раздробит все позвонки. Но этот момент никогда не наступит.

Как только мир перестал вращаться, я вонзила клинок в сердце Хиро.

Когда я снова запустила ход времени, вселенная разлетелась на куски, как при убийстве Идзанами. Мертвые кричали и бегали по двору, к небу возносились вопли ужаса и паники. Но я не обращала внимания на хаос, потому что все внимание было приковано к Хиро.

Он ухватился за рукава моего кимоно, пытаясь удержаться в вертикальном положении. Но его вес оказался слишком тяжел, и мы упали на пол храма. Черные глаза Хиро оцепенели от шока.

– Рэн, – прошептал он, слезы текли по его лицу, он смотрел на меня и только на меня, раскаленная кровь пропитала белое свадебное кимоно. – Рэн, я люблю тебя.

Даже сейчас Хиро меня любил. Я не знала, как он мог, как кто-то вообще мог питать ко мне чувства. Но Хиро обожал меня не так, как воспевал в своих стихах Теннисон, не той любовью, которая полнилась щебетанием птиц, золотыми утрами и бесконечными полями цветов. Страсть бога смерти представлялась голодной и холодной пустой комнатой, в которой он желал меня запереть.

Я попыталась встать, слишком потрясенная силой его взгляда, но Хиро со слабым вскриком вцепился в мое кимоно окровавленной рукой.

– Не оставляй меня, – взмолился он. – Пожалуйста, Рэн, просто обними меня. Я не хочу остаться один.

Я закрыла глаза, по щекам текли слезы. Как же мне хотелось обнять моего жениха, пока его душа уходила прямиком в предназначенный подобным нам ад. Но я помнила об умирающем во мраке Нивене и не могла даже смотреть на Хиро.

Я встала и пересекла святилище, наблюдая за хаосом снаружи. Тьма швыряла мертвых во все стороны, ломала им кости и рвала на куски среди бури, сопровождающей смену власти. Позади кашлял и звал Хиро, умоляя вернуться. Но я не оборачивалась, хоть и тряслась от рыданий, цепляясь за деревянные перила, чтобы не упасть.

Когда мой бог смерти наконец затих, поднялся ветер, вздымая в воздух пыль. Тьма начала вливаться в меня, ощущение было невозможно пьянящим, в точности как описывал Хиро. На мгновение я увидела Ёми в солнечном свете: величие богато расписанного дворца, качающиеся на фоне синего неба деревья, раскрасневшихся живых людей. Но мрак вернулся, отравляя мою кровь. Я чувствовала верхний мир, прерывистые последние вздохи, крики агонии и мольбы подарить еще немного времени. Чувствовала шинигами, несущих фонари по всей стране в вечном служении смерти. Чувствовала ёкаев, будто отдаленную боль в костях, бесформенные тени, сжигающие мою кровь. Возбуждающий прилив сил и глубокая печаль об умирающих по всей Японии людях поставили меня на колени, и я с жалобным всхлипом уткнулась в испачканные кровью рукава свадебного кимоно.

Смерть наконец нашла меня, но не таким образом, как предполагали жнецы.

Они натравили на меня смерть, но вместо того, чтобы пасть жертвой, я сама поглотила ее целиком. Позволила ей отравить каждую клеточку своего тела и не помешала уничтожить всех, кто был мне дорог. Теперь не нужно бежать от смерти, потому что я сама стала ею.

Ёми затих, покойники приходили в себя, разбирали последствия хаоса перехода власти. Я плакала, а они кланялись и называли меня «Ваше Величество» – титул, который больше не был мне нужен. Я оглянулась назад, успев увидеть, как тело Хиро превратилось в пыль. Святилище стояло неподвижным и пустым, а ступени обагрились кровью, согласно предсказанию Хонэнгамэ.

Тогда я отвернулась от руин, в которые превратилась свадебная церемония, и перевела взгляд в бесконечную тьму моего королевства.

Глава 23

– Войдите.

Дверь в тронный зал распахнулась. Теневые стражи, низко кланяясь, бросились на пол, и я поняла: они принесли дурные вести.

– Что вы нашли? – спросила я, скрестив руки и откинувшись на бархат трона. – Разумеется, вы что-то обнаружили, иначе вам и возвращаться не стоило.

– Глубоко сожалеем, Ваше Величество, – проблеял дрожащим голосом первый страж. – Мы обыскали все закоулки тьмы, но не нашли никаких следов.

Я вздохнула, подперев рукой подбородок.

– Видите ли, я не верю. Знаете почему?

Стражи не ответили, дрожа от ужаса. Сверху стала медленно давить смерть, зубчатый потолок опускался все ниже и ниже.

– Знаете? – переспросила я.

– Нет, Ваше Величество, – ответил второй страж.

– Это невозможно, – медленно произнесла я, словно обращаясь к особо тупым детям, – потому что я приказала их найти, а вы обязаны выполнять мои приказы. Или я ошибаюсь?

– Нет, Ваше Величество, – хором сказали стражи.

– Тогда где мой брат? – Язык смерти содрал со стен панели и обрушил на стражей деревянные планки. – Это вы, безмозглые теневые марионетки, вышвырнули его вон! Как вы могли забыть, куда именно?

– Это были не мы, Ваше Величество, – ответил один из стражей, вскрикнув, когда кусок дерева упал ему на голову. – Другие…

– Для меня вы все одинаковые. Безликие приспешники. Так скажите, почему вы не нашли его, когда я приказала это сделать?

– Ваше Величество, – вклинился первый страж, – если позволите, возможно… – Он запнулся и поднял на меня глаза за разрешением говорить.

– Продолжай, – кивнула я. – Что именно возможно?

– Те создания во тьме… Мы могли опоздать.

В одно мгновение я перепрыгнула комнату и разорвала тень пополам, будто лист бумаги. Страж кричал, пока я крошила его на бесконечно мелкие кусочки, рассыпая, точно конфетти, над дрожащим спутником.

– Ты того же мнения?

– Нет, Ваше Величество! – ответил второй страж. От ужаса его силуэт пожух по краям.

– Тогда убирайся и найди его!

– Да, Ваше Величество!

Едва дослушав приказ, страж исчез, просочившись сквозь стену.

Я распахнула дверь тронного зала и помчалась по коридорам. Мертвые слуги с поклонами бросались на землю, но я на них не смотрела. Все несколько месяцев с тех пор, как я стала богиней, они прекрасно демонстрировали умение падать ниц, но единственный приказ, который меня действительно волновал, так и не выполнили.

Поначалу я попыталась сама войти в непроглядную тьму, но смогла пробраться только до края двора, дальше темнота превратилась в свинец и вдавила меня в плиты. Моя катана грохнулась на землю, внезапно став неподъемной.

– Ваше Величество, вы не можете отправиться в непроглядную тьму, не оставив преемника, – пояснил теневой страж. – Если вы умрете…

– Я делаю что вздумается! – бросила я и сгребла воздух позади в горсть. Страж растворился в ночи, но его место занял другой.

– Если вы умрете от рук чудовищ из непроглядной тьмы, – сказал он, – те унаследуют королевство.

– Пусть забирают! – Я попыталась еще раз пробиться сквозь тьму, но мрак образовал прочную стену.

– Ваше Величество, – снова сказал страж, – они поглотят каждую душу наверху. Все в Японии умрут.

Я перестала сопротивляться преграде и рухнула на колени. Уместно было бы напоследок перед гибелью разрушить целую страну, как я уничтожила все, что мне дорого. Но Нивен стоил всех душ в Японии и даже больше.

– Я не намерена гибнуть. Дай мне пройти.

– Я не могу, – возразил страж.

Темнота вскипела на кончиках моих пальцев.

– Я сказала…

– Это не мое правило, Ваше Величество, – склонился страж. – Так приказал Идзанаги, когда появился Ёми.

Я ударила кулаком по полу, разбив черную плитку. Конечно, Идзанаги, ответственный за рождение новых душ, должен был защищать свое царство живых. Но с тех пор как Идзанами в ярости прогнала мужа из Ёми, никто не знал, где его искать.

Тьма загрохотала, осыпая нас градом осколков. Теперь мне хватало сил разбить все плитки во дворе, осушить озеро в саду, испепелить водяные лилии и разорвать в клочья теневых стражей, но это не могло вернуть Нивена.

Я упала, склонив голову на руки, и дала мраку вдохнуть мои слезы.

– Найдите его, – прошептала я. – Пожалуйста.

– Да, Ваше Величество, – мгновенно ответил страж.

Но мне не требовались бездумное послушание и пустые обещания. Мне был нужен Нивен.

Пока я месяц за месяцем ждала стражей, следовало хранить в целости Японию.

Через пару часов ожидалось прибытие шинигами с юга с отчетом о проделанной работе. Такие встречи я проводила каждые несколько недель. Чувствовала, как растет население Токио, и подумывала о переводе некоторых шинигами на север – поддержать равновесие. Теперь, когда Япония открылась для Запада, ее жителей становилось все больше, и мы должны были сохранять баланс. Скоро родятся новые шинигами, придется следить за их обучением. У меня было так много обязанностей, а вот времени им я уделяла слишком мало.

Пока я мчалась по коридору, еще несколько сотен смертей в одно мгновение впитались в мою кровь, распространяя по коже приятную прохладу. Это ощущение всегда успокаивало, временно утоляя безумный голод душ, гниющих в желудке. Но удовлетворение никогда не длилось долго. К своему ужасу, теперь я понимала, почему Идзанами всегда хотела еще и еще.

Временами я до сих пор видела богиню.

Не во снах, не в туманной дреме, а когда в одиночестве сидела в своей комнате у зеркала и осмеливалась зажечь одну-единственную свечу, чтобы расчесать волосы. Теперь, если я гневалась, смерть не разъедала плоть моих рук и ног, но превращала мое отражение в гниющую маску с туго натянутой бледной кожей и пустыми глазницами. Под кончиками пальцев лицо ощущалось гладким, и увиденное могло быть просто игрой света, но я-то знала, что вижу нечто большее. Похоже, даже после смерти боги не уходят по-настоящему.

Я распахнула двери кабинета и заперла их за собой. Слуги знали, что в таком случае меня лучше не беспокоить.

Лишь эта комната дворца выходила на юг, в кромешную тьму. На дальней стене я прорубила огромные стеклянные окна, глядящие в непроницаемый мрак ночи. Если в один прекрасный день кто-то проберется из мглы и заползет на территорию дворца, я его увижу.

Я прислонилась к стене, уперлась лбом в стекло и покрутила на пальце обручальное кольцо. Настанет время, и мне придется его снять. Но всякий раз, стоило захотеть выбросить напоминание, перед глазами всплывало выражение лица Хиро, когда он следил за тем, как я надеваю подарок. Жизнь казалась такой яркой до того, как я все разрушила. Мне было невыносимо прикасаться к украшению.

Я прижала руку к окну, из которого открывался вид на разочаровывающую пустоту, и кольцо звякнуло о стекло. Возможно, недостойно богини сидеть на полу в дорогих одеждах и плакать у окна, но я не чувствовала себя настоящей богиней. Больше походила на тварей непроглядной тьмы, да только меня терзал иной голод.

Порой я задумывалась: интересно, узнают люди обо мне, как знали об Идзанами, войду ли я в их религиозные трактаты или навсегда останусь пугающей тайной Ёми? Легенда об Идзанами была жестокой и мрачной, но по крайней мере богиня создала Японию, сделала что-то важное. Какую историю можно рассказать обо мне, которая абсолютно все разрушила и уничтожила?

По моим представлениям, легенда о Рэн звучала бы примерно так.

Жила-была незаконнорожденная дочь, созданная из времени и света.

Она спросила у вселенной, кем ей суждено быть, но звезды не ответили.

Лишь один человек любил ее, и она увезла его за море, во тьму, которой тот боялся.

Рэн стала великой королевой, легион мертвых склонялся к ее ногам, а король говорил, что она прекраснее всех звезд.

И Рэн бросила того, кто ее любил, в темноту, потому что тот был ей больше не нужен.

А король оказался подлым, как она сама, поэтому Рэн убила и его.

И вдруг в своем золотом дворце с тысячей слуг она осталась одна.

Тогда Рэн поняла, что суть ее души – не время и не свет, а узор звезд над беспокойным морем, истории, что шепчут в катакомбах, путешествия на пароходе в далекие страны и рука брата в ее руке. Имена, за которые она сражалась, ничего не значили в вечном одиночестве.

Рэн прочесывала тьму в поисках единственного человека, который беззаветно любил ее, но не находила год за годом. Она вспомнила пророчество Хонэнгамэ: «То, что ты ищешь, никогда не найдется» – и заплакала о судьбе, которую сама себе начертала.

Но не позволила, чтобы ее история на этом закончилась.

Каждый день она съедала тысячи душ и становилась все сильнее. Ее слуги приносили чудовищ из непроглядной тьмы, Рэн разрывала их желудки голыми руками, но все равно не находила брата.

Она стояла на коленях в бесконечной темноте, которая теперь стала ее царством, и клялась, что когда-нибудь вернет брата домой.

А до того дня Ёми становился все темнее, и вскоре даже самый яркий фонарь не мог побороть бесконечность ночи.

Благодарности

Эта книга не появилась бы на свет без любви и поддержки многих людей. Когда-то я думала, что история ожесточенной девочки, наследницы двух рас, пытающейся найти свое место в мире, никому не будет интересна. Но постепенно люди убедили меня, что я ошибаюсь. Всем, кто здесь перечислен, и многим другим спасибо от всего сердца за то, что осуществили мою самую большую мечту.

Благодарю моих родителей, которые всегда дарили мне столько книг на Рождество, посылали меня на писательские семинары, поддерживали мои мечты, как бы далеко от дома те меня ни уводили, и никогда не сомневались в пользе получения степени в области художественной литературы. Ваша любовь – моя самая большая привилегия.

Спасибо моему фантастическому редактору Наташе Уилсон и всей команде Inkyard за то, что воплотили мою историю в жизнь. Уже после первого телефонного разговора с Ташей я поняла: именно здесь найдем приют мы с Рэн. Ваша потрясающая редактура и невероятная доброта ежедневно подтверждали, что я приняла правильное решение.

Спасибо моему замечательному агенту Мэри К. Мур, которая очень помогла с набросками и ранними черновиками, доброжелательно отвечала на все нервные глупые вопросы и верила в меня и Рэн, даже когда я сама сомневалась.

Спасибо замечательным сестрам-агентам и бета-читателям Ван Хоанг, Бренди Зиглер и Юме Китаси, чьи отзывы изменили эту книгу к лучшему. Некоторые из прекраснейших моментов в истории возникли благодаря вашим идеям.

Благодарю моего учителя, Дэвида Сэмюэля Левинсона, который вселил в меня уверенность и ободрил, когда я впервые решила заняться творчеством. Спасибо также профессору и советнику Джиму Гримсли. Он несчетное количество часов помогал мне с первой рукописью, благодаря которой я в итоге получила агента. Спасибо за ваше терпение и доброту.

Спасибо дорогим друзьям, которые терпеливо слушали мои рассказы, не обижались, когда я отменяла планы, чтобы остаться дома и писать, праздновали вместе со мной успехи и подбадривали меня: Руби, Джианг, Джерри, Джоан, Калей, Кин, Лина, Надея, Пэтти, Сара, Вероника, Венг-Чинг и Винни. Именно перечисленные здесь больше всех страдали, слушая мое нытье о писательском труде. Однако так далеко мне помогли зайти любовь и поддержка еще многих людей. Всем, кто оставался рядом со мной в этом процессе, спасибо.

И наконец, благодарю замечательных коллег из Кореи, которые с энтузиазмом поддерживали мои мечты и заботились обо мне, пока я писала эту историю, живя одна в чужой стране: Сухён, Сын Чжин, Дживон, Мира, Соми, Мина, Джимин и Джиун. Я надеюсь, что когда-нибудь мы встретимся снова.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Ольга Киселева

Шеф-редактор Анна Неплюева

Ответственный редактор Валентина Люсина

Литературный редактор Елена Музыкантова

Арт-директор Яна Паламарчук

Дизайн обложки Юлия Рахманина

Корректоры Татьяна Бессонова, Юлия Молокова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Анку (брет. ankoù) – образ смерти в бретонской мифологии. Является в облике высокого человека с длинными белыми волосами или в облике скелета, везет похоронную повозку. Тот, кто встретит Анку или услышит скрип его телеги, вскоре умрет. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Церковные гримы (англ. church grim, kirk grim) – в английском фольклоре духи, следящие за благосостоянием отдельной церкви. Церковный грим создавался во время жертвенного ритуала при строительстве церкви: в стену заживо замуровывалось животное, которое наделялось ролью стражника. Могут являться в виде черных собак или маленьких темнокожих человечков.

3

Шинигами (яп. 死神) – в современной японской культуре проводники в загробную жизнь.

4

Поплар – исторически бедный район в восточной части Лондона, где селились докеры и рабочие, а также эмигранты из Индии, Китая и Африки.

5

Тории (яп. 鳥居) – П-образные ворота без створок в синтоистском святилище. Обычно они стоят на пути к храму и отмечают начало священной территории.

6

Ирори (яп. 囲炉裏) – традиционный японский очаг, располагался посреди гостиной и был наполнен мелким песком и пеплом.

7

Восточное море у нас известно как Японское, окраинное море в Тихом океане, отделяется от него Японскими островами.

Content

Кайли Ли Бейкер
Ночь шинигами

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Благодарности

Над книгой работали

Сноски